Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: NICK DUNNE THE DAY OF

Сначала я ждал полицию на кухне, но едкая вонь от сгоревшего чайника комом стояла в горле, до рвоты, поэтому я переместился на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку и усилием воли взял себя в руки. Я снова и снова набирал номер мобильника Эми, и снова и снова включалась голосовая почта, коротенькое сообщение с обещанием, что она обязательно перезвонит. Эми всегда перезванивала. Прошло уже три часа, я оставил пять сообщений, а Эми так и не перезвонила.

Я этого и не ожидал. Так и скажу полицейским: Эми никогда не ушла бы из дому, оставив чайник на плите. Или дверь открытой. Или платье неглаженным. Она была не из тех, кто бросает начатое дело (никчемного муженька, к примеру), даже решив, что оно ей больше не по нраву. Во время нашего двухнедельного медового месяца на Фиджи она мрачно сидела на пляже, сражаясь с миллионом страниц "Хроник заводной птицы" и раздраженно посматривая на меня, глотающего триллер за триллером. После ее увольнения и нашего переезда в Миссури ее жизнь вращалась вокруг выполнения бесконечных, мелких, незначительных дел. Платье непременно было бы выглажено.

А еще гостиная, следы борьбы. Я уже знал, что Эми не перезвонит. Я ждал продолжения.

Наступило лучшее время суток, в июльском небе не было ни облачка, солнце медленно садилось, окрашивая все вокруг в сочные оттенки золота, как на фламандском полотне. Подъехала полицейская машина. Все было так буднично: я сидел на ступеньках, в кроне дерева пела вечерняя птица, двое копов не спеша вышли из машины, словно решили наведаться к соседям на пикник. Молодые копы, лет по двадцать пять, уверенные в себе, скучающие, привыкшие успокаивать взволнованных родителей загулявших допоздна подростков. Девушка латиноамериканской наружности с длинной темной косой и чернокожий парень с выправкой морского пехотинца. Карфаген стал слегка (совсем слегка) менее белым за время моего отсутствия, но все равно по-прежнему был так резко сегрегирован, что единственные темнокожие, с кем я сталкивался в повседневной жизни, обычно принадлежали к обслуживающему персоналу: доставщики, медсестры, почтальоны. Полицейские. ("Здесь столько белых, что аж жутковато," - сказала Эми, у которой в плавильне Манхэттэна в подружках числилась одна-единственная афроамериканка. Я обвинил ее в том, что ей нужны этнические декорации, представители расовых меньшинств в качестве фона. Был скандал.)

- Мистер Данн? Я офицер Веласкес, - сказала девушка, - а это офицер Риордан. Насколько мы понимаем, вы обеспокоены отсутствием жены?

Риордан смотрел вдаль, катая во рту леденец. Я заметил, как он проследил взглядом за полетом птицы над рекой. Потом вдруг взглянул на меня, и его усмешка дала мне понять, что он уже составил обо мне мнение. У меня лицо, при виде которого у окружающих чешутся кулаки: я ирландский парень из рабочей семьи, угодивший по недоразумению в тело богатенького наследничка. Я постоянно улыбаюсь, чтобы хоть как-то компенсировать свою внешность, но это не всегда срабатывает. В колледже я даже какое-то время носил очки с простыми стеклами в надежде на то, что они придадут мне приветливый и дружелюбный облик. "Ты же понимаешь, что в них ты вообще мудак мудаком?" - высказалась Го. Я выбросил очки и стал улыбаться еще старательнее.

Я махнул копам:
- Пойдемте в дом, сами увидите.

Парочка поднялась по лестнице, скрипя ремнями и шурша кобурами. Я привел их в гостиную и указал на разгром.

- Ого, - сказал офицер Риордан и бодро хрустнул суставами пальцев. Скучного вида как не бывало.

Риордан и Веласкес сидели на стульях в гостиной, подавшись вперед, и задавали мне все положенные вопросы: кто, где, как долго. Уши у них в буквальном смысле стояли торчком. Вне пределов моей слышимости был сделан телефонный звонок, и Риордан сообщил, что ко мне отправили детективов. Я испытал мрачное чувство гордости: меня принимали всерьез.

Риордан по второму разу расспрашивал меня, не видел ли я поблизости посторонних в последнее время, по третьему разу напоминал, что в Карфагене развелось много бродяг, когда зазвонил телефон. Я метнулся через комнату и схватил трубку.

Неприветливый женский голос:
- Мистер Данн, вас беспокоят из пансионата "Комфорт Хилл".
Туда мы с Го поместили отца, которого болезнь Альцгеймера превратила в совершенную развалину.

- Я сейчас не могу говорить. Я вам перезвоню, - рявкнул я и повесил трубку.
Я презирал сотрудниц "Комфорт Хилл": они не улыбались и не создавали комфорта. Они были измучены низкой заработной платой и, наверное, поэтому никогда не улыбались и не создавали комфорта. Я знал, что просто вымещаю на них злобу, - на самом деле меня приводило в ярость то, что отец жив, а мама лежит в земле.

Была очередь Го отправлять им чек. Я был почти уверен, что в июле была очередь Го. А она наверняка была уверена, что очередь моя. Го говорила, что мы оба подсознательно забываем отправлять эти чеки, что на самом деле мы хотим забыть отца.

Я рассказывал Риордану о незнакомце, которого видел в пустующем соседнем доме, когда в дверь позвонили. В дверь позвонили. Звук был такой обыденный, как будто я заказал пиццу и ждал доставки.

Вошли двое детективов, усталых под конец смены. Мужчина был мускулистый и худощавый, с лицом, сильно сужавшимся к подбородку и по форме похожим на каплю. Женщина же была на удивление уродлива, - кричаще-уродлива, больше, чем просто некрасива, - крохотные, близко посаженные глазки-пуговицы, длинный нос крючком, угреватая кожа, жидкие прямые волосы цвета пыльной тряпки. У меня слабость к некрасивым женщинам. Меня воспитала троица женщин, малопривлекательных на вид, - бабушка, мама и тетя - и все они были умны, добры, отличались прекрасным чувством юмора и сильным характером, это были очень хорошие женщины. Эми стала первой в моей жизни красивой девушкой.

Уродина заговорила первой, как эхо мисс Офицер Веласкес.
- Мистер Данн? Я детектив Ронда Бони. Это мой напарник, детектив Джим Гилпин. Мы так понимаем, что вы переживаете за свою жену.

У меня так заурчало в животе, что было слышно всем, но все сделали вид, что ничего не заметили.

- Мы немного осмотримся здесь, сэр? - спросил Гилпин.
У него были мясистые мешки под глазами и редкие седоватые волоски в усах. Рубашка у него не была измята, но он носил ее как мятую; в целом при взгляде на него казалось, что от него должно вонять куревом и кислым кофе, хотя на самом деле это было не так. На самом деле от него пахло мылом Dial.

Я проводил их в гостиную, снова указал на беспорядок, посреди которого старательно ползали на четвереньках двое молодых копов, словно ожидая, чтобы их застали за делом. Бони увела меня в столовую и усадила на стул, подальше от, но в пределах видимости следов борьбы.

Ронда Бони расспросила меня о том же, о чем я уже рассказал Веласкес и Риордану, уставившись на меня внимательными воробьиными глазками. Гилпин опустился на одно колено, обводя взглядом комнату.

- Вы звонили друзьям или родственникам, тем, с кем могла бы быть ваша жена? - спросила Ронда Бони.

- Я... нет. Еще нет. Наверное, хотел дождаться вас.

- А-а, - улыбнулась она. - Дайте угадаю: младшенький в семье.

- Что?

- Вы младший сын в семье.

- У меня есть сестра-близнец, - я почувствовал, что она сделала обо мне некий вывод. - А что?
Любимая ваза Эми лежала на полу, у стены, целехонькая. Это был подарок на свадьбу, шедевр японской керамики, который Эми прятала каждую неделю, когда приходила домработница делать уборку, потому что была убеждена, что та его разобьет.

- Просто я подумала, что вы поэтому ждали нас и ничего не предпринимали: вы привыкли, что кто-то другой всегда берет на себя роль лидера, - сказала Бони. - У меня младший брат такой же. Это типично для младших детей в семье.
Она быстро записала что-то в блокноте.

- Ну ладно, - я сердито пожал плечами. - Сказать вам, кто я по гороскопу, или начнем уже?

Бони улыбнулась мне - терпеливо, ожидающе.

- Я пока ничего не предпринял, потому что, по-моему, совершенно очевидно, что она не в гостях у подруги, - сказал я, кивая в сторону разгромленной гостиной.

- Вы живете здесь... сколько, мистер Данн, года два? - спросила она.

- В сентябре будет два.

- Откуда приехали?

- Из Нью-Йорка.

- Из города?

- Да.

Она указала на лестницу, без слов спрашивая разрешения подняться наверх, я кивнул и пошел за ней, а Гилпин - за мной.

- Я там был писателем, - выпалил я прежде, чем успел остановить себя.
Даже сейчас, спустя два года, я не мог вынести мысли о том, что кто-то будет считать, будто это и есть вся моя жизнь.

Бони:
- Впечатляет.

Гилпин:
- И что писали?

Я ответил в такт подьему по ступенькам:
- Я работал в журнале (шаг), писал статьи о поп-культуре (шаг) для мужского журнала (шаг).
На лестничной площадке я оглянулся и увидел, что Гилпин снова смотрит в сторону гостиной. Он сейчас же развернулся.

- О поп-культуре? - спросил он, начиная подниматься. - И что же под этим подразумевается?

- Популярная культура, - объяснил я. Мы дошли до второго этажа, где нас ждала Бони. - Фильмы, книги, музыка, так, знаете ли, никаких высоких материй, ничего этакого заумного.
Я поморщился: ничего заумного? Что за снисходительный тон? Вам, деревенщинам неотесанным, наверняка нужно переводить мой литературный английский образованного выходца с восточного побережья на разговорный английский жителя Среднего Запада. Я, типа, калякаю всякую фигню, что приходит мне на ум, как позырю киношку!

- Она обожает кино, - сказал Гилпин, указывая в сторону Бони. Бони кивнула: да, обожаю.

- А теперь владею "Баром", в центре города, - добавил я.
Помимо этого я вел курс журналистики в местом колледже, но говорить об этом показалось совсем неуместным. Я же был не на свидании.

Бони заглянула в ванную, перегородив коридор нам с Гилпином.
- "Бар?" - переспросила она. - Я знаю, где это. Давно хотела зайти. Название просто супер. Такое стильное.

- Неплохо придумано, - сказал Гилпин. Бони направилась в спальню, и мы пошли за ней. - Жизнь посреди моря пива - совсем недурно.

- Иногда ответ скрыт на дне бутылки, - сострил я и снова поморщился от неуместности собственных слов.

Мы вошли в спальню.

Гилпин засмеялся:
- Знакомое ощущение.

- Видите, утюг не выключен? - начал я.

Бони кивнула, открыла дверь нашей просторной гардеробной и вошла внутрь, включила свет, провела обтянутыми латексом руками по рубашкам и платьям, проходя вдоль вешалок. Неожиданно она издала какой-то звук, наклонилась и повернулась, держа в руках идеально квадратную коробку, искусно обернутую в серебряную бумагу.

У меня скрутило живот.

- У кого-то день рождения? - спросила она.

- У нас сегодня годовщина.

Бони и Гилпин разом дернулись, как пауки, но тут же сделали вид, что ничего не было.

К тому времени, как мы вернулись в гостиную, молодых полицейских там уже не было. Гилпин опустился на колени, изучая перевернутую оттоманку.

- Э-э... я, само собой, несколько напуган, - начал я.

- Это неудивительно, Ник, - серьезно сказал Гилипин.
У него были бледно-голубые глаза, которые слегка подрагивали, - что-то вроде нервного тика.

- Можно ли что-то сделать? Чтобы найти мою жену. Ведь ясно же, что здесь ее нет.

Бони указала на свадебный портрет на стене: я в смокинге, с приклеенной улыбкой, руки церемонно обвиты вокруг талии Эми; у Эми светлые волосы тщательно завиты и уложены, прибрежный ветерок Кейп-Код развевает фату, глаза раскрыты чересчур широко, потому что она всегда моргала в последний момент и изо всех сил старалась не моргнуть. Это было на следующий день после Дня Независимости, порох от фейерверков был смешан с морской солью, - лето!

На Кейп-Код нам было хорошо. Помнится, через несколько месяцев после начала наших отношений я обнаружил, что моя девушка Эми весьма состоятельна - обожаемая единственная дочь гениальной писательской четы. Своего рода икона, благодаря одноименной серии книг, которые я, кажется, в детстве даже читал. "Приключения Чудо-Эми". Эми говорила мне об этом спокойным, размеренным тоном, как больному, только что вышедшему из комы. Как будто ей приходилось делать это уже много раз, и все проходило не слишком гладко - признание в богатстве, которое приветствовалось с наигранным энтузиазмом, раскрытие тайного второго "я", созданного не ею.

Эми рассказала мне, кто она и что она, а потом мы отправились в старинный особняк Эллиоттов на Нантакет Саунд, вместе ходили на яхте, и я думал: я, простой парень из Миссури, лечу через океан вместе с людьми, которые повидали гораздо больше, чем я. Если я начну жить на широкую ногу сейчас, то все равно не смогу угнаться за ними. Я не испытывал зависти. Я испытывал удовлетворение. Я никогда не стремился к богатству или славе. Мои родители не были мечтателями, видевшими в своем ребенке будущего президента. Они были прагматиками, видевшими своего ребенка офисным работником, вынужденным так или иначе зарабатывать себе на жизнь. Меня будоражило само ощущение близости к Эллиоттам, катание с ними по Атлантическому океану, возвращение в роскошный, недавно отреставрированный дом, который построил в 1822 году капитан-китобой, и ужин, приготовленный из экологически чистых, полезных продуктов, названий которых я не мог выговорить. Киноа. Помню, я считал, что киноа - это рыба.

И вот ярко-синим летним днем мы сыграли свадьбу на берегу океана, ели и пили под белоснежным шатром, трепетавшем на ветру, как парус, а через несколько часов я тайком заманил Эми в темноту, к кромке волн, все было так нереально, что я как будто весь обратился в мерцающий свет. Холодные брызги на коже заставили меня вернуться, Эми заставила вернуться обратно, в золотистое свечение шатра, где пировали боги и яства были амброзией. Весь период ухаживания у нас был таким.

Бони подошла поближе, чтобы рассмотреть Эми.
- Красивая у вас жена.

- Да, очень, - отозвался я и почувствовал, как желудок у меня запел.

- И сколько вы женаты? - спросила она.

- Пять лет.

Я переминался с ноги на ногу, мучаясь от бездействия. Я не хотел, чтобы они судачили о том, какая у меня красивая жена, я хотел, чтобы они, блядь, занялись наконец поисками моей жены. Вслух я, правда, этого не сказал; я вообще нечасто высказываю свои эмоции вслух, даже когда стоило бы. Я сдерживаю и складирую чувства внутри себя до такой степени, что это кажется ненормальным: в подвале моей души хранятся сотни бутылок ярости, отчаяния, страха, но по моему виду этого не скажешь.

- Пять? Немало. Дайте угадаю - заказали столик в "Хьюстоне"? - спросил Гилпин.
Это был единственный высококлассный ресторан в городе. "Непременно сходите в "Хьюстон", - сказала мама, когда мы приехали, думая, что это уникальная маленькая тайна Карфагена, надеясь, что моей жене это доставит удовольствие.

- Само собой, в "Хьюстоне".

Это была моя пятая ложь полиции. Все было еще впереди.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/113681

Переводчики: Waterlily