Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: AMY ELLIOTT DUNNE SEVEN DAYS GONE

Я беременна! Спасибо тебе, Ноэль Хоторн, мир наконец узнал об этом, идиотка ты несчастная. В тот день, когда она выкинула свой номер на собрании в мою честь (жаль, правда, что она отвлекла от меня чересчур много внимания - уродки бывают так тщеславны), всеобщая ненависть к Нику раздулась, как воздушный шар. Интересно, как ему теперь дышится, когда вокруг него кипит столько ярости.

Я так и знала, что ключом к большой известности, к круглосуточному, неистовому, кровожадному, бесконечному вниманию "Шоу Эллен Эбботт" станет беременность. Чудо-Эми и сама по себе очаровашка. А уж против залетевшей Чудо-Эми не устоит никто. Американцы не любят себя утруждать, а беременных любить легко - они как утята, зайчики или собачки. И все-таки мне не совсем понятно, за что этим неуклюжим, самодовольным, самопоглощенным толстухам такое особое отношение. Как будто так сложно раздвинуть ноги и позволить мужчине эякулировать между ними.

Знаете, что на самом деле сложно? Симулировать беременность.

Слушайте внимательно, потому что оно того стоит. Все началось с моей безмозглой подружки Ноэль. На Среднем Западе таких полно, приличных людей. Приличных, но с пластилиновой душой - лепи из нее что хочешь. У нее дома имеется полное собрание лучших хитов кантри. Книжные полки забиты всяким дерьмом: "Ирландцы в Америке", "Футбол Миссури: история в фотографиях", "Мы помним 9/11", "Какая-то чушь про котят." Для реализации плана мне нужна была податливая подружка, которой я могла бы вбивать в голову ужасные истории про Ника, которая очень привязалась бы ко мне, которой я легко могла бы манипулировать, которая не слишком размышляла бы над тем, что я ей говорю, потому что была бы просто рада тому, что я говорю с ней. Ноэль была очевидной кандидатурой, а когда она сообщила мне, что снова беременна, - тройняшек ей, видимо, было мало - я сообразила, что тоже могу быть беременной.

Поиск онлайн: как отсоединить унитаз для ремонта.

Ноэль приглашена попить лимонаду. Много лимонаду.

Ноэль писает в мой неработающий, несмывающий унитаз, нам обеим так неловко, просто ужас!

Я: беру маленькую стеклянную баночку, собираю туда мочу из унитаза.

Я: давно приучила всех к тому, что у меня боязнь уколов/крови.

Я: стеклянная баночка с мочой в сумке, визит к врачу (ах, я не могу сдавать кровь, я так боюсь уколов... анализ мочи - это с удовольствием, спасибо).

Я: имею в медицинской карте запись о беременности.

Я: бегу к Ноэль с радостной новостью.

Прекрасно. У Ника есть еще один мотив, я могу быть милой беременной потеряшкой, родители страдают еще больше, Эллен Эбботт не может устоять. Сказать по правде, было довольно-таки захватывающе, когда Эллен наконец официально выбрала меня из сотен других дел. Это как шоу талантов: сначала стараешься изо всех сил, а потом от тебя уже ничего не зависит - все в руках судей.

И как же она ненавидит Ника и любит меня! Жаль только, родителям уделяется так много внимания. Я вижу их в новостях - мама вконец исхудала, вены на шее изгибаются, как тонкие и длинные ветви деревьев. Отец стал весь багровый от страха, глаза вытаращены, улыбка квадратная. Он вообще-то красивый мужчина, но сейчас скорее похож на карикатуру, на одержимого клоуна. Знаю, мне должно быть жаль их, но мне их не жаль. Все равно я для них всегда была не более чем символ, ходячий идеал. Чудо-Эми во плоти. Смотри не облажайся, ты же Чудо-Эми. Наша единственная. На тебе лежит некая несправедливая ответственность, когда ты единственный ребенок в семье, - все время осознаешь, что не имеешь права разочаровать их, и даже умереть тебе нельзя. Замены нет, лишь ты. От этого отчаянно хочется быть совершенством, и еще тебя опьяняет власть. Вот так и вырастают деспоты.

Утром я захожу в офис Дороти купить газировки. Это крохотная комнатка, обшитая деревянными панелями. Письменный стол, похоже, используется только для одного - на нем расставлена коллекция сувениров, привезенных из таких мест, которые явно не заслуживают того, чтобы их помнили: Галф Шорз, Алабама; Хайлоу, Арканзас. Когда я смотрю на эти сувениры, я вижу перед собой не райское местечко, а толпу перегревшихся, обгоревших на солнце дураков, которые тащат за собой ноющих неуклюжих детей, одной рукой отвешивают им оплеухи, а в другой держат гигантские, не подлежащие переработке пенопластовые стаканы с теплыми приторно-сладкими напитками.

У Дороти висит знаменитый плакат времен семидесятых с котенком, цепляющимся за ветку дерева, - "Держись!" Она повесила его на стенку вполне искренне. Хотелось бы мне увидеть, как она встречается с какой-нибудь самовлюбленной вильямсбургской сукой в остроугольных очках и с челкой как у Бетти Пейдж, которая повесила у себя такой же плакат из сарказма. Интересно, сумели бы они договориться между собой? Те, кто исполнен сарказма, всегда растворяются при столкновении с искренностью, для них это криптонит. Возле автомата с газировкой у Дороти висит еще одно сокровище - плакат с малышом, спящим сидя на унитазе - "Нет сил пописать". Этот я подумывала стащить, даже подцепила ногтем краешек старого желтого скотча, отвлекая Дороти болтовней. За него наверняка можно было бы выручить неплохие деньги на eBay - приток наличности мне не помешал бы - но нельзя, потому что останется электронный след. Я об этом много узнала, перечитав миллиард книг о криминале. Электронный след - это плохо. Нельзя пользоваться мобильным, зарегистрированным на меня, потому что по нему можно определить мое местонахождение. Нельзя пользоваться кредитными и банковскими картами. Компьютерами можно пользоваться только теми, которые стоят в общественных местах. Не забывай о камерах видеонаблюдения, которые могут быть установлены где угодно, в особенности на оживленных перекрестках, возле банков и винных погребов. Здесь, правда, винных погребов нет. Камер тоже. Я специально спросила у Дороти, сделав вид, что интересуюсь этим из соображений безопасности.

- Нашим клиентам это не понравилось бы, - сказала та. - Они не преступники, просто обычно не любят быть под наблюдением.

С этим не поспоришь. К примеру, мой приятель Джефф, который то и дело исчезает вечерами и возвращается с подозрительным количеством незадокументированной рыбы, которую хранит в массивных контейнерах со льдом. В буквальном смысле слова скользкий тип. В дальнем коттедже живут мужчина и женщина, лет по сорок пять, но до того попорченные метом, что им можно дать не меньше шестидесяти. Эти в основном сидят в доме, если не считать периодических пробежек в прачечную - через гравийную парковку, дико озираясь, с грязным бельем в мусорных мешках. Здрасте-здрасте, говорят они, всегда два раза, с двумя кивками, и бегут дальше. У мужчины вокруг шеи иногда обвит боа-констриктор, хотя ни он, ни я ни разу не признали наличие змеи. В дополнение к этим постоянным клиентам здесь бывает изрядное количество одиноких женщин, обычно в синяках.

Одна такая вселилась вчера - блондинка, совсем молодая, с карими глазами и рассеченной губой. Она сидела на крыльце - коттедж рядом с моим - с сигаретой в руке и, встретившись со мной глазами, распрямила плечи и задрала подбородок. Никаких оправданий. Я подумала: нужно стать как она. Нужно ее изучить. Она - та, кем я могу побыть какое-то время - избитая, но независимая девушка, пережидающая, пока утихнет буря.

Просидев несколько часов перед телевизором - в поисках каких-либо новостей о деле Эми Эллиотт-Данн - я влезаю в свой влажный купальник. Пойду в бассейн. Поплаваю немного, дам передышку своему алчному мозгу. Новость о беременности - это отлично, но я по-прежнему многого не знаю. Я постаралась спланировать все, но есть вещи, контролировать которые я не в силах. И они портят мое представление о том, как все должно пройти. Энди, к примеру, свою роль не сыграла. Дневник пока не найден. Полиция даже не пытается арестовать Ника. Я не знаю, что им известно, и мне это не нравится. Так и хочется позвонить на горячую линию, подтолкнуть их в нужном направлении. Подожду еще несколько дней. У меня на стене висит календарь, и я ставлю пометку через три дня: ПОЗВОНИТЬ СЕГОДНЯ. Чтобы знать, что я согласна ждать ровно столько. Когда найдут дневник, дело пойдет быстрее.

На улице опять жарко, как в джунглях, вокруг трещат цикады. У меня розовый надувной матрас с русалочками, и он для меня маловат - ноги свисают в воду - но я бесцельно плаваю на нем целый час, - оказывается, "я" это люблю.

На парковке мелькает светловолосая голова, и в калитку входит девушка с рассеченной губой, держа в руках купальное полотенце из коттеджа размером не больше чайного, и пачку "Меритс", и книгу, и флакон солнцезащитного лосьона. Рак легких, но не кожи. Она усаживается и аккуратно наносит на тело лосьон, не так, как другие побитые женщины, приезжающие сюда, - те пригоршнями мажут на себя детское масло, оставляют жирные пятна на шезлонгах.

Девушка кивает мне так, как кивают друг другу мужчины, оказавшись соседями за стойкой бара. Она читает "Марсианские хроники" Рэя Брэдбери. Поклонница фантастики, значит. Ну конечно, женщины, с которыми плохо обращаются, предпочитают уход от реальности.

- Хорошая книжка, - бросаю я ей безобидный пляжный мяч беседы.

- Кто-то оставил в моем коттедже. Эту и еще "Черный красавец", - она надевает дешевые солнцезащитные очки в массивной оправе.

- Тоже неплохо. Но "Черный скакун" лучше.

Девушка бросает на меня взгляд сквозь очки. На меня смотрят два черных диска.
- А-а.

Она возвращается к книге - демонстративный жест "все, я читаю", какой можно часто встретить на борту набитого битком самолета. А я, значит, надоедливая соседка, которая занимает весь подлокотник и пристает к ней с вопросами типа "По работе или в отпуск?"

- Меня зовут Нэнси, - говорю я.
Новое имя - не Лидия - не очень-то умно в здешних краях, но оно вылетает у меня само по себе. У меня голова иногда работает быстрее, чем нужно. Я думала о разбитой губе этой девушки, о том, какой у нее печальный, потасканный вид, мысли перешли к насилию и проституции, потом к мюзиклу "Оливер!", который я очень любила в детстве, и к несчастной проститутке Нэнси, которая любила своего буяна, пока он не убил ее, потом я подумала - непонятно, зачем феминистка-мама вообще водила меня на "Оливер!", ведь As Long as He Needs Me - это фактически гимн домашнему насилию, потом вспомнила о том, что Эми из Дневника тоже погибла от руки своего мужчины, что у нее немало общего с...

- Меня зовут Нэнси, - говорю я.

- Грета.

Имя, похоже, вымышленное.

- Приятно познакомиться, Грета.

Я уплываю. Слышен "чирк" Гретиной зажигалки, а потом над головой начинает плыть дым, похожий на морскую пену.

Спустя сорок минут Грета садится на край бассейна, свесив ноги в воду.

- Прям горячая, - говорит она. - Вода-то.

- Как в ванне.

- Не очень-то освежает.

- В озере ненамного прохладнее.

- Я все равно плавать не умею, - говорит она.

В жизни не встречала человека, который не умел бы плавать.
- Я сама почти не умею, - лгу я. - Только по-собачьи.

Она болтает ногами, волны нежно колышут мой матрас.
- Ну и как тебе тут? - спрашивает она.

- Неплохо. Тихо.

- Отлично, то,что надо.

Я оборачиваюсь посмотреть на нее. На шее у нее две золотые цепочки, возле левой груди идеально круглый синяк размером со сливу, над линией бикини татуировка - трилистник. Купальник у нее новехонький, вишнево-красный, дешевый. Из того же магазинчика у причала, где я купила матрас.

- Ты здесь одна? - спрашиваю я.

- Абсолютно.

Не знаю, о чем еще спросить. Может, есть какой-нибудь код, которым пользуются побитые женщины при общении между собой, язык, которого я не знаю?

- Проблемы с парнем?

Она приподнимает бровь - похоже, это значит "да".

- Такая же фигня, - говорю я.

- Нас же предупреждали, - отзывается она. Набирает горстью воду, брызгает себе на грудь. - Мама, когда меня в первый класс отправляла, сразу сказала: "С мальчишками не водись. Они либо камнями кидаются, либо под юбку заглядывают."

- Надо бы футболку заказать с такой надписью.

Она смеется.
- Да ведь так оно и есть. Всегда. У меня мама живет в лесбийской деревне в Техасе. Я все думаю к ней махнуть. Им там, похоже, отлично живется.

- В лесбийской деревне?

- Ну в этой, как ее... в коммуне. Лесбиянки собрались вместе, купили землю, стали как бы жить сами по себе. Без мужиков. По мне так супер - мир без мужиков, - она зачерпывает еще горсть воды, поднимает очки на макушку, ополаскивает лицо. - Жаль, меня на баб не тянет.

Она смеется старушечьим смехом - злобным, лающим.
- Ну, есть тут какой-нибудь козел, которого можно захомутать? Это, типа, моя тема. От одного слинять, на другого нарваться.

- Тут почти все время пусто. Есть Джефф, тот, что с бородой, он вообще-то ничего, - отвечаю я. - Он здесь дольше меня.

- Ты надолго сюда? - спрашивает она.

Пауза. Странное дело - я не знаю точно, сколько пробуду здесь. Планировала выждать до тех пор, пока Ника не арестуют, но понятия не имею, скоро ли это произойдет.

- Пока он не бросит тебя искать, да? - предполагает Грета.

- Типа того.

Она пристально разглядывает меня, хмурит брови. У меня внутри все сжимается. Вот сейчас скажет: "Я тебя где-то видела."

- Никогда не возвращайся к мужику со свежими синяками. Нечего ему удовольствие доставлять, - нараспев произносит Грета.

Встает, собирает вещи. Вытирает ноги кургузым полотенцем.

- Вот и убили денек, - бросает мне.

Я зачем-то поднимаю кверху большие пальцы, чего в жизни не делала.

- Как вылезешь, приходи ко мне, если хочешь, - предлагает она. - Телек посмотрим.

Я приношу свежий помидор от Дороти, держу его на ладони, как блестящий подарок к новоселью. Грета, открыв дверь, едва признает мое присутствие, словно я много лет хожу к ней в гости. Вынимает у меня из руки помидор.

- Супер, я как раз сэндвичи делаю, - говорит она. - Давай, садись.
Махнув в сторону кровати - гостиных у нас тут нет - она переходит в кухонную зону, где берет такую же пластиковую разделочную доску и такой же тупой нож, как у меня. Нарезает помидор. На столе лежит круглая полиэтиленовая упаковка колбасы, наполняя комнату желудочно-сладким запахом. Грета кладет на картонные тарелки два скользких сэндвича, добавляет по горсти крекеров в виде рыбок и тащит в спальню, где тут же хватает пульт от телевизора и принимается щелкать, переключаясь с одного шума на другой. Мы сидим на краю кровати, бок о бок, уставившись в экран.

- Увидишь что-нибудь интересное - скажи, - говорит Грета.

Я откусываю от сэндвича. Ломтик помидора выскальзывает и шлепается мне на бедро.

"Деревенщина из Беверли Хиллз", "Непредсказуемая Сьюзан", "Армагеддон".

"Прямой эфир с Эллен Эбботт". Мое фото во весь экран. Про меня. Опять. Отлично смотрюсь.

- Смотрела? - спрашивает Грета, не глядя в мою сторону, как будто мое исчезновение - повторный показ интересного сериала. - Короче, эта тетка пропала прямо на пятую годовщину свадьбы. Муж ее с самого начала какой-то странный, лыбится, как чучело. Оказалось, он ее жизнь на кучу бабок застраховал, а еще она беременная была. А он ребенка не хотел.

Еще один мой снимок, а рядом - изображение Чудо-Эми.

Грета поворачивается ко мне.
- Помнишь эти книжки?

- Конечно!

- И как они тебе - нравятся?

- Эти книги всем нравятся, они же такие милые, - говорю я.

Грета фыркает.
- А по-моему, чушь собачья.

Мое фото крупным планом.

Я жду, когда она скажет, какая я красивая.

- А она ничего, а - для своих-то лет, - говорит она. - Мне бы в сорок так сохраниться.

Эллен вводит аудиторию в курс моей истории, с экрана не сходит мое фото.

- По-моему, просто богатая стерва, - высказывается Грета. - Капризная. Сука, короче.

Нет, ну что за несправедливость! Я никому не давала повода так считать. С тех пор, как мы переехали в Миссури, - ну, то есть с тех пор, как родился мой план, - я совершенно не капризничала, была добродушна, бодра и легка на подъем, - в общем, делала все то, чего окружающие ждут от хороших женщин. Здоровалась с соседями, бегала за покупками для подружек Мо, один раз даже принесла колу вечно замызганному Стаксу Бакли. Навещала отца Ника, чтобы все сиделки могли подтвердить, как я мила, чтобы опять и опять шептать на ухо Биллу Данну, прямо в его затуманенный мозг: "Я вас люблю, приходите к нам жить. Я вас люблю, приходите к нам жить." Просто захотелось попробовать - вдруг до него дойдет. Отца Ника в "Комфорт Хилл" прозвали бродягой - вечно его куда-нибудь заносит. Так приятно представлять себе, как Билл Данн, живое олицетворение всего, чем панически боится стать Ник, объект его глубочайшего отчаяния, снова и снова возникает у нас на пороге.

- С чего ты взяла, что она стерва? - спрашиваю я.

Грета пожимает плечами. По телевизору начинается реклама освежителя воздуха. Женщина распыляет освежитель воздуха, чтобы ее семья была довольна. Следом идет реклама супертонких прокладок, чтобы женщина могла надеть платье, и танцевать, и встретить мужчину, для которого потом станет распылять освежитель воздуха. Уборка и менструация. Менструация и уборка.

- Видно же, - говорит Грета. - Ежу же ясно - богатая стерва, с жиру бесится. Вроде тех шалав, что на бабки мужей открывают всякие там кафешки, бутики, магазинчики с открыточками.

В Нью-Йорке у меня были подружки, имевшие такого рода бизнес, - они любили говорить, что работают, хотя фактически делали лишь то, что доставляло им удовольствие: придумывали названия для тортиков, заказывали красивые канцтовары, носили очаровательные платья из своих собственных магазинов.

- Точно, такая и есть, - говорит Грета. - Сука богатая, строит из себя невесть что.

Она уходит в туалет, а я на цыпочках иду на кухню, залезаю в холодильник и плюю ей в молоко, в апельсиновый сок и в контейнер с картофельным салатом, а потом опять же на цыпочках возвращаюсь на кровать.

Звук сливаемой воды. Возвращается Грета.
- Вообще-то это не значит, что он имел право ее убивать. Просто еще одна баба выбрала не того мужика.

Она смотрит прямо на меня и, кажется, вот-вот скажет: "Эй, минутку..."

Но потом снова отворачивается к телевизору, укладывается на живот, как маленькая, поставив подбородок на ладошки, и смотрит прямо на мое изображение на экране.

- Вот блин, гляди, - говорит Грета. - Народ его порвать готов.

Шоу идет своим чередом, и у меня становится получше на душе. Это апофеоз Эми.

Кэмпбелл Макинтош, подруга детства: "Эми такая заботливая, такая нежная! Ей так нравилось быть женой! И матерью она стала бы замечательной. Но Ник... сразу было ясно - с Ником что-то не так. Холодный, надменный, расчетливый - явно пересчитывал в уме денежки Эми."

(Кэмпбелл лжет: она обожала Ника, просто души в нем не чаяла. Но ей наверняка нравилось думать, что он женился на мне только ради денег.)

Шона Келли, жительница Северного Карфагена: "Мне показалось очень и очень странным, как мало он был заинтересован в поисках жены. Просто, знаете ли, болтал ни о чем, убивал время. Со мной заигрывал, хоть раньше знать меня не знал. Я ему про Эми, а ему и дела нет."

(Я больше чем уверена, что эта несчастная старая шлюха и не думала говорить с Ником обо мне.)

Стивен "Стакс" Бакли, давнишний друг Ника Данна: "Она такая милая была. Такая милая. А Ник? Его, похоже, вообще не волновало, что Эми пропала. Он всегда такой был - только о себе и думал. Вечно нос задирал. Вроде как он в Нью-Йорке большой шишкой стал, а мы все ему кланяться должны."

(Я презираю Стакса Бакли, и что это вообще за имечко такое?)

Свежемелированная Ноэль Хоторн: "Думаю, он ее убил. Никто не говорит этого вслух, а я скажу. Он ее бил, издевался и в конце концов убил."

(Хорошая собачка.)

Грета косится на меня, щеки примяты ладонями, на лице мелькают отблески от экрана.

- Вот бы оказалось, что это неправда, - говорит она. - Что он ее убил. Хорошо бы она просто сбежала, взяла и убежала от него, а теперь где-нибудь прячется живехонькая.

Она болтает ногами взад-вперед, как неспешная пловчиха. И непонятно, подъебывает она меня или нет.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/122163

Переводчики: Waterlily