Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: NICK DUNNE T H E D AY O F

НИК ДАНН

В ТОТ ДЕНЬ

Я распахнул дверь своего бара, скользнул в темноту и впервые за день вздохнул полной грудью, ощутив запах сигарет и пива, пары бурбона, острый аромат застарелого попкорна. В баре была всего одна посетительница, сидевшая в одиночестве у дальнего конца стойки, - пожилая дама по имени Сью, которая ходила к нам с мужем каждый четверг, пока три месяца назад он не умер. Теперь она стала приходить по четвергам одна, просто сидела с пивом и кроссвордом, храня ритуал.

Сестра трудилась за стойкой, волосы у нее были собраны заколками, как у школьницы-ботанички, руки покраснели от мытья пивных бокалов в горячей воде с мылом. У Го худощавая фигура и странные - но нельзя сказать, что непривлекательные - черты лица. Нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть к ее лицу: к широкому подбородку; к симпатичному вздернутому носику; к темным, чуть навыкате, глазам. Окажись мы в старой кинокомедии, мужчины при виде нее сдвигали бы на затылок шляпы, свистели и приговаривали: "Вот это красотка!" Лицо звезды экрана тридцатых годов не всегда уместно в наши дни фей и принцесс, но за годы близости с сестрой я успел понять, что она нравится мужчинам, еще как нравится, и это ставит меня в неловкое положение брата, который гордится и опасается за нее в одно и то же время.

- А мясной хлеб с красным перцем еще делают? - спросила она вместо приветствия, не поднимая головы, просто зная, что это я, и меня охватило облегчение, которое я обычно испытывал, видя ее: может, сейчас дела идут не слишком гладко, но все уладится.

Моя сестра Го. Я так часто произносил эту фразу, что она из обычных слов превратилась для меня в успокаивающую мантру: Моясестраго. Мы родились в семидесятых, когда двойни были редкостью, сказочными персонажами - друзья единорогов, сородичи эльфов. У нас есть даже нечто вроде телепатии. Го, безусловно, единственный человек в мире, с кем я могу быть самим собой на все сто. Я не чувствую необходимости объяснять ей свои поступки. Не уточняю, не сомневаюсь, не беспокоюсь. Я не рассказываю ей всего, уже не рассказываю, но в целом могу рассказать больше, чем кому-либо другому. И рассказываю - столько, сколько могу. Мы провели девять месяцев спина к спине, прикрывая друг друга. Эта привычка осталась на всю жизнь. Для меня никогда не имел значения тот факт, что она девчонка, - необычно для такого застенчивого подростка, каким был я. Ну что тут скажешь? Она всегда была клевой.

- Мясной хлеб - это вроде колбасы, да? По-моему, делают.

- Надо будет купить, - отозвалась она, приподняв бровь. - Интересно попробовать.

Не спросив у меня, она налила мне PBR в стакан сомнительной чистоты. Заметив, что я разглядываю разводы на его краях, поднесла стакан к губам и слизнула грязь, оставив след слюны. И поставила стакан прямо передо мной.
- Так лучше, мой принц?

Го твердо верит в то, что я получил от наших родителей все самое лучшее, что я - мальчик, которого они планировали, единственный ребенок, которого они могли себе позволить, а она пробралась в этот мир, уцепившись за мою ногу, - нежеланный пришелец. (Для отца - в особенности нежеланный.) Она убеждена, что по этой причине была в детстве предоставлена самой себе - жалкая жертва чужих обносков и неподписанных дневников, урезанных бюджетов и общего сожаления. Возможно, это мнение отчасти справедливо; я с трудом заставляю себя признать это.

- Да, моя ничтожная рабыня, - ответил я, по-королевски милостиво взмахнув рукой.

И съежился над пивом. Мне нужно было посидеть, пропустить пару-тройку стаканчиков. Нервы до сих пор были натянуты после утренних потрясений.

- Что это с тобой? - спросила Го. - Ты какой-то дерганый.
Она брызнула на меня мыльной пеной, вернее, скорее водой, чем мылом. Кондиционер работал на полную мощность, ероша нам волосы на макушках. Мы проводили в "Баре" больше времени, чем требовалось. Он стал для нас детским клубом, в котором мы никогда не состояли. Мы взломали ящики в подвале у матери, выпив лишнего как-то ночью в прошлом году, когда она была еще жива, но дело близилось к концу, когда нам необходимо было утешение, и разбирали игрушки и настольные игры с охами и ахами, прихлебывая баночное пиво. Рождество в августе. После смерти мамы Го переехала в наш старый дом, и мы медленно, постепенно перевезли свои игрушки в "Бар": в один из дней на табурете появляется кукла с запахом клубничного торта, давно выдохшимся (мой подарок Го), в другой - на полке в углу возникает крошечная El Camino, у которой не хватает одного колесика (подарок мне от Го).

Мы подумывали начать устраивать вечера настольных игр, хотя большинство наших клиентов были чересчур стары, чтобы ностальгировать по "Голодным бегемотам" или по игре "Жизнь" с крошечными пластиковыми машинками, в которые нужно было сажать крошечных пластиковых человечков с крошечными пластиковыми детишками. Правил, правда, я вспомнить не смог. (Пища для размышления на весь день.)

Го налила мне еще пива, налила себе еще пива. Левое веко у нее было слегка опущено. Был полдень, ровно 12:00, и я задумался о том, когда она выпила свой первый стакан. Последние десять лет жизнь у нее была полосатая. Моя умница-сестра, с мозгами физика-теоретика и духом объездчика диких мустангов, бросила колледж и уехала на Манхэттэн в конце девяностых. Она была одним из первых Интернет-феноменов - пару лет зарабатывала бешеные деньги, но разорилась в двухтысячном году. Го и глазом не моргнула. По возрасту она была ближе к двадцати, чем к тридцати годам, время у нее было. Дальше она получила диплом и вступила в мир серых деловых костюмов, финансов и инвестиций. Заняла место где-то в середине карьерной лестницы - ни позавидовать, ни упрекнуть - но потеряла работу, очень быстро, во время кризиса 2008 года. Я и не знал о том, что она покинула Нью-Йорк, пока она не позвонила мне из маминого дома: я сдаюсь. Я умолял ее вернуться, умасливал самыми разными способами, но слышал на другом конце провода лишь раздраженное молчание. Повесив трубку, я, обеспокоенный, совершил паломничество к ее квартире в Бауэри и увидел Гэри, ее обожаемый фикус, желтый и засохший, выставленный на пожарную лестницу, и понял, что она не вернется.

"Бар", похоже, поднял ей настроение. Она вела бухгалтерию, разливала пиво. С некоторой регулярностью таскала наличные из общей банки для чаевых, но и работала больше, чем я. Мы никогда не говорили о прошлой жизни. Нам, Даннам, пришел конец, и, как ни странно, нас это устраивало.

- Ну и как оно? - спросила Го, начиная беседу в своей обычной манере.
- Э-э...
- Что э-э? Э-э - в смысле не очень? Вид у тебя не очень.
Я утвердительно пожал плечами; она всмотрелась мне в лицо.

- Эми? - спросила она.
Это был простой вопрос. Я снова пожал плечами, снова утвердительно, как будто говоря: "Ну что тут поделаешь?"

Го усмехнулась, поставила локти на стойку, подперла руками подбородок и приготовилась язвить по поводу моего брака. Го в этом деле мастер.
- И что она?

- Неудачный день. Сегодня просто неудачный день.

- Не бери в голову, - Го закурила. Она курила по одной сигарете в день - ни больше, ни меньше. - Бабы дуры.
Себя Го к категории баб не относила и никогда не говорила "женщины", всегда пренебрежительно - "бабы".

Я сдул клубы дыма Го обратно в сторону хозяйки.
- У нас сегодня годовщина. Пять лет.

- Ого!
Сестра откинула голову назад. На свадьбе она была подружкой невесты, в сиреневом - мать Эми назвала ее "роскошной дамой с черными как смоль волосами и в наряде цвета аметиста", - но дат она никогда не запоминала.
- Ничего себе. Охренеть. Вот время летит, - она снова выдохнула дым в мою сторону - неторопливая игра в догонялки с раком. - И что, она опять собирается устроить этот, как его, поиск всякого дерьма...

- Поиски сокровищ, - сказал я.

Моя жена обожала игры, в основном разнообразные головоломки, но также и настоящие, активные игры, и на годовщину всегда устраивала тщательно продуманные поиски сокровищ, где каждая подсказка вела к месту нахождения следующей, пока я не добирался до финала и не находил подарок. Такую забаву ее отец всегда устраивал на годовщину свадьбы для ее матери, и не думайте, что я не вижу здесь распределения гендерных ролей, не улавливаю намека. Но я рос не в семье Эми, а в своей собственной, и последним на моей памяти подарком матери от отца стал утюг, выставленный на кухонный стол безо всякой подарочной упаковки.

- Сделаем ставки на то, насколько она разозлится на тебя в этом году? - спросила Го, улыбаясь над краем стакана с пивом.

Проблема с Эмиными поисками сокровищ была следующая: я никогда не мог разгадать подсказки. В нашу первую годовщину, еще в Нью-Йорке, я отгадал две из семи. И это был мой самый удачный год. Первая подсказка была такая:

Хоть место это и дыра дырой,
Зато мы целовались там с тобой.

На вас в детстве когда-нибудь нападал ступор во время диктанта? В ту бесконечную секунду, когда слово, которое нужно написать на доске, уже произнесено, и вы лихорадочно пытаетесь вспомнить, как же оно правильно пишется? Вот это со мной и было - паника и ни одной дельной мысли.

- Ирландский бар совсем не в ирландском месте, - подтолкнула меня локтем Эми.

Я прикусил губу и недоуменно задрал плечи, обводя взглядом нашу комнату, как будто ожидая, что ответ вдруг появится сам по себе. Эми дала мне еще одну долгую минуту.

- Мы еще под дождь попали, - произнесла она умоляющим голосом, граничащим с раздражением.

Я опустил плечи.

- Ирландский бар "Макманн", Ник. Помнишь, мы попали под дождь в Чайнатауне, когда искали тот ресторанчик "дим-сум", он должен был быть рядом с памятником Конфуцию, а оказалось, что памятников Конфуцию два, и мы заскочили в первый попавшийся бар насквозь мокрые, и пили виски, и ты меня обнял и поцеловал, и это было...

- Точно! Надо было тебе придумать подсказку про Конфуция, я бы сразу сообразил.

- Дело не в памятнике. Дело в баре. И в том моменте. Мне показалось, он был особенный, - эти последние слова она пролепетала в детской манере, которую я когда-то находил очаровательной.

- Он и был особенный, - я притянул ее к себе и поцеловал. - Этот поцелуй был специальным праздничным воспроизведением того, прошлогоднего. Давай повторим его в "Макманне".

В "Макманне" бармен, огромный бородатый медвежонок, при виде нас ухмыльнулся, налил нам виски и протянул следующую подсказку:

Когда у меня на душе скребут кошки,
Одно лишь местечко поможет немножко.

Это оказался памятник Алисе в Стране Чудес в Центральном парке, который, как говорила мне Эми, - говорила, точно говорила, и не раз - в детстве поднимал ей настроение. Я совсем не помню этих разговоров, честное слово, не помню и все. Я страдаю от остаточных явлений синдрома дефицита внимания, а еще я всегда находил свою жену ослепительной, в самом прямом смысле слова: вызывающий утрату четкого зрения (особенно о ярком свете). Мне было достаточно быть с ней рядом и слушать ее голос, и я не всегда придавал значения тому, что именно она говорила. Следовало придавать, но, каюсь, я этого не делал.

К концу дня, когда дело дошло до самого обмена подарками, - подарками из бумаги, как положено на первую годовщину свадьбы - Эми со мной не разговаривала.

- Я люблю тебя, Эми. Ты же знаешь, что люблю, - твердил я, плетясь за ней между семействами туристов, торчащих посреди тротуара с разинутыми ртами.
Эми лавировала в толпе, наводнившей Центральный парк, среди бегунов с глазами-лазерами и роллеров с ногами-ножницами, сидящих на корточках родителей и малышей, шатающихся как пьяные, шагала впереди меня, плотно сжав губы, спешила в никуда. Я пытался догнать ее, схватить за руку. В конце концов она остановилась, повернулась ко мне с непроницаемым лицом, и я принялся объясняться, сдерживая раздражение:
- Эми, я не понимаю, почему должен доказывать тебе свою любовь, досконально запоминая все, что ты делаешь, и как именно ты это делаешь. Это же не значит, что я с тобой не счастлив!

Клоун неподалеку смастерил из воздушного шарика какого-то зверя, мужчина купил розу, ребенок лизнул мороженое, и родилась новая традиция, которую я никогда не забуду: Эми всегда перегибала палку, а я никогда, никогда не был достоин ее стараний. С годовщиной свадьбы, козел.

- Да уж, пять лет... небось здорово разозлится, - продолжала между тем Го. - Так что, надеюсь, ты приготовил ей по-настоящему шикарный подарок.

- Как раз собираюсь.

- Пять лет - это вообще какая свадьба? Бумажная?

- Бумажная - это первая годовщина, - сказал я.
В завершение неожиданно изматывающих поисков сокровищ номер один Эми презентовала мне комплект роскошной писчей бумаги, изготовленной на заказ, с моими инициалами наверху каждой страницы, такой сливочно-нежной, что, казалось, дотронься до нее - и пальцы станут влажными. Я в свою очередь вручил жене ярко-красного бумажного воздушного змея из магазина "все по десять центов", представляя себе парк, пикники, порывы теплого летнего ветра. Мы оба остались недовольны подарками; оба предпочли бы получить то, что преподнесли другому сами. Это был рассказ О'Генри наоборот.

- Серебряная? - гадала Го. - Бронзовая? Перламутровая? Давай, выручай.

- Деревянная, - сказал я. - Ну как придумать романтичный подарок из дерева?

За другим концом стойки Сью аккуратно сложила свою газету и оставила ее рядом с пустой кружкой из-под пива и пятидолларовой купюрой. Мы все молча обменялись улыбками, и она ушла.

- Придумала, - сказала Го. - Иди домой, оттрахай ее так, чтоб мозги вылетели, а потом отлупи ее членом и при этом ори: "Вот тебе палка, сука, она из дерева!"

Мы захохотали. И щеки у нас залились румянцем в одинаковых местах. Это была одна из похабных, несестринских шуточек, которыми Го любила швырять в меня, как гранатами. По этой самой причине в школе, в старших классах про нас вечно ходили слухи, будто мы с ней тайком потрахиваемся. Близнецовый инцест. Мы были слишком близки: наши шутки, непонятные окружающим, наши перешептывания на вечеринках. Я почти уверен, что говорить это нет необходимости, но вы не Го, вы можете все неверно истолковать, поэтому все-таки скажу: мы с сестрой никогда не спали вместе, у нас этого и в мыслях не было. Просто мы очень любим друг друга.

Го принялась изображать в лицах, как именно я должен отлупить жену членом.

Нет, Эми и Го никогда не подружились бы. Они обе были собственницами. Го привыкла быть главной девушкой в моей жизни, Эми привыкла быть главной девушкой в жизни вообще. Для двух людей, живших в одном городе, причем дважды, - сначала в Нью-Йорке, теперь здесь - они были едва знакомы. Порхали по моей жизни, как вышколенные театральные актрисы - одна выходит, другая входит - а в тех редких случаях, когда оказывались в одном помещении, обе явно чувствовали себя не в своей тарелке.

До того, как у нас с Эми все стало серьезно, до того, как мы обручились и поженились, я время от времени ловил себя на том, что у меня в голове мелькают мысли, принадлежащие Го. Например: "Странное дело, никак не могу понять, что она вообще за птица." Или: "Ты с ней какой-то сам не свой." Или: "Любить девушку по-настоящему и любить ее идеальный образ - это не одно и то же." И, наконец: "Главное - чтобы ты был с ней счастлив."

Тогда я еще был счастлив с Эми.

Эми отзывалась о Го по-своему: "Она такая... провинциальная, верно?" Или: "Чтобы общаться с ней, нужно быть в особом настроении." Или: "Она пристала к тебе, как банный лист, но ведь больше у нее никого нет."

Я надеялся, что, когда мы все окажемся в Миссури, они бросят это дело - согласятся, что не обязательно соглашаться, решат, что можно быть собой. Но нет. Го, однако, была остроумнее, чем Эми, так что битва была неравной. Эми была умна, уничижительна, саркастична. Эми могла меня взбесить, могла выстрелить исключительной колкостью, но Го всегда заставляла меня смеяться. Опасно смеяться над собственной супругой.

- Го, мы же вроде договорились, что ты не будешь больше упоминать мои причиндалы, - сказал я. - Что в рамках отношений между братом и сестрой у меня никаких причиндалов нет.

Зазвонил телефон. Го отхлебнула еще пива и сняла трубку, закатила глаза и улыбнулась.
- Да, он здесь, минутку!
Обращаясь ко мне, она произнесла одними губами:
- Карл.

Карл Пелли жил через дорогу от нас с Эми. Три года как на пенсии. Два года как в разводе. Сразу после развода переехал в наш район. Он был коммивояжером - торговал принадлежностями для детских праздников - и, очевидно, после многих лет скитаний по мотелям никак не мог привыкнуть к оседлой жизни. Почти каждый день он заявлялся в бар с пахучим пакетом из "Хардиз" и жаловался на трудное финансовое положение, пока ему не предложат порцию выпивки за счет заведения. (Вот что еще я узнал о Карле за то время, что он провел в "Баре": он был хоть и не запойным, но серьезным алкоголиком.) Он с достоинством принимал то, что нам "надо было сбыть с рук", и в этом есть доля истины: целый месяц Карл употреблял исключительно Zima в пыльных бутылках, года этак девяносто второго, ящик которых мы обнаружили в подвале. Когда особо тяжелое похмелье вынуждало Карла остаться дома, он находил повод позвонить: "У вас почтовый ящик сегодня битком набит, Ники, может, посылка пришла." Или: "Обещали дождь, вам, наверное, стоит закрыть окна." Поводы были откровенно надуманные. Карлу просто нужно было услышать звон бокалов, бульканье разливаемого спиртного.

Я взял трубку и потряс возле нее стакан со льдом, чтобы Карл смог представить себе свою порцию джина.

- Привет, Ники, - раздался вялый голос Карла. - Извини за беспокойство. Просто подумал, что тебе следует знать... у вас входная дверь настежь, и кот ваш на улице. Непорядок, верно?

Я неопределенно хмыкнул.

- Я бы сам сходил проверил, да мне что-то нездоровится, - тяжело вздохнул Карл.

- Не утруждайтесь, - сказал я. - Мне все равно пора домой.

До дома было пятнадцать минут езды строго на север по Ривер-Роуд. Въезжая в наш район, я временами содрогаюсь от одного только количества темных нежилых домов - домов, никогда не знавших обитателей, или домов, повидавших и своих владельцев, и то, как их выгнали пинком под зад, домов, в которых не было ни души.

Когда мы с Эми въехали, к нам явились наши единственные соседи: одинокая мать троих детей с кастрюлькой в руках; молодой отец тройняшек с упаковкой пива (жена его осталась дома нянчить тройняшек); пожилая пара христиан, которая жила в нескольких домах от нас; и, разумеется, Карл, сосед через дорогу. Мы сидели у нас на веранде и смотрели на реку, и все они уныло ругали ипотечные кредиты, и все отмечали, что только у нас с Эми есть спуск к реке, что только у нас нет детей.
- Только вы вдвоем? В этом домище? - переспросила мать-одиночка, раскладывая из кастрюльки что-то вроде омлета.

- Только мы вдвоем, - с улыбкой подтвердил я и благодарно кивнул, набив рот трясущейся яичной массой.

- Тоскливо, наверное.

Тут она была права.

Четыре месяца спустя мисс Домище проиграла войну за ипотеку и растворилась в ночи вместе со своими тремя детьми. Ее дом стоял пустой. В окне гостиной еще висел детский рисунок бабочки, яркие фломастеры выцвели на солнце до коричневого цвета. Как-то вечером, недавно, я проезжал мимо и увидел человека, бородатого, замызганного, он смотрел на меня из-за рисунка, маячил в темноте, словно какая-то печальная рыба в аквариуме. Он увидел, что я его увидел, и отпрянул назад, вглубь дома. На следующий день я оставил на крыльце коричневый бумажный пакет с сэндвичами; он неделю лежал на солнце нетронутый и тихо гнил, пока я не подобрал его и не выбросил.

Тихо. В нашем жилом комплексе всегда было пугающе тихо. Приближаясь к дому, осознавая, как громко ревет двигатель моей машины, я увидел, что кот и в самом деле сидит на крыльце. Все еще сидит на крыльце, спустя двадцать минут после звонка Карла. Это было странно. Эми души не чаяла в коте, коту удалили когти, кота не выпускали из дому, никогда, потому что кот, по кличке Бликер, был мил, но туп как пробка, и, несмотря на то, что где-то в его меховых складках скрывался радиоошейник, Эми понимала, что не видать ей больше кота, если тот окажется на улице. Кот вперевалку побрел бы прямо в реку Миссисипи - па-ба-ба-баам - и не спеша поплыл бы до самого Мексиканского залива, где его поджидала бы пасть голодной акулы.

Но оказалось, что у кота даже не хватило ума спуститься с крыльца. Бликер торчал на краю верхней ступеньки, толстенький, но полный достоинства часовой, рядовой Котофей. Поднимаясь по подъездной дорожке, я увидел, как Карл вышел из дома и встал у себя на крыльце, и почувствовал, что и кот, и старик наблюдают, как я выхожу из машины и иду к дому. Алые пионы у обочины выглядели жирными, сочными, так и хотелось съесть их.

Я уже расставил руки, чтобы отловить кота, когда увидел, что входная дверь открыта. Карл так и сказал, но видеть это своим глазами - совсем другое дело. Дверь не была приоткрыта, словно кто-то собрался через минуту вынести мусор. Она была распахнула настежь.

Карл околачивался поблизости, ждал моей реакции, и, как в дурном спектакле, я обнаружил, что разыгрываю роль Обеспокоенного Мужа. Остановился на лестнице и нахмурился, потом быстро преодолел оставшиеся ступеньки, перепрыгивая по две за раз, выкрикивая имя жены.

Тишина.
- Эми! Ты дома?

Я прямиком побежал наверх. Эми не было. Посреди комнаты стояла гладильная доска, утюг был включен, рядом лежало готовое к глажке платье.

Бегом спускаясь вниз, я заметил, что Карл по-прежнему маячит в дверном проеме, руки в боки, весь внимание. Я повернул в гостиную и застыл как вкопанный. На ковре поблескивали осколки стекла, кофейный столик был разнесен в куски. Тумбочки валялись на боку, книги были рассыпаны по полу, как пасьянс. Даже тяжелая старинная оттоманка лежала кверху брюхом, задрав четыре коротенькие ножки, словно мертвое существо. В центре этого беспорядка находилась пара больших острых ножниц.

- Эми!

Я стал метаться по дому, выкрикивая ее имя. Через кухню, где на плите обугливался выкипевший чайник, в цоколь, где пустовала комната для гостей, и на задний двор. Я промчался к реке, к нашему маленькому лодочному причалу. Хотел проверить - может, она в лодке, где я как-то раз застал ее, - лодка была пришвартована и покачивалась на волнах, она сидела, подставив лицо солнцу, зажмурившись, и, пока я смотрел на ослепительные блики на воде, на ее прекрасное неподвижное лицо, она вдруг распахнула голубые глаза и ничего не сказала, и я ничего не сказал и ушел в дом один.

- Эми!

Ее не было на воде, не было в доме. Эми не было нигде.

Эми исчезла.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/113079

Переводчики: Waterlily