Готовый перевод The Breaking of the Sky Ed McDonald / Рассказы: Scardevil JEFF SALYARDS

Некоторые люди по глупости настаивают на том, что прогулка по лесу - это прекрасная вещь, доставляющая удовольствие, даже укрепляющая. Что, я признаю, все это возможно. При условии, что вас не растерзали четвероногие хищники, не убили и не изнасиловали двуногие разновидности, погода не наказывает ни одним из ста способов, у вас есть пара прочных ботинок, которые не протекают и не жмут, и вы хорошо переносите жгучую крапиву, раздувшихся кровяных мух и любые другие действия, которые могут попытаться помешать вам, ранить или отравить.

То есть, по моему опыту, прогулка по лесу почти всегда ужасна, но никогда так, как в сопровождении неудержимой тринадцатилетней девочки.

Будучи когда-то юной девушкой, я знаю, что такие существа обычно невозможны, и одно это убедило бы меня не разделять путешествие длиной более четырех шагов с одним из них. Но девушка рядом со мной была вне себя от беспокойства, все ее нервные подергивания и испуганные взгляды, когда она вела меня в никуда, куда я хотел попасть быстрее, чем я хотел туда попасть.

Тем не менее, мой кошелек был так же пуст, как и мой желудок, а обещание денег делает из нас всех идиотов. Итак, я поплотнее запахнул плащ, стиснул зубы и зашагал по сырому лесу рядом с надоедливой девушкой.

Она взглянула на меня в тысячный раз, на ее лице было больше веснушек, чем у трех других людей, вместе взятых. “Ты уверен, что сможешь это сделать?”

“Нет”, - сказал я, чуть не споткнувшись о замшелое бревно, спрятанное в зарослях того, что, по ее утверждению, было тропинкой, несмотря на все доказательства обратного. “Уверенность - удел дураков и мертвецов”.

Она широко раскрыла глаза на один из шрамов, который медленно расползался по моей щеке. Большинство людей не могли не смотреть, особенно если один из них всплывал или проскальзывал под моей кожей прямо у них на глазах, но обычно они пытались скрыть свое возмущенное восхищение. Не такие уж юные девушки, еще не освоившие коварство. “Но вы же... мендер, не так ли?”

Я дотронулся до одного из неровных шрамов. “Я бы подумал, что это очевидно, девочка. Если только ты не забыла упомянуть, что ты слепая, в таком случае ты проделываешь замечательную работу, ориентируясь по этой непроходимой козьей тропе”.

Она отвела глаза как раз вовремя, чтобы нырнуть под ветку, с которой капала вода. “Но ты хороший ремонтник, я имею в виду. Слышала, что ты был хорош. И недорогой”.

- Ааа, хорошее и дешевое — качества, которые так редко сочетаются друг с другом.

Она не знала, что (ответить)с этим делать. - Мой папа, он в плохом состоянии. Очень плохом. Я же тебе говорила.

- Итак, ты это сделаешь, - сказал я, обходя выгребную яму. - Серьезно. Повторю. В конце концов, именно поэтому я сопровождаю тебя.

Ну, это и монета.

Ее подбородок дрожал, а глаза были полны наихудшего вида влажной тоски. “Мне нужно знать, что ты можешь вылечить его, вот и все. Мне нужно знать, что ты можешь это сделать. - Она шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной рваного рукава, несомненно, злясь за то, что потеряла остатки самообладания. “ Ты собираешься снова исправить его или нет?

Я глубоко вздохнул и тут же пожалел об этом, чуть не проглотив тучу комаров. Если бы речь шла только о ее чувствах, я бы солгал. Немедленно. Но это был также вопрос управления ожиданиями, и от этого зависели мои средства к существованию (и, вполне возможно, жизнь).

“Я разрезал или сращивал плоть и кости на протяжении двух из твоих жизней, девочка, и я обладаю значительным целительским мастерством, когда у меня есть желание, по крайней мере, когда оно не притуплено выпивкой или безразличием”, - сказал я. “Так что я знаю, о чем говорю, когда говорю, что не могу обещать сделать это до встречи с ним, потому что это было бы либо пусто, либо жестоко, ни то, ни другое не лучше”. Лицо девушки вытянулось еще больше, поэтому я положил руку ей на плечо. “Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы вылечить твоего отца, насколько я могу про—”

“Да, хорошо”, - она вырвалась, как будто я заклеймил ее, покраснев вокруг веснушек, рот уродливо скривился, “твой лучший уровень ничего тебе не даст, просто для ясности, пока ты его не вылечишь. Ты получишь оплату после того, как приведешь в порядок моего отца. Тогда и только тогда. Ты слышишь меня, ведьма?”

Так оно и было. Истина обнажилась. Почти освежает.

Она поспешила в заросли кустарника.

Прогулки по лесу оказались именно такими ужасными, как и ожидалось. Только в два раза длиннее.

***

Мы вышли из—за деревьев и приблизились к деревушке девушки - скоплению длинных домов, сбившихся в кучу, как испуганные стадные животные, ищущие защиты там, где ее нельзя было найти. Несколько старых амбаров на окраине, ветхая конюшня, несколько с трудом выращиваемых грядок гороха, фасоли и, возможно, ячменя, недостроенная храмовая башня на берегу вялого ручья и загон для овец, в котором обитает слишком мало мохнатых тварей (остальные, без сомнения, погибли от волков, болезней или какое-нибудь другое несчастье, в конце концов, деревни, подобные этим, являются очагами бедствия).

Это было неприятно похоже на поселение, из которого меня выгнали, когда я был в возрасте этой девочки: моя рубашка разорвана, на спине свежие следы от ударов плетью, моя собственная мать воет, требуя моей крови, во главе импровизированной толпы, как только они узнали, на что я способен.

Ах, сладкие воспоминания.

Мы направились по грунтовой дороге через центр деревни, и девушка ускорила шаг, лишь изредка останавливаясь, чтобы оглянуться на меня, сжатая и раздраженная*, нетерпеливо махая мне рукой.

Я надеялся проскользнуть в деревню незамеченным, но, конечно, это было верхом глупости. Мужчина, возвращавшийся из леса, толкая перед собой шаткую тележку с дровами, увидел меня, остановился, несколько мгновений смотрел, затем быстро покачал головой и поспешил прочь, не потрудившись поднять брошенные им поленья. Две женщины в забрызганных грязью туниках выводили несколько свиней на корню, заметили незнакомца со шрамом, направляющегося к ним, и немедленно погнали своих визжащих подопечных в противоположном направлении.

Это был тот же прием, с которым я сталкивался в большинстве мест — возможно, некоторое нездоровое любопытство, но в основном отвращение, недоверие, враждебность и страх. Особенно страх. Особенно среди жителей холмов.

Я хотел заверить их, что эти чувства были вполне взаимными.

Девушка остановилась перед длинным домом, очень похожим на тот, в котором я вырос, и таким неуютным. Семьдесят шагов в длину, двери с обоих концов, обрамленные шестами и покрытые дранкой из кедровой коры, закругленная крыша с несколькими отверстиями для дыма. Длинный дом был достаточно большим, чтобы вместить несколько семей или одну по-настоящему большую семью. Прекрасная возможность создать еще одну банду, если дела пойдут не очень хорошо. Я собрался с духом и шагнул внутрь, не убирая руку с кинжала на бедре.

Окон, о которых можно было бы говорить, не было, а дымовые отверстия были закрыты после последнего сильного дождя или в ожидании следующего, так что ориентироваться нам помогал только слабый свет фонаря.

Девушка повела меня между деревянными колоннами, колеблющимися тенями, различными ширмами, висячими войлочными циновками и лоскутами из оленьих шкур. В длинном доме не было комнат, но это не мешало людям стремиться к уединению. Я ничего не сказал жителям с широко раскрытыми глазами, мимо которых мы проходили на скамейках или в разделенных нишах по обе стороны - женщине, кормящей грудью новорожденного, пожилой женщине, у которой так мало зубов, что скоро её саму придется кормить грудью, сидящей и плетущей циновку, мужчине, взгромоздившемуся на сундук и что—то строгающему длинным ножом. Он смотрел мне вслед всю дорогу, прежде чем выругаться себе под нос.

Очевидно, они ожидали моего прибытия — в деревне такого размера кто-то не мог упасть с большой высоты и чуть не погибнуть без того, чтобы все почти сразу не узнали об этом, а также не предприняли никаких попыток спасти его, даже тех, кого они искренне не одобряли.

Что означало, что деревня была полна шепота, бормотания и распространения слухов обо всех зверствах, на которые был способен мой вид. Некоторые заслуженные, некоторые нет. Ну, по правде говоря, большинство заслуженные.

Мы обошли центральное кострище, наши ботинки оставляли отпечатки в золе, разбросанной по земляному полу, и к нам подбежала женщина. Ее темные волосы прерывала странная седая прядь, все они были уложены и удерживались на месте костяными заколками и янтарным гребнем. У нее было худое, изможденное лицо и темные круги под глазами, говорившие о явном недосыпании. По-своему все еще красивая, хотя и суровая на вид. Обилие веснушек усиливало сходство.

Я старалась не думать о своей собственной непреклонной матери. Довольно безуспешно.

Женщина схватила свою дочь за плечи. “С тобой все в порядке, Тилди?”

Я намеренно не спрашивала имен, но теперь это было неизбежно. Тильди. Другие, вероятно, последуют за мной.

Девочка быстро кивнула, а мать уставилась на меня, словно удивляясь, что я не прикончил болтушку по дороге сюда. “Ты уверена?”

- Да, ма. Отлично. Сказала, что со мной все в порядке. - Конечно, она этого не делала, но мне показалось, что сейчас неподходящее время указывать на это.

Тилди взглянула на меня, затем снова на свою мать. “Привела ее. Как ты и просила. Но сейчас она должна увидеться с папой. Прямо сейчас. Она...

- Да. - Женщина отпустила свою дочь и повернулась ко мне лицом, закрыв глаза, чтобы не видеть шрам, пересекающий мою шею. Она поправила шаль и нервно провела руками по своему шерстяному передничку, чтобы чем-то занять их, прежде чем сложить их перед собой. “Я должна. . .Я должна поблагодарить тебя. За то, что проделал весь этот путь.”

Это было не то же самое, что по-настоящему предложить их, но, похоже, еще одну вещь лучше оставить невысказанной. “Ты мне пока ничего не должна. Покажи меня своему мужу, и я посмотрю, что я могу сделать, чтобы заслужить твою благодарность”.

И монету. Давайте не будем забывать об этом, пожалуйста.

Мать коротко кивнула мне, и пара повела меня дальше в длинный дом. Она отодвинула плетеную циновку и показала мне своего мужа, лежащего на тюфяке.

Он был бледен, его темные волосы были зачесаны назад от пота, из груди вырывался хриплое дыхание, когда он пытался дышать. Кожа под ним была красно-черной от крови, как свежей, так и застарелой.

Я посмотрела на мать, она прикусила губу и кивнула, поэтому я опустилась на колени рядом с ним, откинула одеяло из овчины. Он был с обнаженной грудью и отшатнулся, почувствовав холодный воздух, его живот был перевязан окровавленной повязкой.

- Тилди, вероятно, рассказала вам, - сказала женщина, скрестив руки на груди, - но он упал. Старый дурак упал с этого чертова храма. Я говорила ему не подниматься туда, особенно после сильного дождя. У него больная спина, правда, и я не раз говорил ему, чтобы он твердо стоял на земле, промокший или нет, но упрямый козел, как всегда, проигнорировал меня. Потом он упал и проткнул себя, вот так. Чертов дурак.” Она вытерла слезы.

“Это была не его вина”, - сказала Тильди, снова покраснев и повысив голос. “Не вини его, ма’. Если хочешь обвинить кого-то, вини старину Мундо. Это он подтолкнул их туда так скоро после шторма. Или дядя Вейниш, который слишком много пьет. Вероятно, тот, кто не смог удержать лестницу.”

Раненый открыл рот, один раз кашлянул. На его губе появились розовые пузырьки слюны. Очевидно, у него тоже были какие-то мысли по этому поводу.

Я вытащил кинжал. Девушка ахнула, и я поднял глаза на них двоих. “Мне нужно осмотреть его. Вы понимаете?”

Мать схватила Тильди, прижала ее к груди, обхватила руками. “Делай то, что нужно, мендер”.

Сейчас все было проще, но если я не смогу спасти этого человека, то превращусь в ведьму или еще хуже. Велика вероятность, что меня выгонят из еще одной деревни или повесят на ближайшем дереве.

Возможно, скормили свиньям — они выглядели худыми.

Я разрезал бинты и стянул их. Мужчина стонал и корчился, когда я отдирал прилипшую ткань от его глубокой раны.

“Тильди, ” сказал я, “ будь добра, будь овечкой и принеси лампу”.

Она так и сделала, бегая туда-сюда, что казалось просто еще одним приглашением к беде, на удивление оставшимся без ответа.

Свет был слабым и колеблющимся, но лучше, чем совсем никакого. Я более внимательно осмотрел ее отца. Левая сторона его тела представляла собой карту глубоких синяков от падения, красных, фиолетовых и синих, а высоко на животе, чуть южнее легких, была большая колотая рана (хотя, судя по хрипу, возможно, одно из них было пробито — там была жидкость наверняка). Из отверстия начало сочиться немного свежей крови, прежде чем я снова надавил, но гноя, насколько я мог видеть, не было, и кислым не пахло.

Это было хорошо. Для него и для меня. Я мог бы работать с широким отверстием для сосания, но гниль, скорее всего, стала бы смертельной для нас обоих.

Кто-то позади меня проревел: “Дьявол со шрамом? Клянусь богами, ты действительно привел сюда дьявола со шрамом? Я слышал, но не поверил. Не стал бы.”

Я оглянулся через плечо. Крикун был на голову выше всех остальных, лысый, с усами и бородой из множества косичек, выкрашенных в шафраново-желтый цвет. Под налитыми кровью глазами у него был его собственный старый шрам, рассекающий нос, хотя он не смещался и не исчезал, как у меня. Я почувствовал исходящий от него приторный запах меда даже с расстояния в несколько футов.

Мать защитно прикрыла дочь рукой. “У нас не было выбора, Вейниш”.

Вейниш немного неуверенно повернулся к ней, опасно наклонившись. “Ни один карвер не прикоснется к моему брату, ты меня слышишь?”

“Он мой муж, а также твой брат, и, кроме того, отец. Это я должна сказать. И я говорю, что у нас нет другого выбора, и этому должен быть положен конец”.

- Ничему нет конца, женщина. Убери отсюда этого резчика. Сейчас».

Тильди была не из тех, кто прячется за юбками своей матери — она высвободилась и сказала: “Травница пьянее тебя и к тому же старая развалина! Он уже много лет не в себе и ничего не смог бы сделать, чтобы помочь отцу, даже если бы и смог, а другого целителя нет на много миль вокруг. Нам нужен карвер. Кто-нибудь сейчас уходит, это должен быть ты!”

Вейниш сделал шаг вперед, его голос был низким и звенящим от выпитого и ярости. “Тебе лучше сказать своему щенку, чтобы он придерживал язык, Гирта”.

Ситуация быстро развивалась, и совсем не в хорошем направлении. Плюс, у меня было еще одно имя, за которым нужно было следить. Я сказал: “Меня пригласили сюда, чтобы спасти человека. Что я и намерен сделать. Но мне нужно действовать быстро, так что—”

Он повернулся обратно ко мне. “Закрой свой рот, стервозная сука”.

“Невозможно ошибиться в том, кто я такая, - ответила я, - хотя меня немного обижает это имя. Я имею в виду дьявола со шрамом. Сука часто бывает точной. Тем не менее, — я указала на шрам, пересекающий тыльную сторону моей ладони, - большинство из них представляют кого-то, кого я исцелила и...

“Или зарезали”, - сказал Вейниш с чем-то похожим на насмешку, хотя его густые усы скрывали большую ее часть.

“Или исцеленный — давайте сосредоточимся на этом, не так ли? Потому что это именно то, что я пытаюсь здесь сделать. Исцели своего брата. Хотя у меня быстро заканчивается на это время”.

Рука Вейниша легла на топор, висевший у него на поясе, — нельзя было ошибиться в том приеме, который оказал мне этот ублюдок. “Я знаю твою манеру разделывать мясо, карвер. Был призван в армию, участвовал в битвах, которые не были моими. Четыре года подряд, на болотах, в низинах, стычки, ожесточенные сражения, всякое такое. Сражался за этих чертовых ублюдков. Спросите любого, продолжайте и спрашивайте. - Он провел большим пальцем по рассеченной плоти своего носа. “Получил это в качестве сувенира, и, кроме того, мне это больше нравится. Итак, я был в кампаниях и видел, что вы, сорвиголовы, делаете. Вы можете хорошо заделать мясо, но только для того, чтобы отрезать вдвое больше. Мясники, все!”

Он трижды кивнул, свирепо глядя на меня, доводя себя до белого каления. “Сорвиголова в нашей роте, он вошел во вкус, не мог остановиться. Слишком любил разрушение. Убил половину нашего батальона. Это то, что случилось с тобой, карвер? Вот почему ты сейчас здесь, охотишься на бедных и незаконнорожденных? Тебе слишком нравится кровопускание? Потеряешь контроль и тебя выгонят или сбежишь? Это все, ты, шлюха мясника?”

Пока он разглагольствовал, я прижимал кинжал к бедру, не отрывая лезвия от своей плоти. При необходимости было бы достаточно легко сразить его. Но я подозревал, что это не приведет к набитому кошельку, независимо от того, насколько сильно его семья не любила пьяного дурака.

Я посмотрел на Гирту. “Его угрозы и проклятия не помешают мне выполнять мою работу — на этот счет он прав, я участвовал в большем количестве сражений, чем мне хотелось бы помнить, и могу страдать от отвлекающих факторов — но я здесь по собственному выбору и уйду по собственному выбору, и как раз сейчас я склоняюсь к последнему”.

Девочка что-то прошептала Тильди, которая отбросила висящий плетеный коврик в сторону и побежала через весь дом. Затем Гирта пристально посмотрела на дядю. “Вейниш, я знаю, что ты хочешь как лучше, но тебе нужно уйти. Это мое решение. Это закон”.

Вейниш вздрогнул, услышав "закон", но она продолжала настаивать. “И я приняла свое решение. Этот мендер лечит Борниша. Вам не обязательно одобрять, но вы должны принять”.

- Мендер? Она всего лишь убийца, Гирта, - сказал Вейниш, пытаясь заискивать, но ему не хватало обаяния или ума, чтобы убедить кого-либо, кроме самого себя. - Монстр. Это то, что делают резчики, это все, что они знают. Они убивают и разрушают. Ты хочешь, чтобы эта мразь прикасалась к нему, поднимала на него руки? Она—”

- Он умрет, если мы ничего не предпримем. Это то, что я знаю. Покидать. Сейчас.

Вейниш качал головой, когда вернулась Тильди, ведя за собой двух дюжих деревенских жителей.

Они проигнорировали меня, что было более чем нормально. Тот, что повыше, с родимым пятном на щеке, похожим на огромную редиску, сказал: “Пора идти, Вей. Тебе пора идти”.

Рейниш повернулся ко мне, его налитые кровью глаза были полны ненависти. Я подумал, что он может выхватить топор — я приготовился прыгнуть и откатиться в сторону.

Затем он закричал на Гирту. “Вы все пожалеете об этом! Я клянусь, просто посмотрим, если вы этого не сделаете!”

Один из жителей деревни попытался осторожно взять Вейниша за локоть, но тот отмахнулся, оттолкнул другого в сторону и выбежал вон. Мужчины последовали за ним, вероятно, чтобы убедиться, что он не вернется.

Я вспоминал окровавленных, сломленных солдат, которых я спас в той или иной ужасной кампании, но гораздо более живо и часто я вспоминал многих других, которых я расколол, сразил, вырезал навсегда. Вейниш не ошибся и на этот счет.

Но это была заброшенная жизнь, и она не имела ничего общего с искалеченным человеком передо мной. Теперь я был мендером.

Время лечить.

Я повернулся к Тилди. - Принеси здоровенное бревно или что-нибудь еще, что я могу разрушить. Чем больше, тем лучше. Я бы предпочел, чтобы твои стены или крыша не рухнули”.

Она сглотнула, кивнула и снова убежала. Вечно она убегает.

Гирта посмотрела на меня, лицо напряжено, губы плотно сжаты. Она прошептала: “Ты можешь спасти его? Правда?”

“Это еще предстоит выяснить. Но я, конечно, попробую. Отойдите от света, пожалуйста”.

На самом деле мне это было не нужно — я бы исцелял скорее на ощупь, чем зрением, — но мне никогда не нравилось, когда кто-то надвигался. В шароварах мне было неуютно.

Когда она отступила на несколько шагов, я снова стянул окровавленную повязку и снова провел рукой по ране ее мужа, но не прикасался к его телу. Закрыв глаза, я мысленно потянулся к нему, ощутил срезанные края кожи, разорванную мышцу, разорванные кровеносные сосуды и, проникая глубже, проколотый орган. Они полностью удалили все, на что он был насажен, в полости не осталось никаких крошечных кусочков, так что это было хорошо.

Несмотря на ужасные зияющие дыры в туловище, все было относительно чисто. Он потерял много крови, были сломаны три ребра, повреждено легкое, и, вероятно, у него была небольшая инфекция, но его можно было спасти.

Я сосредоточился, сжал руку в кулак, представил, как его плоть стягивается обратно, обращая вспять сильный удар, который в первую очередь нанес рану.

Его тело отреагировало, срастаясь настолько хорошо, насколько мне это удавалось, и в тех случаях, когда мне не удавалось снова идеально закупорить сосуды, я закрывал все, что могло продолжать кровоточить.

Исцеляя его, я втягивал его повреждения в свое тело, чувствовал, как они накапливаются в моей собственной плоти. Не как рана, пока нет, но ужасный потенциал для нее — тугой комок напряжения, скручивающийся вокруг моего живота, который, казалось, тянет за собой все мои собственные органы и лишает меня дыхания. Это было похоже на дикое животное, запертое в клетке, которое мечется, ища место для побега, становясь больше и разъяреннее с каждым проходом. И это было бы невозможно держать в ловушке долго. Мое тело никогда бы этого не выдержало.

Я держал повреждения внутри, продолжая исцелять мужчину передо мной, возвращая его ребра на место и сращивая их по-настоящему, восстанавливая плоть, закрывая его рану, запечатывая его тело.

Когда я закончила, я открыла глаза и увидела, что Тильди все еще держит в руках огромное бревно. “Положи его, девочка! Отойди назад! Сейчас же!” Тильди уронила бревно, и я прицелилась в центр, высвобождая накопленный в моем теле урон, прежде чем он взорвался внутри меня.

Бревно взорвалось, как будто его разрубил невидимый гигант очень большим невидимым топором, отдельные куски разлетелись в стороны, ударившись о ближайшую стену, несколько срикошетило от меня.

Я вытер пот со лба, глубоко вздохнул и посмотрел на мужчину. Полировать. Слишком много имен.

Он сел и открыл глаза. Широко раскрытые, на самом деле невероятно настороженные. Он смотрел прямо на меня.

Гирта опустилась на колени рядом с ним, плача, смеясь, крепко обнимая его и ругая за то, что он забрался на храм. Тильди тоже была там, обхватив отца руками и уткнувшись головой ему в грудь.

У прокаженного было больше шансов получить объятия, чем у меня, но я все равно почти улыбнулась.

Борнишу понадобится много отдыха, и он никогда больше не выиграет пеший забег (или, возможно, поднимется по слишком многим лестницам, что к лучшему), но когда через день или два его шрам появится на моем теле, как бледная акула, всплывающая на поверхность воды, это будет потому, что он был жив, и не потому, что он был кем-то другим, кого я убил.

Это было что-то.

Возможно, мне даже было бы приятно от всего этого, если бы не затравленный взгляд этого человека.

Борниш знал, что карвер был внутри него, манипулировал его плотью, его телом. Спас его, да, но для большинства это было очень неприятным знанием. Обычно вызывало пот или дрожь.

Я принял свою плату, с некоторой искренней, хотя и отстраненной благодарностью, и продолжил свой путь.

***

Возвращаться через лес в сумерках в одиночку было ненамного лучше, чем идти к страшной деревушке. Меня неоднократно жалили злобные мухи, я чуть не потерял ботинок в грязи и чуть не подвернул лодыжку, пытаясь его поднять. Единственным утешением было то, что меня больше не сопровождала болтливая девчонка. (Даже если бы я начал ценить живость Тильди. Отчасти.)

Но одиночество и тишина длились недолго.

Справа от меня что-то хрустнуло мокрой веткой. И где-то в кустах тоже послышался шорох. Как бы сильно я ни надеялся, что это была дикая свинья, лиса или просто мое воображение, я знал, что ни то, ни другое маловероятно.

Я вытащил кинжал, глубоко вздохнул, взял себя в руки, а затем трижды полоснул себя по бедру.

Боль была ослепляющей, обжигающей огнем — я подавил крик, мои глаза наполнились слезами, когда я заставил себя в последний раз провести лезвием по ноге. Я мог бы упасть в обморок прямо тогда, если бы не залечил каждую из ран на месте, заново соединив мышцы, снова срастив плоть.

Это была самая легкая часть. Неглубокие раны были намного проще, чем все, что затрагивало органы, кости и артерии.

Удерживать этот ущерб внутри себя — не выплескивать негативную реакцию в мир немедленно — было самой сложной частью. Чем дольше я держал его в ловушке в своем теле, тем больше возрастал его потенциал для насилия, тем более смертоносным было бы фактическое высвобождение. И, не зная, с чем я столкнулся, я хотел быть готовым нанести как можно больше разрушений.

Поэтому я крепко держал его, чувствуя, как оно колотится у меня в груди, бурлит в кишках, урон удваивается, утраивается, так сильно желая сбежать, но более чем готовое очень скоро обернуться против меня, если я не выпущу его на свободу.

Я видел, как это происходило раньше — резчик при осаде Эшфорта исцелил дюжину товарищей, но после слишком долго держал это повреждение в себе, надеясь снести башню. Но его спина раскололась от шеи до пояса, раздробленные ребра торчали во все стороны, когда его тело выворачивало наизнанку. Он был мертв еще до того, как упал в грязь.

Две тощие бородатые фигуры вышли из-за деревьев в десяти шагах передо мной, один держал рогатину, другой - двуручный топор, хотя он двигал им взад-вперед, как будто не был уверен, что собирается с ним делать.

Потенциальные бандиты, без сомнения.

Я мог бы сразить эту парочку наповал, но я стиснул зубы, все мое тело вибрировало, и сначала попробовал другой подход. “Ты из деревни, да? Тогда ты знаешь, что у меня есть деньги. Но ты также знаешь, на что я способен. Отойди в сторону”. Я выстрелил им в глаза, сначала одному, потом другому. “Отойди в сторону и уходи прочь. Ни одна монета не стоит того, чтобы из-за нее умирать, особенно та мелочь, что у меня в кошельке”.

Они посмотрели друг на друга, возможно, пораженные тем, что с ними заговорили, а затем снова повернулись ко мне. Человек с топором склонил голову набок, как будто видел меня впервые или пытался смотреть сквозь меня.

Нет, не сквозь меня, мимо меня для... сигнала?

Я был дураком.

Они бросились на меня. Я хотел повернуться и встретиться лицом к лицу с угрозой позади меня, но вместо этого уставился на ублюдка с рогатиной, целясь ему в грудь, представляя, как раздробляю ему грудину. Я промахнулся высоко, но он все равно завалился набок, его голова прогнулась, как будто его ударили невидимой кувалдой.

Я уже собирался обрушить на человека с топором взрыв ярости, когда почувствовал ужасный толчок иррадиирующей боли в поясницу. Я обернулся и увидел, что мужчина с луком позади меня на тропе тянется за другой стрелой в колчане у бедра. Лысая макушка, заплетенная в косички борода цвета шафрана. Этот несчастный дядя.

Я бросил накопленный урон в его сторону, дико целясь, паника нарастала вместе с болью.

Коленная чашечка Вейниша взорвалась, и он с криком упал на глинистый дерн.

Я попытался развернуться, чтобы встретиться лицом к лицу с человеком с топором, но моя левая нога подкосилась, и я упал на колено на полпути. Он высоко занес топор прямо надо мной, готовый разрубить меня надвое, его предплечья были скручены, лицо искажено ужасной гримасой.

Я выпустила все, что у меня оставалось внутри, взмахом руки, уверенная, что уже слишком поздно, уверенная, что этого будет недостаточно.

Человек с топором отшатнулся. Он потянулся к своей шее одной рукой, кровь стекала по его пальцам и на переднюю часть туники, когда он коснулся булькающей раны на горле.

Он сделал еще несколько шагов, выронил топор и упал в кусты.

Боль была повсюду, все мое туловище пылало. Дрожа, я посмотрел вниз и увидел то, чего боялся. Наконечник стрелы торчал у меня из бока.

Полагаю, мне следовало бы обрадоваться, что она не застряла в кости или органе.

Мое зрение затуманилось, отчасти из-за слез, отчасти из-за серых пятен, сгущающихся по краям.

Нужно было сосредоточиться. Я мог исцелить это, просто нужно было избежать потери сознания, не поддаваться боли. Удалить стрелу, исцелить себя, вот и все.

Я потянулся обеими руками за спину, каждое малейшее движение вызывало новую волну мучений вокруг моей спины и живота. Я нащупал древко, крепко схватил его дрожащими пальцами, мое зрение сузилось и еще больше пошатнулось.

Я сосчитал до трех, попытался защелкнуть древко, но потерпел неудачу и, взвыв, чуть не потерял сознание. Ощущение было такое, словно мне в кишки воткнули раскаленную кочергу и медленно поворачивали.

Больше всего на свете я хотел перевернуться на бок, погрузиться в грязь и закрыть глаза. Но я не мог исцелить себя с этой штукой внутри, и если я закрою глаза, не исцелившись, я могу никогда их больше не открыть.

Струящиеся слезы, прерывистое дыхание и боль, приближающаяся к невыносимой, я снова потянулся назад, снова взявшись за древко.

Я выдохнул носом короткими очередями, собрал все силы и переломил древко пополам. Затем я упал вперед, ударившись головой о мокрую землю, но удержался, чтобы не приземлиться на стрелу, все еще торчащую из меня. Так не пойдет.

Наклонившись, я взялся за окровавленный наконечник стрелы, моя рука дрожала так сильно, что я едва мог сомкнуть пальцы вокруг древка, завитки яркого света боролись с растущими тенями в моем поле зрения. Затем я взревел, как раненый медведь, вытаскивая из себя остаток стрелы.

Плача и смеясь, я уронил его в лужу крови и грязи и залечил рану. Боль исчезла, как будто ее никогда и не было, когда я снова соединил свою плоть спереди назад.

Я встал на нетвердые ноги и уже собирался отнести повреждение в лес, чтобы избавиться от него, когда услышал звон.

Еще одна стрела просвистела мимо моего плеча, так близко, что оперение коснулось моего рукава.

Я развернулся, увидел этого ублюдка Вейниша, ковыляющего ко мне через лес, и нанес ему урон со всей яростью, на какую был способен.

Он отлетел назад и врезался в кедр, отчасти потому, что балансировал только на одной здоровой ноге, а отчасти от силы удара. Затем он соскользнул вниз по коре с зияющей дырой в животе и открытым от шока ртом.

Рана не сильно отличалась от той, что была у его брата. Что казалось подходящим. Хотя рана Вейниша наверняка была более серьезной — насквозь.

Кровь струилась по его рукам, когда он тщетно пытался остановить поток, удержать свои внутренности там, где им положено быть. Он отчаянно огляделся в поисках помощи. Не найдя никого, он, наконец, повернулся ко мне и прохрипел: “Вылечи меня”.

Я чуть было не сделал это импульсивно. Я много лет вел жизнь целителя, несмотря на то, что меня в основном поносили, боялись и преследовали за это. Я убедил себя, что дни, когда я терзал плоть, прошли; теперь я только чинил, продолжал убеждать себя снова и снова, пока это не прижилось. Только мендер, только мендер.

Было трудно внезапно отказаться от этого. Даже для ублюдка, который выстрелил мне в спину.

Я подошел и встал перед ним, пинком выбил лук у него из рук. Я наблюдал, как кровь впитывается в его брюки, посмотрел на его искалеченную коленную чашечку и пересчитал стрелы, выпавшие из его колчана, пока принимал решение.

Он закричал: “Ради любви к богам, вылечи меня, женщина!”

- Нет, - ответила я. - Нет, я не думаю, что смогу. Я не питаю любви ни к тебе, ни к богам, и я совершенно уверен, что это чувство взаимно. Хотя я должен спросить: почему ты пришел за мной? В конце концов, я спас твоего брата. Зачем охотиться на меня?

Вейниш попытался подняться, взревел, затем привалился спиной к кривому кедру, его рука и предплечье были скользкими и липкими от крови. “Я уже говорил вам, что вы убили половину моего батальона, моих друзей. Выпотрошили, порезали и разнесли их всех”.

“Хммм. Я совершал много неприятных поступков в своей жизни, но я уверен, что вы путаете меня с кем-то другим”.

“Вам подобные!” - выплюнул он. “Вы, резчики. То же самое, все вы. И вы все заслуживаете такой смерти. Вот так.” Вейниш посмотрел в направлении своих мертвых товарищей дальше по тропе, затем уставился на свою ужасную рану, бородатый подбородок на груди. Казалось, он не верил. Затем он кашлянул и тихо сказал: “Ты... ты убил многих из нас”.

“Похоже на то. Хотя, честно говоря, я только что отплатил натурой. Ну, возможно, с небольшим дополнением.”

Он облизнул губы и посмотрел на меня глазами, полными отвращения. И страха. “Ты убила меня, сука!”

“Хорошо, будь по-твоему. Я убил тебя. Чем ты встревожен? Как ты сам проницательно заметил, я всего лишь резчик по дереву. Мясник. Монстр. Разве это не так? Это были твои слова, не так ли? Я не ментор, не ненавистный целитель, я подонок. Такова моя натура, мой удел”. Я посмотрел на свои окровавленные руки. “Полагаю, я должен поблагодарить вас за то, что напомнили мне, что у меня получается лучше всего. Хотя я не буду. В конце концов, напрасная трата времени.

“Итак, ты стал моим врагом, и я убил тебя. И через день или около того у меня будет новый шрам на память о тебе за это. Еще одна жалость — я бы предпочел полностью забыть тебя”.

Его следующий крик, вероятно, должен был стать сильным упреком или каким-то глубоким проклятием, но, сорвавшись с его губ, превратился в бессловесную агонию.

Я кивнул. “Тебе следует продолжать этот впечатляющий вой так долго, как только сможешь — это может отпугнуть хищников, пока ты будешь лежать, умирая. Хотя это также может привлечь их. Трудно сказать, не так ли?” Затем я указал на кинжал у него на поясе. - Однако нет ничего постыдного в том, чтобы покончить с собой до того, как тебя съедят. Однако я должен предупредить тебя, провести лезвием по собственному телу - дело нелегкое. Нет, совсем нелегкое.”

Я оставил Вейниша там и продолжил путь через темнеющий лес.

Его визг и вой преследовали меня еще некоторое время, становясь слабее и, наконец, затихая, пока не стихло даже эхо.

Оставшаяся часть прогулки, конечно, не была приятной (нет, никогда не была приятной, никогда так), но она была неожиданно спокойной. Мирный.

Даже утверждающий.

Джефф Сэлъярдс В детстве Джефф хотел стать вором драгоценностей, каскадером или писателем. В конце концов (и неохотно) он признал, что был слишком неуклюж, чтобы осуществить первые два, но он продолжает работать над воплощением третьего в реальность. Он автор трилогии "Ищущий крови".Джефф живет недалеко от Чикаго со своей женой и тремя дочерьми. Он безнадежно в меньшинстве.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/41047/561575

Переводчики: bazalmont