Готовый перевод Пастка для жар-птиці Роздобудько Ірен / Ловушка для жар-птицы: ЧАСТИНА ПЕРША/ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

День первый

Информационное агентство находилась в центре города и занимало одно из самых престижных в городе зданий, двадцатый этаж которого венчала готическая башня-кафе. С десяток лет назад агентство арендовало несколько комнат на первом этаже и едва существовало, пока не наступили времена, когда любая информация стала объектом купли и продажи. И вот теперь здесь было множество отделов и куча работников, которые знали друг друга только в лицо. Каждое подразделение было отдельным государством.

Вере назначили встречу ровно на девять. Позже начиналось общее совещание. К красивому дому Вера приехала в восемь. Ей всегда необходимо было время, чтобы обдумать предстоящий разговор и успокоить себя тремя-четырьмя сигаретами. Это были ее маленькие хитрости, о которых знала только она. Ведь окружающие люди воспринимали Веру раскованной, веселой и уверенной в себе молодой женщиной, способной начать любую серьезную беседу с незначительного разговора о погоде или нового фильма Михалкова. Сегодня у нее был важный день - она устраивалась на работу.

Она и до этого работала не где-нибудь: на одном из каналов телевидения у нее была своя тридцати минутная программа, которая так и называлась: «Новости от Веры». На телевидении, особенно на ее канале, царил настоящий хаос. Никто никогда не знал, что будут снимать завтра. Самоуверенные ребята толпились в «студиях» лишь для того, чтобы обеспечить себе на вечер новый кусок мяса мужского или женского пола. Этот мир был ей чужд. За десять лет своей карьеры Вера научилась всему. Мода, политика, медицина, экономика, криминалистика - она хваталась за любые темы. У нее был дар Божий - сумасшедшая интуиция. Благодаря этому она с блеском «выплывала» и на экзаменах в университете, и во время бесед в прямом эфире, и в словесных баталиях с писателями или политическими деятелями. Но все ее начинания тонули в трясине беспробудного дилетантства сексуально озабоченных сосунков.

Подсознательно Вера искала выход. Она пыталась использовать все шансы, но тот, единственный, пока не попадался. И вот ровно месяц назад, после тяжелого, будто воз, который она тянула по грязной дороге, интервью с депутатом, она зашла пообедать в Пресс-клуб. Это было ее обычное место свиданий с друзьями и надежное убежище от назойливых поклонников - туда пускали только по удостоверениям. Уютная кофейня привлекала газетчиков и телевизионщиков еще своим необычным меню. Например, борщ здесь назывался «Борщ в помощь!", Жареные колбаски именовались «Рука Москвы», а вкусная большая отбивная, которую Вера обычно заказывала после овощного салата «Дебаты» проходила под кодовым названием «Наших бьют!». На стенах красовались вырезки статей, карикатуры и смешные заголовки из известных газет. Официанты, бармен и хозяин ресторана всегда приветливо здоровались с ней и никогда не подсаживали за ее столик других клиентов - это было табу: Вера не любила общаться во время обеда.

В тот день, зайдя в Пресс-клуб, она недовольно вздохнула - почти за каждым столиком сидели знакомые и полузнакомые, зал был серый от табачного дыма. После отвратительного интервью Вере не хотелось ни с кем разговаривать. «Ваш столик свободен, госпожа Вера» - приветливо обратился к ней администратор. Обессиленная Вера жестом показала:

«Мне - как всегда!» и прошла в зал. С ней здоровались, она улыбалась всем, не останавливаясь, не вступая в разговоры - ей хотелось поскорее выпить стакан прохладного свежевыжатого сока, который моментально появился на ее столике, как только она приблизилась к нему. Работать с постоянными клиентами здесь умели.

Не успела Вера сделать глоток, как в дверях зала появилась знакомая фигура, и Вера недовольно нахмурилась: «Ну, это уж точно не пройдет!". Действительно, кошачьей походкой к ней приближался старый знакомый, новейший «папарацци» по прозвищу Дон Педро.

- Ну, Верунчик, - сразу начал он свою обычную песню, с которой обращался ко всему, что передвигалось и имело неосторожность носить юбку. - Может, возьмем здесь по бройлеру – и к тебе?

- Лучше - к тебе! - сказала Вера. - Беременной Аллочке нужно хорошо питаться, да и тесть, думаю, не откажется поддержать компанию.

- Ну вот, ты всегда найдешь чем испортить праздник души! Кстати, я сегодня перехватил на рекламе пару тысяч, так что - ты подумай!

- Хорошо, - пообещала Вера, - я пока подумаю и пообедаю, а ты, пожалуйста, иди начерти пару формул.

Последнее выражение она подхватила из фильма «Семнадцать мгновений весны» - так сказал Штирлиц пьяненький даме, которая цеплялась к нему в ресторане. Дон Педро, еще немного повисел у Веры над головой и грустно пошел в бар «чертить формулы», которые обычно состояли из трех-четырех рюмок коньяка и «полировались» соткой водки «Абсолют». Она не могла говорить с ним иначе. Небесталанный парень, весьма остроумный и саркастический в свои статьях, он, как шахтер стахановец, усердно работал на свой карман и глаза его загорались только тогда, когда речь шла о деньгах. В своих статьях он мог довести до абсурда любую ситуацию. Вера обратила внимание на его фамилию давно, прочитав его статью о смертельном отравлении детей несвежей рыбой в детском саду, которая имела веселый заголовок: «Рыбки захотелось!» Этот развязанный тон Дон Педро сознательно лелеял в себе, ведь на него хорошо клевали богатые заказчики - бульварная пресса, эротические журналы и некоторые ночные каналы телевидения. «Когда я заработал свою первую тысячу долларов ...» - примерно так он начинал каждый разговор, даже если речь шла о погоде.

Принесли душистое блюдо «Наших бьют!». Усталость отступала, раздражение проходило. Вера уже могла спокойно осмотреть собравшихся и была способна мужественно снести появление еще одной знакомой - к столику направлялась скандально известная журналистка по прозвищу Луза. Свои эротические опусы эта бывшая поэтесса подписывала псевдонимом Луиза Задова, поэтому острые на язык коллеги и придумали прозвище «Луза», имея в виду и другое - лузу на бильярдном столе, в которую охотно можно было закатить шар. И Дона Педро, и Лузу Вера называла не иначе как «камарилья». Она вообще не терпела эпатажных «акул пера» и не понимала, почему им почти везде давали «зеленый свет» под названием «пипл хавает». А «пипл» действительно с удовольствием воспринимал и ненормативную лексику, и грубую откровенность, и полное к себе презрение. Луза специализировалась на скандальных интервью, которые брала у звезд эстрады, не отходя от их кроватей. В нужный момент во время фотосъемки с очередной жертвой она умела мгновенно расстегнуть молнию своего кожаного комбинезона или, как фокусник эквилибрист, выставить вперед свою аппетитную, едва прикрытую юбкой попку. За эти материалы и снимки ей платили бешеные деньги.

- Привет! - На весь зал закричала Луза. - Жареного хочешь?

- Смотря чего, - ответила Вера. Она знала, что Луза мечтает сняться в ее программе.

- А чего захочешь! - заверила Луза. - Например, вчера я узнала размеры одного места у самого ...

Она назвала фамилию известного дипломата.

- Слушай, Луза, у меня был тяжелый день, - сказала Вера. - Ты же знаешь, я не питаюсь яичницей - предпочитаю хороший кусок мяса! - И чтобы перевести разговор, добавила: - Кстати, у тебя смелое платьице...

Платье на Лузе была действительно смелым - черная сетка, через которую просвечивало красное гипюровое белье.

- Ты меня не хочешь! - надула губки Луза. - Что же, подождем лучших времен! - И, заметив у стойки бара Дона Педро, направилась к нему, покачивая бедрами, как лодка при десятибалльной шторме.

«Ну почему я должна с ними общаться? - снова рассердилась Вера. - И чего они все от меня хотят? Их привлекает противоположность, или я такая малодушная, что не могу дать отпор раз и навсегда? Видимо, надо менять кафе - здесь становится слишком неуютно! "

Будто в подтверждение этих мыслей, в ресторан вошел еще один представитель "камарильи", некий Понин - редактор популярного иллюстрированного журнала для мужчин. Это была самая смешная фигура в журналистский тусовке, его называли не иначе, как "Поня" с длинным прозвищем "А_сколько_вы_лет_работаете_в_журналистике"? Поня был носителем "черной метки". Это значило, что он столько насолил своим коллегам, что плохие слухи о его непрофессионализме и пьянстве тянулись за ним, куда бы он ни приходил. Однажды Вере пришлось обратиться к нему по работе. Вопрос был простенький, но Поня перед тем, как ответить, строго спросил: "А сколько лет вы работаете в журналистике"? Потом выяснилось, что это его "коронный" вопрос и, очевидно, очень болезненный, потому что сам Поня, несмотря на свою должность, заработанную тяжелым трудом подхалимства, еще учился в университете и никак не мог его закончить.

Вместе с Поней была какая-то незнакомая женщина.

Парочка направлялась к Вериному столику - это было понятно с первого взгляда. "О, Господи! " - мысленно вздохнула Вера.

- Госпожа Вера, - не без присущей ему пренебрежительности сказал Поня. - Познакомьтесь, это – Лилиана Поволоцкая, редактор отдела западной культуры информационного агентства. Она давно мечтала с вами пообщаться. И вот – такая приятная возможность.

Вере пришлось улыбнуться и пригласить женщину к столу. Поня учтиво раскланялся.

Даже в полутемном помещении женщина не сняла больших черных очков. Она начала разговор совсем по-мужски:

- Вам не кажется, что мы с вами уже где-то встречались?

- Вполне возможно, ведь я бываю во многих местах, - ответила Вера, пытаясь проникнуть за черные стеклышки очков новой знакомой. Она была уверена, что видит ее впервые.

- Нет, я имею в виду, встречались когда-то давно. Может, ходили вместе в детский сад или в одну школу?

- Вряд ли. Я училась в интернате, - ответила Вера.

- Вон оно что. Но это не имеет никакого значения, просто ваше лицо показалось мне очень знакомым.

- Вы, может быть, видели одну из моих передач.

- И даже не одну! Вы очень талантливая журналистка. Досадно, что у вашего канала такая репутация. Вы заслуживаете лучшую карьеру.

"Черт знает что такое! - мысленно возмутилась Вера. - Еще одна безумная воспитательница на мою голову"!

- Вы нервничаете, - вдруг сказала Лилиана. - Думаете, к чему эта пустая болтовня? А у меня к вам вполне конкретное предложение - я бы хотела пригласить вас на работу в свой отдел. Нам нужны такие люди, как вы.

Работать в респектабельном агентстве было давней мечтой Веры, но она ничем не выразила своей заинтересованности.

- Это достаточно неожиданное предложение, - сказала она. - Надо подумать.

- Я вас не тороплю.

Женщины еще немного поговорили о погоде, об этом приятном ресторанчике, куда не пускают "всякое отребье", о его небанальном оформлении. Лилиана так и сидела в очках, потягивая сквозь соломинку большую порцию мартини с лимоном.

- И все же, мы с вами где-то встречались. Возможно, и приятельствовали. - замечтавшись сказала Лилиана. - Знаете, как бывает: увидишь человека, и из каких-то закоулков памяти выплывает что-то такое теплое, приятное, волнующее, чему нет названия. Обычно, это бывает, когда встретишь кого-то из своего детства. У меня было много друзей. Связи детства - наиболее прочные. Золотая пора.

- Да, - сдержанно согласилась Вера, для которой как раз именно эта "золотая пора" не была безоблачной.

- Мы все - родом из детства, - процитировала Лилиана. - Какая в этом мудрость! Вы, кстати, где жили?

- В "царском селе", - ответила Вера.

- О, какой престижный район! Я жила в соседнем. Возможно, мы там виделись?

- Вряд ли. Я почти ни с кем не общалась, кроме одной соседской девочки, которая потом умерла после операции на сердце. Только ее и помню.

Разговор начал зависать. Заметив это, новая знакомая поторопилась его прекратить.

- Ну что же, мне было очень приятно познакомиться с вами. Вы не забыли о моем предложении?

- Завтра я должна ехать в командировку. Я бы смогла зайти к вам через месяц - сейчас у меня много работы.

- Долго! - вздохнула Лилиана. - Но тем не менее, мы вас подождем. Итак, договорились - через месяц у меня?

Женщины попрощались. Вера еще посидела в ресторане, обдумывая встречу, пока не пришла к решению, что произошедшее - это шанс изменить жизнь.

И вот теперь она стояла перед агентством и нервно посматривала на часы. Без пятнадцати девять Вера открыла тяжелые дубовые двери с табличкой "Отдел культуры".

Три пары глаз сразу же устремились к ней. В большой комнате за стеклянными перегородками, как рыбы в аквариумах, сидели три женщины. Во внутреннюю комнату с табличкой "Шеф-редактор" вела зеленая ковровая дорожка. Все три женщины были приблизительно одного возраста с Верой. Она дружелюбно улыбнулась им и решительно вошла в приемную.

За белыми дверьми был настоящий оазис - небольшая светлая комната, заставленная вазами с японскими карликовыми деревьями, несколько круглых аквариумов на высоких кованых подставках с "золотыми" рыбками и картины на стенах (преимущественно - хорошо сделанные копии Брейгеля) создавали особенный экзотический уют. За деревьями, аквариумами и картинами Вера не сразу заметила в углу секретаря. Сначала она почувствовала на себе чей-то взгляд. Окруженный почти со всех сторон вазами, за белым столом сидел хрупкий юнец в безукоризненном сером костюме и внимательно смотрел на Веру.

- Мне было назначено на девять, - сказала она.

- Подождите, пожалуйста, Лилиана Олеговна вас пригласит, - радушно сказал юнец, указывая ей на стул.
До встречи оставалось еще пять минут.

Экзотическая приемная расслабляла. Вера даже почувствовала дремоту и легкую головную боль. Сидеть напротив слишком внимательного юнца и молчать было неприятно, но Вера пыталась отогнать негативные ощущения. В конечном итоге, она так долго мечтала попасть сюда. После чрезмерной развязанности телевизионщиков подчеркнутая официальность и тишина агентства казались ей почти священными. Молодой человек что-то набирал на компьютере, и его тонкие пальцы быстро отбивали ритм.

Вера заметила, что ногти его аккуратно подкрашены бледно-молочным, почти незаметного тона, лаком.

Ровно в девять секретарь зашел в кабинет. Через минуту он пригласил Веру.

За длинным черным столом сидела роскошная блондинка - ее недавняя знакомая Лилиана Олеговна Поволоцкая. Она смотрела открыто и радушно, выдерживая паузу. Вера села напротив и также открыто и прямо подняла глаза на будущую начальницу.

Только теперь, когда она была без очков, Вера заметила, что один глаз Лилианы Олеговны был зеленый, а второй - голубой. И от взгляда этих глаз у Веры где-то внутри - ближе к желудку - поднялась волна слащавой тошноты. Так иногда бывает, когда вдруг видишь что-то слишком уродливое или неестественно прекрасное.

- Я рада, что вы пришли, - сказала Лилиана Олеговна, - считаю, то, что вы делали на телевидении - блестяще. Я ваша искренняя поклонница. У нас в отделе есть вакансия, но я предлагаю вам должность моего заместителя. Мне самой трудно справляться с таким объемом работы, а вы, как мне кажется, высококлассный специалист. Как вы на это смотрите? Для начала ваша ставка будет составлять - плюс минус - тысяча долларов. Но это - первые три месяца, потом будете получать больше. Ну как, согласны?

- Когда приступать к работе? - спросила Вера.

- Хоть сейчас. Пишите заявление. Сегодня решим все кадровые вопросы, поставим вам хороший стол, познакомитесь с коллегами. Я заинтересована, чтобы вы вошли в курс дел как можно быстрее, ведь завтра я на несколько дней улетаю в Осло.

Лилиана предложила кофе, и Вера не отказалась. Кофе секретарь принес в крошечных фарфоровых чашках. Глотая душистую горячую жидкость, Вера пыталась как можно более доброжелательно смотреть в лицо новой начальницы, но этого у нее почему-то не выходило: все впечатление портили разноцветные глаза, и Веру охватило стеснение с привкусом сожаления и отвращения.

***

Первый день на новой работе был сугубо организационным. Вере выделили и оградили стеклянной стенкой просторный угол в приемной. Владимир, секретарь Лилианы Олеговны, воспринял это без энтузиазма. Сама Лилиана, подписав Верино заявление, поехала домой собираться в командировку.

В отделе царило спокойствие. Вера наводила порядок в своем закоулке, знакомилась с новыми обязанностями и пыталась наладить контакты с коллегами.

Три женщины отнеслись к ней с осторожностью, и сначала разговоры не шли дальше учтивых приветствий.

Помня неписаные законы "новоселья", Вера купила две бутылки шампанского и коробку конфет и во время обеденного перерыва пригласила всех к себе за стол. На этом небольшом фуршете она с интересом наблюдала за сотрудницами. Всех их объединяло какое-то неуловимое сходство. Возможно, в таких престижных местах все женщины имеют одинаково изысканный вид.

Алина специализировалась на кинокритике, Ярослава писала о музыкальных новостях, Зарина занималась театром.

Вера удивилась их сдержанности даже после третьего бокала шампанского. Кажется, перед тем, как что-то сказать, каждая женщина складывала мысленно предложение и старательно следила за правильностью ударений и артикуляции. Все трое были как на сцене. Вовик от шампанского отказался, сославшись на диету, и пошел употреблять полезную еду в редакционный буфет.

Вера старательно поддерживала разговор и пыталась задавать как можно больше легкомысленных, не обременяющих вопросов. Ей вежливо отвечали. Но она чувствовала, что веселая женская болтовня не клеится. Женщины избегали смотреть ей в глаза и явно скучали, время от времени рассматривая свои длинные старательно отполированные ногти.

В конечном итоге Вере показалось, что она пытается расшевелить манекенов, все поплыло перед ее глазами, дружелюбная улыбка превратилась в маску, которую хотелось немедленно сбросить, стереть с лица. "Куда я попала"? - мелькнула крамольная мысль, но пути к отступлению уже не было.

- Еще шампанского? - спросила она.

- Вообще, мы на работе не употребляем. - презрительно искривила губы Ярослава.

- А я отдаю преимущество "Асти-мартини", - прибавила Алина.

- Благодарю, - подвела черту Зарина. - В другой раз.

Выстояв эту "сцену", Вера взяла свой маленький блокнотик и уже после перерыва решила заскочить в башню в кофейню выпить кофе.

Скоростной лифт за минуту поднял ее наверх.

Выбрав самый дальний столик, Вера открыла свой блокнотик и начала записывать впечатление.

"Алина" - вывела она на первой страница и задумалась. Ей всегда было интересно фиксировать первые впечатления о человеке, чтобы впоследствии проверить свою интуицию. Следовательно, Алина. "Загорелая Барби, - записала Вера. - Безукоризненные пропорции. Волосы длинные, крашеные. В действительности, вероятно, имеют темно каштановый оттенок.

Дурочка? Скорее - очень сдержанная. Кажется, замужем. Ничего интересного". Следующий абзац, под названием "Ярослава", был такой: "Нервная красавица с признаками скрытой стервозности. Трижды незаметно толкнула ногой Алину, когда разговор зашел о Л. О.

На пальцах - три перстенька: два с изумрудами и одно с брильянтом. Выше локтя - кровоподтек. По-видимому - бурная личная жизнь. Незамужняя. Умная. Злая".

"Зарина. Молчаливая. Интеллигентная провинциалка.

Темная лошадка. Пока что - все". "Вовик. Паук с чистым взглядом. Подхалим".

Наблюдений было немного. Вера быстро допила кофе и спустилась вниз.

Когда она зашла в комнату, все четверо стояли около стола Зарины и о чем-то бойко разговаривали.

Заметив новую начальницу, стайка быстро разлетелась по своим аквариумам.

"О господи, - подумала Вера. - Ко всему этому надо еще долго привыкать. Ничего, прорвемся", - и, сев за свой стол, начала разбирать бумаги.

***

Алина вернулась домой около одиннадцати.

- Опять собрания? - недовольно спросил мужчина. - Ваша ведьма из вас веревки вьет, а вы молчите...

- Не твоя забота! У нас еще одна ведьма - новая "замша"... - устало ответила Алина и направилась к ванной.

- А ты надеялась, что это место для тебя, дурочка? – ехидно заметил мужчина - С тобой у Лилианы все кончено, можешь не волноваться.

Алина открыла кран и начала стягивать с себя платье - она слишком пахла французским коньяком, которым ее случайно облили в ресторане.

"Проклятая сука, - думала Алина. - Ты еще поплачешь, дрянь такая..."

Она быстро натянула ночную рубашку. Уже засыпая, она всё повторяла: "Еще поплачешь, сука!"

***

Ярославу Владимир довез на своем авто до самого подъезда.

- Тебя проводить до лифта? - спросил он.

- Нет, солнышко, езжай домой, - ответила женщина.

- А поцеловать? - кокетливо закатил глаза Вовик.

Они нежно поцеловались. Во время поцелуя Вовик положил в ее руку маленькую ампулу. Ярослава выскользнула из машины.

Вовик тщательным образом вытер губы белым платком и завел двигатель.

Ярослава еще долго курила на кухне. "Надо с этим заканчивать, - думала она. - Прекращать немедленно, иначе - смерть, а то и еще хуже - дурдом. А там - сырой халат и безумные глаза, как у Ольги". И только она так подумала, как совсем другая, независимая от ее разума сила подняла ее и заставила быстро распаковать одноразовый шприц.

Игла вошла в бедро легко. "Завтра, завтра все будет иначе", - подумала Ярослава, погружаясь в водоворот цветных интегралов. Ее обступили легкие тени. Голова склонилась на стол.

***

На пороге Зарина сразу же попала в крепкие объятия. В ее уши полились бесстыдные, страстные слова.

Она обожала эту грубость, эти болезненные объятия, всю эту игру.

Он прижал ее к стене. Но ей сначала хотелось одеть тапочки с розовой опушкой. ЕЕ тапочки. Ей хотелось быстрее залезть в джакузи - ЕЕ джакузи. А потом вытереться ЕЕ пушистым полотенцем.

- Когда она возвращается? - спросил он.

- Через неделю, ты же знаешь.

- А мне сказала, что завтра ...

- Через неделю, - улыбнулась Зарина. - Глупый!

Он больше не дал ей сказать ни слова. И только тапочки с розовой опушкой мозолили ему глаза...

***

... Этой ночью Вера проснулась в половине первого. Вообще, она была «совой», но сегодня, вернувшись с работы, она едва успела выпить чаю, как томная усталость охватила ее, и она, не раздеваясь, легла на диван.

И вмиг заснула.

Проснулась тоже резко, будто вынырнула из-под тяжелой волны непонятной тревоги. Она знала, что все это пройдет, как только она привыкнет к новому месту и начнет работать в полную силу. Вера всматривалась в темноту. Она старалась не думать о работе, но перед глазами стояли лица ее новых знакомых.

Вера знала, что идеальных условий не бывает, особенно сейчас, когда наступило резкое размежевание в обществе.

Идеальными они могли быть только там, где люди одинаково бедные. Когда-то ей приходилось работать, месяцами не получая зарплаты, питаться жареной капустой или консервированными кабачками с хлебом.

Она хорошо помнила навязчивые мечты о куске подрумяненного мяса с кровью и люто ненавидела то время. Но тогда с людьми было проще: во время обеденного перерыва они скидывались на бутылку дешевой «Изабеллы» и иногда даже чувствовали себя счастливыми, у них было много времени для общения и одинаковые заботы о хлебе насущном.

Большая белая луна с идеально ровными краями светила прямо в лицо. Вот оно что! На Веру всегда влияла луна. В детстве она даже придумала, что это ее брат, и могла смотреть на луну до утра. При полнолунии Вера никогда не засыпала. Луна гипнотизировала ее. Вот и сейчас, провалившись в какой-то транс, Вера не могла пошевелиться. Все мысли покинули ее, и только из самой глубины мозга возникали ассоциации ...

Вот она маленькая ... Такая же луна заглядывает в окно. На ней темные пятна, они медленно сливаются и составляют силуэт лица с глубокими провалами глаз, носа, губ. Вот она достаточно четко видит это лицо - старческое, страшное, залитое кровью. Оно склоняется над Верой все ниже. Вера кричит.

Лицо вырисовывается четче - и вот уже это взволнованное лицо мамы.

- Тихо, тихо ... - шепчет мама, - все хорошо. Это - сон. Сейчас будет другой. Про кого ты хочешь?

- Про жар-птицу, - отвечает маленькая Вера.

- Сейчас будет сон про золотую птицу, - уверенно говорит мама и кладет на лоб свою холодную ладонь.

«Хочу про жар-птицу», - сама себе говорит Вера, но мысли крутятся вокруг работы. Вера снова чувствует сладковатую тошноту, как тогда, при взгляде в глаза Лилианы Олеговны. Ей кажется, что с переходом в агентство у нее началось «дежа вю» - некая давнишняя, забытая история, в которой действуют те же самые люди. Но где она могла их видеть раньше? Точно - нигде.

«Это просто усталость! - успокаивает себя Вера. - На меня всегда так влияет полная луна. Если бы я знала, что сегодня - ночь полнолуния, пригласила бы к себе Альбика, и тогда бы не было этих глупых мыслей». Альбик, или Альберт, был ее давним кандидатом в мужья. Уже несколько лет он настойчиво предлагал Вере руку и сердце, и у нее никогда не было свободного времени, чтобы серьезно отнестись к этому предложению. Кроме того, Вера уже привыкла жить одна.

«Надо со всеми познакомиться поближе, - решила Вера, - не может быть, чтобы я не нашла к ним ключик! На работе нужно чувствовать себя комфортно...»

Она заснула только около четырех часов утра. Если бы она могла контролировать свой сон, то отчетливо увидела бы в нем картинку: несколько веселых ребят сидят на лавочке и качают ногами. А рядом с ними - сгорбленная тень. Она всегда маячит на той скамейке. Дети переглядываются, смеются, махают на нее черной лакированной палкой. Картинку медленно закрывает яркое птичье крыло ...

«Жар-птица...» - улыбается во сне Вера.

Огромная плоская тень птицы отделяется от потолка и опускается прямо на грудь, от нее пышет жаром, как от солнца. Приятное тепло превращается в ад.

Вера вблизи видит грязный, искривленный клюв с засохшим в нем куском вонючего мяса. Вера чувствует на груди тяжелые лапы, но они почему-то не ранят ее своими острыми когтями - ведь это не птичьи лапы. С ужасом Вера замечает, что у птицы нежные женские пальцы с длинными отполированными ноготками. Две теплые влажные ладони ползут к шее, тело птицы вздрагивает при каждом движении, она закидывает голову и, словно в предчувствии наслаждения, щурит свои пустые белесые глаза. Птица гортанно клокочет, вибрируя всем своим шатким телом. На этот глухой шум собираются другие звери и окружают кровать. Вера видит синюю ослицу с женским торсом, ехидну с узкими желтыми глазами и раздвоенным языком, черную пантеру, почему-то одетую в кожаный запятнанный кровью передник и огромную крысу, покрытую скользкой канализационной чешуей ... Все они хватаются за края кровати и в такт птичьего клекота начинают ритмично раскачивать ее. Ладони птицы скользят по Вериной шее, голова качается, как маятник. Тряска становится все более невыносимой. Вера судорожно хватается за края кровати, натыкаясь руками на рыхлые, влажные, когтистые лапы. Кровать трясется, крутится, уродливые зверские рожи гогочут, ощупывают тело, брызжут ядовитой слюной. Вера задыхается. Ее ноги холодеют, немеют, волна ледяного холода поднимается к сердцу. Птица на ее груди рассыпается на куски, ее истлевшая маленькая голова падает Вере в лицо. Вера кричит.

Крик прорывается сквозь сон тяжелым хрипом.

Вера вскакивает на кровати и, еще плохо понимая, что происходит, механически смахивает с лица невидимую уродливую птичью головку и чувствует под ладонью ручьи холодного пота.

«Все, все, я проснулась ...» - успокаивает себя Вера.

За окном - утро. Сквозь плотные портьеры проникает яркий свет, нереально белый в полумраке комнаты, почти неоновый, наполненный броуновским движением серебряной пыли. Вера с облегчением откидывается на подушку - ночь прошла. Теперь - поставить чайник, собрать в сумку бумаги, принять прохладный душ. А главное - не думать, не вспоминать очередной ночной кошмар. Надо скорее вырваться на улицу, на свежий воздух, в открытое пространство, где она всегда чувствовала себя свободной. Вера давно заметила этот парадокс: чем больше она замыкается в себе, тем сильнее ее тянет в толпу, в центр внимания, в бесшабашность бессмысленного общения, лишь бы не оставаться наедине с собой. Ее работа, которая была основана именно на общении, иногда совсем истощала ее. «Я не умею рисовать, не могу работать граблями или лопатой, не знаю математики, - говорила она. - Я умею составлять вместе слова. И это у меня получается неплохо. Я продаю свои мозги, и, оказывается, они чего-то стоят». Но все чаще она уставала, и ее посещала крамольная мысль, что написание статей и произведений похоже на проституцию. И даже хуже. Там продают тело, здесь - душу. В последнее время она мучилась из-за необходимости продавать сокровенное, формулировать то, что существует лишь на рубеже ощущений. Прежнее увлечение Словом, наслаждение от этой игры превращалось в отвращение: она уже могла довольно ловко высказывать то, что видела вокруг, а самое важное было простым и открытым. Как все, что случается годам к пятнадцати. А может, как это было с самой Верой, гораздо раньше.

Затем из трагедии ночей, из омутов засыпанных снегом улиц, от соблазна острых лезвий и опасных таблеток люди возвращаются на здоровый свет дня и не замечают своей ежеминутной смерти. А чтобы почувствовать вкус - без меры солят еду...

Вера вышла из дома на полтора часа раньше, чем обычно, взяла такси и быстро доехала до своего любимого сквера - там в небольшой кофейне, которая, пожалуй, единственная работала с семи часов утра, ей варили вкусный кофе и приносили свежие газеты, которые она всегда просматривала перед работой. Вера вообще любила бродить по городу, заходить в его дальние улицы. Вот и сейчас она сразу нашла обтрепанную лавочку в старом сквере, села и на этом островке посреди суеты утреннего города развернула свой затертый блокнот. Иногда, садясь здесь, она доставала бутылку шампанского. И, отхлебывая по глотку прямо из бутылки под осуждающими взглядами дедушек и бабушек с внуками и пинчерами, страницу за страницей жадно читала написанное или лихорадочно записывала свои мысли. Это уже становилось болезненной привычкой. Непонятный страх гнал ее на улицу. Именно там образы и слова не застывали, не приглушались диванной тишиной. А в хаотичном движении она словно видела знакомые лица - в основном тех, кого давно уже нет на этом свете. Бывало, они шли в одном потоке, на небольшом расстоянии друг от друга - и Вера вздрагивала от осознания. Иногда ей казалось, что эти мифические прохожие также узнают ее, но обходят, не хотят иметь с ней никаких дел. «Бойтесь женщин, бродящих по улицам», - вычитала она в каком-то индийском трактате. Вера была одной из таких женщин. В одиночестве она чувствовала облегчение, свободу от людских историй, и возможности перемещения во времени и пространстве казались ей безграничными. Она хотела пробиться сквозь плотное стекло памяти, разделявшее ее жизнь на две части: Взрослая Вера ничего не знала про маленькую Веру...

За этим безжалостным стеклом маячил только один образ, сохраненный в памяти: соседская девочка Саламандра. Ее тень сопровождала Веру везде. Особенно любила заглянуть в эту небольшую кофейню под зонтиком на этой старинной улице. Отдохнув на скамье, Вера направилась туда, села за столик, закрыла глаза, и сразу перед ней появилась Саламандра.

Подошла и молча села рядом. Была такой, какой могла бы быть именно сейчас - через двадцать лет: густые рыжие волосы, в которых когда-то ломались крепкие гребешки, платье с фиолетовым отливом, черные очки, под которыми - настоящие ведьмовские зеленые глаза. Вера уже знала: если долго смотреть на изящный силуэт бывшей подруги, он потеряет очертания, и Саламандра растворится в воздухе, оставив после себя тусклый таинственный запах священного цветка шафали (Шафали – редкий цветок, растущий у подножия Гималаев и распускающийся только на закате - прим. переводчика), который никто никогда не сорвет.

Письма от Саламандры - это единственное, что сохранилось из жизни маленькой Веры. Они лежали в старой картонной коробке вместе с другим Вериным «наследством».

Соседская девочка, старше Веры на пять лет, была для нее идеалом. Скрытная и нерешительная маленькая Вера выпросила эти знаки внимания, выслужила долгими днями детского обожания, выслеживания и созерцания. Тем летом, когда соседская красавица наконец-то обратила не нее внимание, летом, далеким и закрученным, как вход в раковину, Саламандра писала:

«Привет тебе, Малышка! Завтра мне - семнадцать. А все вокруг кажется мне бесполезным и несущественным. Удовлетворение и покой приносят лишь мои фантазии, в которых еще можно жить. Например (ты только представь!), мы встречаемся с тобой в Ротонде. И ты - «мадемуазель Малышка». Звучит, не правда ли? За столиком, где когда-то сидел старый Хэм, ты рисуешь свои безумно неправильные картинки - а они у тебя же классные (почему я не говорила этого раньше?), А я ... с видом старой дамы предостерегаю тебя от марихуаны и кавалеров. Ты должна знать - ты настоящий ангел. Здесь - море. И ничего, кроме белого песка, - ни ракушки, ни камешка или осколка, о который можно было бы поранить ногу и увидеть собственную кровь, чтобы понять, что живешь. Я мечтаю вернуться в наш город, во двор и увидеть твои крылья в окне на первом этаже. До встречи, мадемуазель Малышка! Не расти больше!»

Сотни раз перечитывая эти письма, Вера будто входила в теплые волны, которые катит время, ее охватывала нежность к этому круглого полудетскому почерку.

Читая, она не дышала - и это минутное удушье напоминало глоток спирта, который обжигает горло и утоляет боль.

Мать была против ее дружбы с Саламандрой. Она рассказывала, что когда-то эта девочка прыгнула из окна, привязав к рукам куски фанеры наподобие крыльев.

А ее отец, говорила она, погиб на какой-то «чужой войне», а мать - пьет водку и, возможно, именно поэтому дочь ее все время болеет сердцем. А весь дом у них завален книгами, и в квартире трудно дышать от пыли. Когда Вере был один год, говорила мать, эта девочка пугала ее, неожиданно заглядывая в колыбель, которую иногда ей оставляла Верина мать. И Вера заходилась плачем.

Вера этого не помнила. Их пути не пересекались, пока девочка в глазах восторженной маленькой Веры не превратилась в сказочную Саламандру, а сама Вера не стала слишком рано интересоваться Кортасаром и Павичем (Кортасар, Павич - поэты и прозаики, представители магического реализма. - прим. переводчика).

«Малышка, - писала Саламандра. - Все, что пишу, - для тебя. Ближе у меня никого нет. Угнетает тишина, и я постоянно вынуждена прислушиваться к стуку собственного сердца. Сейчас у нас - «мертвый час» (представь себе!), так это называется. Трогательно, не так ли? Ха! Санаторий и есть санаторий! Только, думаю, на этот раз мне не выбраться отсюда. Обидно, не увижу, какой ты станешь лет через десять! Сколько всего изменится в твоей жизни... Но знаю, что и ты никогда не забудешь тот вечер, когда мы впервые сидели у тебя и ели жареное мясо. Помнишь? Ты тогда осталась дома одна. Я и сейчас не могу вспомнить, почему решила зайти к тебе - ты была для меня совсем маленькая и неинтересная.

Ты открыла дверь - я увидела, какая ты бледная, а точнее - полузеленая, со всклокоченными волосами, только что срезанными большими ржавыми ножницами. Я сразу догадалась: Малышка переживает свою первую любовь, которая, конечно же, должно быть несчастливой. Почему же еще ​​глупый ребенок может резать волосы и быть такой зеленой? Ты впустила меня, и руки твои дрожали.

Откуда мне было знать, что ты давно наблюдаешь за мной? Ты подожгла материнскую сигарету и со взрослым видом начала забавно дуть в нее, будто надувала воздушный шарик. Ты хотела быть взрослее. Ты хотела умереть. И ... есть. И тогда - помнишь, Малышка, мы нажарили мяса и накрыли скатертью табурет напротив окна вашей однокомнатной квартирки. Мы отлили из маминой бутылки, стоявшей в серванте, белого вермута и осторожно добавили туда воды. Мы ели мясо и учились курить - и я впервые увидела тебя, Малышка, и подумала: «Такие долго не живут ...»

«Я хочу, чтобы ты никогда не узнала, чем заканчивается великая любовь, - писала Саламандра. - Пусть у тебя она будет средней и никогда не достигает той высоты, которая дает людям чувство долга. Средняя тянется, как горизонт над морем. А великая обречена на страшную и грубую смерть. Она всегда падает по закону бутерброда... Ты вырастешь в необычную женщину - я чувствую это, ведь моя жизнь так плотно сконцентрирована, что у меня нет времени на пустые разговоры.

Только сейчас ты - Золушка, дочь дворничихи. Но это все пройдет. Только не стань такой, как те глупые девчонки из седьмого подъезда, - это мертвецы, отребье, которое имеет возможность разве что нацепить на себя бриллианты и с ног до головы облиться французскими духами... Мы с тобой - из другого измерения, помни это».

«Сегодня дождь, - писала Саламандра. - Третий день меня готовят к операции. Не хочу огорчать тебя подробностями.

Но признаюсь только тебе - я не верю в успех. Мое сердце сломалось еще во время моего рождения. Пишу на второй день. До операции не более часа ...

Малышка, ты моя великая любовь - никогда не думала, что влюблюсь в девчонку».

Этот последнее письмо пришло именно тогда, когда тело Саламандры привезли домой. Она лежала посреди большой комнаты - и ее старшая сестра или тетя при всех подкрашивали ее бледные губы. После ритуала созерцания все соседи спустились во двор и ждали выноса гроба там. В комнате осталась только Вера и шестеро мужчин. Вера знала, что Саламандре стыдно лежать так перед ними, стыдно быть немой среди тех, кто может двигаться и разговаривать, ей очень хочется сбросить со лба бумажную ленту с молитвой и весело улыбнуться и показать всем язык. «Потерпи еще немного, - говорила Вера ей. - Я с тобой. Я здесь. Я охраняю тебя». Мужчины понесли Саламандру по лестнице и при каждом шаге она качала головой, а бумажная лента сползала ей на глаза. Когда мужчины остановились отдохнуть на втором этаже, из дверей квартиры вдруг высунулась соседка и спросила по деловому: «А на дорогу дали? Надо обязательно дать мертвецу «на дорогу» - хоть копейку.

Это для Петра, чтобы райские ворота открыл!» И Вера сунула в рукав мертвой Саламандры свой кошелек:

«Пусть откроются перед тобой все ворота, Саламандра!» Ей хотелось положить в гроб все свои украшения, которые они вместе так любили примерять, все морские камешки и ракушки, карандаш, блокнот, сборник Пастернака, пачку сигарет. Ей хотелось положить на эти бледные и холодные руки свою голову ... Но рядом были люди, и Вера была наедине с Саламандрой только эти четыре пролета между этажами. Ей было так хорошо шептать подруге: «Ничего, я с тобой, я с тобой ...» И Саламандра была спокойна. Совершенно спокойна.

День второй

- Госпожа Вера, Владимир, в буфет завезли трюфели в вакуумной упаковке! - сообщила Алина, заглядывая на следующее утро в приемную.

Вовик сразу же достал из своего дипломата полосатый пластиковый пакет и с выражением молчаливого вопрос посмотрел на Веру.

- Конечно же, идите! - сказала она. - А я тем временем пойду выпью кофе.

По дороге в кафе на башню она зашла в отдел промышленности и пригласила с собой знакомую - бывшую однокурсницу Люсю. В кафе утром толпилось много народу. Утренний кофе на работе считалась священным ритуалом. Кофейня напоминала кают-компанию парохода: полумрак, деревянные стены и маленькие столики на две персоны, за круглыми окнами-иллюминаторами плыли облака. Женщины сели в угол. Люся постоянно озабоченно поглядывала на дверь - хотя бы ее шеф не появился, потому у Люси раз была сдача четырехстраничного «вестника».

- Как тебе работается? - спросила Люся.

- Пока трудно сказать, - ответила Вера, разминая в тонких пальцах длинную сигарету.

- Я ваш отдел, откровенно говоря, не люблю.

Они всегда держатся как-то особняком, - сказала Люся. - Правда, говорят, что у вас там самые высокие оклады. У Лилианы как будто личные связи с олигархом.

- А ты что-нибудь можешь рассказать о моих дамочках? Все они кажутся мне немного странными...

- По моему, они просто закомплексованные, как все «блатные». Ведь Лили каждую из них откуда-то вытащила. Профессионального образования им не хватает ...

- Вот как ...

- Конечно же, в наше время это не имеет большого значения. Вообще, этот отдел создавался «под Лили». А уж она собрала свою команду. Могу рассказать то, что знаю. Хотя за подлинность информации не отвечаю - люди разное говорят... Алина когда-то работала в издательстве. Для Лили она - ничто, можно сказать, тень. Говорят, что брак у нее - «по расчету», и довольно неудачный: мать сама подыскала ей какого-то оболтуса, чтобы дочка не нагуляла. Но ее это не волнует. Кажется, у нее много других развлечений. Я как-то сама видела, как она садилась в машину какого-то пожилого джентльмена. Бездарность.
Зарина тоже работает здесь недавно, кажется, она раньше жила в пригороде. По специальности - психолог. Пытается выглядеть, как настоящая леди, а на самом деле - во всем подражает Лилианне. Только посмотри на ее платье и прическу - маленькая копия начальницы! Ха-ха!
Интересный экземпляр - Ярослава. За ней бегали по очереди все наши мужики. А потом решили, что она лесбиянка - ей все безразличны.
Вовик - типичная секретутка. Кажется, они вчетвером дружат, хотя и старательно это скрывают. Словом, не отдел, а королевство Маргариты Наваррской.

- А Лилиана?

- Лили - из тех, кто пойдет по головам. И такое было не раз. Ты почувствуешь это на своей шкуре. Лично я ее не люблю. Хотя это мое чисто субъективное впечатление, не пугайся. О, забыла, у них еще была одна - Ольга. Но она сейчас в психушке. Теперь ее бывший муж - супруг Лилианы. Лили так старалась утешить его, стала другом семьи. Они вместе посещали Ольгу. А теперь, кажется, хотели бы, чтобы она никогда не вышла из больницы. Продолжают ее посещать. Такой семейный альтруизм. К сожалению, больше ничего не могу сказать. Держись. Может, перейдешь впоследствии в другой отдел.

Женщины допили кофе и докурили сигареты. Надо было возвращаться к работе.

Когда Вера пришла на свое место, увидела, что у нее на столе лежит большой желтый апельсин ...

***

Вкус и запах первого новогоднего апельсин - горьковато-сладкий, необычный, «заморский» - когда-то поразил ее, пятилетнюю, стал символом семейного праздника и дома, которого у нее почти никогда не было. Вера помнила себя только с пяти до тринадцати лет, затем начиналась глухая темная пропасть. Ни один лучик света не достигал ее дна. Временами Вере казалось, что она существует на грани молчания и крика, когда жесткий смоляной сгусток стоит в горле и медленно - в зависимости от жизненных ситуаций - продвигается то вниз (и тогда начинаются язвенные боли), то вверх, наполняя голову огнем необузданных слез. Проклятый чужой подарок лежал на столе и сверкал своим круглым обманчивым боком, вызывая забытые чувства. «Надо лечить нервы!» - Подумала она. Успешная и достаточно самоуверенна на людях, Вера жила на самом деле так, будто из нее, как из этого апельсина, кто-то тонко и коварно лезвием срезал кожу. Она тщательно скрывала свое безумное возбуждение от малейшего доброго слова и была готова почти по собачьи служить каждому, кто погладит по голове. Так чувствуют себя сироты и воспитанники детских домов. И Вера пыталась избавиться от этого комплекса.

В конечном итоге, она многого достигла, не имея за своей спиной надежного тыла. За десять лет она несколько раз бывала за рубежом и везде чувствовала себя своей - именно так, как «предсказывала» Саламандра.

Из всех городов Европы больше всего ей понравилось маленький немецкий городок Гарц. Она тщательно собирала свои воспоминания о путешествиях, ведь других у нее не было. И, зная этот недостаток, она, как в раковину, пряталась в воспоминания недавнего прошлого, собирая их по капле и записывая в большой блокнот. Она боялась потерять и их. Но они вытекали из памяти когда вздумается, отделяя Веру от реальности и вводя ее в транс. Со временем она замечала, что неспособна управлять своими чувствами. Вот и сейчас, смотря на золотистый плод, она словно грезила наяву. Перед ее глазами предстал именно Гарц. Пряничное и сахарное, это местечко даже летом имело запах рождественского яблочного пирога. А главное - попав туда впервые, Вера почувствовала, что с ней начинается «дежа вю»: каждый дом, каждая улица были ей знакомы. Когда-то в студенческой библиотеке ей попался фотоальбом со снимками старинных улиц мира. Там она наткнулась на снимок почти кукольной площади какого-то немецкого пригорода с крошечными домиками, с фигурками мужчин во фраках и цилиндрах и женщин в длинных юбках, с белыми зонтиками и цветами в высоких прическах. На слайде - справа от магазина сладостей, напротив городского фонтана в виде голого мальчика Ганса с гусем - она ​​сразу «узнала» окно дома, в котором родилась, выросла и тихо умерла в окружении детей и внуков. Затем такие же дома она «узнавала» на слайдах других городов.

Много лет спустя, во время своей первой загранкомандировки, Вера в Гарце попала на ту самую пряничную площадь. На ней почти все сохранилось в том же виде.

По своей болезненной привычкой теряться, отставать и бродить, Вера незаметно отбилась от шумной толпы туристов, направлявшейся к рынку дешевой одежды «из вторых рук». Она прошла мимо лавки сладостей, поздоровалась с трехсотлетним Гансом, который держал в руках общипанного дождями гуся. От площади по мостовой и узкой улице она вышла к роще. На ее холмах сверкал шпиль старинного замка. Находясь здесь впервые, она знала, куда идти, и не удивлялась этому. Вера знала и то, что так же сориентируется в любом городе, и совсем не задумывалась - почему? Однажды в полуразрушенном караимском поселке-музее, стоя у глиняной амфоры, в которой песок еще хранил запах виноградного вина, она услышала песню на языке мертвых, смех женщин, звон кованых бус, говор соседей и запах плова, заправленного острым перцем и миндалем ...

В Гарце Вера впервые вдохнула воздух свободы - это был запах дорогих сигарет и хорошего, старинной марки, пива. Вера поднималась извилистой тропинкой к замку, отхлебывая из пузатой темно-зеленой бутылки напиток свободы. А внизу, аккуратно проложенной дорогой, шли туристы, и таблички-указатели не давали им сбиться с направления. Вера знала все картины, все расположения комнат в этом замке Валейведерив, видела все старинные и потрескавшиеся лютни на блеклых коврах, могла рассказать пасторальные сюжеты гобеленов (Пастора́ль (фр. pastorale — пастушеский, сельский) — жанр в литературе, живописи, музыке и в театре, поэтизирующий мирную и простую сельскую жизнь). Именно поэтому она и не вошла тогда внутрь, а села со своим пивом у подножия имения, ревниво глядя, как туристы фотографируют то, что принадлежит только ей... Она щурила глаза и просто грелась на солнышке, и мечты несли ее дальше - в пурпурно черную Испанию, в дождливые сады Альбиона, на набережную Венеции. Внизу, за аккуратно прореженным перелеском, лежал маленький Гарц - ее первое осознанное воспоминание...

...

- Госпожа Вера, вы просили напомнить, что через полчаса должны ехать на интервью, - оторвал ее от мыслей голос Владимира. - полчаса прошло... и... вы раздавили апельсин... Девушки хотели вас угостить... Дать вам полотенце?

«Что это со мной? - остановила себя Вера, с удивлением разглядывая свою руку, которая до сих пор сжимала сочный плод. Сквозь пальцы на стол текла жидкость. - Мне ничего ни от кого не нужно!»

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35986/128229

Переводчики: Kazarina