Готовый перевод The Breaking of the Sky Ed McDonald / Рассказы: 5

Война началась еще до моего рождения, и, сколько я себя помню, кто-то говорил нам, что она почти закончилась.Когда я был ребенком, сидел на заводах и своими маленькими ручонками помогал собирать компоненты двигателей наших бомбардировщиков, радио передавало мирные переговоры за полмира отсюда, в Вене. Я до сих пор помню газеты и их чернильные заголовки, когда я был подростком, обещавшие нам, что мы всего в нескольких месяцах от того, чтобы заставить врага сдаться.

А теперь? Теперь это их листовки, разбрасываемые миллионами, покрывающие каждый дюйм наших разбомбленных городов и изрытых пустошей, призывающие нас сдаваться, потому что до поражения считанные минуты. В хорошие дни мы используем листовки в качестве туалетной бумаги или для разжигания костров для приготовления пищи. В плохие дни... в плохие дни каждый из нас молча обдумывает предложения об амнистии, видит отчаяние в глазах наших друзей и пытается вспомнить лица людей, за которых мы сражаемся дома.

Раннее утро, и мы с Алетой сидим на корточках у нашего крошечного костра, практически погрузив руки в пламя, чтобы согреться, пока она добывает последние капли аромата из кофейной гущи месячной давности. Мы укрываемся в тени узкого каньона, холодного, но безопасного, и слушаем отдаленный гул вражеских бомбардировщиков, направляющихся к Баве, в то время как остальная часть взвода немного отдыхает в пещерах, которые мы называли домом последние шесть месяцев.

Алета снимает свой оловянный кувшин с огня и нюхает содержимое, с надеждой улыбаясь мне. “Сегодня все будет хорошо”, - говорит она.

Кофе уже много лет был невкусным, хочу я ответить. Я прикусываю язык. Алете двадцать девять, она старая женщина, если судить по войне, и трижды овдовела. Она стреляет лучше, чем кто-либо во взводе, и иногда в ее стряпне действительно есть изюминка. В отличие от моей. Моя всегда говно.

Алета заслужила немного уважения. Я держу свои горькие комментарии при себе и прислушиваюсь к далеким бомбардировщикам. Сегодня я не слышал сообщения о взрыве, а это значит, что они снова разбрасывают листовки.Алета видит, как я наклоняю голову, и поднимает свою, чтобы послушать. “Девять дней подряд”, - говорит она. “Никаких бомб. Только бумага”.

- Думаешь, у них закончились бомбы? Я спрашиваю.

Алета пожимает плечами. “Мы можем надеяться”.

“Всегда есть надежда”, - эхом отзываюсь я, хотя особых чувств не испытываю. Девять дней - долгий срок между бомбардировками, особенно когда враг одерживает верх. Интересно, что это значит. В прошлом месяце по радио передали, что у противника закончилось какое-то химическое вещество, которое они использовали для изготовления своей взрывчатки. Кто знает? Какова бы ни была причина их кампании по распространению листовок, я не буду спорить.Я принадлежу к крошечному взводу рейнджеров, дислоцированному на Баварских высокогорных равнинах. Мы защищаем обширную полосу кустарника между Бавой на юге и вражеской территорией на севере. Нас осталось двадцать. Может быть, восемнадцать? Давненько я не утруждал себя подсчетом. У нас есть одно радио со сломанной антенной. Время от времени оно выдает пропаганду, новости, закодированные сообщения. Оно включается и выключается в зависимости от того, удалось ли врагу разбомбить наши радиовышки в Баве быстрее, чем мы успеваем их восстановить.

У нас достаточно карабинов, чтобы вооружить взвод в два раза больше: несколько хороших винтовок и один пулемет. У нас есть боеприпасы из последней партии. У нас есть немного топлива для нашего маленького одноместного истребителя с открытой кабиной, которого экипаж ласково называет Бенни. У нас даже есть пилот и взлетно-посадочная полоса, которая, если верить вражеской пропаганде, может быть последней функционирующей взлетно-посадочной полосой, контролируемой нашей стороной, в радиусе шестисот миль.

Наша миссия состоит в том, чтобы изводить врага, держать его в напряжении, в то время как шляпы в Баве пытаются разработать стратегию, чтобы отбросить их назад. Мы очень хороши в своей работе. Шляпы менее хороши в своей.

Мои мысли снова блуждают, и Алете требуется несколько мгновений, чтобы привлечь мое внимание.

«Теадо», — повторяет она, наконец протягивая руку и хлопая меня по плечу.

Я выхожу из задумчивости. «А?»

«О чем ты думаешь?»

- Хлеб, — лгу я, улыбаясь ей. - Такой хлеб, который пекла моя мама из плетеного теста. Мягкий, как облако. С апельсиновым мармеладом.

- Ах, — отвечает Алета, касаясь двумя пальцами живота и падая назад на корточки. - Ты делаешь меня голодной.

Я заставляю себя голодать. Она протягивает мне чашку кофе. На вкус он как слегка горьковатая вода, но я благодарю ее, потому что он горячий. Алета хорошая женщина, и я думаю, что она флиртовала со мной.

- Теадо, — говорит она.

Я отрываюсь от кофе. - Хмм?

- Ты...» Она делает паузу, словно подыскивая нужные слова. «Ты дежурил в полночь у радио?»
- Да.
Она знает, что я дежурил. Расписание дежурств написано рядом с радио. Ее лицо серьезно, и это меня нервирует. - Я что-то сделал не так? - Я пытаюсь вспомнить прошлую ночь и удивляюсь, почему Алета заставляет меня чувствовать себя школьником. Технически я старше ее по званию. Но здесь, во взводе рейнджеров на вражеской линии, звание значит очень мало.

Она продолжает. «Я получила это после тебя», — говорит она. «Радио было настроено на вражескую пропаганду». Я замираю, кофе на полпути ко рту, язык внезапно пересыхает.

Я проводил каждую ночь в течение двух недель, сгорбившись над нашим оборудованием, с наушниками, прижатыми к голове, слушая вражескую пропаганду во время своей смены. Я пытаюсь улыбнуться. - Их музыка лучше, — говорю я, махая рукой в ​​знак отстранения. Я прижимаюсь ближе к огню, внезапно чувствуя себя обороняющимся, надеясь, что она не будет подталкивать дальше.

- Их музыка лучше.

Это заставляет меня поднять взгляд. В Баве прослушивание вражеской пропаганды карается растрелом, и мы оба это знаем. - Ты...? — спрашиваю я.

Алета помешивает кофе и слегка пожимает плечами. «Случайно, конечно». Наступает долгое, затянувшееся молчание. Я украдкой смотрю на Алету, пока она не вздыхает и не продолжает: «Нет, не случайно. Мы все слушаем, Теадо. Мы все задаемся вопросом, лучше ли их еда, теплее ли их кровати и одежда. Мы все смотрим в сторону вражеской авиабазы ​​и думаем, сможем ли мы добраться туда, чтобы кто-нибудь из наших друзей не выстрелил нам в спину за дезертирство». Это признание пугает меня и заставляет чувствовать себя виноватым, все сразу. Я размышлял об этом неделями. Я не знаю, что сказать. Она смотрит мне в глаза. «Командир Джиадо отвел меня в сторону в прошлом месяце и сказал, что если кто-то из нас попытается сбежать, пока я на дежурстве, он не будет спрашивать меня, если я промахнусь». Она изображает выстрел из винтовки.

Я не слышу ничего, кроме биения своего сердца, и оглядываюсь, чтобы убедиться, что все еще спят. Это измена. Она практически сказала мне, что я могу добраться до врага, если захочу. Интересно, это своего рода проверка, но я думаю, что знаю Алету лучше, чем она. И она флиртовала со мной. Она не стала бы флиртовать с тем, кого ей, возможно, придется убить.

Она выжидающе смотрит на меня, и я понимаю, что принял решение об амнистии еще несколько дней назад.

«Если бы я принял их предложение, — осторожно говорю я, — они заставили бы меня выдать местонахождение нашего взвода».

«Вероятно», — соглашается она.

«Я думаю... Я думаю, что я мог бы предать свою страну. Но я не мог бы предать своих друзей».

Последнее замечание вызывает улыбку на ее лице, и она протягивает руку, чтобы чокнуться своей кофейной чашкой с моей. Она счастливо вздыхает, и я чувствую, что вопрос решен. Огромный груз спадает с моих плеч.

«У них действительно лучшая музыка», — говорю я.

Она смеется. «Просто убедитесь, что вы меняете радио, когда ваша смена заканчивается. Мы должны быть хорошим примером для остальных». Мы погружаемся в дружеское молчание. Я переключаю свое внимание с пропаганды на следы ожогов на стенах каньона над нами. Я могу сказать по их непоследовательному узору, что они не от бомб, а скорее от колдовства, и мне интересно, что это за вид. Огнеплюи с обеих сторон все мертвы. В мире осталась лишь горстка Червеобразователей. Говорят, единственные волшебники, которые выжили так долго во время войны, — это Улыбающиеся Томы и Оборотни.

Они всегда говорили, что волшебники решат судьбу этой войны. Я нахожу это забавным, потому что их почти всех больше нет. Нас почти всех больше нет.

Третий член взвода находит выход на утренний воздух, вдыхая слабый аромат кофе. Белларе шестнадцать, она все еще пухлая, несмотря на наши недостаточные запасы еды, и ее рост едва достигает пяти футов. Ее руки и щеки грязные, как у всех остальных, но ее одежда яркая и в основном чистая. Это предмет гордости для ее вида, и мы позволяем ей это. Беллара — Улыбающийся Том. Ее иллюзии держат нас в тайне в этих каньонах, независимо от того, сколько разведывательных мотоциклов и эстакад посылает враг. Она скрывает дым наших костров, запах нашего газа и даже Бенни и взлетно-посадочную полосу.

«Кофе?» — с надеждой спрашивает она и выпивает две чашки, прежде чем Алета ее перебивает. Мы слышим, как урчит ее живот, и Алета указывает на открытую у огня банку с печеньем тройной выпечки.

«Завтрак». Беллара проверяет печенье, смотрит между нами и затем в сторону пещер. «Сколько банок у нас осталось?» — спрашивает она.

«Два», — отвечает Алета.

Ее лицо воюет само с собой. Она отчаянно голодна — мы все голодны — и поскольку она держит нас в тайне, она знает, что никто не спросит ее за то, что она взяла двойную порцию.

Ее щеки дергаются, и она берет половину печенья. «Есть ли какие-нибудь признаки Бенни и Родриго?»

Родриго — пилот Бенни. Он отправился в Баву два дня назад за припасами и не вернулся. Может быть, его сбили. Может быть, он не смог найти ровное место для посадки и ему пришлось сесть на воду. Может быть, у него закончилось топливо. «Ничего», — отвечаю я.

Глаза Беллары — маска, как у зомби. Родриго — ее брат. Она молча направляется к устью каньона, чтобы проверить свои иллюзии. Мы с Алетой обмениваемся взглядами, но молчим.

Один за другим к нам присоединяются остальные члены взвода. Раздается приглушенный разговор. Командир Джиадо последним выходит из своего спального мешка, хромая и волоча за собой гангренозную ногу. Джиадо — хороший офицер, даже раненый и уставший. Две недели назад город, где живут его жена и ребенок, был практически стерт с лица земли вражеским червем. С тех пор он ни разу не улыбался, и я думаю, что только преданность долгу заставляет его продолжать.

Харадо, наш медик, рассказывает нам анекдот, который, по его словам, приснился ему. Он мгновенно забывается, но по-настоящему смешной и вызывает несколько смешков. Командир Джиадо фыркает, как будто раздражен, но я вижу, как дергается уголок его рта. Банка с печеньем передается по кругу.

Я оставляю Джиадо и Алету обсуждать возможный рейд и следую за Белларой из каньона, иду медленно, руки в карманах. Пол каньона усеян деталями мотоцикла и пустыми канистрами из-под припасов, большинство из которых украдено у врага. Селви пропустила завтрак и пошла прямо под один из мотоциклов, пытаясь починить выпускной коллектор, и я легонько пинаю ее, проходя мимо. Она ругается на меня и просит гаечный ключ №3. Я нахожу его для нее и продолжаю следовать за Белларой.

Говорят, что Баварес — самое большое плато в мире. Это безликое, негостеприимное место, покрытое кустарником и лишенное животных, за исключением лам и сусликов. Равнины иногда прерываются выступающими башнями скал, хребтом гор, которые тянутся на тысячу миль в обоих направлениях. Иногда я задаюсь вопросом, зачем враг пытается завоевать нас, когда мы живем в таком дерьмовом месте.

Наш взвод укрывается в одном из бесчисленных каньонов, которые змеятся по горам. Мы в нескольких милях от неактивного вулкана, который заставляет воздух пахнуть серой, и наш каньон выходит прямо на равнину, где крошечная взлетно-посадочная полоса контрабандистов обеспечивает безопасное место посадки для Родриго и Бенни. Это рискованное укрытие, которое легко обнаружит любой, у кого есть превосходство в воздухе, как у нашего врага, или было бы, если бы не иллюзии Беллары.

Я выхожу из каньона и нахожу Беллару, сидящую в небольшой пещере на склоне горы, возвышающейся над сорокафутовой осыпью. Она привыкла сидеть там каждое утро в течение последних нескольких недель. Это не очень хорошее место для наблюдения — оно выходит на юго-восток, без обзора ни вражеской авиабазы ​​на равнине, ни нашей собственной крошечной взлетно-посадочной полосы.

Я решаю выяснить, почему ей так нравится это место, и осторожно пробираюсь по склону осыпи. Пещера всего несколько футов высотой и в два раза глубже, и мне приходится ползти на четвереньках, чтобы встать рядом с ней. Она смотрит на меня искоса, потом вздыхает, и мне приходит в голову мысль, что, возможно, она хочет побыть одна.

Слишком поздно, я уже здесь. Беллара терпит мое присутствие, переключая свое внимание на склон осыпи под ней. Я сижу в тишине несколько минут, пытаясь проследить за ее взглядом, и собираюсь спросить, что она ищет, когда суслик высовывает голову из скал под нами. Вскоре к нему присоединяется другой. Они гоняются друг за другом по камням, уверенно ступая, не беспокоясь о случайном сдвиге осыпи. Они болтают друг с другом, один ловит другого за нос, другой кусает за нос, бегают и играют. Я понимаю, что, несмотря на холодный утренний ветер, дующий по равнине, эта пещера укрывает нас обоих от ветра. Она ловит утреннее солнце, согревая скалу, и вскоре мне почти хочется снять свою старую парусиновую куртку. Это самая теплая из всех, что я видел за последние недели.

«Не говори остальным», — говорит Беллара.

«А?» — спрашиваю я.

Беллара кивает на белок, играющих на осыпи. «Алета захочет сделать из них рагу. Она будет ставить ловушки, а я бы предпочлf, чтобы она этого не делала».

«Они были бы вкусными», — осторожно предлагаю я, стараясь не подавать виду, что та же мысль приходила мне в голову.

«Но они не заслуживают того, чтобы их съели».

«Что-нибудь делает?» — спрашиваю я, смеясь. «Может и нет», — серьезно говорит Беллара. «Но они счастливы. Они не знают, что идет война. Им наплевать на бомбардировщики. Мне это нравится. Так что, пожалуйста, не говори Алете.

Меня задевает это «пожалуйста». Белларе, может, и шестнадцать, но она борется с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы питать иллюзии. Она знает свое место в мире. Джиадо относится к ней с почтением. Бомбы ее не пугают. Я даже не пугаю ее, а остальным потребовалось несколько месяцев, прежде чем они приблизились ко мне. Некоторые из них все еще держатся на расстоянии.

«Хорошо», — говорю я. « обещаю».

Беллара сжимает мою руку. «Спасибо».

«Здесь очень тепло», — замечаю я.

«Я знаю. Мне это тоже нравится». Мы слушаем далекие бомбардировщики в течение следующих получаса. Я слышу, как урчат наши животы, и думаю, стоит ли завтра отправляться на равнину охотиться на лам. Джиадо будет возражать, потому что он был очень осторожен с тех пор, как мы получили известие о его родном городе. Но мясо нам не помешает.

«Говорят, — нарушил молчание Беллара, — что до войны нас использовали для развлечения».

«Мы?» — спрашиваю я, хотя понимаю, что она имеет в виду.

«Волшебники. Мы устраивали шоу для сотен тысяч людей. Огнедышащие, стреляющие пламенем в сторону луны. Оборотни, танцующие в мерцающем свете. Говорят, что Улыбающимся Томам было позволено творить все, что они могли себе представить».

Я фыркнул. Кажется, это такая детская мысль. В наши дни Улыбающимся Томам запрещено использовать свою силу для чего-либо, кроме войны: для стратагем, маскировки, отвлечения внимания.

«Важно», — говорю я, повторяя пропагандистскую фразу, которую слышал однажды, — «чтобы мы отвергли детские фантазии наших прошлых лет и боролись за лучшее завтра». Я хмурюсь, даже когда говорю, слова звучат бессердечно. Один взгляд на лицо Беллары показывает, что она не согласна. «Что важнее?» — спрашивает она мягким голосом. «Убить врага? Или создать чудо для детей?»

«Выиграть войну», — автоматически говорю я, как будто ответ очевиден.

Беллара усмехается. «Ты права», — признает она. «Но ты также неправа». Она смотрит на кончики своих пальцев, виднеющиеся сквозь концы потертых шерстяных перчаток. «Я хочу создать что-то чудесное. Я хочу ослеплять. Я хочу заставить людей улыбаться. Я не хочу просто прятаться или отвлекать».

«Возможно», — говорю я, гадая, не рассматривала ли она те же предложения об амнистии от врага, — «это и есть лучшее завтра, за которое мы боремся».

«Тогда почему мне запрещено делать это сейчас?»

«Потому что надо беречь силы».

Беллара вздыхает. «Если мы не позволим себе счастья и завтра выиграем войну, то за что мы сражались? Мы будем унылым поколением в сломанном мире, и мы никогда больше не узнаем радости».

Это заявление кажется невероятно поэтичным из уст человека ее возраста, хотя она всего на пару лет моложе меня.

«Ты не хочешь танцевать?» — спрашивает она. «Я не умею», — отвечаю я. Моя мама танцевала, когда пекла хлеб, но это было давно.

«Есть ли кто-нибудь, кто мог бы тебя научить?»

«Я не знаю». Беллара разводит руками, как будто указывая на тщетность всего этого. «Я бы хотела танцевать», — говорит она. «Я бы хотела создавать световые шоу, которые заставят детей и взрослых смеяться. Но меня никто не учил, так что если эта война когда-нибудь закончится, мне придется научиться самой, а потом убедить всех остальных, что это больше не табу». Она говорит так, словно это бремя, которое на нее возложили. Ее лицо застыло, упрямо. Я открываю рот, чтобы заверить ее, что когда-нибудь война закончится, и она найдет того, кто ее научит. Это счастливая ложь, как и все. Но перемена в воздухе останавливает меня, и я наклоняю голову, чтобы послушать. Я шевелюсь, выползая из пещеры.

«Куда ты идешь?» — спрашивает она.

Я показываю на ухо. «Один двигатель, летит низко».

Лицо Беллары мгновенно загорается. «Родриго!» Она спускается по склону обратно в каньон, затем обходит край горы. Я следую за ней более осторожно, затем бегу, чтобы догнать, когда оказываюсь на ровной земле. Равнины к северо-востоку от нашего каньона неровные и покрыты кустарником. Узкие овраги усеивают ландшафт, и любому, кто пролетит над головой, будет трудно найти подходящее место для приземления в радиусе ста миль. Иллюзию, как однажды объяснила мне Беллара, легко создать и поддерживать.

Она использовала свое колдовство, чтобы имитировать участок земли к западу от нас. Добавьте немного дисперсии, и никто никогда не заподозрит взлетно-посадочную полосу здесь, посреди нигде. Хотя я знаю, что она там есть, я не могу заметить взлетно-посадочную полосу, пока не окажусь на ней. Кустарниковая местность превращается в старый, разбитый бетон под моими ногами, и через сорок шагов я вижу мерцание света. Бенни появляется из утренней дымки. Это старый красно-серый истребитель, ржавый и изношенный. Ее двигатель дымится и жужжит, ее пропеллер выглядит прерывистым. В ее крыльях есть несколько новых пулевых отверстий.

Родриго — невысокий мужчина, не намного больше своей сестры. У него оливковая кожа и хрупкое на вид тело, но он весь жилистый и мускулистый, как кусок старой кожи. Он широко улыбается, когда спускается вниз и обнимает свою сестру, а затем хватает меня и целует в обе щеки в знак приветствия.

Я смотрю на любовь Родриго к полетам и его страсть к жизни и понимаю, что мой разговор с Белларой был чем угодно, но только не удивительным. Похоже, что стремление к выступлениям у них в крови.

«Теадо!» — говорит он. «У меня есть новости. Мы передадим их командиру».

«Ты принес какую-нибудь еду?» — пытаюсь спросить я, но меня перебивает Беллара, которая указывает на пулевые отверстия в его крыльях.

«Что случилось?» — спрашивает она.

Родриго отмахивается от ее беспокойства жестом. «На грани. Какой-то придурок стреляет в воздух. Не о чем беспокоиться. Твои иллюзии держались хорошо, сестра моя. Я вошел и вышел из Бавы». Он делает жест поцелуя к своим пальцам, как будто это самая простая вещь в мире. «Меня задержали только потому, что капитан гарнизона ждал разведданных. Которые у меня есть!»

«Мы слышали, как ты вошел», — говорю я ему.

Они оба смотрят на меня, и понимание медленно появляется на их лицах. Иллюзии Беллары не устояли. Враг не мог его видеть, но мог слышать. Они не стреляли наугад.

Лицо Беллары становится пепельно-серым. «Род...»

«Тсс!» — говорит Родриго, прикладывая палец к ее губам. «Все в порядке. Я выжил, не так ли? Какая война без небольшого риска? К тому же я вернулся, и у меня есть новости!»

«Какие новости?» — спрашиваю я.

разведданные!"

«Какого рода разведданные?»

Родриго уклоняется от ответа всю дорогу обратно в лагерь. Беллара отстает. Я хочу ее утешить, сказать, что все мы совершаем маленькие ошибки, но меня слишком волнует то, что Родриго держит у груди.

Мы прерываем командира и Алету, и через несколько мгновений весь взвод собирается. Мы сидим на пустых ящиках для припасов и камнях или приседаем в пыли, Родриго, Алета, Беллара, командир и я посередине.

«У меня есть новости», — повторяет Родриго командиру. Его лицо растянуто в хитрой улыбке, глаза горят. Родриго — один из тех милых дураков, которые живут на грани жизни и смерти, и я могу сказать, что полеты в Баву и обратно и стрельба в него придали ему новую энергию.

Джиадо жует окурок сигары, который больше похож на кашу, чем на бумагу и табак. «Еда», — говорит он прямо.

Родриго открывает рот, оглядывает собравшиеся лица, затем наклоняется к командиру. Только те из нас, кто ближе всего, могут его услышать. «Я привез боеприпасы и газ», — говорит он. «Презервативы и немного газет».

- Еды нет? — спрашивает Джиадо, явно потрясенный.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/41047/566856

Переводчики: bazalmont