Готовый перевод The EDGE Chronicles: The Lost Barkscrolls / Воздушные Пираты/Хроники Края: Утерянные свитки/Забытые Свитки: The Slaughterer''s Quest - Chapter Two - The Tilderskin Satchel; Глава Вторая - Сумка из кожи тильдера

Маленькая потрепанная сумка из темно-красной кожи тильдера, c десятком листов берестяной бумаги и коротким карандашом из свинцового дерева... Я надеюсь, что этого будет достаточно. Это все, что подвернулось мне под руку, в то морозное утро три недели назад, когда я покинула теплый, уютный семейный гамак и тайком ушла.

Дорогой Дядя Хрящик, к настоящему времени ты уже обнаружил, что меня нет. Я надеюсь всей своей душой, ты поймёшь, что я не смогла бы лицом к лицу попрощаться с тобой, тётей Чиллинг и своими кузенами. Я знаю что, если я бы сделала это, вы бы слёзно умоляли меня остаться, и у меня не хватило бы сил отказать вам.

Думаю, вы уже нашли мои обереги и амулеты. Я сняла их со своей шеи и оставила, все до одного, возле ваших спящих голов с остроконечно-уложенными волосами. Носите их вместе со своими оберегами на шеях, рядом с вашими любящими сердцами.

Думайте обо мне, пока меня нет. Я знаю, что ваши добрые мысли будут охранять меня в дороге.

Мои слёзы капают на берестяную бумагу, пока я пишу эти слова, но я знаю, что должна их написать, отправляясь в долгий путь. Как хорошо, что я, простая душегубка, научилась грамоте у Вихрохвоста, старого, мудрого эльфа-дубовичка, живущего в коконе птицы-помогарь на колыбельном дереве. Он учил наc, юных душегубцев и лесных троллей, никогда даже и не предполагая, что мы будем как-то использовать это умение, кроме как для учёта домашнего скота и древесины. Но теперь я пишу рассказ о большом путешествии, в которое отправилась.

Я с трудом могу поверить в это, но с тех пор прошло уже три недели. И я так рада, что наконец смогла найти время сделать записи. Дядя наверняка задастся вопросом, что за чудеса я увидела в этих могущественных Дремучих Лесах — вот об этих чудесах я и собираюсь сейчас написать.

Мои пауконогие спутники путешествуют тихо и стремительно, следуя меткам, которые они оставили на пути в деревню. Я не могу сказать точно, как они ориентируются, но по некоторым признакам они, кажется, находят дорогу, принюхиваясь в траве, или, что ещё более любопытно, прислоняясь к стволу могучего дерева и пристально прислушиваясь к чему-то. Они мало говорят, но с лихвой восполняют своё молчание странной, бесшумной коммуникацией с помощью гребней на своих головах, постоянно меняющих свой цвет.

Мы спим ночью, обычно на ветвях высоких деревьев, а передвигаемся днем, к которому я уже понемногу привыкаю; правда, я скучаю по лунному свету. В ярком дневном свете мир обретает необычные особенности, становится более красочным. Я видела большие цветы, похожие на колокола, и от количества росы в их пятнистой чашечке зависит то, как они гудят и поют при легком дуновении ветра. У меня под ногами ходили колючие зеленые существа, с глазами на стебельках и восемью ногами, похожими на палки; эти существа питались листьями, упавшими с веток деревьев. Огромные стаи черных и белых птиц по утрам отдыхали, плавая в озёрах, чтобы днём снова куда-то улететь...

Чудес было больше. Намного больше. Но я помню, что у меня есть только десять драгоценных листов берестяной бумаги, а сколько времени продлится моё путешествие — я не знаю, поэтому я не должна израсходовать их всех за один присест.

Но есть одна вещь, которую я должна записать, поскольку она напомнила мне о вас, дорогие дядя и тетя, и остальных обожаемых мной душегубцах. Мы разбили лагерь вместе с колонией гоблинов-утконосов, высоко в ветвях огромной железной сосны. Она стояла в роще, где таких сосен было больше пятидесяти, и в каждой была своя колония. В тот день гоблины-утконосы отвели нас на самые высокие ветви, где я увидела гигантских древесных свиномордов, которые живут и питаются за счёт дерева.

Это огромные существа с белой косматой шерстью, длинным туловищем и большими изогнутыми когтями. Они цепляются за ствол дерева своими острыми, как бритва, когтями и глубоко прощупывают щели между чешуйками коры в стволе в поисках чёрных жуков-короедов, которыми они питаются.

Гоблины-утконосы карабкаются за ними и собирают золотую древесную смолу, которая медленно сочится из глубоких следов когтей древесных фромпов. Гоблины-утконосы ухаживают за этими огромными существами и лелеют их так же нежно, как ты, дорогой дядя, ухаживаешь за стадами ежеобразов, вместе с другими пастухами. Вечером, когда моя старая подруга — полная луна — взошла над рощей железных деревьев, со своего спального места на огромной ветке я слышала грохочущий храп свиноморда, свисавщего вниз головой с веток выше.

Три долгих месяца прошли с той волшебной ночи в роще железных деревьев. Путь был долгим и трудным, но пауконоги упорно не сбавляли темп. Я не отставала от них ни на шаг, ни в бесконечных лесных массивах с их зубчатыми верхушками, ни в туманных ущельях. И пока мы шли, я постепенно узнавала своих спутников лучше, но всё же раскрыть все их тайны невозможно, как невозможно раскрыть все тайны самих Дремучих Лесов.

Слифф стал мне ближе всех. Помните его? Он сидел рядом со мной тогда, много месяцев назад, на предрассветном ужине. Он — один из тридцати детей выводка одной матери; остальные мои спутники — его братья. Нас семнадцать, включая меня. Наш лидер — их отец, Фелффт. Там, откуда они пришли, он — вождь деревни на северном берегу одного из их Великих озер.

Я попыталась расспросить Слиффа и его братьев — Грулфа,

Хифа и Спайва о той Великой Устрице, что живет в их озере, но всякий раз, когда я поднимаю эту тему, их гребни вспыхивают желтым цветом, и они уклоняются от моих вопросов. У нас не слишком много времени для бесед возле костра — всего несколько минут в конце долгого дня, в течение которого мы пересекали лесной массив, поднявшись из мрачного, сырого ущелья.

Лесные массивы — родина племен гоблинов, слишком многочисленных, чтобы их можно было перечислить. Большинство гоблинов, как устрашающие плоскоголовы и их еще более воинственные родственники, молотоголовы — не говоря уже о племенах серых и розовоглазых гоблинов — перемещается от массива к массиву, никогда не оставаясь на одном месте дольше, чем на несколько дней или недель, проводя время в постоянных склоках и мелких распрях. Многие ночи наша маленькая группа пряталась высоко в ветвях медного дерева или гигантской плакучей ивы, пытаясь урвать хоть пару часов необходимого нам сна, в то время как под нами, среди деревьев раздавались ужасающие звуки сражений.

Сейчас, с провиантом на исходе — последние две недели мы питались древесными слизняками и грибами-трутовиками — мы наконец достигли деревни длинноволосых гоблинов. Длинноволосые предпочитают жить в деревнях осёдло, что довольно необычно для гоблинских племён. Хотя постоянное место обитания делает их уязвимыми для нападения, они восполняют это размером и прочностью своих укреплений.

Лес вокруг этой деревни был вырублен и превращён в частокол, окруженный большим рвом. Вождь, по чьему приказу это было сделано, назвал деревню Большущей Убранкой Треноди Яроборца - в честь их главного воителя.

В центре деревни стояла клановая хижина, вокруг которой были построены длинные, крытые соломой лачуги. Должна признаться, что я была ошарашена и испугана шумной толпой, грохотом и дымом, покуда мы шли вдоль центральной аллеи в сторону этой самой хижины.

Это селение было огромного размера! Вся наша деревня, дядя, спокойно разместилась бы вместе с половиной нашего пастбища на вечевой площади, окружающей родовую хижину Треноди Яроборца. Стиль причёски у этих гоблинов похож на наш, душегубский, но все же в целом они выглядят куда более свирепо.
Тысячи длинноволосых приветствовали нашу небольшую группу. Как оказалось, по пути туда Феллфт участвовал в отражении набега молотоголовых гоблинов на их деревню, и теперь вождь Треноди считает его своим личным другом.

Когда мы вошли в хижину, я огляделась и увидела седого вождя, сидевшего на троне из серебряного дуба, поставленном на груду гоблинских черепов, на некоторых из них всё ещё были закреплены пучки волос.
— Это головы славных воинов длинноволосых, павших в сражениях, — прошептал мне Слифф.

Затем он указал мне на перекладины крыши высоко над нашими головами. Я взглянула туда — и едва сдержала крик ужаса. Там со стропил свисали скелеты, уставившиеся на нас своими пустыми глазницами; при дуновениях ветра их белые кости стучали друг о друга.

Они, как объяснил мне Слифф, были могущественными вождями клана, быть повешенным на стропила крыши родовой хижины после смерти здесь считается самой высочайшей честью.

Я дрожу, когда вспоминаю это зрелище, но это была лишь небольшая "плата" за восхитительный ужин из жареного снежника и мягкую кровать из сена в длинной хижине. Мы будем отдыхать здесь, с длинноволосыми, в течение недели. Затем, как говорит Фелффт, когда мы полностью восстановим силы, будет пора начать самую опасную часть нашего долгого путешествия — переход через ущелья трогов.

Когда он шептал об этих ущельях, дядя, его гребень окрасился в темно-синий цвет...

Пока я пишу это, я так сильно трясусь, что едва могу удержать в руках карандаш из свинцового дерева.

От голода у меня засосало под ложечкой, и я не уверена, что у меня хватит сил для завтрашнего перехода — в этих мрачных ущельях я не могу даже отличить день от ночи.

Последний месяц был худшим в моей жизни, и я потеряла счет тому, сколько раз я мечтала о том, как я вернусь к вам — дяде Хрящику, тёте Чиллинг, к кузенам — Серебряку, Седушке, Грудине и маленькому Задохлику, к нашему гамаку высоко над жаровней. Единственное, что меня бодрит — мысль, что если я сдамся и упаду, мои белёсые кости так и останутся лежать в этой глубокой пропасти.

Я содрогаюсь при этой мысли. Фелффт предупредил меня, что переход через ущелья трогов будет тяжёлым, но когда мы тем туманным утром выдвинулись из деревни длинноволосых, я и представить себе не могла, насколько тяжёлым. Когда мы перешли через последний лесной массив и сделали паузу, чтобы оглядеть пейзаж под нами, я начала медленно осознавать, что мне придётся скоро пережить.

Ущелья — туманные трещины на бесплодной и скалистой земле, похожие на царапины, оставленные гигантскими когтями — стояли у нас на пути. Не было никакой короткой окольной дороги. Слифф уверил меня, что у нас есть единственный маршрут — спускаться в глубины каждого ущелья и подниматься с другой стороны; сквозь каждое ущелье придется идти несколько дней.

А когда речь шла о последнем и самом глубоком из ущелий, то даже Слиффа бросало в дрожь, а его гребень менял цвет на бледно-серый.
— Это ущелье — родина таинственных белых гоблинов глубин, и его нельзя никак обойти, — сказал он, но больше я ничего от него не узнала, как бы упорно ни спрашивала.

С тяжестью на сердце мы вошли в первое ущелье и спускались вниз по отвесным листам сланца; они двигались и скользили у нас под ногами, замедляя и утруждая наше передвижение. К концу дня мы достигли дна ущелья; это было сырое, мрачное место с небольшим ручьем воды, пробегающим по нему. Мы напились, а пауконоги ещё и облили себя водой с ног до головы, по своему обычаю.

Со обоих концов ручья стояло несколько массивных трогов в грубых шкурах и серьгах из костей, с грубо наточенными каменными топорами; они наблюдали за нами с подозрением. Но, к счастью, когда мы полезли вверх из ущелья, они развернулись и ушли прочь, куда-то во мрак.

Это была первая из многих моих встреч с племенами трогов в ущельях — это самые примитивные народы из всех, которых я видела. Несмотря на их грозный вид и большие размеры, они были очень осторожны и старались держаться на расстоянии от нас, когда мы шли через их ущелья. Холодные, пустынные, неприветливые пропасти так сильно отличались от наших пышных, залитых лунным светом пастбищ и теплой, радушной деревни...

Безмятежные каменные склоны ущелий были испещрены пещерными проемами. Возле каждого такого проёма была груда серых панцирей, крапчатых и ребристых, каждый размером с детеныша ежеобраза. Слифф сказал мне, что это панцири гигантских пещерных вшей, которые живут в глубинах пещер и являются главным источником пищи для трогов в этом бесплодном месте.

Судя по количеству панцирей, разбросанных возле входа в пещеры, кажется, у трогов не было недостатка в этих странных существах. Хотя я с содроганием представляю, каковы они на вкус.

Как хорошо, что этим примитивным гигантам хватало пещерных вшей для пропитания и они не обращали внимания на наш небольшой отряд и наши припасы.
Разве что поглядывали, когда мы останавливались ужинать каждую ночь и разводили тусклый огонь дровами медного дерева, запас которых нес каждый из нас с собой.

Позже, когда мы ютились вокруг пылающих, огненно-красных поленьев, от маленькой связки которых сильный жар мог идти всю ночь, каждый из нас чувствовал множество пытливых взглядов. Долгое время я смотрела, как медно-красный огонь, пылая, бросает отблески на огромную толпу пещерных трогов, завороженно стоявших во тьме.

Шли дни и ночи, я медленно привыкала к этим странным вечерним гостям, и, удивительно, даже начала с нетерпением ждать их. Видимо, было что-то завораживающее в тех больших темных силуэтах с наблюдающими взглядами, которые напоминали мне о ночах в серебряных пастбищах, проведённых в окружении пасущихся ежеобразов.

Всего мы преодолели шесть ущелий, каждое глубже предыдущего. Мы потратили на это двадцать дней и двадцать странных ночей возле костра. В течение дня, когда троги скрывались в своих глубоких пещерах, мы не наблюдали почти никаких признаков жизни: изредка пробегал вниз по склону горный тильдер; время от времени гриф с потрёпанными крыльями кружил в небесах в поисках падали. И всё время я тосковала по дому.

На рассвете двадцать первого дня мы разбили стоянку на скалистой кромке последнего и самого глубокого из ущелий, обители таинственных белых гоблинов, о которых пауконоги все еще отказывались мне говорить.
— Вам лучше не знать этого, мисс Керис, — сказал мне Фелффт. — Некоторые вещи лучше оставить окутанными тайной.
Я оглядела ущелье; его склоны уходили вниз в далёкую чернильную темень. Я не могла избавиться от чувства, что не знать — всё-таки гораздо хуже.

Фелффт шепотом приказал нам связаться друг с другом верёвкой и попросил производить как можно меньше шума. Хотя я могу поклясться, что мое сердце билось громче, чем деревенский барабан, когда я спускалась следом за другими по узкой, вьющийся тропинке, идущей через край ущелья дальше, вниз по его крутому склону.

Чем дальше мы спускались, тем больше сгущался мрак и более отвесным становился склон. Время от времени из под наших ног в пропасть скатывались кучи камней и гальки. Наконец склон полностью исчез, боковина ущелья стала совершенно вертикальной, и теперь мы один за другим спускались вниз, просто цепляясь за ряды выступов.

Казалось, что мы уже несколько часов спускались в туманном мраке; и наконец — достигли небольшого водного потока на дне ущелья — по крайней мере, это выглядело, как дно ущелья.
— На самом деле, — прошептал Слифф, — здесь есть глубокие трещины на самом дне; эти трещины уходят дальше в породу, их называют "глуби", и оттуда без всякого предупреждения беззвучно выползают в поисках добычи белые гоблины.

Он убедил меня, что для всех нас жизненно важно перейти водный поток и пересечь всё ущелье так незаметно и быстро, как только сможем, и идти дальше — пока не достигнем насыпи острого, каменистого щебня, после которой мы уже будем подниматься наверх.

— Сейчас нам предстоит самая опасная часть нашего путешествия, — сообщил мне Слифф испуганным шепотом.
И глядя на пеструю, болезненно-бледную окраску его гребня, я не сомневалась в правдивости его слов. Рывок верёвки, обвязанной вокруг меня, прервал нашу беседу; пора отправляться в путь, сказали нам; нужно пересечь этот медлительный, солоноватый водный поток. Не желая больше оставаться в этом ужасном месте, мы поспешили за всеми.

Мы шли уже несколько часов, и похоже, был уже полдень, но жуткая темнота глубокого ущелья была непроницаема, как и всегда. Влажность и холод проникали в нашу одежду, они просачивались даже через мой жилет из ежеобраза; я замёрзла до мозга костей. Здесь была абсолютная тишина, не считая наших тяжёлых, усталых вздохов и плеска наших ног в ледяном потоке.

Пока мы тихо крались во мраке, опасливо вслушиваясь в каждый вздох и всплеск в беззвучной темноте, я вдруг почувствовала, что что-то коснулось моей щеки. Коснулось слабо, почти незаметно, словно сеть паучьего шёлка, или травинки на пастбище. Но я чувствовала это снова и снова. Если другие и замечали то же самое, то не подавали виду. Они всё шли и шли вдоль потока воды; несмотря на размер их тел, их перепончатые ноги почти не издавали шума.

Я уже собиралась потянуться к Слиффу, прикоснуться к его плечу и спросить, что это могло быть такое, как вдруг моё лицо погрузилось во что-то холодное и липкое.

Я не могла вскрикнуть, не могла даже дышать. В жуткой темноте я попыталась размахивать и отбиваться руками, но поняла, что они также были обездвижены чем-то столь же сильным. Веревка, связывающая меня с моими спутниками, с треском дёрнулась, и я поняла, что она разрезана. Сердце тревожно билось в моей груди; я чувствовала, как меня, неспособную кричать и сопротивляться, затягивали вверх, в чернильную тьму.

Я никогда не испытывала ничего, подобного слепому ужасу того мгновения, когда я была во власти ужасного невидимого монстра в глубинах ущелья...

Вдруг ослепительно вспыхнул свет, и то, что держало меня, ослабило хватку. Я тяжело упала на скалистый сланец и несколько секунд спустя мои глаза приспособились к освещению. Я увидела то, что схватило меня.

Все пространство вокруг кишмя кишело костлявыми, безволосыми белыми телами, полупрозрачными, как древесный воск, поблёскивающими, словно росяные слизняки. Толпа этих существ отступила от света, и стало возможно различить в ней отдельные лица, которые уставились на меня огромными, черными глазами, тяжело дыша и цокая белыми языками. Белые гоблины — их было не меньше сотни.

На их огромных лысых головах росли тонкие щупальца, которые, как я в ужасе заметила, были направлены ко мне, сковав мои лодыжки и запястья.

Я отступила назад и обнаружила Слиффа в стороне от меня; в его протянутых руках пылали два огненных кристалла. Пока мы торопливо отходили, всё больше отвратительных гоблинов выбиралось наружу из глубоких трещин на дне ущелья вокруг нас; щупальца на их головах покачивались, словно серебряная трава на пастбище при сильном ветре. В тот момент я поняла, что все белые гоблины — несмотря на свои огромные глаза — были слепыми, и вместо зрения в этой черной тьме они использовали свои щупальца.

Пока мы бежали назад к остальным, их гребни окрасились в тревожный ярко фиолетовый цвет; кристаллы Слиффа начали гаснуть, и позади нас был слышен шипящий звук щупалец ищущих нас белых гоблинов. Мгновение спустя кристаллы перестали излучать свет, и мы снова погрузились в абсолютную темноту. Внезапно, до этого тихое ущелье наполнилось отвратительными высокими воплями и невнятными завываниями — белые гоблины глубин как будто звали своих сородичей поучаствовать в охоте.

В этом холодном и ужасном месте наша небольшая группа, должно быть, могла бы стать сытным ужином для этих голодных гоблинов. У Фелффта, тем не менее, были другие мысли. По его беззвучной команде мы начали рыться в наших рюкзаках в поисках остатков провианта — нарезок вяленого тильдера, солёного мяса снежной птицы и сушенного ежеобразьего творога; мы отбросили всё это назад за плечи, отчаянно пытаясь отвлечь и задержать этим ужасных белых гоблинов.

Вскоре мы услышали рычание и перебранки позади нас — гоблины дрались друг с другом за ничтожные куски пищи. От их щупалец, которые хлестали нам в спины, мы неистово отбивались ножами и топориками, которые мы несли с собой. Один раз я споткнулась и упала на землю, но Слифф — да благословит его Земля — помог мне встать и идти дальше. Мы достигли каменистой насыпи и начали отчаянно карабкаться к свету, не задержавшись ни на секунду.

Из того ужасного бегства я запомнила только тот слепой ужас, который охватил нас; каждый решил во что бы то ни стало оторваться от наших отвратительных преследователей; никто не отставал ни на шаг.

Только когда эти леденящие кровь вопли и крики начали затихать, и в воздухе больше не гудели щупальца, ищущие свою добычу, мы позволили себе ненадолго остановиться, чтобы отдышаться.

И тогда это мрачное ущелье нанесло нам свой заключительный, сокрушающий удар; путь становился всё труднее, мы шли всё медленнее, становясь слабее с каждым шагом и утомляясь всё больше и больше. Слифф говорит мне, что это главное испытание в нашем большом путешествии; ведь подъем из этого ущелья — самый крутой и самый долгий из всех. Меньше чем за сутки мы спустились в эти ужасные глубины, но чтобы подняться наверх теперь, со стертыми ногами и голодным желудком, нам потребуется почти две недели.

И пока я пишу это на одном из последних драгоценных листов берестяной бумаги, я могу только сильно надеяться, что эти слова не станут моей предсмертной запиской.

Это мой последний кусок берестяной бумаги, и пока я пишу на нем, я думаю только о вас, тетя Читлинг и дядя Хрящик, и о своих дорогих кузенах; вы сейчас так далеко... Я надеюсь всем сердцем, что вы счастливы, и что вы думаете обо мне, вглядываясь в пылающий огонь жаровни, перед тем, как лечь спать.

Мы поднялись из ужасного ущелья белых гоблинов, и очутились на ярком свету солнца, на просторных полянах пышного нагорного леса.

Судя по уверенным шагам моих компаньонов и счастливому огненно-красному цвету их гребней, я могу сказать, что мы находимся в землях, которые они знают хорошо, а это значит, что мы не слишком далеко от их водной родины.

Сейчас ночь; мы сидим у костра и жарим древесных личинок и трутовики, собранные по пути. Воздух наполнен смехом и шутками; мои спутники разговаривают о своих близких, которых они скоро увидят вновь. Я изо всех сил пытаюсь улыбаться и разделять их радость, но это очень сложно для меня — моему сердцу тревожно в груди; я думаю о вас, мои дорогие душегубцы, и о нашей маленькой деревушке, которую я покинула...

Но мне надо оставить эти мысли в глубине своей памяти, ласково свернуть их и хранить, так же, как и эти берестяные страницы, которые я буду держать в безопасности в сумке из кожи тильдера, пока не наступит день, когда я смогу поделиться с вами этими заметками. А сейчас я должна убрать карандаш из свинцового дерева и подумать о своём будущем.

И я уже вижу своё будущее!

Далеко за травянистыми полянами и деревьями, простирающимися перед нашей стоянкой, словно гигантское зелено-голубое одеяло, лежат четыре великих озера пауконогих гоблинов. Там я надеюсь найти ответ на вопрос, ради которого я отправилась в этот долгий путь. Эта надежда подстегивала меня идти сквозь все опасности и лишения, с которыми я сталкивалась, и я уверена, что это всё было не напрасно...

Жив ли мой отец, воздушный пират Прутик?

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/31723/110079

Переводчики: twig_up