Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: NICK DUNNE FOUR DAYS GONE

НИК ДАНН

ЧЕТЫРЕ ДНЯ ПОСЛЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Она стояла в оранжевом свете фонаря - легкий сарафанчик, волнистые от влажности волосы. Энди. Влетела в дом, распахнув объятия, и я прошипел: "Стой, стой!". Едва успел захлопнуть дверь, как она обвилась вокруг меня. Прижалась щекой к моей груди, а я положил руку ей на голую спину и закрыл глаза. Странная смесь облегчения и ужаса: как будто голова наконец перестала чесаться, и ты осознаешь: это оттого, что ты разодрал себе кожу до черепа.

У меня есть любовница. Настал момент, когда вы узнаете о том, что у меня есть любовница, и я перестану вам нравиться. Если, конечно, я вообще когда-то вам нравился. У меня красивая, молодая, совсем молоденькая любовница, и зовут ее Энди.

Знаю. Это плохо.

- Малыш, какого хрена ты не звонил? - спросила она, по-прежнему прижимаясь ко мне лицом.

- Так вышло, солнышко, так вышло. Ты себе не представляешь. Это просто кошмар. Как ты меня нашла?

Она не отпускала меня.
- У тебя свет не горел, вот я и решила, что ты у Го.

Энди знала мои привычки, мои места обитания. Мы уже давно вместе. У меня красивая, совсем молоденькая любовница, и мы вместе уже давно.

- Я так за тебя волновалась, Ник. Чуть не свихнулась. Прикинь, сижу я в гостях у Мэди, телек включен, вдруг ни с того ни с сего вижу - парень, точь-в-точь ты, и у него вроде как жена пропала. А потом до меня доходит - это ты и есть. У меня чуть крышу не сорвало! А ты со мной даже не поговорил!

- Я звонил.

- "Закрой рот, сиди тихо, молчи, пока я не скажу". Это ты командуешь, а не говоришь со мной.

- Я практически не оставался один, вокруг все время были люди. Родители Эми, Го, полиция.., - выдохнул я в ее волосы.

- Значит, Эми пропала? - спросила она.

- Пропала, - я отстранился от нее и сел на диван, а она - рядом, прижавшись ко мне бедром и плечом. - Ее похитили.

- Ник... ты в порядке?

Шоколадного цвета волосы волнами рассыпались у нее по плечам, ключицам, груди, и я смотрел, как одна прядка трепетала от ее дыхания.

- Не сказал бы, - я прижал палец к губам и указал в сторону коридора. - Сестра.

Мы сидели бок о бок, молча, мерцал экран телевизора, шел все тот же старый детектив, мужчины в шляпах кого-то повязали. Ее рука скользнула в мою. Она прислонилась ко мне, как будто мы собрались посмотреть кино - ленивая, беспечная парочка, - а потом притянула меня к себе и поцеловала.

- Энди, нет, - шепнул я.

- Да, ты мне нужен, - она снова поцеловала меня, забралась ко мне на колени и села верхом, лицом ко мне, хлопчатобумажное платьице задралось, один шлепанец упал на пол. - Ник, я так за тебя беспокоилась. Хочу, чтобы ты меня обнял, больше ни о чем думать не могу. Мне страшно.

Энди была чувственной девочкой, и дело тут не только в сексе. Ей необходимы были объятия, прикосновения, ей нравилось ерошить мне пальцами волосы или дружески почесывать спину. Физическая близость дарила ей уверенность и спокойствие. Ну, и секс она тоже любила, чего уж там.

Одним движением скинув верхнюю часть сарафана, она положила мои руки себе на грудь. Во мне проснулась кобелиная похоть.

"Хочу тебя трахнуть," - чуть не сказал я вслух. "Ты ТЕПЛЫЙ," - шепнула мне на ухо жена. Я отшатнулся. От усталости казалось, что комната плывет.

- Ник? - нижняя губа у нее была мокрая от моей слюны. - Что такое? Что-то не так? Это из-за Эми?

Энди всегда казалась мне очень молоденькой - ничего удивительного, ей ведь было двадцать три года - но в тот момент я осознал, что она прямо-таки абсурдно молода, безответственно, катастрофически юна.

Разрушительно молода. Мне всегда резало слух, когда она произносила имя моей жены. А она делала это нередко. Ей нравилось говорить об Эми, как будто та была героиней мыльной оперы. Энди не делала из Эми врага; она делала из нее некий персонаж. Все время расспрашивала о нашей совместной жизни, об Эми: "Как вы проводили время в Нью-Йорке? Чем занимались по выходным?" Рот у Энди стал как буква О, когда я как-то раз сказал ей, что мы ходили в оперу. "Ходили в оперу? А как она была одета? Платье в пол? А сверху - накидка или шуба? А украшения, а прическа?"

А также: с кем дружит Эми? О чем мы с ней разговариваем? Какая она, Эми, на самом деле? Как в книжках - идеальная? У Энди это была любимая сказка на ночь: Эми.

- Солнышко, моя сестра в соседней комнате. Тебе вообще не следовало приходить. Боже, мне тебя не хватает, но приходить правда не стоило, детка. Пока не разберемся, что к чему.

ТЫ БЛИСТАТЕЛЕН. У ТЕБЯ ПОТРЯСАЮЩЕЕ ЧУВСТВО ЮМОРА. ТЫ ТЕПЛЫЙ. А ТЕПЕРЬ ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ!

Энди по-прежнему сидела на мне верхом, с голой грудью, с затвердевшими от кондиционера сосками.

- Малыш, лично мне для начала надо разобраться, все ли у нас с тобой в порядке. - она прижалась ко мне, теплая, пьянящая. - Больше мне ничего не надо. Мне страшно, Ник. Я тебя знаю: ты сейчас не хочешь говорить, и это ничего. Но мне нужно... чтобы ты был со мной.

Тут мне захотелось поцеловать ее, как в тот, самый первый раз: чтобы мои зубы стукались о ее, чтобы наши лица были близко-близко, чтобы ее волосы щекотали мне руки, мокрым, долгим поцелуем, чтобы не думать ни о чем, кроме этого поцелуя, потому что невозможно думать ни о чем, кроме того, как мне хорошо. Я не потащил ее в спальню не потому, что это было плохо, - это ведь было плохо с самого начала, - а потому, что сейчас это было просто опасно.

И потому что Эми. Наконец - потому что Эми. Голос, живший у меня в голове уже половину десятилетия, голос жены, только теперь он не укорял, он снова был ласков. Какие-то три записочки от жены - и я уже размяк, засентиментальничал. Я не имел ни малейшего права сентиментальничать.

Энди зарылась в меня, а я думал о том, не следит ли полиция за домом Го, - может, пора ждать стука в дверь? У меня очень молоденькая, очень красивая любовница.

Мама всегда говорила нам: если собираетесь что-то сделать и не знаете, хорошо это или плохо, представьте себе, что об этом напечатают в газете и узнает весь мир. Ник Данн, бывший журналист, уволенный в 2010 году и до сих пор чувствующий себя уязвленным, устроился преподавателем журналистики в Колледж Северного Карфагена. Этот зрелый мужчина не замедлил злоупотребить своим положением и завел знойный романчик с одной из впечатлительных юных студенток.

Я воплощал собой кошмар любого писателя: клише.

Раз такое дело, вот вам еще несколько клише: все произошло случайно. Я никому не желал зла. Я увлекся сильнее, чем предполагал. Но это был не просто перепихон. И не просто для поднятия самооценки. Я люблю Энди. Люблю по-настоящему.

Я вел курс под названием "Как начать карьеру в мире журналистики." В классе было четырнадцать студенток - кто посильнее, кто послабее. Одни девочки. Я сказал бы "девушки", но факт есть факт: это были девочки.

Все они мечтали работать в журналах. Газеты этих девочек не интересовали, только глянцевые журналы. Они видели фильм и представляли себе, как будут носиться по Манхэттену с латте в одной руке и сотовым в другой, изящно сломают каблук дизайнерской туфли, когда станут ловить такси, и упадут в объятия обаятельного, близкого им по духу мужчины с красиво развевающимися по ветру волосами. Они и понятия не имели, как глуп и невежественен их выбор профессии. Я планировал предостеречь их на примере собственного увольнения. Хотя представать перед ними трагическим героем мне не хотелось. Я думал, что расскажу им об этом небрежно, с юмором - подумаешь, ерунда. Будет время поработать над романом.

Но на первом же занятии меня засыпали благоговейными вопросами, и я сам не заметил, как превратился в такого самодовольного пустозвона, такого жалкого павлина, что уже был не в силах рассказать им, как все было на самом деле: как меня вызвали в кабинет редактора, как я обреченно шел вдоль длинных рядов столов, как все взгляды были направлены на меня - смертник идет! - как я до последнего надеялся, что вызван по другой причине - может, скажут, что журнал нуждается в моих услугах больше, чем когда-либо - да! сообщат о прибавке к зарплате, о повышении! Но нет, босс просто сказал: "Ты, наверное, понимаешь, для чего я тебя вызвал, к сожалению," и потер глаза под очками, чтобы показать, насколько он утомлен и удручен.

Я хотел выглядеть крутым победителем, поэтому не рассказал студенткам о своем позорном уходе. Вместо этого я дал им понять, что состояние здоровья родителей потребовало моего присутствия здесь, и это соответствовало истине, да, говорил я себе, полностью соответствовало истине и к тому же звучало весьма героически. А хорошенькая веснушчатая Энди сидела в нескольких футах передо мной - широко посаженные синие глаза под волнами шоколадных волос, пухлые, чуть приоткрытые губы, до нелепости большая, натуральная грудь, длинные, стройные руки и ноги - секс-игрушка, а не девушка, надо сказать, полная противоположность моей элегантной, аристократичной жене. Энди источала жар тела и аромат лаванды, конспектировала мою лекцию на ноутбуке, спрашивала хрипловатым голосом: "Как сделать так, чтобы источник доверился, раскрылся?" И я подумал в тот момент: "Откуда, черт побери, взялась эта девочка? Это что, шутка?"

Вы спрашиваете себя: почему? Я ведь всегда был верен Эми. Уходил из бара раньше всех, если какая-нибудь девушка начинала флиртовать со мной слишком открыто, если ее прикосновения были слишком приятны. Я не был изменником. Не люблю (не любил) изменников - нечестных, бессовестных, ограниченных, испорченных. Я не поддавался. Но это когда я еще был счастлив. Неприятно осознавать, что ответ так прост, но всю жизнь я был счастлив, а теперь - нет, и тут Энди - задерживается после занятий, задает мне такие личные вопросы, каких Эми не задавала никогда или, во всяком случае, в последнее время. Дает мне веру в то, что я чего-то стою, что я не просто идиот, который остался без работы, болван, который вечно забывает опустить сиденье унитаза, недотепа, который никогда ничего не может сделать как надо.

Однажды Энди принесла мне яблоко. "Алый налив" (так я озаглавил бы мемуары о нашем романе, если бы решил написать их). Попросила взглянуть на ее рукопись. Это был очерк о стриптизерше из клуба в Сент-Луисе, читался он как статья из "Пентхаус Форум", и, пока я его читал, Энди стала есть мое яблоко, склонившись над моим плечом, сок смешно блестел у нее на губах, и тут я подумал: срань господня, да ведь эта девочка пытается меня соблазнить, и просто обалдел, стареющий Бенджамин Брэддок.

И это сработало. Я стал рассматривать Энди как выход, как шанс. Как вариант. Приходя домой, я находил Эми, свернувшуюся в клубок на диване, Эми, глядящую в стену, молчащую, никогда не заговаривающую со мной первой, всегда выжидающую - вечная игра "растопи лед", постоянный вызов - что может порадовать Эми сегодня? И я думал: Энди бы так себя не вела. Как будто знал Энди. Энди посмеялась бы над этой шуткой. Энди понравилась бы эта история. Энди была милая, красивая, грудастая ирландская девочка из моего родного городка, непритязательная и веселая. На занятиях Энди сидела в первом ряду, и казалась мягкой, и казалась заинтересованной.

Когда я думал об Энди, меня не мучали спазмы в желудке, как при мыслях о жене - постоянный страх возвращения домой, где меня не ждали.

Я начал фантазировать о том, что могло бы быть между нами. Начал мечтать о ее прикосновениях - да, именно так, как в тексте плохого сингла из восьмидесятых, - я мечтал о ее прикосновениях, мечтал о прикосновениях вообще, потому что жена моих прикосновений избегала. Дома она проскальзывала мимо меня, как рыба, держалась на расстоянии вытянутой руки, сталкиваясь со мной в кухне или на лестнице. В постели отворачивалась, комкала между нами одеяла, простыни. Мы молча смотрели телевизор, рассевшись по разным углам дивана, словно каждый из нас плыл на отдельном спасательном плоту. Как-то ночью я проснулся и, зная, что она спит, приспустил бретельку ее ночной рубашки и прижал щеку и ладонь к обнаженному плечу. Той ночью я так больше и не заснул от отвращения к себе. Вылез из кровати и мастурбировал в душе, представляя себе Эми, тот полный желания взгляд, каким она смотрела на меня когда-то, тяжелые веки, лунные глаза, взгляд, предназначенный мне и только мне. Кончив, я сел в ванну под струями воды и уставился в сливное отверстие. Мой член жалко вытянулся вдоль левого бедра, как какая-то мелкая живность, выброшенная волной на берег. Я сидел на дне ванны, изо всех сил стараясь не заплакать от унижения.

Вот так это и случилось. Во время странного, неожиданного снегопада в начале апреля. Не этого года, а прошлого. Я работал в баре один, потому что Го была у мамы - мы с ней делали это по очереди: один работает, другой сидит с мамой, смотрит с ней всякую чушь по телевизору. Мама уходила на глазах, до конца года ей явно было не дотянуть.

В тот момент я даже был в неплохом расположении духа - мама и Го уютно устроились дома и смотрели пляжный фильм с Аннетт Фуничелло, а в "Баре" было довольно людно, и вечер принес приличный доход. Это был один из тех вечеров, когда у всех отчего-то хорошее настроение. Красивые девушки были благосклонны к невзрачным мужчинам. Незнакомые люди без причины угощали друг друга выпивкой. Это было как праздник. И вот вечер подошел к концу, пора закрываться, всем до свидания. Я уже собирался запереть дверь, когда она распахнулась, и вошла Энди, чуть не врезавшись в меня, и я почувствовал сладость легкого пива в ее дыхании, аромат дыма в волосах. Я замер, переживая тот будоражащий момент, когда пытаешься воспринять человека, которого раньше видел лишь в одной обстановке, поместить его в новый контекст.

Энди в "Баре". Так-так. Она рассмеялась пиратским смехом и стала теснить меня вглубь бара.

- У меня только что было нереально отвратное свидание, и вы должны со мной выпить.

В темных локонах таяли снежинки, очаровательная россыпь веснушек светилась, щеки были ярко-розовые, словно кто-то залепил ей пару пощечин. У нее был потрясающий голос, как у пушистого утенка в мультике, голос, который сначала казался до смешного милым, а потом - невероятно сексуальным.
- Пожалуйста, Ник. Хочу избавиться от этого мерзкого привкуса.

Помню, мы засмеялись, и я подумал - какое облегчение быть с женщиной и слышать ее смех. На ней были джинсы и кашемировый пуловер с V-образным вырезом; она из тех девушек, кому джинсы идут больше, чем платья. В ее лице, в ее теле есть некая притягательная небрежность. Я занял свое место за стойкой, а она взобралась на табурет и окинула взглядом ряды бутылок за моей спиной.

- Чего желаете, леди?

- Удивите меня, - сказала она.

- Бу-у-у, - произнес я, сложив губы как для поцелуя.

- А теперь удивите меня коктейлем.
Она наклонилась вперед, так что практически положила грудь на стойку, отчего та приподнялась. На шее у нее был кулон на золотой цепочке; кулон скользнул в вырез пуловера, прямо в ложбинку между грудей. Не будь таким озабоченным, сказал я себе. Нечего слюни пускать.

- И чего же вам хочется? - спросил я.

- Дайте что угодно, мне все понравится.

Реплика покорила меня своей простотой. Подумать только, я могу что-то сделать и этим доставить радость женщине, и это будет легко. Дайте что угодно, мне все понравится. Нахлынуло всеобъемлющее облегчение. И тогда я понял, что больше не люблю Эми.

Я больше не люблю жену, подумал я, доставая два высоких стакана. Нисколько. Любви не осталось во мне ни капли, я чист. Я приготовил свой любимый коктейль - "Рождественское утро": горячий кофе и холодный мятный шнапс. Выпил вместе с ней, а когда она передернулась и расхохоталась - громко и открыто - налил по новой. Мы пили вместе еще час после закрытия бара, и я три раза ввернул слово "жена", потому что, глядя на Энди, представлял себе ее без одежды. Самое меньшее, что я мог сделать, - предостеречь ее: у меня есть жена. Делай с этим что хочешь.

Она сидела передо мной, положив подбородок на руки, улыбаясь мне снизу вверх.

- Проводишь меня домой? - спросила она.
Энди и раньше упоминала, что живет в самом центре, что как-нибудь заглянет ко мне в "Бар" поздороваться, а кстати, она не говорила мне, что живет совсем рядом с "Баром"? Я уже был подготовлен: не раз мысленно проходил несколько кварталов до безвкусного кирпичного многоквартирного дома, где она жила. Так что, когда вдруг оказалось, что я иду по улице и провожаю ее, это совсем не показалось мне необычным - тревожный звоночек не предупредил меня: это необычно, так не делается.

Я провожал ее домой, мы шли против ветра, в снежной круговерти, я помогал ей плотнее замотать красный вязаный шарф - раз, два, а на третий раз, когда укутывал ее потеплее, наши лица оказались совсем близко, и щеки у нее были розовые, как от рождественского катания на санках, и случилось то, что было возможно лишь той ночью, одной-единственной, из сотни других ночей. Разговоры, коктейли, метель, шарф.

Мы одновременно обхватили друг друга, я прижал ее к стволу дерева для устойчивости, длинные тонкие ветви осыпали нас снегом, - ошеломляющий и комичный момент, от которого мне еще сильнее захотелось трогать ее, трогать везде, одновременно - одна рука под пуловером, другая между ног. И она позволила.

Отстранилась, выбивая зубами дробь.
- Пойдем ко мне.

Я медлил.

- Пойдем ко мне, - повторила она. - Я хочу быть с тобой.

Тогда, в первый раз, секс был так себе. Мы были два тела, привыкшие к разному ритму, никак не могли до конца подстроиться друг под друга, а я так давно не был внутри женщины, что кончил первым, быстро, и продолжал двигаться, тридцать решающих секунд, ослабевая в ней, и едва она получила свое, как я окончательно обмяк.

В общем, было приятно, но не слишком впечатляюще, на троечку, - такое чувство, наверное, испытывают девушки, когда теряют невинность, - "И вокруг этого столько шума?" Но мне понравилось, как она обвивалась вокруг меня, понравилось, что она оказалась такой же мягкой, как я себе и представлял. Свежая кожа. Юность, думал я со стыдом, вспоминая Эми с ее вечными кремами и лосьонами, как она сидит в постели и со злостью хлопает себя по разным местам.

Я пошел в туалет в квартире Энди, отлил, посмотрел на себя в зеркало и через силу сказал сам себе: "Ты изменник. Не прошел простейшую проверку на вшивость. Ты дрянь-человек." А когда это меня ничуть не огорчило, я подумал: "Ты и в самом деле дрянь-человек."

Самое ужасное, что, если бы секс был умопомрачителен, этот эпизод мог бы остаться моим единственным неосмотрительным поступком. Но секс был не очень, а я все равно уже стал изменником и не мог смириться с тем, что променял статус рекордсмена супружеской верности на нечто посредственное. Поэтому я знал, что будет и следующий раз. Не стал зарекаться. И следующий раз оказался очень и очень хорош, а следующий за ним - просто великолепен. Скоро Энди стала прямо-таки контрапунктом всему, что было связано с Эми. Она смеялась со мной и смешила меня, не вступала со мной в перепалки, не возражала, не критиковала. И я думал: любовь заставляет нас стремиться стать лучше - верно, верно. Но, может быть, любовь, настоящая любовь, также позволяет нам просто быть теми, кто мы есть.

Я собирался рассказать обо всем Эми. Знал, что это должно случиться. И продолжал скрывать все от нее - месяц, другой. И еще много месяцев. По большей части это была трусость. Я не мог вынести самой мысли о том, что придется объясняться, выяснять отношения. Не представлял себе, как буду сообщать о разводе Рэнду и Мэрибет, они ведь непременно вмешаются в разборки. Но, откровенно говоря, была в этом и доля прагматизма, - подумать только, каким гротескно-практичным (эгоистичным?) я мог быть. Я не просил у Эми развода отчасти потому, что "Бар" был куплен на ее деньги. Фактически она была его владелицей и наверняка отобрала бы его у меня. А тогда я не смог бы смотреть в глаза сестре, которая храбрилась бы, делая вид, что ее не тревожит потеря еще двух лет жизни. Так что я позволил себе просто плыть по течению, надеясь, что в какой-то момент Эми сама проявит инициативу, потребует развода, и тогда я смогу остаться для всех хорошим парнем.

Это стремление - выйти из ситуации без потерь - было презренным. И чем презреннее я становился, тем сильнее желал Энди, которая знала - я не так отвратителен, как показалось бы, если бы мою историю напечатали в газетах и о ней узнали бы все. Эми подаст на развод, все думал я. Не сможет позволить этому продолжаться. Но прошла весна, наступило лето, потом осень, потом зима, и я стал изменником на все времена года - изменником при очаровательно-нетерпеливой любовнице - и стало ясно: надо что-то делать.

- Я ведь люблю тебя, Ник, - сказала Энди, здесь, как во сне, на диване в доме моей сестры. - Несмотря ни на что. Не знаю, что еще сказать, чувствую себя просто.., - она развела руками, - дурой.

- Ты не дура, - ответил я. - Я и сам не знаю, что сказать. Нечего тут сказать.

- Можешь сказать, что любишь меня, несмотря ни на что.

Я подумал: не могу больше произносить это вслух. Я говорил ей это раз или два, бубнил сквозь слюни, уткнувшись ей в шею, когда мне чего-то не хватало. Но так или иначе, слова эти имели место быть, как и многое другое. Я задумался о следах, которые мы оставили повсюду в ходе нашей суматошной, полусекретной интрижки и которым я не придавал должного значения. Если в ее доме была камера наблюдения, она засняла меня. Я купил одноразовый мобильник, чтобы созваниваться только с ней, но мои текстовые и голосовые сообщения приходили на ее вполне многоразовый сотовый. Я написал ей пошлую валентинку, где "близко" рифмовалось с "киской", и уже видел ее на страницах всех таблоидов. И вообще: Энди было двадцать три года. Наверняка мои слова, голос, даже фотографии были запечатлены на различных электронных носителях. Как-то раз я пролистал фото в ее телефоне, изнывая от ревности, собственничества и любопытства, и нашел множество снимков пары-тройки бывших бойфрендов, гордо улыбающихся в ее постели, и предположил, что однажды тоже вступлю в этот клуб - мне вроде как даже хотелось вступить в это клуб - и почему-то меня это не встревожило, хотя ничего не стоит разослать такие фото миллиону человек в секундном приступе мстительности.

- Ситуация не из простых, Энди. Просто имей терпение.

Она отодвинулась от меня.
- Не можешь сказать, что любишь меня, несмотря ни на что?

- Я тебя люблю, Энди. Правда, - я взглянул ей в глаза.
Говорить "люблю" сейчас было опасно, но так же опасно было не говорить этого.

- Тогда трахни меня, - прошептала она и принялась расстегивать мне ремень.

- Мы сейчас должны быть очень осторожны. Я... мне несдобровать, если о нас узнает полиция. Это будет очень плохо.

- Значит, вот что тебя волнует?

- Я - человек, у которого пропала жена и есть тайная... подружка. Да, это плохо. Это подозрительно.

- Звучит гадко, - грудь у нее по-прежнему была оголена.

- Люди нас не знают, Энди. Для них это все и есть гадко.

- Боже, это как в плохом фильме нуар.

Я улыбнулся. Это я открыл для Энди кино нуар - Богарт и "Глубокий сон", "Двойная страховка", вся классика жанра. Вот что мне больше всего нравилось в наших отношениях - я мог ее чему-то научить.

- А давай сами расскажем полиции, - предложила она. - Может, лучше будет...

- Нет. Энди, даже не думай. Нет.

- Они же узнают...

- Откуда? Откуда узнают? Ты разве кому-то о нас рассказывала, солнышко?

Она нервно взглянула на меня. Мне стало совестно: совсем не так она представляла себе эту ночь. Радовалась, что увидит меня, ожидала страстного воссоединения, физической и духовной близости, а я был занят спасением собственной задницы.

- Солнышко, прости, но мне нужно знать, - сказал я.

- Не по имени.

- Что значит не по имени?

- Это значит, - сказала она и натянула наконец верх платья, - что мои подруги, мама - они знают, что я с кем-то встречаюсь, но не по имени.

- И не по описанию, правда? - спросил я настойчивее, чем собирался, чувствуя, что пытаюсь удержать рушащийся потолок. - Только два человека знают об этом, Энди. Ты и я. Если ты мне поможешь, если ты меня любишь, будем знать только мы, и полиция никогда не узнает.

Она провела пальцем по моей скуле.
- А вдруг... вдруг Эми так и не найдут?

- Ты и я, Энди, мы будет вместе, несмотря ни на что. Но только если будем соблюдать осторожность. Если же нет, то, возможно... кончится тем, что меня посадят.

- Может, она с любовником сбежала, - сказала Энди, положив голову мне на плечо.

- Может...

Я чувствовал, как ее девчачий мозг гудит, превращая исчезновение Эми в пустой, скандальный романчик, игнорируя любые факты, не вписывающиеся в сюжетную линию.

- Она не сбежала. Все гораздо серьезнее, - я приподнял пальцем ее подбородок, чтобы она посмотрела на меня. - Энди, ты должна отнестись к этому со всей серьезностью, ясно?

- Я и так серьезно к этому отношусь. Но мне нужно чаще говорить с тобой. Видеть тебя. Я боюсь, Ник.

- Нам пока надо сидеть тише воды ниже травы, - я взял ее за плечи, чтобы она не отворачивалась.

- У меня жена пропала, Энди.

- Но ты ведь даже не...

Я знал, что она собиралась сказать, - ты ведь даже не любишь ее - но у нее хватило ума остановиться.

Она обняла меня.
- Слушай, я не хочу ругаться. Я понимаю, Эми тебе не чужая, и ты, наверное, очень переживаешь. Я тоже переживаю. Знаю, ты сейчас под таким давлением... даже представить себе не могу. И согласна быть еще незаметнее, чем раньше, если это вообще возможно. Но не забывай, что это и меня касается. Мне нужно говорить с тобой. Один раз в день. Просто звони, когда сможешь, хоть на пару секунд, дай мне услышать твой голос. Один раз в день, Ник. Каждый день. Иначе я свихнусь. Просто свихнусь.

Она улыбнулась мне и шепнула:
- Теперь поцелуй меня.

Я поцеловал ее, очень нежно.

- Я тебя люблю, - сказала она, а я поцеловал ее в шею и издал ответное бормотание.
Мы сидели молча, мерцал экран телевизора.

Я позволил глазам закрыться. Теперь поцелуй меня - кто так говорил?

В пять утра я вздрогнул и проснулся. Го уже встала, я слышал, как она ходит по коридору, включает воду в ванной. Я потряс за плечо Энди - "Уже пять утра, пять утра!" - и с обещаниями любви и телефонных звонков выпроводил ее за дверь, как постыдную гостью на одну ночь.

- Не забывай звонить каждый день, - прошептала Энди.

Я услышал, как открылась дверь ванной.

- Каждый день, - повторил я и закрыл дверь за Энди.

Когда я обернулся, Го стояла посреди гостиной. Рот у нее был открыт от потрясения, но все остальное в ней кричало о том, что она в ярости: руки на бедрах, брови в форме буквы V.

- Ник. Идиот ты гребаный.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/115826

Переводчики: Waterlily