Готовый перевод Larry McMurtry «Comanche Moon»; «Lonesome Dove» – 4 / Ларри Мак-Мёртри «Луна Команчей»; «Одинокий голубь» - 4: Book I

— Нет, сэр, трагедия человека в скуке, сэр… в скуке! — сказал капитан. Человек может многократно выполнять со свежестью и воодушевлением лишь то, к чему склонен… затем, не важно что это, оно становится похоже на конторскую работу. Я люблю карты и проституток, но даже карты и проститутки могут наскучить. Ты трахаешь свою жену тысячи раз и это тоже становится конторской работой. – Скалл сделал паузу, чтобы посмотреть, не оказывают ли суровые истины, которые он объясняет, какое-нибудь воздействие на его слушателей, и обнаружил, что да. Все люди слушали, за исключением престарелого товарища по имени Айки Риппл, который проглотил немного мяса и снова завалился спать.

— Видите? — сказал капитан. – Мистеру Айку Рипплу скучно даже сейчас, несмотря на то, что Бизоний Горб может появиться в любую минуту и забрать его волосы.

— А теперь… вот моя суть, сэр! – сказал он, глядя прямо на Колла. – Я сломаю сопротивление проклятых краснокожих команчей на этих равнинах, при наличии времени и ресурсов, но будь я проклят, если буду вскакивать и преследовать каждого дурно воспитанного индейского пацана, который палит в меня из ружья. Сделай это и оно становится конторской работой… вы понимаете, что я хочу сказать, мистер Колл?

Колл подумал, что понял смысл, но он не был уверен, что согласен с ним. Борьба с индейцами означала риск собственной жизнью… скольким мужчинам в кабинетах приходится рисковать своей жизнью?

— Ну, да, капитан, думаю понимаю, — сказал Колл тихо. В конце концов капитан был старше… он пережил больше боев с индейцами, чем любой человек на границе. Возможно они наскучили ему.

— Хм, капитан, вы никогда не рассказывали, как умер ваш кузен… тот самый, которого похоронили при помощи жуков, — сказал Длинный Билл. Подробности неортодоксальных похорон застряли у него в голове; ему было любопытно, какая же смерть привела к ним.

— О, кузен Вилли… пожалуй, он умер от змеиного укуса, — сказал капитан. — Вилли укусил fer de lance, одна из смертоноснейших змей в мире. — Он уже начал складывать нарезанные квадратные кусочки табаки в карман своего пальто, чтобы воспользоваться в течение дня.
__________
fer-de-lance [ˌfeədə lɑːns] — ямкоголовая гадюка (Trimeresurus atrox) На вид эта гадюка тонкая, тёмной окраски (чаще всего чёрной) со светло-жёлтым или светло-серым узором на спине. В длину достигает приблизительно полутора – двух метров. Её головка напоминает форму ланцета, вот почему в науке этот вид известен также как принадлежащий к роду копьеголовых змей (в частности, этот вид именуется как «fer-de-lance» — в переводе с французского означает «остриё копья»).

— Он был ученым до самого конца, наш Вильям, — продолжил он. – Он зафиксировал время своей собственной смерти, знаете… зафиксировал с помощью секундомера.

— Зафиксировал? Но почему, сэр? – спросил Гас. – Если бы я умирал от змеиного укуса, сомневаюсь, что я достал бы часы.

— О,… тогда что бы вы сделали, мистер МакКрей? — с юмором спросил капитан.

Огастес подумал о Кларе Форсайт, такой привлекательной со своими кудрями и искренней улыбкой.

— Думаю, я бы просто накарябал письмо своей девушке, — сказал Огастес. – Мне захотелось бы попрощаться с ней, — пожалуй.

— Ну, это прекрасно… это человеческий инстинкт, — сказал капитан Скалл. Как я вижу, вы романтичный парень. Таким был и наш Вилли, по-своему… только он был романтиком от науки.
— Профессор Агассис научил его не тратить даром жизненный опыт, и он так и поступал. Среднее время смерти от укуса fer de lance — двадцать минут. Думаю Вилли надеялся улучшить среднее время, но у него не вышло. Он умер за семнадцать минут, тридцать четыре секунды, плюс-минус секунда или две. — Капитан Скалл встал и осмотрел серую равнину.

— Билли был один, когда его укусили, — сказал капитан. – Когда его нашли, в его руке был секундомер. Он жил семнадцать минут тридцать четыре секунды. Вот это храбрость, скажу я вам.

— Я тоже так считаю, капитан, — сказал Колл, думая об этом.

— Разве ты веришь в эту басню о жуках и секундомере? – спросил Огастес.

Колл сидел, прислонившись спиной к большому камню, и заглядывая за обрыв каньона; ветер утих и метель прекратилась, но все еще было очень холодно. В ясной ночи они видели огни лагеря команчей, под ними далеко внизу, и на полпути через каньон Пало-Дуро.

— Там, внизу, сорок костров заметил Колл. – Индейцев в этом каньоне хватит, чтобы нас уничтожить шесть раз.
— Ну, может они не заинтересованы… капитан же не хотел, — ответил Гас. – Почему бы тебе попросту не ответить на вопрос, который я у тебя спросил?
— Я в карауле, вот почему, — сказал Колл. – Нам надо слушать, а не говорить.
Огастес нашел ответ оскорбительным, но попытался не возмущаться. У Вудро был настолько практичный ум, что он часто грубил, ненамеренно.

— Я твой самый давний друг, думаю я по меньшей мере могу задать тебе вопрос, — сказал Огастес. – А если не могу, просто хочу тебя отвлечь от этого обмана.
— Ну, я действительно верю в историю капитана… с какой стати не верить? – сказал Колл.

— Как по мне, то я думаю, это просто сказка. У него не было настроения драться с индейцами, поэтому он рассказал нам сказку. Ты такой доверчивый и всему веришь, Вудро.

Я никогда не встречал никого, кто ведет себя так, как те люди, о которых рассказывает капитан.

— Это потому, что ты не знаком с образованными людьми, — сказал Колл. – К тому же его кузен жил в Бразилии. Ты никогда не был в Бразилии… и не знаешь как там ведут себя люди.

— Нет, и если у них есть змеи, которые убивают тебя за семнадцать минут, я туда даже никогда не собираюсь, — сказал Огастес.

Колл наблюдал за мерцанием костров в темноте далеко внизу.

— О Боже, надеюсь капитан не утащит нас в Мексику, — сказал Гас. Мне бы хотелось увидеть свою Клару до конца месяца.
Колл молчал… может, если он помолчит, тема Сары Форсайт умрет сама собой. Впрочем, обычно она не быстро умирала.

В течение десяти лет на сторожевых заставах по всей техасской границе, он слушал разговоры Огастеса о Кларе Форсайт. Дело даже не в том, что тема была особо скучной… это было попросту бессмысленно. Клара настроилась не выходить за Гаса замуж и все тут.

— Бизоний Горб там, внизу, ответил он, надеясь, что Гас согласится сменить предмет разговора.

Учитывая обстоятельства, такая смена была бы разумной. Может Бизоний Горб теперь и старше, но он все еще самый страшный военный вождь южных равнин. Если бы он проснулся в настроении для битвы, у Гаса было бы о чем беспокоиться помимо отказа Клары.

— Я скучаю по Кларе, — сказал Огастес, не обращая внимания на уловку своего друга. Мне помогают разговоры о ней, Вудро. Не будь со мной таким холодным.

Конечно, Огастес знал, что Вудро Колл ненавидел разговаривать о любовных отношениях, или женитьбе, или чем-то связанном с женщинами. Он бы даже не стал обсуждать перепихон, один из любимых Огастесом предметов обсуждения, а также весьма любимое занятие. Уже многие ночи сидел он с Вудро Коллом на часах и так же боролся, когда доходило до разговора. Коллу всегда хотелось говорить об оружии, или седлах, или военных делах, а сам Гас обычно пытался направить разговор на любовь или женитьбу, или женщин, или шлюх… что-то более интересное, чем одна и та же старая чепуха о сапогах и седлах.

— Думаю, ты счастливчик, Вудро, — сказал он. Наверное, ты женишься куда раньше меня.

— Это совсем не сложно, — признался Колл, — Ты никогда не женишься, если не бросишь Клару. Она не собирается выходить за тебя замуж и все тут.

— Прекрати так говорить, — сказал Гас. – Если бы ты знал что-нибудь о женщинах, тебе было бы известно, что они каждый день меняют свои решения. Единственная причина, по которой ты не хочешь слышать никаких разговоров о женитьбе, в том, что ты знаешь, что тебе следует жениться на Мэгги, но ты не хочешь. Из тебя получился бы хороший индеец, Вудро. От тебя никакой пользы в оседлой жизни.

Колл не спорил; в основном Огастес сказал верно. Мэгги Тилтон была из тех женщин, из которых, несомненно, получится хорошая жена для какого-то мужчины… но он не будет этим мужчиной. По-правде, скорее он будет прямо там, где и сейчас, сидя на краю каньона, глядя вниз на бивачные костры последних в Техасе диких, опасных индейцев и поедая тушеную конину, и борясь с погодой, которая в одну ночь заморозит тебя, а на следующий день спалит твою кожу, чем станет жить в городе и покупать еду в магазине. Мэгги была красивой и милой; она уже могла найти мужчину, который защитит ее. У него самого нет времени защищать кого-то, кроме себя самого и своих товарищей. Вот так оно и было, и так оно и останется, по крайней мере до тех пор, пока индейцы в лагере под ними не будут уничтожены и рассеяны, так чтобы больше не могли устраивать набеги, сжигать фермы и распугивать убегающих поселенцев на южной границе равнин.

Огастесу было скучно, а когда ему было скучно, он любил донимать своего друга насколько возможно. Колла злило то, что приятель не мог просто заткнуться. Это была чудесная, тихая ночь. Время от времени он слышал, как ржали индейские лошади на дне каньона.

— Я знаю одно, — сказал он. – Если бы я был команчем, я бы уже давно снял с тебя скальп. Ты такой чертовски легкомысленный, что удача, что ты вообще выжил.

— Это не хвастовство, — ответил Колл. – С тобой всегда был отряд рейнджеров… вот почему у тебя есть волосы.
— Если я собираюсь рисковать, то предпочитаю рисковать с женщинами, — сказал Гас. Любой дурак может заблудиться и его оскальпируют.
— Возвращайся в лагерь… в любом случае не твоя очередь стоять на страже, — сказал ему Колл. Я лучше послушаю уханье совы, чем твое тявканье. Огастес был немного оскорблен, но не сдвинулся с места.

Мне любопытно, что Джимми Ватсон и капитан говорили друг другу о женах, — сказал он. Хотелось бы мне послушать несколько их разговоров.
— Ну, это было бы не твоим делом, — сказал ему Колл.

— Эта капитанская жена модная, — сказал Огастес. – Женщина, которая способна тратить по двадцать пять долларов каждый день в неделю – чертовски дорогая для меня.
— Он богатый и она тоже… думаю, дело в этом, — сказал Колл.

Огастес отказался от попыток поговорить со своим другом о женщинах… и подбежал поближе к краю каньона.

— Посмотри-ка вниз, Вудро, — сказал он.

— Это наверное все, что осталось от сопротивляющихся команчей.
— Нет, не все, — сказал Колл. – Есть несколько групп к западу… их называют «Антилопы». Однако, сколько бы тут не было, их достаточно, чтобы большинство белых в страхе сбежали из краев к северу от Бразоса. Они только что, прямо сегодня, подстрелили одного из нас.

— Вудро, ты самый большой спорщик из всех, что мне попадались, — сказал Огастес. – Вот, я пытался всю ночь образумить тебя, а ты ни с чем не согласился. И чего только я с тобой говорю?

— Не знаю, но если ты прекратишь, мы сможем спокойно охранять, — сказал Колл.
Огастес совсем не ответил. Он подбежал туда, где сидел Колл и поднял воротник своего длинного пальто, защищая уши от сильного ночного холода.

Бизоний Горб научил Синюю Утку, что безопаснее нападать на белого человека, и в особенности на техасского рейнджера, утром, пока люди разбредались по своим делам. Белые глупо выбирали одежду; они носили тесные штаны, которые стесняли их движения, когда они присаживались нагадить. Синяя утка, как и большинство храбрецов, носил только краги… даже их он снимал, если не было очень холодно. Краги не мешали его движениям, если ему приходилось быстро подняться. Но сидящий на корточках белый человек был как хромая лошадь: ты мог послать в него стрелу, или даже запрыгнуть и перерезать горло до того, как он оденет штаны и сбежит.

Синяя Утка знал, что предыдущим утром они убили рейнджера. Он видел, как другие мужчины с трудом выкопали неглубокую могилу своими длинными охотничьими ножами. Они даже потратили много времени на то, чтобы собрать камни и притащить их на могилу, чтобы защитить тело; дурацкий труд. Затем они спели что-то вроде посмертной песни над камнями и уехали.

Как только рейнджеры исчезли из поля зрения Синяя Утка по-быстрому разбросал камни и вытащил труп… конечно же тот одеревенел. Он привязал тело к своей лошади и весь день следовал за бледнолицыми. Он был один. Другие храбрецы заметили трех антилоп и ускакали догонять их. Он сомневался, что они догонят антилоп, но не пытался их остановить. Куда храбрее выслеживать техасцев в одиночку. Возможно, ему удастся убить Ружье В Воде или даже Скала Большого Коня. В конце концов, даже Большому Коню надо будет когда-то посрать. Возможно, ему удастся достать его стрелой, когда тот присядет.

Той ночью, когда Рейнджеры разбили лагерь, Синяя Утка объехал их по большому кругу, везя труп. Он хотел положить мертвого рейнджера там, где другие найдут его утром. Однако, сперва он отвязал тело и начал над ним работать для достижения желанного результата. Он снял с черепа заледеневший скальп. Затем отрезал наружные половые органы мужчины и вскрыл его брюшную полость. Вытащил замороженные органы и поломал ребра большим камнем. У него с собой был топорик, который он нашел на сожженной ферме возле Бразоса.

Топориком он отрубил у мужчины ноги и выбросил их в каньон, чтобы гарантировать, что в мире духов рейнджер станет калекой. Наконец, одним ударом топора он расколол череп. Затем выпустил три стрелы в ноги мужчины…его стрелы. Он хотел, чтобы белые знали, что это Синяя Утка, воин равный своему отцу, Бизоньему Горбу.

В темноте он принес обработанное тело настолько близко к лагерю рейнджеров, насколько осмелился подойти. Он не хотел, чтобы они уехали и не заметили его, поэтому он положил труп рядом с лошадьми. До рассвета оставался всего час. Вскоре рейнджеры непременно задержатся по нужде. Он подождет невдалеке. Возможно, Большой Конь отойдет, надеясь погадить в одиночестве. Если тот придет, Синяя Утка собирался подождать, пока штаны станут стеснять ноги рейнджера, а затем попытаться убить его.

Пока все еще было темно, он прошел к каньону, чтобы убедиться, что его лошадь все еще здесь.

Однажды, когда подкрадывался к каким-то кайова, он плохо привязал свою лошадь, пугливого пони. Лошадь убежала, из-за чего он уклонился от битвы. Ему пришлось идти пешком всю дорогу в лагерь команчей, унижение, которого он еще не забыл.

И вот, когда он вернулся к лошади, то увидел Ружье В Воде. Другой рейнджер, МакКрей Седые Волосы, ссутулившись шел по направлению к лагерю. Было холодно и туманно; облачка дыхания МакКрея были белее тумана. Синяя Утка подумал, что МакКрей непременно его увидит, но с МакКреем случился приступ кашля, пока тот ковылял к лагерю.

Он почти подошел к своей лошади, когда увидел, как Ружье В Воде идет с чудесной винтовкой в руках. Сразу же Синяя Утка решил, что убьет его. Ружье В Воде вошел в маленький неглубокий овражек недалеко от лагеря и начал снимать штаны.

Именно тогда Синяя Утка совершил ошибку. У него было ружье, а еще лук… он предпочитал ружье и не упражнялся с луком; за этот недостаток его часто бранил отец. Его отец все еще каждый день тренировался, стреляя стрелами в опунцию или большого длинноухого зайца, или все, что могло улучшить его прицеливание.

Синяя Утка знал, что запросто мог убить Ружье В Воде из огнестрельного оружия; но он еще не проверил своего коня. Если бы он выстрелил из ружья, а его конь уже был не здесь, рейджеры догнали бы его и убили. Он подумал, что лучше попытаться убить Ружье В Воде стрелой, что означало попытку подползти ближе. Он подкрался поближе и как раз поднимался, чтобы вытащить лук, когда Ружье В Воде, все еще на корточках, поднял свою винтовку и подстрелил его. Как раз тогда, когда Синяя Утка выпускал стрелу, в него попала пуля; стрела полностью промахнулась, плавно пролетев над головой Ружья В Воде.

Пуля вошла в бок, и по ноге потекла кровь, но Синяя Утка не мог останавливаться, чтобы обдумать насколько опасно его могло ранить.

Ему пришлось спасаться бегством. Ружье В Воде выстрелил снова и снова попал, только в этот раз в руку.

Синяя Утка бежал изо всех сил. Он слышал, как кричали рейнджеры. Вскоре великий Бизоний Горб гневно обрушится на него. Его конь все еще был здесь, и в мгновение он взлетел на него, сжимая свою винтовку и свой лук. Он подстегивал коня и тот бежал хорошо, но, до того как он отъехал на много ярдов, раздался выстрел и лошадь упала.

Синяя Утка сразу же поднялся… он увидел, что именно Ружье В Воде подстрелил его коня. МакКрей, верхом, уже пустился в погоню, и, прямо за ним, Синяя Утка увидел Скалла на его большом жеребце.

Скалл Большая Лошадь размахивал большим мечом… было известно, что когда позволяли обстоятельства, ему нравилось убивать мечом.

Синяя Утка спасался бегством, поставленный в неудобное положение своей собственной нерадивостью. Он знал, что белые вероятно разболтают, что его стрела пролетела над головой Ружья В Воде; Бизоний Горб будет мрачен от разочарования. Он мчался вдоль кромки каньона, выискивая место, где он мог бы спуститься, а лошадь нет. Бизоний Конь уже обогнал МакКрая, чья верховая лошадь охромела. Именно Скалл Большой Конь и Бизоний Конь с топотом приближались к нему.

Тогда от отчаяния Синяя Утка прыгнул… он прибежал в место, где обрыв не был отвесным. Он прыгнул на пятнадцать футов и катился и катился… склон был скользким из-за заморозков. Он не мог остановить качение, но держался за свое оружие.

Повсюду вокруг него летели пули и со свистом отскакивали от замороженной земли. Но в глубинах каньона все еще было темно… чем дальше он катился, тем больше его защищала ночь. Маленький твердый камень впился в его ребра, а затем индеец врезался в большой валун, останавливая свое качение. Выстрелы прекратились. Рейнджеры больше не видели его, и решили не тратить пули даром. Синяя Утка заполз за валун тяжело дыша. Он знал, что Скалл Большой Конь почти поймал его.

Он не боялся… знал, что даже Бизоний Конь не сможет спуститься следом за ним по крутым склонам каньона… но он запыхался и был сбит с толку. Когда дышать стало немного легче, он встал и убедился, что его раны его не убьют. Он услышал взмахи крыльев и посмотрел вверх, чтобы увидеть красного ястреба, машущего прямо над ним, поднимающегося в воздух, выше и выше, к краю каньона. Ему хотелось бы стать ястребом… тогда бы он смог плавно скользить вниз каньона и приземлиться прямо в лагере.

Но он не был ястребом. Склон был обледеневшим, а обрыв вертикальным, но Синяя Утка заковылял.

Он знал, что ждать было неразумно. Ружье В Воде и МакКрей могли оказаться достаточно отважными, чтобы спуститься за ним в каньон. Пока он проделывал свой путь вниз, там и сям поскальзываясь на очажках льда, он позаботился о том, чтобы крепко держать оружие в своих руках. Может отец и одобрит его смелое нападение на рейнджеров, но только если он вернется с оружием в хорошем состоянии. Бизоний Горб всегда смеялся над воинами, которые теряли оружие в битве. Лук для него был особенной вещью… он всегда должен был оставаться в руках воина, которому принадлежал, не в руках его врага. Если враг получит лук Синей Утки, шаман может заколдовать оружие так, что оно больше никогда не выстрелит стрелами точно. Винтовки, по мнению Бизоньего Горба, были менее важны; они произошли от белых, а не были сделаны с помощью умений, которым научились команчи. Ружье, которое Бизоний Горб разрешил иметь Синей Утке, было старым и ненадежным, но это было ружье, и было бы глупо позволять любому огнестрельному оружию попадать в руки врага.

Когда Синяя Утка остановился, он минуту прислушивался к звукам лошадей. Конечно же, в лагере слышали выстрелы. Нескольким воинам следовало отправиться на проверку. Теперь, на востоке, край каньона стал оранжевым из-за света. Если рейнджеры последовали за ним, скоро они смогут стрелять в него с большого расстояния. Он спешил изо всех сил, стараясь посильнее спуститься в каньон до того, как станет светло, но надо было быть осторожным. Он не хотел потерять опору на клочке льда и покатиться снова.

Возможно, придет его отец, надеялся Синяя Утка.

Иногда Бизоний Горб выезжал прямо перед рассветом на короткую охоту. Ему лучше чем любому другому в лагере удавалось застигнуть врасплох молодого оленя во время утренней кормежки. Раньше он часто возвращался в лагерь с самкой или большим годовалым оленем, переброшенным через его лошадь.

Молодая жена Бизоньего Горба, Жаворонок, хорошо умела выделывать оленью кожу. Она сделала мягкий плащ, который Бизоний Горб мог набрасывать на свой большой горб. Жаворонок была хорошенькой и округлой… Синяя Утка думал, что девушка была одной из причин, по которым его отец мало интересовался сражениями. Он предпочитал оставаться с Жаворонком, разрешая ей себя кормить и наслаждаясь теплом ее юного тела. Индианка была родом из отряда под предводительством старого Неторопливого Дерева, который так боялся Бизоньего Горба, что позволил ему забрать девушку всего за несколько лошадей, что разозлило Брыкающегося Волка. Он сам купил у Неторопливого Дерева двух жен, и даже пытался купить Жаворонка до того как ее увидел Бизоний Горб. Но, когда дело касалось покупки жен, Неторопливое Дерево никогда не заключал с Брыкающимся Волком соглашений; наоборот, старый вождь полностью отказался продать Жаворонка Брыкающемуся Волку всего за месяц до того, как он разрешил ей стать женой Бизоньего Горба.

Синяя Утка продолжил ковылять вниз и наконец достиг дна каньона. Когда он посмотрел вверх, то к своему удивлению увидел, что Бизоний Конь все еще был на краю каньона, высоко над ним. На нем не было Скалла Большого Коня… просто там стояла лошадь. Это вселяло беспокойство: возможно Бизоний Конь был чем-то вроде заколдованного животного, которое вызовет его смерть, если он не остережется.

Синяя Утка заспешил изо всех сил, волнуясь из-за заколдованного коня высоко над ним.

Возможно, именно заколдованный конь предостерег Ружье В Воде, и тот смог всадить в него пулю, даже не прицеливаясь. Чем больше Синяя Утка об этом думал, тем больше злился… в следующий раз, когда у него появится возможность убить Ружье В Воде, он собирается приблизится к нему, пока тот спит, и перерезать его горло… он поклялся больше никогда не оказываться в неловком положении из-за того, что посылает стрелу над вражеской головой. Нельзя промахнуться, когда ты перерезаешь ножом человеческое горло.

Синяя Утка знал, что лучше ему добраться домой и объяснить, что тут дело в шамане прежде, чем его отец услышит эту историю от кого-то другого.

Каким-то образом Бизоний Горб узнавал о том, что случилось с одним из его людей раньше любого другого в племени. Старые женщины рассказывали ему о том, что услышали от ворон или ястребов… о том, что произошло далеко от лагеря, настолько далеко, что ни один воин не успел бы вернуться и доложить. Какая-нибудь старуха уже могла услышать о нелепой стреле от птицы, и рассказать его отцу, а это будет плохо, особенно в тот день, когда он потерял лошадь… такая утрата несомненно возмутит отца. У бледнолицых уже появилась куча лошадиного мяса; возможно, они даже не позаботятся разделать его коня, в таком случае, он сможет вернуться позже, забрать мясо и принести его Жаворонку, которая была единственной женой, которая теперь могла готовить для его отца.

Две его другие жены сердились из-за Жаворонка, и теперь редко шевелили пальцем, чтобы готовить для Бизоньего Горба. Поскольку он так сильно любил округлую молодую женщину, его старшие жены присматривали за тем, чтобы она делала всю работу. Одна из жен, старуха Тяжелая Нога, даже заставила Жаворонка обойти вокруг лагеря и собрать какашки, которые люди оставиляют, когда гадят. Тяжелая Нога сказала Жаворонку, что, возможно, какашки им понадобятся для топлива, но это было нелепо. Команчи не сжигали человеческое дерьмо ради топлива, не в лесистом каньоне, где можно было собрать множество бизоньих лепешек. Когда Жаворонок возразила, две старые жены, Тяжелая Нога и Волосы На Губе, побили ее рукояткой топора, который они нашли в повозке белого человека.

Волосы На Губе получила свое имя из-за того, что у нее были усы, как у белого человека. Даже при этом, Волосы На Губе была любимой женой Бизоньего Горба много лет. Даже теперь он заставлял Жаворонка иногда покидать вигвам, чтобы он смог поразвлечься с Волосами На Губе.

Синяя Утка прошел половину пути через каньон… он был зол, что никто не ответил на выстрелы и не пришел проверить, не попал ли он в беду. Затем он увидел как к нему едут Юркая Ласка и Последний Конь. Они просто ехали рысью, совсем не спешили; даже после того как подъехали достаточно близко, чтобы увидеть как он хромает, они всего лишь пустили своих лошадей легким п. С ними не было ни Бизоньего Горба, ни других воинов. Хотя его теперь было видно из лагеря, никто особо не обращал внимания. Теперь Солнце уже коснулось дна каньона… и люди просто стояли повсюду и смотрели на него, наслаждаясь теплом после многих холодных дней.

— У тебя на ноге много крови, — сказал Юркая Ласка, когда к ним хромая подошел Синяя Утка.

— Где ты взял всю эту кровь? – спросил Последний Конь.

— Ты что, глупый? Это моя кровь, — сказал им Синяя Утка. – Это моя кровь и она вытекла из меня. Он считал Юркую Ласку одним из самых невежественных членов отряда. Зачем спрашивать, где он взял кровь, когда очевидно, что он ранен? Юркая Ласка был настолько тупым, что Синяя Утка старался не ходить с ним в набеги. Он слишком много ошибался и к тому же был забывчив. Однажды он даже забыл пленника, и пытаясь сбежать пленник утонул в разлившемся ручье.

— У тебя сегодня много ран… ты был занятым, — сказал Последний Конь так, будто в ранах было что-то приятное.

Ни один из воинов не попытался ему помочь; они просто подъехали из любопытства, посмотреть, не случилось ли чего. Даже когда они поняли, что он ранен, то не стали ни капли полезней. Ни один из них не предложил ему лошадь, чтобы доехать в лагерь, что было грубостью, от которой ему захотелось вытянуть свой нож и воткнуть его в обоих.

Он хотел, но сдержался, боясь того, что произошло бы, если бы он убил их обоих.

Юркая Ласка уже говорил ему, что старики разговаривали с Бизоньим Горбом об изгнании его из племени. Синяя Утка был уверен, что это из-за его мексиканской крови. Уже несколько молодых мужчин в племени родились от белокожих пленниц, или от смуглых пленниц, а старикам это не нравилось. Полукровок иногда выгоняли. Старейшины могли говорить его отцу, что его следует отослать из-за его поведения и его драк, но Синяя Утка им не верил. Они хотели избавиться от него потому, что в нем кровь его матери. Он сам часто думал о том, чтобы покинуть племя, но не покидал, потому что был не готов и плохо оснащен. У него было только старое ружье, и теперь он был без лошади. Когда будет готов, он собирался уйти сам по себе… одним утром его отец просто обнаружит, что его не стало. Впрочем, он, возможно, пристыдит стариков тем, что убьет больше белых, чем любой чистокровный молодой мужчина из племени.

— Слезай со своей лошади, мне она нужна, — сказал Синяя Утка, подходя к Юркой Ласке.

Юркую Ласку поразило то, что Синей Утки непременно надо было быть таким грубым. Можно было вежливо попросить лошадь взаймы, но Синюю Утку вежливость не заботила… все больше и больше он не заботился о вежливости, вот почему многие из молодых воинов не хотели присоединяться к нему, когда он хотел поехать на охоту или в набег. В отличие от отца он не был великим вождем. Он не мог попросту приказать людям дать ему лошадей. Правда он был ранен и вероятно хотел бы доехать на лошади в лагерь, но лагерь не был далеко. Зачем ему теперь лошадь, когда осталось пройти только маленькое расстояние?

К тому же, Юркая Ласка и Последний Конь задумали отправиться на оленью охоту. Если бы Синяя Утка был ранен сильно, они бы без вопросов ему помогли… но он не был сильно ранен. Совершенно не было причин тратить зря время, когда олень дальше по каньону ждал, чтобы его убили. Последний Конь видел оленей всего лишь на закате… они бы не отошли далеко от пастбища за одну ночь, по большей части потому, что им бы пришлось бить копытами обледеневшую траву, перед тем как ее съесть.

— Я вижу Бизоньего Коня там, наверху, — заметил Последний Конь. Теперь весь край каньона был ярким от солнечного рассвета.

— Если бы он на тебя наступил, тебе бы не понадобилось одалживать чью-то лошадь, потому что ты бы умер, — добавил он. – У этого коня большие копыта.

— Я вижу, как он стоит там, наверху, — сказал Юркая Ласка, глядя вверх на Бизоньего Коня. Он бы хотел поближе взглянуть на великолепную лошадь… все команчи хотели бы взглянуть поближе. Но это было невозможно без битвы со Скалом Большим Конем.

— Я слышал, что Бизоний Конь умеет летать, — сказал Последний Конь. – Говорят его крылья больше, чем у множества грифов, сложенных вместе. Если он слетит сюда вниз, пока бы говорим, я собираюсь удрать.

— Если он слетит сюда, я подстрелю его, — сказал Юркая Ласка. Он тоже слышал слух, что Бизоний Конь умеет летать. Он внимательно наблюдал за конем; тоже собирался сбежать, если Бизоний Конь внезапно расправит свои крылья и полетит к ним вниз.

Синяя Утка решил не утруждать себя ответом на такую глупость. Если бы Бизоний Конь мог летать, Скалл уже давным-давно пролетел бы над народом команчей и поубивал их всех. Отец однажды ему сказал, что существуют женщины провидицы, которые могут научить человека летать, но никто не познакомил его с такой женщиной. Сам Бизоний Горб признался, что он возможно не сможет летать из-за веса своего горба, но он думал, что возможно другие мужчины сумеют летать, если найдут правильную женщину, чтобы та научила их.

Синяя Утка продолжил удаляться от мужчин… он решил не докучать им насчет их лошадей. Эти двое так его разозлили, что он мог бы забыться и убить их, если бы остался поблизости; тогда бы его прогнали из лагеря до того, как он готов уйти.

Когда Синяя Утка уходил, Юркая Ласка увидел, что большая часть спины воина покрыта свежей кровью. От этого зрелища у него появилось легкое чувство вины. Возможно, у Синей Утки была худшая рана, чем предположили он с Последним Конем. Что если парню суждено умереть до того, как он доберется до лагеря? Когда люди теряли слишком много крови, они могли умереть очень внезапно.

В одну минуту они могли идти, а в следующую минуту могли умереть.

Частично мексиканец или нет, Синяя Утка был сыном Бизоньего Горба, а Бизоний Горб был великим вождем. Хотя, как казалось, тот не особо любил Синюю Утку, нельзя было предсказать, что он предпримет, если его собственный сын упадет замертво от раны, полученной в бою с белыми людьми. Конечно, выяснится, что он и Последний Конь не смогли одолжить ему лошадь, хотя он сильно истекал кровью. Это совершенно не понравится Бизоньему Горбу; нельзя сказать, что он может сделать.

С этими мыслями Юркая Ласка зарысил за Синей Уткой… олень внизу долины мог подождать несколько минут, перед тем как его убьют.

— Лучше бы ты взял мою лошадь, — сказал он. — Из тебя вытекает слишком много крови… не думаю, что тебе следует ходить.

Синяя Утка не обратил на него внимания. Он был уже близко от лагеря. Зачем ему брать лошадь, когда он уже дошел?

К тому же, теперь, когда он был недалеко от лагеря и больше не опасался, что Ружье В Воде или МакКрей Седые Волосы соскользнут по стене каньона и нападут на него из засады, он совершенно не торопился домой. Вскоре ему придется признаться отцу, что он утратил лошадь, а его отец будет недоволен.

— Ваш монгольский варвар приготовил это мясо на лошадином тепле, — заметил Айниш Скалл. Он удобно расположился на большом камне у края каньона, изучая в бинокль лагерь команчей вдалеке. Гас и Колл оба хотели помчаться по склону каньона вниз за убегающим воином, но Айниш Скалл подал сигнал возвращаться.

— Не-а, еще слишком темно, — сказал он.

Мы не станем этим утром скатываться по утесу за одним краснокожим убийцей. У него может быть несколько друзей, разбросанных среди этих камней.

— Я так не думаю, капитан, — сказал Колл. – Он был один, когда напал на меня.

— Это не противоречит моей точке зрения, — слегка резко сказал капитан. Вудро Колл, хотя и был более чем опытным бойцом, обладал характером спорщика… нежелательная черта под командованием Айниша Скалла.

— Если его друзья прятались в скалах, тогда они могли и не быть с ним, когда он выстрелил в вас стрелой, а вот теперь? – сказал Скал. – Люди редко оказываются одновременно в двух местах, мистер Колл.

Колл не ответил. Конечно, люди не могли быть в двух местах одновременно; но убегавший парень прилично миновал скалы, о которых шла речь, а никто к нему так и не присоединился.

Огастес был озадачен фразой о лошадином тепле, о такой форме тепла он никогда не слышал; также ему было не совсем ясно кто такой монгольский варвар.

Капитан всегда рассказывал об отдаленных местах и народах, о которых он никогда не слышал: гуркхах, зулусах и зуавах и им подобных, часто разражаясь лекцией как только Огастесом овладевала особо сильная тяга ко сну. Если ему и хотелось чего-то в эту минуту, так это растянуться на камне и позволить Солнцу согреть свое замерзшее тело.

Именно Вудро Коллу нравилось слушать лекции капитана о войнах из истории или вооружении, или всевозможных тактиках сражений.

Капитан даже дал Коллу потрепанную книгу о Наполеоне; хотя у книги не хватало одной стороны обложки, Колл возил ее в своих седельных сумках и читал ночами у лагерного костра по странице или две.

— Что такое лошадиное тепло, Капитан? – спросил Огастес… ему не хотелось казаться равнодушным к преподаванию Айниша Скалла.

Равнодушие могло закончится тем, что Вудро получит повышение раньше его, что было бы для него невыносимо.

— Лошадиное тепло? – сказал Айниш. – Ну, монгол обычно отрезает утром свой кусок мяса и засовывает его под свое подседельное одеяло. Затем он скачет галопом целый день, а кусок мяса находится между ним и лошадью. Монгол может ездить по четырнадцать часов без перерыва. К тому времени, когда он разбивает лагерь, кусок мяса готов достаточно, чтобы его удовлетворить… не много лошадиного тепла и много трения проделывают работу.

— Четырнадцать часов под подседельным одеялом? – сказал Огастес. – Боже, к тому времени кусок мяса по большей части станет лошадиными волосами. Сомневаюсь, что я смог бы съесть лошадиное мясо, если бы оно провело весь день под подседельным одеялом.

Капитан поднял бинокль… он вглядывался вглубь каньона, где паслось порядочное стадо индейских лошадей.

— Вряд ли сейчас Бизоньему Горбу и его людям не хватает лошадиной плоти, — сказал он. – Должно быть в том табуне около тысячи лошадей. Интересно, чтобы случилось, если бы мы попытались вспугнуть его пони.

— Надо бы нам найти хорошую тропу вниз с этого обрыва, — сказал Колл, но, как казалось, капитан Скалл вряд ли его услышал. Он обдумывал грандиозное нападение.

— Эти краснокожие находятся в своем зимнем лагере, — сказал он. — Я думаю, что они ленивы и хорошо накормлены. Повсюду сушится мясо бизонов. Мы могли бы напасть как волк на ягнят. Это была бы охота, которую вы никогда не забудете.

Огастес разозлился. Как раз когда он хотел растянуться и насладиться солнечным светом, капитану захотелось угнать табун индейских лошадей, эта миссия несомненно окажется рискованной.

— Предполагаю, что если бы мы угнали их лошадей, они бы перестали лениться достаточно быстро, — сказал он.

Внезапно, Айниш Скалл, у глаз которого находился бинокль, напрягся. Он навел свои линзы на конкретный вигвам в индейском лагере.

— Это он, джентльмены… я вам говорю. Это Бизоний Горб. Библия и меч, — возбужденно сказал капитан.

Колл напряг глаза, но едва разглядел вигвамы на другом конце каньона. Огастес, чье зрение было среди рейнджеров было предметом разговоров, увидел людей, но они были размером с муравьев. Однажды у него была хорошая латунная подзорная труба, но он лишился ее несколько месяцев назад в карточной игре. Он собирался обзавестись другой, но пока что бедность мешала ему приобрести этот полезный инструмент.

Айниш Скалл не двинулся… его бинокль все еще был наведен на ту же самую точку.

— Тот молодой храбрец, за которым вы гнались, разговаривает с Бизоньим Горбом… полагаю, это его сын. Молодой волк смел, как и старый волк. Впрочем, мы всадили в него несколько пуль. Из него порядком сочится кровь.

— Полагаю, пуль было мало, — сказал Колл. Он смог вернуться в лагерь.

— Да, и негодник хорошо осмотрел отряд, — сказал Скалл. Он знает наши ряды… по сути, он уменьшил наши ряды, проклятый бездельник. Он похож на мексиканца… сын пленницы, пожалуй. Сюда, джентльмены, я поделюсь своими стеклами. Не каждый день удается наблюдать за Бизоньим Горбом за завтраком.

«А мне и не хотелось бы каждый день», — подумал Колл, но охотно взял бинокль. Его фокусировка заняла немного времени, но затем он действительно увидел великого горбатого человека, Бизоньего Горба, ночной кошмар южных равнин дольше, чем он и Огастес были рейнджерами.

В последний раз Коллу удалось хорошо рассмотреть мужчину двенадцать лет назад, во время стычки в Транс-Пекосе. Теперь, вот он стоял. Молодая жена расстелила для него бизоний плащ, но Бизоний Горб отказывается сесть. Индеец осматривался, разглядывая края каньона. Пока Колл наблюдал, Бизоний Горб посмотрел прямо на него… по меньшей мере на большую скалу, где они все сидели.
___________
Термин Транс-Пекос был первоначально определен в 1887 году техасским геологом Робертом Т. Хиллом и относится к той части Техаса, которая лежит к западу от реки Пекос. Термин считается синонимичным "Дальнезападному Техасу", части Западного Техаса. Транс-Пекос находится в пустыне Чиуауа, в самой гористой и засушливой части штата, и хорошо известен своими живописными пустынными видами такими как национальный парк Биг-Бенд и горы Гуадалупе.

— Он нас ищет, капитан, — сказал Колл. Он только что посмотрел прямо на меня.
— Дай мне взглянуть, — сказал Огастес. – Он почти заполучил меня однажды, дьявол. Дай мне взглянуть.

Колл вручил Гасу бинокль… затем Огастес навел его на Бизоньего Горба, мужчина все еще стоял с поднятой головой и смотрел в их направлении.

— Он старше, но не мертв, Вудро, — сказал Гас.

Когда он вернул бинокль капитану Скаллу, то почувствовал как сжался желудок… от старого страха задрожал его разум, и даже его руки. Он впервые мимолетно увидел Бизоньего Горба много лет назад при вспышке молнии, и это стало самым пугающим мгновением за все время его службы солдатом на техасской границе. Той ночью он избежал горбатого человека только благодаря темноте и тому, что бежал так, как никогда в своей жизни не бегал, не раньше, ни с тех пор. Несмотря на это у него был длинный шрам на бедре, там где в него вонзилось копье Бизоньего Горба.

— Ты видел, Вудро? – сказал он. Он все еще носить большое копье, совсем как то, которое он воткнул в меня.

— Ну, вы правы, сэр, — сказал Айниш Скалл, снова изучая Бизоньего Горба в бинокль. – У него и впрямь в руке есть копье. Думаю, он предан древнему оружию.

— Почему бы и нет? – сказал Колл. Когда мы сражались с ним в первый раз он почти уничтожил весь наш отряд, и у него не было ничего кроме лука, ножа и этого копья.

— Как вы видите, это привычка, — сказал Скалл. — Вероятно этот мужчина практиковался с этими видами вооружения каждый день своей жизни с четырехлетнего возраста.

Колл сражался с команчами так же упорно, как и любой другой рейнджер, и все же, когда он посмотрел на них вниз, сквозь стекла капитана, и увидел женщин, скоблящих шкуры, и молодых мужчин, мчащихся на своих пони, то почувствовал тот же внутренне противоречивое сильное желание восхититься, как и тогда, когда впервые бился против Бизоньего Горба. Эти люди были смертоносными безжалостными убийцами, но также они были последними свободными индейцами на южных равнинах. Когда убьют последнего из них, или у них отберут свободу, равнины вокруг него станут другим местом. Конечно, они станут более безопасными, но у них отберут изюминку… изюминку дикости. Конечно, для поселенцев это станет благословением, но дело не только в поселенцах… не совсем.

Айниш Скалл уже опустил свой бинокль… он прекратил наблюдать за индейцами и уставился в пространство.

— Достоинства врага, вот что придает смысл жизни солдата, — сказал он. — Смысл не в причине, по которой ты сражаешься… причина — всего лишь причина. Эти пытающие дьяволы внизу —самые сильные враги, которые мне когда-либо встречались. Я намереваюсь убить их до последнего человека, если смогу… но когда это будет сделано, я заскучаю по ним.

Он вздохнул и поднялся.
— Когда мы закончим это сражение, полагаю, наступит пора уничтожить проклятых южных мятежников… хочу вас уверить, что это противостояние станет испытанием для чьей-то отваги.
— Мятежники, сэр, — сказал Колл, изрядно озадаченный этим высказыванием. — Я думал, команчи почти последние мятежники.
Айниш Скалл улыбнулся и взмахнул рукой.

— Я не этих бедных дикарей имел в виду, — сказал он. – Я подразумевал щеголей с юга, которые даже сейчас грозятся выйти из Союза. Спорю, прежде чем этот конфликт уляжется, от Балтимора до Галвестона прольется кровь. Это южных парней я назвал «мятежниками»… и они мятежники, клянусь Богом. Я хотел бы проехаться по югу на своем прекрасном жеребце Гекторе и убить каждого взбунтовавшегося хлыща между Чарльстоном и Мобилом.

Капитан Скалл зачехлил свой бинокль и, неприятно улыбнувшись, посмотрел на них обоих. – Конечно же, джентльмены, не все бунтари – хлыщи. Есть отвага с обеих сторон, много отваги. Вот почему когда эта дойдет до этой войны, она будет ужасной.

— Может ее не будет, капитан, — сказал Огастес, глянув на Колла. Он с беспокойством осознал, что капитан – янки, в то время как он и Колл – южане. Если такая война и впрямь произойдет, возможно, капитан и их парочка обнаружат себя по разные стороны.

Она грянет в течение пяти лет, — уверенно сказал Айниш Скалл. Он встал, подошел к самому краю утеса и сплюнул в каньон табачную слюну, которая полетела большой дугой. – Когда эта война придет, джентльмены, брат восстанет против брата, а отец против сына. – Он повернулся и собирался пойти к своей лошади, когда Огастес заметил движение, далеко в южном конце каньона. Просто двигались несколько точек, но несколько минут назад, когда они смотрели на табун индейских лошадей, там не было никаких точек.

— Смотрите, капитан, — сказал он. – Я думаю приближаются новые индейцы.
Айниш Скалл вынул бинокль и несколько раздраженно осмотрел даль на юге.

— Проклятье, каждый раз, когда у меня появляется разумный план, что-то происходит и расстраивает мои планы, — сказал он.
— Приближаются еще индейцы. Если бы мы попытались вспугнуть лошадиный табун, мы бы двигались прямо на них.

Колл посмотрел туда, куда смотрели другие, но смог увидеть лишь слабое, изменчивое движение.

— Мистер Колл, идите будите людей… лучше нам улепетывать, — сказал Скалл. — Это старое Медлительное Дерево и он привел с собой весь свой отряд. Нас всего двенадцать человек и Бизоний Горб об этом знает. Даже если он в не особо воинственном настроении, некоторые из молодых мужчин будут обязательно подстрекать к действиям из-за такого преимущества.

Колл знал, что это верно. Неплохо заглядывать вперед, в тот день, когда команчи станут сломленным народом, больше не опасным… но это день не в обозримом будущем, и с его точки зрения, думать об этом пока преждевременно. Теперь прямо под ними четыре или пять сотен воинов-команчей, достаточно сильное войско, чтобы превзойти армию, которую могло бы послать на поле боя правительство США. Теперь Колл увидел линию индейцев, приближавшуюся с юга.

Они все еще были размером с муравьев, но он знал, что если бы дошло до боя, они бы жалили куда хуже муравьев.

— Идите, мистер Колл… идите, — сказал капитан Скалл. — Будите дремлющих и пусть все седлают лошадей. Сидя прямо здесь, на верху этой дыры, мы представляем собой заманчивый кусочек пищи. Уж лучше нам по крайней мере стать движущимся кусочком.

Когда Огастес снова посмотрел на юг, он увидел, что передовые воины вспугнули маленькую группу бизонов, которые скользили в небольшом боковом каньоне. Там было всего четыре бизона, спасавших бегством свои жизни, и волна преследовавших их воинов.

— Лучше бы этим бизонам не высовываться, — заметил он. Теперь их вскоре убьют.
Казалось, Айниша Скалла не интересовали бизоны.

— Однажды я встречался со старым Медлительным Деревом, на больших переговорах, что были на Троицу, сказал он все еще глядя в бинокль на юг. – Тот еще дипломат. Он заговорит и пообещает мир, но это лишь дипломатия, мистер МакКрей. Она не поможет не полысеть следующим поселенцам, с которыми он где-нибудь столкнется.

Я лучше буду иметь дело с Бизоньим Горбом, чем с вашим дипломатичным индейцам, — сказал он. – Бизоний Горб не участвует в переговорах… он в них не верит. Он знает, что обещания белого человека стоят не больше обещаний Медлительного Дерева. Они ничего не стоят, и он это знает. Он презирает наши переговоры и курение трубки мира, и всё остальное. Я восхищаюсь им за это, хоть и убил бы его тотчас же, если бы он оказался на расстоянии выстрела.

Огастес наблюдал за преследованием бизонов. Всего один раз, давным-давно, ему выпала возможность наблюдать, как индейцы гнали бизонов.

В тот раз это были двое уставших индейцев и один уставший бизон… индейцы, в своем отчаянном желании свалить мясо, к удивлению рейнджеров погнались за бизоном прямо через их лагерь и пограничники оторвались от карт и монотонных баллад как раз вовремя, чтобы подстрелить животное. Крайне разочарованные, уставшие команчи сумели спрятаться в густом кустарнике прежде, чем неорганизованные от неожиданности рейнджеры вздумали в них стрелять.

В этот раз там было четыре бизона и погоня по меньшей мере из двадцати молодых индейцев. Вскоре бизоны рассыпались веером, у каждого в хвосте и сбоку было четыре или пять команчей. Ни один команч не имел винтовки.

Огастес увидел, как один бизон получил шесть стрел и не снизил скорость. Другой был ранен копьем и почти ухитрился повернуться и поддеть лошадь молодого храбреца, который вонзил в него копье, но храбрец избежал атаки и вернулся, чтобы ударить бизона еще два раза.

Вскоре утыканные стрелами бизоны начали спотыкаться. Двое пали, но двое продолжали бежать.

Теперь и Айниш Скалл стал также поглощен охотой, как и Огастес.

— Что за великолепный спорт! — воскликнул Айниш Скал. — Как бы мне хотелось, чтобы я с Гектором был там, внизу. Надеюсь Скалл Большой Конь и Бизоний Конь смогли бы показать им!

Огастес ничего не сказал, но согласился. Пару раз он и Вудро гнали бизонов; удовольствие охоты увлекло даже Вудро. Несмотря на то, что возможно они нуждались в мясе, всегда, когда бизон падал и надо было снимать шкуру и разделывать, присутствовало разочарование.

Наконец упал третий бизон, колючий от стрел, но четвертый продолжал бежать, хотя теперь за ним увязались все силы команчей, храбрецы теснили друг друга, чтобы выпустить свои стрелы.

— Глянь-ка на него… боже мой! можно подумать, что зверюга была бессмертна, — сказал Айниш Скалл. — Должно быть в нем тридцать стрел.
Однако, бизон не был бессмертным. Наконец он остановился, качнул своим преследователям головой и упал на колени. Он замычал с пеной у рта и эхо отразило его рев от стен каньона. Затем он перекатился на бок и лег без движения… его окружили молодые команчи, возбужденные из-за охоты.

Мгновение Огастес наблюдал. Индейские женщины уже свежевали первого из упавших бизонов.

— Вот и все… давайте уберемся от сюда, сэр… а то, они в следующий раз освежуют нас.

Огастес взобрался в седло, но повернул свою лошадь, что бы еще немного понаблюдать за зрелищем. Не он загнал и не он убил, но по какой-то причине, он ощущал то же самое разочарование, будто бы это сделал он. Индейские храбрецы прекратили толпиться. Они просто сидели на своих лошадях и смотрели вниз на павшего зверя. Хотя он почти не видел свалившееся животное… оно было только точкой на дне каньона… он явственно его себе представлял.

Ему напомнили о старом самце бизона, которого он, Колл и Большеногий Уоллес, известный разведчик, упорно пытались убить годы назад, на равнинах Мексики. Они выстрелили в зверюгу более двадцати раз, преследовали его пока не загнали одну из лошадей, и наконец, были вынуждены предать животное смерти длинными охотничьими ножами, отчего Огастес покрылся кровью с головы до ног.

Ему напомнили о старом самце бизона, которого он, Колл и Большеногий Уоллес, известный разведчик, упорно пытались убить годы назад, на равнинах Мексики. Они выстрелили в зверюгу более двадцати раз, преследовали его пока не загнали одну из лошадей, и наконец, были вынуждены предать животное смерти длинными охотничьими ножами, отчего Огастес покрылся кровью с головы до ног.

Глядя свысока на обстановку внизу, Огастес почувствовал, как ему становится грустно, хоть он и не мог сказать почему. Он знал, что следует ехать, но не мог оторвать глаз от событий внизу. Стайка индейских женщин, готовых помочь вырезать мясо, двигалась из лагеря.

На миг Айниш Скалл приостановился. Он увидел что на его молодой рейнджер под впечатлением от охоты, которую они только что наблюдали, и ее неизбежного конца.

— Post coitum omne animal triste, — сказал он, на мгновение наклоняясь, чтобы положить ладонь на плечо молодого мужчины. — Это Аристотель.

— Что, сэр? – спросил Огастес. — Я подозреваю, что это латынь, но что это значит?
— После полового акта любое животное печально, — сказал капитан. — К тому же это верно… хотя кто может сказать почему? Семя улетает, а осеменитель чувствует грусть.

— Почему? — спросил Огастес. По собственному опыту он знал, что утверждение капитана правдиво. Как бы он не любил перепихнуться, потом наступал такой миг, когда на какое-то время он падал духом.

— Я не знаю почему, и предполагаю, что Аристотель тоже не знал, поскольку он не сказал, — заметил Скалл. — Но не только половое возбуждение вызывает такое короткое уныние. Убийство тоже на это способно… особенно если вы убиваете, кого-то большого, вроде бизона или человека. Кого-то, кто упорно отказывается умирать.
На миг он умолк; в его руке был маленький квадратный кусочек нарезанного жевательного табака.

— Пожалуй, это любопытно, — сказал он. Акты не слишком похожи, и все же уныние похоже. Сперва возбуждение, затем печаль.

Те краснокожие парни убили свою дичь, и к тому же им нужно было ее убить. Бизон для них тоже самое, чем для нас, вероятно, является магазин. Им приходится убивать бизона, чтобы жить. И они уже его убили. Но теперь им грустно и они не знают почему.

«Ну, я тоже не знаю почему», — подумал Огастес. — «Я хочу, чтобы тот старик, который об этом говорил, начал с ответа почему это происходит».

Через минуту они повернули назад к лагерю.

Огастес ехал за большим конем. Когда они подъехали к первой небольшой возвышенности, они увидели парней из лагеря, мечущихся повсюду как муравьи и упаковывающийся.

— Где его скальп? Я его не вижу, — сказал Бизоний Горб, когда к нему капая кровью подошел Синяя Утка. — Я думал, ты собирался принести мне скальп Ружья В Воде?

— Бледнолицый быстр, — признался Синяя Утка. — Он подстрелил меня, когда гадил. Я и не знал, что кто-то способен стрелять пока срет.
Бизоний Горб оглядел парня. Он не увидел ни одной раны, которая выглядела серьезной.

— Когда-то у меня был другой сын, — сказал Бизоний Горб. — Ружье В Воде стрелял и в него тоже… застрелил насмерть. Бледнолицый почти утонул в реке Бразос, но оказался все еще достаточно быстр, чтобы убить моего сына. Тебе повезло, что и тебя тоже он не убил. Где твоя лошадь?
Парень стоял перед ним с угрюмым видом.

Несомненно, он убегал по каньону в надежде, что его похвалят, потому что он в одиночку пошел против белых и был ранен. Это был храбрый поступок; Бизоний Горб не сомневался в отваге мальчишки. Синяя Утка всегда возглавлял нападении и мог днями не спать от возбуждения, когда планировался набег.

Конечно, храбрость важна на войне, но это не означало, что воин может позволить себе пренебречь практическими сторонами войны. Кажется, мальчишка катился большую часть пути в каньон и сохранил свое оружие в целости, что хорошо. С другой стороны, он лишился лошади, что плохо.

К тому же он напал на испытанного воина, Ружье В Воде, не будучи уверен в уничтожении противника. Отвага не надолго сохранит бойцу жизнь, если она не подкреплена трезвостью ума.

— Мой конь мертв, — признался Синяя Утка. — МакКрей Седые Волосы застрелили его… я спасал свою жизнь бегством. Скалл Большой Конь почти зарезал меня длинным ножом.

Бизоний Горб махнул рукой Волосам На Губе, указывая, что она должна заняться ранами парня. Приближался Медлительное Дерево во главе своего отряда и его следовало встретить надлежащим торжеством. Хотя Бизоньему Горбу несомненно хотелось еще немного поотчитывать мальчишку, он не мог этого сделать, когда Медлительное Дерево и его воины были всего в полумиле от лагеря. Индеец строго посмотрел на свою молодую жену Жаворонка… он не хотел, чтобы она ухаживала за ранами парня. Женщины носились с Синей Уткой, старые, да и молодые тоже.

Ему не хотелось, чтобы Жаворонок лечила его привлекательного сына. За свои годы вождем он видел, как произошло много плачевных событий. Иногда молодые женщины, замужем за старыми мужчинами, оказывались не способны сопротивляться, и совокуплялись с сыновьями старика, что вело к большому кровопролитию. Если бы Жаворонок повела себя безрассудно с Синей Уткой, он бы так ее избил, что она три дня не смогла бы двигаться, а затем он бы выгнал парня из лагеря или убил.

— Почему едет Медлительное Дерево? — спросил Синяя Утка, когда Волосы На Губе начала тыкать в рану на его боку

Бизоний Горб ушел не ответив.

Какое дело Синей Утке, почему Медлительное Дерево решил их навестить. Медлительное Дерево мог приехать и уехать когда ему угодно, как делали все команчи. Впрочем, он сам был не особо рад видеть едущего старика. Медлительное дерево был очень напыщенным; он настаивал на произнесении длинных речей, которые было скучно слушать. Бизоний Горб уже давно слышал все, что намеревался сказать Медлительное Дерево, и не ждал, чтобы послушать его снова.

Из-за того, что он был стар и ленив, Медлительное Дерево даже начал спорить, что команчам следует жить в мире с техасцами. Он думал, что им следует уйти в резервацию и научиться выращивать кукурузу. Старик указал на то, что больше не было изобилия бизонов; вскоре команчам придется искать какую-то другую еду. Оленей и антилоп не хватит, чтобы прокормить племя, как и не хватит диких кореньев и ягод. Народ начнет голодать, если только не заключит мир с белыми людьми и не научится их земледелию.

Бизоний Горб знал, что в чем-то Медлительное Дерево прав. Он сам проехал весь путь на север к реке Репабликан и обнаружил, что бизоны в достатке по осени только что ушли в прошлое. С каждым годом белые убивали все больше и больше бизонов, и народу однажды придется искать какую-то другую еду. Это было ясно; ему не нужна была длинная речь от Медлительного Дерева, чтобы объяснить очевидное.
__________
Река Репабликан протекает по восточной части штата Колорадо, на юге штата Небраска и севере штата Канзас. Приток реки Канзас. Длина — 676 км

То, с чем не соглашался Бизоний Горб, было решением, которое предлагал Медлительное Дерево. Сам он не любил кукурузу, и он не собирался ее выращивать. Вместо этого, поскольку белые люди пришли на его землю, в его страну, он собирался жить за счет их животных: их лошадей, свиней и в особенности за счет их скота. Земля вдоль Нуэсеса кишела скотом. Их было такое же изобилие, как когда-то бизонов. Сам он предпочитал конину мясу коровы, но коровьего мяса хватило бы, если бы оказалось невозможно убить достаточно бизонов или украсть достаточно лошадей, чтобы отряд продержался зиму.
_________
Река Нуэсес протекает по юго-западной части штата Техас, впадает в бухту Нуэсес Мексиканского залива у города Корпус-Кристи. Длина около 507 км. Была предметом пограничных споров между Мексикой и Техасской Республикой (1836-46), затем США, вылившихся в Войну с Мексикой.

Часть скота была такой же дикой, как любой бизон, но поскольку они были маленькими животными, кажется, техасцы думают, что ими владеют. Скот был настолько многочисленным, что команчи разок немного попрактиковавшись, смогут с легкостью украсть или убить достаточно, чтобы выжить.

Бизоний Горб считал себя таким же диким, как бизон или антилопа или медведь; им не станут владеть белые люди и он не станет выдергивать зеленую траву и выращивать кукурузу. Но, очевидно, Медлительное Дерево больше не был слишком диким, чтобы им нельзя было владеть, поэтому теперь он говорит о мире с белыми, хоть и не в этом причина его приезда. Старик знал, что у отряда Бизоньего Горба были бизоны… и приехал он поесть.

Медлительное Дерево был великим вождем команчей и Бизоний Горб собирался его встретить соответствующей церемонией. Но это не означало, что он доверяет старику. Когда Медлительное Дерево был моложе он был великим убийцей, и к тому же неразборчивым в средствах. Медлительное Дерево был стар; он слышал от старух племени такое, что не известно команчам помоложе. Давным-давно бабушка сказал Бизоньему Горбу, что он умрет, только если проткнут его большой горб. Медлительное Дерево знал об этом предсказании. Несколько раз за годы, в лагерях там и сям, обычно после празднества и танцев, у Бизоньего Горба бывало возникало тревожное чувство. Три раза он оборачивался и находил позади себя Медлительное Дерево. Один раз в руке у Медлительного Дерева было копье; в другой раз он держал винтовку и его глаза были холодными… глазами убийцы. Медлительное Дерево издавна завидовал удали Бизоньего Горба как налетчика. Однажды в набеге до самой Большой Воды Бизоний Горб угнал три тысячи лошадей… об этом набеге пели все молодые воины и мечтали о таком же.

Хотя Медлительное Дерево и был свиреп в битве, он никогда не совершал подобного набега. Ему не нравилось когда молодежь пела о Бизоньем Горбе.

Но всегда из-за своего тревожного чувства Бизоний Горб поворачивался прежде, чем у Медлительного Дерева появлялась возможность ударить копьем или выстрелить из ружья. Он спасся, но никогда не доверял Медлительному Дереву и все еще не доверяет. То что мужчина был стар, еще не означало, что он безобиден.

Бизоний Горб повернулся посмотреть на свою молодую жену Жаворонка; она от скромности опустила глаза. Тяжелая Нога и Волосы На Губе, другие его жены, уже раздели парня, Синюю Утку, чтобы заняться его ранами. Он стоял голым недалеко от Жаворонка, но Жаворонок продолжала смотреть вниз. Она была женой Бизоньего Горба… она смотрела на мужа, когда ей хотелось взглянуть на мужчину.

Синюю Утку начали раздражать женщины, мазавшие его раны топленым салом.

- Там, наверху всего несколько белых, - сказал он своему отцу… он показал на верхушку каньона. – Прошлой ночью я убил одного из них… осталось всего несколько. Мы смогли бы убить их всех, если бы поторопились.

- Я думаю, ты их так сильно напугал, что сейчас они уже убегают, - сказал мимоходом Бизоний Горб. – Чтобы их убить нам придется гнаться за ними до Бразоса, а мне не хочется их преследовать. Я должен подождать Медлительное Дерево и послушать как он скажет, что мне следует выращивать кукурузу.

Синяя Утка пожалел, что заговорил. Его отец всего лишь насмехался над ним, когда сказал, что белые его испугались. Его не боялся ни Скалл Большой Конь, ни Ружье В Воде, ни МакКрей. Ему хотелось вернуться и убить техасцев, но Бизоний Горб уже отвернулся и уходил. В лагерь въехал Медлительное Дерево и ему следовало выказать подобающее уважение.

Сам старый вождь не интересовал Синюю Утку, но он слышал, что у Медлительного Дерева есть несколько хорошеньких жен. Его раздражали женщины, которые перевязывали его раны… ему хотелось подойти и глянуть на жен Медлительного Дерева.

- Быстрее, - сказал он Волосам На Губе. – Я должен стоять рядом с отцом. Здесь Медлительное Дерево.
Волосам На Губе не нравился грубый мальчишка, щенок мексиканки. Роза, мать мальчика однажды была любимицей Бизоньего Горба, но убежал и замерзла до смерти на реке Уошито. Теперь его любимицей была Жаворонок… женщина была молодой и округлой… но он все еще многие ночи держал при себе Волосы На Губе, потому что у нее был дар рассказчицы. Она поведала ему множество историй о зверином народе, но не только о зверином народе. Она знала несколько старых индейских женщин, которые были похотливыми и безнравственными. Старухи прятались в кустах в поисках молодых мужчин.

В отличие от Медлительного Дерева и некоторых других вождей у Бизоньего Горба было всего несколько жен.

Он сказал Волосам На Губе, что от большего количества жен было бы слишком много беспокойства. Он хотел сохранить свою силу для охоты и для борьбы с белыми. Впрочем, ему нравилось слушать о женщинах, особенно о старых похотливых женщинах, которые всегда были в кустах, пытаясь заполучить молодых парней и совокупиться с ними. Много ночей Волосы На Губе лежала с Бизоньим Горбом, пока холодный ветер обдувал вигвамы. Волосы На Губе не была красивой и она не была молода… молодые женщины племени задавались вопросом, зачем бы такому великому вождю оставаться с ней, когда бы он мог завести жен помоложе и покрасивее.

Те более молодые женщины не знали, насколько сильно он любил истории.

Клара распаковывала кое-какую новую глиняную посуду для магазина, когда случайно глянула вверх и увидела, как Мэгги Тилтон переходила улицу… Мэгги слишком обеспокоенная, чтобы остановиться приходила спросить о Вудро Колле. Через каждые несколько дней Мэгги приходила с одним и тем же заданием, думая, что, возможно, у Клары есть какие-то новости о рейнджерах. У Клары их не было… но она хорошо понимала беспокойство Мэгги… она сама начала беспокоиться, когда несколько недель прошло без новостей от Гаса МакКрая. Впрочем, если не считать беспокойства, их позиции по отношению к вышеупомянутым мужчинам были противоположными: Мэгги могла надеяться лишь на то, что однажды Вудро Колл смягчится настолько, чтобы жениться на ней, в то время как Клара делала все от нее зависящее, чтобы контролировать свое дурацкое увлечение Гасом МакКраем. Клара старалась изо всех сил, чтобы не выйти за Гаса замуж, в то время как Мэгги все свои надежды сосредоточила на том, чтобы наконец выйти замуж за Вудро. Мэгги и Клара мало говорили… им не позволяло положение, которое они занимали. Те небольшие разговоры, которые у них были, обычно просто велись о тех маленьких покупках, которые делала Мэгги. Однако они стали, если и не подругами, то, по крайней мере, женщинами, которые симпатизировали друг другу из-за своих общих проблем — что делать с мужским полом.

Блюда и чашки, которые распаковывала и расставляла на прилавке Клара, были хорошей, крепкой обожженной керамикой из Пенсильвании. Всего лишь день назад она немного повздорила с отцом из-за этой глиняной посуды. Обычно, когда доходило до заказа посуды, Джордж Форсайт разрешал Кларе поступать по-своему, но, в этом случае, случилось так, что он заглянул в счет, и ним произошло то, что в его случае считалось припадком. Он снял свое пальто, снова его надел, сказал Кларе, что она своими импульсивными заказами ведет его к банкротству и вышел из магазина, и не возвращался три часа. Клара была скорее удивлена, чем обижена припадком своего отца. Джордж Форсайт считал, что он и только он знает, что лучше всего для бережливых приграничных горожан, которые были постоянными покупателями их магазина.

Всякий раз когда Клара заказывала что-то, что ей понравилось, даже если это был всего лишь оловянный кувшин, ее отец неизменно делал вывод, что он слишком разукрашенный; вскоре магазин заполнится понравившимися Кларе вещами, которые покупатели либо не хотят, либо не могут себе позволить; и последует крах.

— Я обладаю магазином на этой улице с тех пор, как она начала быть улицей, — сообщал он своей дочери… иногда, когда он был особенно возбужден, он даже качал ей пальцем… — и я знаю одно, люди Остина не станут раскошеливаться на твои новомодные товары с востока.

— Теперь это не так, па, — протестовала Клара. — Миссис Скалл раскошеливается на них. К тому же, почти все наши товары — товары с востока. Похоже, это чуть ли не единственное место, где производят товары.

— Что касается этой женщины, я считаю ее немногим лучше проститутки, — сказал ее отец. Многие граждане Остина уважали Джорджа Форсайта; они дважды выбирали его мэром; но Айнес Скалл смотрела на него свысока, как вероятно смотрела бы на любого торговца, и быстро дала ему это понять.

— Просто держись подальше от тарелок из Филадельфии, — сказал ей отец на вершине своего припадка, как раз перед тем, как вышел. — Простые тарелки и простые ножевые товары просто прекрасно подойдут здесь.

Когда он остынет, Клара собиралась сказать ему о том, что обожженная керамика была простой, и все же приятной на вид, и к тому же прочной. Кларе нравилось как она выглядела и ощущалась, она верила в то, что тут ее отец ошибался.

В конце концов она уже десятилетие работает с ним в магазине; она чувствовала, что ей следует быть в праве время от времени заказывать маленькую приятную глиняную посуду, если она решила. Если бы случилось так, что посуда понравилась бы Айнес Скалл, она бы в любом случае купила всю; Айнес Скалл всегда полностью покупала все, что ей нравится, были ли это образцы красивой ткани или два новых дамских седла, которым довелось ей приглянуться.

Когда Джордж Форсайт увидел ее старого трясущегося дворецкого нагруженного двумя новыми дамскими седлами, он не смог удержаться от вопроса, зачем ей два.

— Ну, одно, конечно же, для воскресенья, — сказала Айнес, сделав резкое движение. – Нельзя, чтобы меня видели в одном и том же старом седле семь дней в неделю.
— Но те два совсем одинаковые, — обратил ее внимание Джордж.

— Однако, одно для воскресенья… сомневаюсь, что вы поймете, сэр, — сказала Айнес, выметаясь из магазина.

Кларе нравился вид и ощущения от новой керамики, и она была уверена, что ее отец неправ, предполагая, что посуда не приглянется вкусу местных жителей.

В конце концов, Остин больше не был отдаленным приграничным поселением, как это было, когда ее отец и мать открыли магазин. Теперь в Остине были респектабельные женщины, и не все они были такими заносчивыми как Айнес Скалл. Саму Клару не заботили Скаллы… небезызвестный капитан уже дважды воспользовался отсутствием ее отца и попробовал фамильярничать с ней, даже попытался заглянуть в ее лиф, однажды жарким летним днем, когда она носила свободное платье.

Тогда Клара резко дала ему пощечину… она полагала, что терпела вполне достаточно, известный человек или нет… но капитан только поклонился ей и купил для себя пестрый галстук. Но, люби их или нет, Скалы были слишком богатыми, чтобы совсем их выгонять… если бы не их расточительные траты, вероятно в те времена, когда засуха высушивала фермы и денежные средства местных животноводов были на исходе, ее отцу пришлось бы серьезно беспокоиться о банкротстве, в котором он обвинял Клару.

Однако, Клара знала, что его припадки на самом деле были не из-за магазина или заказов, или глиняной посуды с востока; они были из-за того, что она остается незамужней и не становится моложе. Поклонник за поклонником не оправдывали надежды; ее двадцатые годы быстро пролетали, и все же, вот она здесь, все еще на руках у отца. С его точки зрения ей следовало давным-давно стать хорошо устроившейся женой с работящим обеспечивающим ее мужем.

Многие трудолюбивые мужчины, граждане с устойчивым финансовым положением, вполне способные содержать жену, уже сидели в гостиной у Форсайтов и сделали свои предложения. Всем было отказано. Некоторые несколько лет зализывали свои раны и возвращались с новыми предложениями, лишь для того, чтобы им снова отказали. После двух попыток и двух отказов большинство местных мужчин сдавались и выбирали менее взыскательных жен; только Огастес МакКрей и мужчина по имени Боб Аллен, ранчер, которых хотел вести рискованные дела на севере, в Небраске, и торговал лошадьми, упорствовали год за годом. По мнению Гаса МакКрая и всех остальных у гордого техасского рейнджера вроде было преимущество; однако по мнению Клары, хоть она и нежно любила Гаса МакКрая, дело было не таким уж ясным, да и решение не таким уж простым.

Тем не менее нельзя было слишком сильно винить ее отца за беспокойство, что она возможно никогда не найдет… или по меньшей мере никогда не примет… подобающего супруга. Ее мать, настолько больная, что редко отваживалась спуститься по лестнице, тоже беспокоилась, но говорила мало. Все они знали одно, вряд ли в Остине была еще одна респектабельная молодая женщина в возрасте Клары, которая все еще была не замужем.

По сути, одной из немногочисленных все еще одиноких женщин клариного возраста была Мэгги Тилтон, молодая женщина, которая медленно и несколько несчастно шла по пыльным улицам к магазину. Впрочем, Мэгги нельзя было включить в подсчеты Форсайтов, потому что она не являлась одной из молодых респектабельных женщин Остина. Айнес Скалл могла вести себя как шлюха, все еще наслаждаясь привилегиями и положением капитанской жены, но Мэгги Тилтон была шлюхой. Она пережила несколько суровых лет в палатках и лачугах Остина, ненадолго переехала в Сан-Антонио, а затем снова вернулась в Остин. Она попыталась подняться, но у нее не вышло, и она вернулась туда, где находился Вудро Колл… или, по крайней мере, туда, где он жил, когда рейнджеры не были в походе.

С интересом Клара наблюдала, как Мэгги подошла к ступенькам и на миг заколебалась, посмотрев на себя в стеклянное окно; словно ей требовалось убедить себя в том, что она выглядела достаточно респектабельно, чтобы войти в обычный магазин… Мэгги всегда останавливалась и смотрела на себя перед тем, как осмелится войти и купить ленту, или порошок от головной боли, или любой маленький предмет или украшение.

С точки зрения Клары Мэгги выглядела вполне респектабельно. Ее одежда была простой, но чистой, и она всегда была изящной до такой степени, что это могло считаться пороком, и, к тому же, скромно одевалась. Что касается мадам Скалл, едва ли прикрыть свою пышную грудь… даже собственному отцу Клары, ее заботило то, чтобы Джорджу Форсайту, бывшему мэру, с трудом удавалось не смотреть на грудь Айнес Скалл, когда та колыхалась как прилив практически у него под носом.

Впрочем, Мэгги всегда была до недостатка пристойной; в ее облике не было ничего вульгарного. И все же, она делала с мужчинами то, что делала, и только печаль в ее глазах говорила о занятии женщины, хотя эта печаль говорила о нем красноречиво, по крайней мере, Кларе. Иногда Кларе хотелось, чтобы ей было можно поговорить с Мэгги… ей очень хотелось встряхнуть ее как следует, и сказать забыть об этом твердоголовом Вудро Колле. По ее мнению, Мэгги следовало выйти замуж за какого-нибудь честного фермера, многие из них были бы только весьма рады заполучить ее, невзирая на ее прошлое.

Временами, когда она одиноко лежала в ночи в своей комнате над магазином скобяных товаров, комнате, которая была ее с рождения, в которую, пока, она отказывалась допустить любого мужчину… хотя Гас МакКрей раз или два спонтанно в нее пролазил… Клара думала о Мэгги Тилтон в ее бедной комнате внизу, у холма. Она пыталась, раз или два, когда ей было неспокойно, вообразить, что она и Мэгги поменялись местами; что она была такой же как Мэгги, проституткой, доступной любому мужчине, который платит деньги. Но Кларе вечно никак не удавалось заставить воображение работать до конца. Она могла представить себя внизу, у холма, в лачуге или палатке, но когда доходило до дела с мужчиной, она не совсем могла это представить. Хотя она страстно целовалась с Гасом МакКраем… страстно и даже смело, уезжая с ним верхом за город, чтобы поплавать в одном ручье… она все же останавливалась невдалеке, весьма невдалеке от того, что Мэгги Тилтон делала постоянно, ради денег, для того, чтобы выжить.

Боба Аллена, большого, молчаливого торговца лошадьми Клара останавливала куда резче, несмотря на два года ухаживаний, мистер Аллен даже не коснулся ее руки. Огастес, который считал мистера Аллена неотесанным дураком, никогда бы не примирился с такой сдержанностью. Гасу требовалось прикасаться к ней и целовать ее, танцевать и плавать с ней, и он становился угрюмым и временами грубым, когда она отказывала ему в большем.

— Это твоя вина, что я пьяница и хожу по шлюхам, — говорил ей Гас не один раз, — если бы ты попросту вышла за меня, я бы отрезвел навсегда и кроме того оставался бы дома; на ее вкус по характеру Гас МакКрей был слишком неугомонным. Как она чувствовала, рейнджерство было всего лишь отговоркой. Если бы совсем не осталось индейцев, чтобы за ними гоняться, или бандитов, Гас все равно бы нашел повод бродяжничать. Он не был оседлым мужчиной, и ей не казалось, что она способна его таким сделать. Он вероятно всегда будет отсутствовать где-нибудь за пределами обжитых мест с Вудро Коллом в поисках приключений.

Все же она ощущала легкую вину перед Гасом… она знала, что его жалобы в чем-то справедливы. Хотя она и страдала, когда он был в палатках у проституток, так или иначе она не могла вверить себя или связать себя обязательствами и совершить важный поступок, начав с ним замужнюю жизнь. Хотя Гас и волновал ее как ни один другой мужчина прежде или, как опасалась она, и в будущем, что-то в ней все таки отказывалось.

Впрочем, Клара пыталась смотреть на жизнь честно, и когда она тщательно размышляла о себе и Гасе, Мэгги и Колле, ей не казалось, что ее отказы хоть как-то служат ее чести или вызывают доверие к ее морали. Была ли она хоть чем-то лучше Мэгги Тилтон, которая по крайней мере честно оказывала услуги за заплаченные деньги и отвечала на честную потребность?

Клара не думала, что она лучше, и знала, что была такой же упрямой по отношению к Гасу МакКраю… которого любила всем сердцем… как и Вудро Колл к Мэгги Тилтон.

Кларе не нравился… на самом деле она терпеть его не могла… Вудро Колл.
Его появление, даже с самым незначительным поручением, пробуждало в ней злобную жилку, с которой она не могла ничего сделать. Она редко разрешала ему покинуть свое общество, не ужалив его какой-нибудь мелкой критикой. Однако Вудро Колл был очень уважаемым рейнджером, отважным и спокойно судящим, последнее было чертой, на которую Огастес МакКрей не мог заявить права, хоть он и был таким же храбрым, как любой из мужчин. Вероятно, по-своему Колл даже любил Мэгги; иногда он покупал ей маленькие безделушки, однажды даже капор, и дважды, когда ей было плохо, приходил достать для нее лекарств. Должно быть в этом мужчине было хорошее, иначе почему Мэгги так томится, когда он далеко? Конечно же она не чахнет по всем мужчинам, которые платят ей деньги и пользуются ее телом.

Однако, больше всего Мэгги нуждалась в браке; также, вероятно, в этом больше всего нуждался Гас МакКрей. Но Колл не мог или не хотел вступить с Мэгги в брак, а она не могла вступить в него с Гасом. Такое сходство раздражало ее, но она не могла ни игнорировать, ни отрицать его.

Когда, тщательно себя осмотрев, Мэгги Тилтон шагнула за дверь, Клара улыбнулась ей, и Мэгги как всегда удивленная дружелюбием Клары застенчиво улыбнулась в ответ.

- Боже, это ты. Как бы мне хотелось, чтобы мы были сестрами, - сказал Клара, удивляя себя и настолько поражая Мэгги, что та покраснела. Но магазин был пустым; как ей могли навредить эти слова? Кроме того, таковы были ее чувства… Клару всегда раздражало, что от нее ожидали жизни по правилам, которые не она установила; все правила были созданы мужчинами, и какие же тупые правила это были! Насколько приятнее стала бы жизнь, если бы она смогла относиться к Мэгги как к сестре, или, по меньшей мере, как к подруге.

— О, мисс Форсайт, благодарю вас, — сказала Мэгги. Женщина поняла, что получила огромный комплимент, он оказался для нее такой неожиданностью, что она смешалась и замолкла; Мэгги собиралась навеки запомнить импульсивное заявление Клары и согреваться воспоминанием. К тому же она слегка смутилась. Клара Форсайт была самой уважаемой и популярной молодой женщиной в Остине. Многие из ее собственных клиентов, в особенности молодые, поклонялись Кларе; несколько даже сделали ей предложение.

Мэгги не могла представить, зачем женщине с клариным положением вообще желать ее дружбы, не говоря уже о том, чтобы хотеть быть ее сестрой.

Клара осознала, что смутила свою покупательницу и попыталась помочь ей расслабиться, обратив ее внимание на керамику.

Мы только что получили эти чашки и тарелки из Пенсильвании, — сказала девушка. — Мой папа думает, что они слишком разукрашенные, но я думаю, они что надо.
Мэгги согласилась, но лишь на минуту разрешила своим глазам задержаться на чудесной обожженной глиняной посуде.

Ей приходилось быть осторожной ходя по магазинам, чтобы не начать стремиться к прекрасным вещам, которые она никогда не сможет себе позволить.

Мэгги и впрямь слишком любила красивые вещи, стоило ей только захотеть определенное кольцо или платье, или безделушку, она днями не могла думать почти ни о чем другом. Особенно ей хотелось впечатлить Вудро своими способностями по хозяйству. Женщина не была должна никому ни цента, и никогда не просила у Вудро… или любого мужчины… ни центом больше, чем ей были должны. Она уже давно не хотела чтобы Вудро Колл платил приходя к ней… но он настаивал, оставляя деньги под тарелкой или подушкой, если она отказывалась их брать.

Всего на миг Мэгги захотелось, чтобы она могла быть подругой Клары Форсайт. У нее была уверенность, что если бы они смогли свободно общаться, то Клара поняла бы, почему она больше не хотела от Вудро денег.

Улыбка Клары была искренней и дружелюбной, но Мэгги так и не успела насладиться небольшой прихотью хозяйки магазина, вошел старик со свалявшейся бородой и протопал прямо между ними.

— Гвозди для подков? — спросил он у Клары.

— Да, сэр, сзади… в ящике справа, — сказала Клара.

Мэгги казалось, что в присутствии покупателя ей не следует разговаривать с мисс Форсайт о керамике… а еще меньше обо всем остальном. К тому же мужчина был также и ее клиентом. Его звали Калли Банстоун… в прошлом году он ее часто навещал. В его присутствии, пока он накладывал в мешок гвозди для подков, Мэгги вспомнила об отличии, о котором, как она знала, ей не следовало забывать даже на минуту. Она и Клара не были сестрами и не могли стать подругами.

Кларе никогда не предлагали деньги за услуги любви, и никогда не станут. У нее могут быть ее собственные сложности с Огастесом МакКраем, но ей никогда не испытать стыда, когда тебе дает деньги единственный в мире мужчина, которому хочется отдаться.

Клара разозлилась на старого Калли Банстоуна за то, что он пришел как раз тогда, когда она могла бы завязать разговор с Мэгги, но не могла с этим ничего сделать. Магазин был открыт; любой, кто хотел что-нибудь купить был волен зайти. Когда мистер Банстоун подошел к прилавку, чтобы оплатить свои гвозди, Мэгги отвернулась. Она немного безразлично послонялась поблизости, порядком уйдя в себя; выбрала капор и шляпку, но положила обратно и то и другое, так и не попытавшись примерить. В конце она просто купила упаковку иголок для штопки и красные ниток.

— Благодарю вас, — сказала она, когда Клара дала ей сдачу.

— Нет никаких вестей от этих необузданных рейнджеров, — сказала Клара. — Предполагаю, они все еще севернее, на равнинах, морозят себе уши.
— Да, погода была суровой… думаю им холодно, — сказала Мэгги, выходя из двери.

Когда Пи Ай отправился с рейнджерами на север, в свой первый военный поход, он был горд как никогда в жизни. Мистер Колл, который нашел его на кукурузном поле, накормил и убедил капитана Скалла испытать его в качестве рейнджера, подчеркнул, что для него это просто испытание.

— Нам нужны люди и я думаю ты подойдешь, — довольно твердо сказал ему Колл. – Но ты смотри в оба и следуй приказам. Я сказал капитану, что поручусь за тебя… так что не опозорь меня теперь и не заставляй жалеть, что вступился за тебя.
— Не буду, сэр, я буду смотреть в оба, — сказал Пи Ай, не совсем зная, на что ему придется смотреть.

— Кстати, если тебя оскальпируют, не рассиживайся и не вой, — сказал Гас МакКрей. – Люди прекрасно переживают скальпирование, если не воют.
Он сказал это, чтобы немного подшутить над парнем, но большие темные глаза парня распахнулись чуть шире.

— Каков тогда порядок действий? – спросил он.

Длинный Билл Коулмэн, опытный человек, сказал ему, что на каждый возможный случай рейнджерской жизни существует свой порядок действий.

Пи Ай собирался сделать все возможное, чтобы избежать скальпирования, но на тот случай, если таковое случится, он хотел знать какие шаги предпринять… или нет.

— Просто сиди там тихо и закуси палку, — сказал ему Гас, стараясь изо всех сил сохранить искреннее лицо. – Кто-нибудь придет и зашьет твою голову, как только бойня поутихнет.

— Зачем ты ему такое сказал? – спросил его позднее Колл, когда он и Огастес чистили свое оружие. – Конечно он станет выть, если его оскальпируют.

— Нет, не станет, потому что я научил его так не поступать, — сказал Огастес. – Но если бы оскальпировали меня, спорю, ты бы услышал чудесные завывания.

По пути на север работа Пи Ая состояла в том, чтобы каждую ночь проверять ноги лошадей, дабы убедиться что ни одна лошадь не подцепила колючку или камешки, которые могли привести к хромоте. В случае преследования хромая лошадь неизбежно поставит жизнь своего наездника под серьезную угрозу; ночью Пи Ай проверял каждое копыто и убеждался в том, что лошади вполне безопасны.

Затем начался мокрый снег и у него настали трудные времена с внимательным осмотром. В самую худшую пургу он едва видел свою лошадь; по ночам ему приходилось справляться с лошадиными ногами в основном на ощупь. Его руки настолько замерзали, когда он работал, что он боялся, что, возможно, пропустил что-то в копыте другом; но, ни одна из лошадей не охромела.

Дитц, чернокожий мужчина, увидев как Пи Ай пытается проверить копыта в темноте, принес ему свет и оставался с ним, пока юноша шел вдоль линии лошадей, одно за другим поднимая их копыта. Пи Ай никогда не забудет этот добрый поступок. Большинство людей оставалось как можно ближе к костру, но Дитц покинул тепло и пришел помочь ему удостовериться в том, что лошадиные ноги были здоровыми.

На четвертый день холодов, Пи Ай начал желать, чтобы мистер Колл попросту оставил его в кукурузном поле. Как бы он не был горд тем, что рейнджер, парень не знал сможет ли выжить в холоде. Он настолько замерзал ночами и морозными утрами, что даже забыл о страхе перед скальпирующими индейцами, да и о самой смерти. Он мог думать лишь о том, как чудесно было бы оказаться в хижине с большим очагом и ревущим огнем. Было настолько холодно, что у него заболели зубы… он начал пытаться потихоньку совать пищу в свой рот быстрыми маленькими укусами, чтобы холод не успел пробраться и заморозить его зубы еще хуже, чем уже есть.

Огастес МакКрей, который, казалось, умел не обращать внимания на холод, заметил, как Пи ест крохотными укусами, и решил, что еще немного подшучивания не повредит.

— Тебе следует попытаться нырнуть подбородком под рубашку, если ты собираешься пытаться есть на этом легком ветерке, — сказал он. — Если ты не будешь осторожен, твой язык замерзнет и отломается, примерно так, как ты ломаешь палку.

— Отломается? – спросил ужаснувшись Пи Ай. – Как он может отломаться?

— Ну, при разговоре, — сказал Гас с ухмылкой. – Тебе достаточно всего лишь попросить кружку кофе и очень возможно, что твой язык упадет прямо в кружку.

Позднее Пи Ай рассказал Дитцу, о чем сказал мистер МакКрей и они спокойно обсудили тему. Пи с такой осторожностью открывал свой рот, что его было едва слышно.

— Твой язык внутри твоей головы, — обратил внимание парня Дитц. – У него есть защита. Не то, что у твоего пальца. Я предполагаю, что сейчас может отломаться палец на руке или ноге.

У Пи Ая так замерзли пальцы, что он почти желал, чтобы они отвалились, и боль стала легче, но они не отваливались. Когда индейцы напали и убили Рейнджера Ватсона, он дул на свои пальцы, дул и дул, надеясь немного согреть их. Пи Ай собирался шагнуть следом за мужчиной и укрыться за какими-нибудь седлами, когда он услышал как Джимми Ватсон издал маленький стон… маленький быстрый стон, и в тот же миг его жизнь отлетела.

Если бы тогда Пи Ай не передвинулся, направляясь к седлам, в него могла бы попасть пуля… она едва не задела его ногу, и пролетела всего лишь еще ярд или вроде того, перед тем как насмерть убила Джимми Ватсона.

В то утро, когда рейнджеры наконец отправились на юг, никто в отряде не радовался виду сияющего солнца так, как Пи Ай Паркер.

— Проклятое старое солнце, наконец-то оно выглянуло, — сказал он Длинному Биллу Коулмэну.

К удивлению Пи Ая, он чуть не плакал, настолько был рад видеть привычное солнце. Юноша всегда не любил облачную погоду, но никогда он не любил ее сильнее, чем в последние холодные дни.

К счастью Длинный Билл Коулмэн совершенно не заинтересовался словами Пи Ая и не увидел, как тот смахнул слезу. Длинный Билл пытался побриться, используя чашку настолько холодной воды, что на ней имелась тонкая корка льда; он считал всю эту поездку недопустимой напрасной тратой времени… чем она совершенно не отличалась от большинства экспедиций против команчей, только, в этот раз, холоднее.

— По мне, уж лучше Мексика, чем эти проклятые продуваемые равнины, — сказал он Огастесу МакКраю, когда отряд ехал на юг.

— По мне тоже, Билли… в Мексике куча шлюх, и к тому же хорошеньких, — заметил Гас.

— Гас, теперь я женат, не напоминай мне об искушениях плоти, — предостерег Длинный Билл. – Мне достаточно плотского там, дома… на Перл плоти вполне хватает.

Огастес счел это замечание тупым, если не глупым.

— Я знаю, что у тебя толстая жена, Билли, — сказал он. – Так какова твоя цель в Мексике? Я подумал, она то, о чем мы говорили.
— Ну, дело в том, что она удобна, — сказал Длинный Билл. – В Мексике есть мексиканцы.
— Это высказывание показалось Огастесу еще тупее предыдущего. Со времен своей женитьбы на Перл, по мнению Гаса, Длинный Билл утратил большую часть своей жизнерадостности. Он стал тупым, предусмотрительным и даже набожным. Его жена, Перл, была большой малопривлекательной женщиной, властной и ворчливой. Если бы он сам женился на Перл, он бы старался проводить как можно больше времени в ближайшем борделе.

— Обычно в Мексике всегда есть кто-нибудь, у кого можно спросить, где бандиты, — продолжил Длинный Билл. — И есть деревья, чтобы их повесить, когда мы загоним их в угол. Здесь, на равнинах не у кого спросить направление, и если мы и впрямь увидим индейца, скорее всего он будет далеко в каньоне, куда тебе придется карабкаться, чтобы добраться до него.

Огастес не ответил. Дело в том, что он скучал о Кларе. Никакие легко обнаруженные бандиты, или деревьев для повешения не избавят его от тоски. Хорошая двухнедельная прогулка по прериям всегда поднимала его дух, но затем, неизбежно, обычно приходила ночь у лагерного костра или хмельное утро, когда он вспоминал свою старую милую любовь и задавался вопросом, а не был ли он глуп, давая своему долгому ухаживанию лишиться силы, просто ради приключения. Несмотря на ее сдержанность, большую часть времени Огастес чувствовал, что вероятность того, что Клара действительно выйдет замуж за кого-то другого, а не за него мала; но иногда им овладевал демон сомнения и он не был так уж уверен.

Пи Ай решил, что мистер МакКрей приводит его в недоумение… с мистером Коллом было сподручнее, потому что мистер Колл говорил с ним лишь по делу. Когда говорил, мистер МакКрей звучал убедительно, но большая часть сказанного им предназначалась в качестве шутки, как в деле с его отваливающимся языком.

Самым тяжелым в работе Пи Ая в качестве коновала компании, было следить за тем, чтобы с ногами огромного капитанского коня Гектора не случилось ничего плохого. Пи Ай никогда не видел слона, но он сомневался, что даже у слона такие тяжелые и трудные в работе ноги, как у Гектора.

Капитану приходилось заказывать кузнецу особые подковы, чтобы те подходили ногам его большого скакуна. Когда Пи Аю и впрямь удавалось поднять одно из копыт Гектора, животное сразу же переносило свой вес на Пи Ая… он мог лишь служить опорой для нагрузки, но из-за этого у него совсем не оставалось сил вычистить копыто. Несколько раз Дитц, видя его затруднительное положение, подходил и помогал ему поддерживать огромную лошадь достаточно долго, чтобы как следует вычистить ее ноги.

— Премного благодарен, — всегда говорил Пи Ай, когда Дитц помогал ему.

— Милости прошу, сэр, — обычно отвечал Дитц.

Когда к нему обращались «сэр», Пи Ай терялся, хотя ему было известно, что так чернокожие люди обычно обращаются к белым. Он не знал, правильно ли будет попросить Дитца просто называть его по имени; в подходящее время парень намеревался обсудить эту тему с Мистером Коллом.

Затем, к его разочарованию, снова ударил холод, хоть они и ехали на юг и был солнечный день.

На третий день их поездки на юг небо стало аспидно-черным и вскоре леденящий ветер начал задувать им в спины и жалить их руки.

В ту ночь Гектор с особенной тяжестью оперся на Пи Ая, а Дитц был слишком занят приготовлением пищи, чтобы помочь парню. Пи Ай вспотел из-за того, что толкал вверх огромного коня; когда он закончил, пот замерз на его рубашке даже раньше, чем юноша успел дойти обратно к огню. Солнце только что село; Пи Ай не знал, как он собирается пережить долгую зимнюю ночь. У него было только тонкое пальто и одно одеяло; мало у кого из мужчин было больше.

У Дитца вообще не было пальто, просто старое лоскутное одеяло, которое он оборачивал вокруг себя, когда работал.

Именно Дитц показал Пи как выжить, когда холод покрепчал. Дитц взял лопатку и выкопал одну сторону в холмике из грязи; он выкопал ее так, что получилось что-то вроде вала. Затем он развел небольшой огонь почти вплотную к валу из грязи. В маленькой кастрюльке он принес несколько углей, и из этих углей развел пламя в достаточной близи от вала, так чтобы вал улавливал тепло и отражал его обратно.

— Сюда, садись ближе, — сказал Дитц Пи Аю. — Костер не велик, но он согреет нас.

Он оказался прав. Пи Аю никогда не удавалось подобраться достаточно близко к большому лагерному костру, чтобы получить от него больше, чем пару минут тепла. Но маленькое пламя, отраженное от вала из грязи, согрело его руки и ноги. Его спина все еще мерзла и уши сильно болели, но он знал, что выживет.

Впрочем, даже при хорошем пламени было сложно спать; бывало он зазевается на пару минут, а затем леденящий ветер извернется и проскользнет ему под воротник и заморозит до самого позвоночника.

Однажды несколько минут Пи Аю снился кошмар. Он увидел себя замерзшим на ходу; он остановился и неподвижно стал на белой равнине, как заледеневшее дерево. Пи Ай попытался позвать рейнджеров, но его голос не смог проникнуть сквозь ледяную оболочку. Рейнджеры продолжали ехать, и он остался один.

Когда он пробудился ото сна, на горизонте с востока появилась красная линия; на мгновение засияло солнце, а затем зашло за сланцевидные (синевато-серые) облака, которые ненадолго заалели, но не пропустили сквозь себя солнечный свет.

— Премного благодарен, что поддерживал этот огонь, — сказал Пи Ай… всю ночь Дитц подкармливал пламя палочками.

— Милости прошу, сэр, — ответил Дитц.

Пи Ай замерзший, но довольный тем, что живой, не мог выносить слово «сэр» ни минутой дольше.

— Тебе не нужно мне сэркать, Дитц, — сказал он. – Я не сэр, и сомневаюсь, что когда-нибудь им буду.

Это замечание поразило Дитца. Он никогда не слыхал таких слов от белого человека, никогда за всю свою жизнь. В Техасе чернокожий человек, который не назовет белого «сэр» мог живо угодить в неприятности.

Конечно, Пи Ай был еще не совсем взрослым мужчиной… он был просто высоким мальчишкой.

Дитц предположил, что юноша так говорит из-за своей юности.

— Что мне сказать? – спросил он с озадаченным видом. — Надо же мне вас как-то звать.
— Ну, подойдет просто Пи Ай, — сказал Пи Ай. – Я всего лишь обычный «Пи Ай» пока что.
Дитц не думал, что это подойдет, по крайней мере не тогда, когда слышат другие рейнджеры. Он отвернулся и ушел собрать еще немного палок… огонь горел хорошо, но ему было нужно немного времени, чтобы подумать о том, что только что сказал Пи Ай.

Затем, когда он остановился у изгиба полузакопанной полыни, ему пришло на ум решение. Он думал о высоком парне как о «Мистере Пи»…. он станет называть его «Мистер Пи».

Когда он вернулся с древесиной, молодой рейнджер все еще держал руки над небольшим костром.

— Придумал, я назову вас просто «Мистер Пи Ай», если вам это подходит, — сказал Дитц.

— Ну, да… это вполне сгодится, — сказал Пи Ай. – Пожалуй я мистер… пожалуй каждый является мистером.
«Нет, я не мистер, к чернокожим это не относится», — подумал Дитц… но не сказал этого.

Когда мальчишка-команч нашел Замечательные Мокасины, тот поедал прекрасную жирную дикую утку. На севере Канейдиан он заметил несколько уток, подкрался к воде и в ночи смастерил хитроумный силок. Его путешествие к Уошито оказалось разочарованием. Он не нашел свою бабушку, которая ушла жить на холмы со сладкой травой вблизи реки Арканзас, но он зато нашел свою тетю Ниту, сварливую старуху, которая жила с какими-то трапперами-полукровками (охотники) в убогом маленьком лагере. Трапперы в основном ловили скунсов и ондатр… повсюду были шкуры, некоторые из них довольно вонючие. Едва Замечательные Мокасины пришел, тетя начала укорять индейца за нож, который одолжила ему годы назад и который он нечаянно сломал.

В тот раз он пытался снять изрядно длинную цепь со старой повозки, которая развалилась на части в прерии. Он подумал, что цепь может пригодиться, но цепь сгодилась лишь на то, чтобы отломать кончик тетиного ножа. Только кончик сломался, остальной нож все равно бы резал, но тетя Нита решила, что нож теперь бесполезен и так и не простила Замечательные Мокасины за его неосмотрительность. Индеец остался на Уошито ровно столько, чтобы прослыть вежливым, а затем отправился в обратный путь к южной Канейдиан, где и обнаружил стайку жирных уток.

Затем появились пять мальчишек-команчей и заговорили об его убийстве. Один из парней желал убить его немедленно, всего лишь за то, что он кикапу, а другой за то, что он разведчик у Скалла Большого Коня. Впрочем, самым грубым из мальчишек оказался Синяя Утка, который захотел убить индейца просто потому, что разведчик оказался здесь.

Замечательные Мокасины не думал, что парни причинят ему много вреда. В любом случае он проголодался… индеец продолжил поедать утку, а парни ходили вокруг него и говорили гадости. Они были всего лишь мальчишки, нормально, что они ходят вокруг и отпускают грубости. Когда парни его нашли, они охотились на оленей, но потеряли след.

Всего лишь этим утром Замечательные Мокасины видел, как олени убежали на восток. Парни-команчи были настолько нетерпеливыми, что проглядели ясный след и дали оленям исчезнуть. К тому же, олени выглядели истощенными… мальчишки заполучили бы их, если бы только продолжили думать о своей охоте.

— Те олени, которых вы преследовали, ушли, — сказал он им. — Впрочем, на этой реке полно жирных уток.
— Мы хотим сегодня убить Большого Коня, где он? — спросил Синяя Утка. — Он пытался зарезать меня длинным ножом, но я оказался слишком быстрым. Женщина-провидица научила меня летать, поэтому я слетел вниз каньона и исчез.

— Ты счастливчик, раз нашел эту женщину-провидицу, — сказал Замечательные Мокасины. Ему не верилось в то, что Синяя Утка умеет летать, но из-за убийства людей о парне шла настолько плохая слава, что разведчик подумал, лучше быть вежливым, продолжать есть свою утку, и надеяться на то, что этим утром его не застрелят. У Синей Утки была старая винтовка, и парень продолжал держать его под прицелом, пока кикапу ел, что было очень грубо.

Ты пойдешь в наш лагерь… возможно мой отец захочет тебя пытать, — сказал Синяя Утка. — Он зол из-за того, что ты привел сюда Большого Коня.

— Большой Конь преследует Брыкающегося Волка, — сообщил ему Замечательные Мокасины. — Он уже сдался и к этому времени держит путь на юг. Белый человек не собирается тревожить твоего отца. Несмотря на это, кикапу пришлось ублажать мальчишек.

Вместо того чтобы угомониться, они начали угрожать ему стрелами; Замечательные Мокасины решил, что лучше ему пойти с ними… они молодые парни и могут захотеть снять скальп просто для тренировки. Когда мальчишки отправились в каньон, разведчик двигался впереди них быстрой походкой. Индеец не беспокоился о том, что Бизоний Горб станет его пытать. Бизоний Горб был должником кикапу и никогда не отплатит ему жестокостью, хоть Замечательные Мокасины и был разведчиком у техасцев

Долг возник из-за бабушки Бизоньего Горба, знаменитой провидицы.

Одной зимой годы назад, когда в прериях, где охотились команчи, было мало бизонов, племени пришлось двинуться на север, за Арканзас.

Смерть старой женщины была близка; она слишком ослабла, чтобы справиться с холодным путешествием на север. Поэтому, как заведено в таких случаях, ее оставили с хорошим костром и таким количеством пищи, чтобы ей хватило до ухода из жизни, а отряд отправился на север в поисках охоты.

Но смерть не спешила прийти за женщиной. Когда Замечательные Мокасины случайно натолкнулся на индианку, в ее маленьком присмертном жилище на ручье Китиквей , старуха была слаба, но все еще жива. Ее огонь потух и еда закончилась, но она тревожилась из-за видений и не могла умереть. Замечательные Мокасины был в Мексике и вернулся, чтобы получить совет своего дедушки; но, вместо того, чтобы искать деда, он обнаружил старую бабушку Бизоньего Горба и в ее последние дни завязал с ней дружбу. Он оставался с ней неделю, поддерживая ее костер холодными ночами.

Замечательные Мокасины знал, что попал в щекотливое положение. Что если бы старуха выздоровела настолько, что решила жить? Тогда бы у него на руках оказалась старая женщина команчей, что разозлило бы его дедушку, если бы Замечательные Мокасины когда-нибудь нашел своего родственника. Его дед ненавидел две вещи: дождливую погоду и команчей. К тому же, для кикипу заботиться в подобное время о команче было не совсем правильно… как только стариков оставляли умирать, и были сказаны слова прощания, их долгом становилось умирание и смерть. Когда старая женщина закрыла глаза и прекратила дышать, он начинал беспокоиться, что навлек на себя неприятности. Замечательные Мокасины присмотрел за тем, чтобы с ее останками обошлись как следует; что было долгом любого путешественника; затем он продолжил свой путь.

Когда Бизоний Горб обнаружил, что Замечательные Мокасины помог его умирающей бабушке, вождь сказал своим воинам, чтобы те оставили индейца в покое, и даже приглашали к своим лагерным кострам, если кикапу вздумается их посетить. Замечательные Мокасины был рад, что Бизоний Горб отдал такой приказ; вероятно он несколько раз спас его жизнь. Несмотря на это, разведчик не разыскивал Бизоньего Горба и не навещал лагерные костры команчей. Он не думал, что это мудро.

Может Бизоний Горб и следует правилам вежливости, но жизнь рядом с ним слишком похожа на пребывание рядом с медведем. К медведю, даже к гризли, можно подойти близко и заговорить с ним, медведь может это позволить. Но медведь все еще медведь, и в любой миг может прекратить вежливую беседу, которую разрешил. Если бы медведь передумал, и его чувства изменились, человек, пытающийся обмениваться с ним любезностями, мог бы умереть. Кроме того, насколько Замечательные Мокасины знал, возможно, Бизоний Горб не слишком любил свою бабушку. Может быть, она была сварливой, как его тетя Нита. Может быть, у уважения Бизоньего Горба есть предел.

Когда Замечательные Мокасины вошел в лагерь команчей, Синяя Утка ехал прямо позади него, заставляя своего коня гарцевать и брать препятствия. Парень хотел, чтобы все думали, будто он захватил важного пленника. Некоторые из молодых воинов несколько раз подъезжали к Замечательным Мокасинам, чтобы сказать ему колкость, но кикапу не обращал внимания на их насмешки и невозмутимо шел через лагерь.

К своему удивлению он увидел старика Медлительное Дерево, который сидел на мантии с Бизоньим Горбом. Медлительное Дерево говорил, что было неудивительно… Медлительное Дерево говорил всегда.

Бизоний Горб выглядел сердитым… без сомнения старый вождь уже давно толкает ему скучные речи. Возможно Медлительное Дерево до этого хвастал Бизоньему Горбу как много раз он был со своими женами; он хотел, чтобы все верили, что он всегда был у своих женщин, доставляя им огромное удовольствие. Медлительное Дерево всегда был хвастлив, но некогда вождь был внушающим ужас бойцом и к нему надо относиться с уважением, пусть даже он стар и скучен.

— Что ты здесь делаешь? – спросил Бизоний Горб, когда Замечательные Мокасины подошел. – Твои белые друзья были здесь, но теперь они уже уехали на юг. Бизоний Конь был здесь три дня назад, но сегодня я его не вижу.

— Твой сын заставил меня прийти, — ответил Замечательные Мокасины. – Он пришел с другими парнями и заставил меня прийти. Я находился на Канейдиан, ел утку. Я бы не побеспокоил тебя, если бы эти парни оставили меня в покое. Они сказали, ты, возможно, захочешь попытать меня какое-то время.

Бизоний Горб удивился. Этот кикапу был странным человеком, склонным неожиданно появляться где-нибудь на льяносах по какому-нибудь странному поводу, ради которого не побеспокоился бы ни один другой индеец. Бывало, этот человек проходил тысячи миль, чтобы послушать определенную птицу, зову которой хотел подражать. Большинство людей считало Замечательные Мокасины безумцем, но не Бизоний Горб. Хоть и кикапу, мужчина уважал старые обычаи. Он вел себя, как вели себя люди древности; люди древности тоже бывало проходили какое угодно расстояние, чтобы изучить что-то полезное о животных или птицах. Бывало они рассчитывали на то, что кому-нибудь могут понадобиться эти знания; возможно им самим это и не нужно, но нужно их детям или, возможно, их внукам.

Очень немногие команчи пошли бы на трудности, на которые шел Замечательные Мокасины, когда доходило до поиска полезных сведений. Из-за этого Бизоньего Горба раздражал собственный народ. Кикапу были занимающим низкое положение народом, который никогда не был хорош в войне. Команчи уничтожали их везде, где находили, и делали это с легкостью. Даже молодые парни, не более умелые, чем его сын, с легкостью могли вырезать кикапу, где бы их не нашли. Однако, именно Замечательные Мокасины, кикапу, искал знаний, которые теперь интересовали немногих команчей.

К тому же, мужчина был забавным. Бывало, он просто входил во вражеский лагерь и предлагал себя для пыток, словно пытки были шуткой.

Затем Медлительное Дерево, который редко был вежливым, указал на Замечательные Мокасины трубкой, которую курил и начал говорить гадости.

— Если бы ты пришел в мой лагерь, я повесил бы тебя вверх ногами и запустил скорпиона в твой нос, — сказал он. – Когда скорпион укусил бы тебя, твой мозг бы погиб. Затем ты смог бы сколько угодно скитаться повсюду и поедать сорняки. Мне не нравятся кикапу.

Замечательные Мокасины не обратил внимания на старика, хотя сходу решил избегать края, где охотится Медлительное Дерево, покуда старый вождь наконец не умрет. Он никогда не слышал о том, что скорпионий укус может убить мозг, но это могло оказаться правдой, особенно если скорпион укусит тебя в носу. Нос находился недалеко от мозга… яду скорпиона не придется далеко путешествовать.

— Я был на Уошито и искал свою бабушку, — сказал Замечательные Мокасины, думая, что было бы мудро сменить тему. – В краю Уошито много оленей. Если вы хотите оленины, туда бы я и пошел.

Синяя Утка держался поблизости, расхаживая с важным видом и поигрывая топориком, который носил на поясе. Парень хотел, чтобы отряд знал, что он отвечает за то, что привел кикапу. Если бы его отец этого не одобрил, возможно, одобрил бы Медлительное Дерево. Было очевидно, что великий вождь Медлительное Дерево совсем не испытывает любви к кикапу.

Бизоний Горб был занят непростой задачей по проявлению вежливости к Медлительному Дереву, человеку, которого он не любил, и которому не доверял. Ему было не нужно, чтобы поблизости стоял раздражающий мальчишка и поигрывал с топориком. Синяя Утка хотел, чтобы люди думали, будто он захватил кого-то важного, но Замечательные Мокасины был неважен. Он был просто странным кикапу.

— Зачем ты привел сюда этого человека? — спросил он, холодно глядя на своего сына. — Тебе следовало его оставить доедать утку. Если ты снова увидишь этого кикапу, оставь его в покое.

Ему не хотелось упоминать о том, что Замечательные Мокасины помог ухаживать за его бабушкой, пока та умирала. Дело с его бабушкой было между ним и Замечательными Мокасинами; это не та тема, которую ему хочется обсуждать со всеми.

Синюю Утку поразило то, что его отцу было непременно надо так с ним разговаривать в присутствии Медлительного Дерева и этого ничего не стоящего кикапу. Он сразу же отвернулся и поймал свою лошадь. Затем он собрал свое оружие и накидку, чтобы защитить себя от холода, и покинул лагерь.

Бизоний Горб ничего не сказал. Вскоре он увидел, как разъяренный мальчишка петляет на дороге, ведущей вверх из каньона.

— Если бы он был моим сыном, я бы разрешил ему подвесить тебя за ноги и запустить скорпиона в твой нос, — сказал Медлительное Дерево Замечательным Мокасинам.

Замечательные Мокасины не ответил… зачем отвечать на такое глупое высказывание? Синяя Утка не был сыном Медлительного Дерева. Впрочем, индеец решил, что когда уйдет, возможно, поднимется по другой стороне каньона. Несомненно, будет хорошо отделить себя от грубого, разъяренного мальчишки огромным каньоном Пало-Дуро.

На какое-то время все умолкли. Медлительное Дерево был недоволен, потому что Бизоний Горб совершенно не обращал внимания на его слова. Бизоний Горб слушал вежливо, но совершенно не собирался воспользоваться советом Медлительного Дерева. Его даже не заинтересовали пытки кикапу, чем большинство команчей занялось бы незамедлительно, не дожидаясь разрешения от вождя.

— Мои жены накормят тебя, а затем ты можешь идти, — сказал Бизоний Горб Замечательным Мокасинам.

— Я съел ту жирную утку, мне не нужно есть, — сказал Замечательные Мокасины. – Лучше мне поискать Скалла Большого Коня, пока тот не исчез.

— Брыкающийся Волк тоже теперь следует за ним, — небрежно сказал Бизоний Горб. – Он желает украсть Бизоньего Коня.

— Мне лучше уйти, — сказал Замечательные Мокасины. Новости, которые он только что услышал, сильно его потрясли. Скалл Большая Лошадь преследовал Брыкающегося Волка, но теперь все стало наоборот. Конечно, Брыкающийся Волк уже был знаменитым конокрадом, но кража Бизоньего Коня оказалась бы значительным деянием. Если бы Брыкающийся Волк смог украсть Бизоньего Коня, его народ пел бы о нем многие годы.

Впрочем, Замечательные Мокасины изменил свое мнение о еде. Одна жирная утка не насытит его навечно, а жены Бизоньего Горба уже сделали хорошо пахнущее тушеное мясо. Он присел на корточки и съел большую полную миску, покуда Бизоний Горб терпеливо сидел на своей мантии и слушал о том, как Медлительное Дерево хвастал, какими счастливыми он делает своих жен.

Джейк вошел в дверь, избежал глаз Фелиции, свернул в коридор и начал подниматься по лестнице, и вот тут-то старый Бен Майклсон преградил ему дорогу.

Джейк презирал старика Бена за то, что тот отвратительный, нечестивый, старый пьяница с багровыми губами, но мужчина был дворецким Скалов и с ним было необходимо вести себя вежливо.

Это было необходимо, но это не было просто. Бен смотрел на Джейка, а его водянисто-голубые глаза недобро поблескивали.

— Не сегодня, нет, ты проклятый деревенщина! – сказал Бен Майклсон.

Джейк подумал, что должно быть ему послышалось. Каждый день в течение трех недель он спешил вверх в жилые комнаты Скаллов, где его пылко приветствовала хозяйка дома. Вчера она была особенно горячей… Айнес Скалл села на него на кушетке и подпрыгивала так сильно, что кушетка сломалась. Затем она затащила Джейка на диван, и продолжение было не менее энергичным. К тому времени как мадам Скалл поутихла, они успели порезвиться на каждом предмете мебели с плоской поверхностью.

Так почему старый Бен Майклсон преграждает ему доступ к лестнице?

— Занимайся своими делами, Бен, — если не хочешь взбучки, — сказал Джейк… на миг ему пришло на ум, что возможно вернулся капитан, но если бы вернулся капитан, парни тоже бы вернулись, а он их еще не видел.

— Нет, сегодня ты не поднимешься, и завтра, и послезавтра, и на следующей неделе, и в следующем месяце, никогда! – сказал старик Бен, слова вырывались из его рта как капли желчи.

— Но что не так? – спросил в замешательстве Джейк.

— Все так… просто сейчас ты уйдешь. Нам не надо видеть таких как ты возле большого дома снова.

Джейку хотелось схватить старика за тощую шею и как следует встряхнуть, но он так и не осмелился. Что-то было не так, он просто не знал что. Вчера мадам Скалл называла его «Джеки», и с трудом смогла дождаться, когда вытащит его маленькую колючку, как она это называла. Но сегодня Бен Майклсон стоит на лестнице и недоброжелательно смотрит на него.

— Уходи, — снова сказал Бен. – Я вызову на тебя шерифа, если не уйдешь. Думаю шериф будет знать, что делать с деревенщиной вроде тебя.

Джейк был сбит с толку и разочарован. Он знал, что старик-дворецкий решил его выгнать не сам по своей воле, потому что у него совершенно не было власти. Он мог ругать девушек с кухни и щипать их под лестницами, но он был всего лишь дворецким.

Джейк знал, если его не пускают наверх, то это потому, что мадам Скалл не желает его наверху… но почему? Он пытался быть отзывчивым, не важно насколько необузданные игры предлагала Айнес Скалл; а некоторые из ее игр далеко выходили за рамки всего, что он мог представить. Но он это делал, и мадам Скал кричала и билась от удовольствия. Итак, почему сейчас старый дворецкий встал у него на пути?

— Ладно, Бен, — сказал Джейк, чувствуя себя уязвленным. Он побрел назад в кухню, где Фелиция взбивала масло. Она не посмотрела вверх, когда он вошел… теперь Фелиция заботилась о том, чтобы никогда не поднимать на него глаза. Но сейчас он чувствовал себя одиноко… его отвергли. Ему бы хотелось чтобы Фелиция ему улыбнулась; у него было чувство, что она думает, будто он плохо с ней поступил, хотя он всего лишь выполнял то, что ему говорила капитанская жена. У Фелиции вовсе не было причин отворачивать голову всякий раз, когда он входил в комнату.

— Ладно, полагаю миссис не встала, — сказал он, остановившись. – Конечно же мне хотелось бы стакан пахты до того, как я пойду на работу.

Фелиция поднялась, не сказав ни слова, и налила ему полный стакан пахты из большого глиняного кувшина, в котором ее держали. Капитан Скалл очень любил пахту… он был известен тем, что выпивал кварту, в те дни, когда заходил и жаждал пахты.

Джейк поблагодарил Фелицию, думая что это возможно это смягчит ее сдержанность, но Фелиция снова начала сбивать молоко, даже не кивнув.

Когда Айнес Скалл вышла из дома, Джейк сидел на заднем крыльце, пил пахту и задавался вопросом, что бы ему такое сделать, чтобы занять себя на весь день. На ней была одежда для верховой езды и она натягивала перчатку. Когда женщина увидела сидящего на ступеньках Джейка со стаканом молока, она не показалась довольной.

— Кто просил тебя сидеть на моем крыльце и жадно пить мою пахту? – спросила она, ее черные глаза внезапно похолодели.

Джейка захватили врасплох ее ледяной взгляд и раздраженный тон. От замешательства парень вскочил на ноги.

— Предполагаю, ты получил пахту от той желтомазой сучки, — сказала она. – Я ее звучно отхлещу, когда вернусь обратно.

— Ведь кувшин был полон, я подумал, мне можно выпить один стакан, — сказал очень обеспокоенный Джейк.

— Это пахта капитана, она не для общего пользования, — сказала Айнес. – Я сообщила дворецкому, что ты нам здесь больше не нужен. Полагаю, мне придется ударить этого старого пьяницу разок другой, если он забыл тебе сказать.

— Он сказал мне, я просто отдыхал минутку, — сказал Джейк, смущенный холодным тоном мадам Скалл. Только вчера она навязывала ему страстные чувства… сегодня же она вела себя так, словно едва знает его.

— Убирайся с моего крыльца, говорю тебе, — сказала Айнес. – Я не хочу тебя здесь видеть… и еще, держись подальше от той желтокожей сучки. Я не хочу, чтобы ты удовлетворял свои желания в каких-либо незаконных отношениях со слугами. Мадам Скалл совсем не нежно ткнула его носком сапога для верховой езды. Джейк подпрыгнул и заспешил вниз по ступенькам. Затем он вспомнил, что все еще держит в руке стакан.

— Я думал, что нравился вам! – выпалил он.

Губы мадам Скалл изогнулись.
— Нравился? Такой обычный паренек как ты? Я склонна ко многим причудам, но сомневаюсь, что разрешила бы себе увлечься обычным мальчишкой с фермы, — сказала она.

Джейк поставил стакан на ступеньку, где Фелиция найдет его и заберет в дом.

Когда парень услышал недалеко за собой галопирующую лошадь, он медленно и грустно шел к себе по главной улице Остина, пытаясь разгадать загадку, почему его приветствовали в один день и отталкивали в следующий. На своем прекрасном чистокровке Лорде Нельсоне приближалась мадам Скал. Как утверждали некоторые рейнджеры, лошадь стоила столько же, как дом.

Двое мужчин в конюшнях Скалов сторожили Лорда Нельсона всю ночь, чтобы индейцы не попытались прокрасться и украсть его. Мадам Скалл изо всей мочи носилась на Лорде Нельсоне по прериям, обычно в одиночестве.

Когда Айнес Скал поравнялась с Джейком, она натянула поводья и слегка взъерошила своим арапником волосы парня, которые сама же недавно обрезала ножницами, день назад, после их потной утехи.

— Это были кудри, Джеки, — сказала Айнес, в ее голосе все еще был лед. Она снова поворушила арапником его короткие волосы.

Кудри, — сказала она. – Думаю ненадолго я нашла их привлекательными. Но затем я их обрезала. Поэтому теперь все кончено, не так ли?

Затем она пришпорила Лорда Нельсона и галопом вылетела из города.

Брыкающийся Волк умел двигаться беззвучно. Когда он решил украсть Бизоньего Коня, то взял с собой только Три Птицы… если не считать его, Три Птицы был самым бесшумным воином в отряде. Быстрый Малый и Красный Барсук были отважными бойцами, но неловкими. Они не могли приблизиться к лошадиному табуну беззвучно, так, как требуется, если задумана искусная кража. Брыкающийся Волк молился каждую ночь, чтобы его не покинула ловкость с животными… мало кто из команчей мог войти в лошадиный табун ночью и не испугать лошадей.

Бизоний Горб вообще не был способен на такую непростую работу. Брыкающийся Волк признавал, что вождь был великим налетчиком. Бизоний Горб мог угнать множество лошадей и убить любых бледнолицых или мексиканцев, что встали у него на пути. Но он не умел войти в лошадиный табун ночью и украсть кобылу или жеребца… он был слишком нетерпелив и не заботился о том, чтобы замаскировать свой запах. По сути вождь был воином, а не вором.

Однако Брыкающийся Волк был очень осторожен насчет своего запаха и научил Три Дерева как устранить запах перед тем как войти в лошадиный табун.

Обычно за день или два до налета Брыкающийся Волк ел мало. Он хотел, чтобы его тело освободилось от своих запахов. Затем он собирал травы и натирал ими себя под мышками, на гениталиях, на ногах. Он жевал сладкие корни, чтобы обезопасить свое дыхание. Он тщательно готовился, но в основном благодаря своей ловкости и умению беззвучно двигаться он был способен войти ночью в табун чужих лошадей и не всполошить их. Ему хотелось уметь приблизиться к коням и погладить их… ему хотелось, чтобы ласка начиналась еще до того, как конь поймет, что человек здесь. Как только он заручался доверием коня, он мог двигаться через табун, наблюдая за тем, чтобы все лошади оставались спокойными. Было важно начинать со спокойного коня… бывало Брыкающийся Волк частенько изучал лошадиный табун несколько дней, пока не выбирал животное, к которому приблизится первым… это должна была быть спокойная лошадь, лошадь, которая вряд ли переполошится.

Как только Брыкающийся Волк выбирал свою первую лошадь, индеец обычно молился поутру, чтобы его не покинула ловкость; затем он уверенно входил в табун и гладил вожака. Когда команч отправлялся красть лошадей, ему нравились ночи, которые были облачными, но не совсем безлунными. Ему хотелось видеть, где нахоДитця земля… и того же захотят и лошади. В полной темноте конь мог столкнуться с колючим кустарником и испугаться шума. Целый табун мог сразу же удариться в бегство, если слышал незнакомый звук.

Брыкающийся Волк гордился тем, что он лучший из команчей-конокрадов… индеец оттачивал свои навыки многие годы. Простая кража многочисленных лошадей его никогда не удовлетворяла; он хотел воровать лишь самых лучших лошадей… лошадей, которые бежали бы быстрее, или давали бы лучшее потомство. Команч хотел красть лошадей, о которых техасцы станут больше всего сожалеть. Тягловых лошадей мужчина никогда не трогал.

Постоянно, когда он возвращался в лагерь с украденными лошадьми, другие воины обычно завидовали. Даже Бизоний Горб немного завидовал, хотя и притворялся, что не замечает Брыкающегося Волка и его лошадей.

Другие воины всегда хотели выторговать у Брыкающегося Волка его лошадей… обычно они предлагали ему огнестрельное оружие, или своих уродливых старых жен, или даже порой молодую красивую жену; но Брыкающийся Волк никогда не продавал… он оставлял лошадей и из-за них ему завидовал каждый воин племени.

Брыкающийся Волк хотел украсть Бизоньего Коня с той минуты, когда впервые увидел жеребца. Бизоний Конь был самой знаменитой лошадью в техасе. Если бы он сумел украсть такого скакуна, кража унизила бы техасцев. Она стала бы позором их самого великого воина – Скалла Большого Коня. Вернула бы славу народу команчей… женщины и молодые мужчины, все бы сложили песни о Брыкающемся Волке. Знахари могли бы собрать мочу Бизоньего Коня и использовать ее в зельях, которые сделали бы молодых мужчин храбрыми, а женщин влюбчивыми. Бизоний Горб стал бы мрачным, потому что знал бы, что Брыкающийся Волк совершил великое дело, такое, которое он сам не совершал никогда.

Когда конокрад увидел, что техасцы не собирались гнаться за ним до Рио Пекос, он отдохнул три дня в маленькой пещере, которую нашел. Команч развел согревающий огонь и попировал нежным мясом одной из убитых им молодых кобыл. Затем он услышал от Красного Барсука о том, что Синяя Утка с несколькими молодыми воинами напал на техасцев и убил одного рейнджера. Красный Барсук настолько проникся нежными чувствами к одной из молодых женщин, которые пришли в лагерь с Медлительным Деревом, что не мог усидеть на месте. Парень влюбился в молодую женщину, которая была женой старика Тощая Рука. Хоть и старый, Тощая рука был неистовым воином; Красному Барсуку надо было быть осторожным, потому что Тощая Рука, несомненно, пристрелил бы его, если бы поймал на том, что парень ускользнул с его молодой женой. Красный Барсук сказал, что Бизоньему Горбу наскучил Медлительное Дерево, но вождь старается быть вежливым.

Вскоре Брыкающийся Волк почти также устал от Красного Барсука, как Бизоний Горб устал от Медлительного Дерева. Красный Барсук был глупым человеком, который так сходил с ума по женщинам, что не мог быть хорошим воином. Парень настолько много о них говорил, что надоел всем, кто был вынужден его слушать. Он настолько достал Быстрого Малого, что тот захотел связать Красного Барсука и вырезать его язык. Почти так же индеец докучал всем остальных, но конечно они не могли просто так вырезать язык воина.

Из-за того, что было настолько холодно, Брыкающийся Волк решил, что возможно пора украсть Бизоньего Коня. Техасцам не нравился холод. Белые не знали, как найти укрытие и согреться, как он в своей пещерке.

В холода техасцы все собирались у костра и отправлялись спать. Новые снежинки падали снаружи его маленькой пещеры… тепла не будет много дней. Даже если бы техасцы поехали на юг, через льяносы, за ними бы последовали холод и мокрый снег. Вероятно, при такой холодной погоде техасцы не станут внимательно смотреть за лошадьми.

По ночам Скалл стреножил Бизоньего Коня, но не держал его на коновязи. Стоило Брыкающемуся Волку позвать Бизоньего Коня посвистев ему… он просвистел дважды и огромный скакун зарысил прямо к нему.

А еще Брыкающийся Волк заметил, что Бизоний Конь очень бдительный. Если бы по прерии пробегал волк или даже койот, Бизоний Конь в числе первых поднял бы свою голову и взглянул.

Впрочем, он не ржал тихо, как некоторые из более молодых лошадей, которые могли испугаться запаха волка. У Бизоньего Коня не было причин бояться волков или чего-то еще на льяносах.

Когда рассвело и утро стало серым как снег с дождем, Брыкающийся Волк прошел милю от своей пещеры и присел на низкий холм помолиться. Помолившись несколько часов, он пошел назад к лагерю и сказал воинам, которые там были, что решил украсть Бизоньего Коня. Команч никогда раньше никому не упоминал об этом плане. Воины настолько удивились, что не знали, что и сказать… это был настолько смелый замысел, что все немного испугались, даже Быстрый Малый. Все бойцы знали, что Брыкающийся Волк был великим лошадиным вором. Но Бизоний Конь был особенной лошадью; он был конем Скалла, внушающего страх капитана с длинным ножом. Что бы сделал Скалл, если бы проснулся и обнаружил, что его огромный скакун исчез?

— Мы все пойдем с тобой, — сказал Красный Барсук, подумав несколько минут.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/42923/168238

Переводчики: tamika