Готовый перевод Short Stories by Dorothy Parker / Рассказы Дороти Паркер: Too bad — Какая жалость!

КАКАЯ ЖАЛОСТЬ!

— Дорогая моя, - обратилась миссис Маршалл к миссис Эймз. - В жизни ничему так не удивлялась! Никогда в жизни! Боже, да мы ведь с Грейс были вот так - просто вот так.

Для наглядности она вытянула вперед правую руку: указательный и средний палец были плотно прижаты друг к другу.

Миссис Эймз сочувственно покачала головой и предложила миссис Маршалл тост с корицей.

— Только подумайте! - проговорила миссис Маршалл, отказываясь от тоста с тоской во взгляде. - Мы собирались поужинать с ними в прошлый четверг. И вдруг я получаю это письмо от Грейс из какого-то местечка в Коннектикуте, в котором говорится, что пробудет она там неизвестно сколько и по возвращении подумывает снять одну только большую комнату с угловой кухней. Она пишет еще, что Эрнест живет внизу в клубе.

— Но как они поступили с квартирой? - голос миссис Эймз дрожал от любопытства.

— Боже, похоже, его сестра туда въехала, обставила все и прочее. И кстати, напомните мне сходить проведать ее, - ответила миссис Маршалл. - Они все равно собирались переезжать в город и подыскивали квартиру.

— Она, должно быть, ужасно расстроилась из-за этого, из-за его сестры? - спросила миссис Эймз.

— О...ужасно, - миссис Маршалл отмахнулась от этого слова, неверно отражающего ситуацию. - Дорогая моя, только подумайте, как себя чувствуют их знакомые. Подумайте, как я себя чувствую. Не знаю даже, что еще меня могло так сильно расстроить. Это могло случиться со всеми, кроме Уэлдонов!

Миссис Эймз кивнула.

— Я всегда это говорила, - заявила она.

— Все всегда это говорили. Миссис Маршалл не спешила признавать заслуги миссис Эймз. - Невозможно было представить, что Уэлдоны разойдутся! Боже, я ведь всегда говорила Джиму:

— Ведь есть только одна счастливая женатая пара, - говаривала я, - такая душевная, и какая славная у них квартира и все прочее. - И вдруг, как гром среди ясного неба - они берут и расходятся. Я не могу себе даже представить, что могло заставить их расстаться. Все это кажется слишком ужасным!

И снова миссис Эймз скорбно и медленно кивнула.

- Да, как жаль, когда происходит подобное, - сказала она. - Какая жалость!

II
Миссис Эрнест Уэлдон бродила по аккуратной гостиной, легко, в свойственной только женщинам манере, прикасаясь к вещам. Прикосновения эти ей никогда особо не удавались. Но сама задумка была милой и привлекала ее. До замужества она часто мечтала, как будет мягко обходить свое новое жилище, искусно переставляя вазу там или поправляя цветы здесь, тем самым создавая вокруг свой дом. Даже сейчас, после семи лет замужества, ей все еще нравилось представлять себя за этим приятным занятием.

Но, несмотря на то, что она добросовестно пыталась воплотить свои идеи каждый вечер, когда зажигались светильники в форме роз, ее всегда сбивало с толку, как именно можно творить эти маленькие чудеса, которые до неузнаваемости меняют комнату. Гостиная, как ей казалось, и так выглядела хорошо. Так хорошо, как только могла, с этим камином и старой мебелью.

Делия, одно из самых женственных созданий, в начале дня привнесла в гостиную несколько выразительных штрихов, и ни одно из творений ее рук с тех пор не нарушалось. Но искусство по изменению мира, насколько знала миссис Уэлдон, не стоит доверять слугам. Вносить изменения было делом хозяйки дома. А миссис Уэлдон была не из тех, кто уклоняется от начатых дел.

C вызывающей жалость нерешительностью она подошла к каминной полке, взяла маленькую японскую вазу и застыла с ней в руке, беспомощно оглядывая комнату. Ее взгляд привлек блестящий белым глянцем книжный шкаф, и она благодарно направилась к нему и поместила туда вазу, аккуратно переставив разные безделушки, чтобы освободить место.

Чтобы избежать перегруженности, она сняла с полки фотографию сестры мистера Уэлдона в вечернем платье и пенсне, вновь огляделась и робко поставила ее на рояль. Она заискивающе разгладила чехол, поправила ноты "Дня в Венеции" [1], "К дикой розе" [2] и "Caprice Viennois" [3] Крейслера, которые стояли на подставке для нот, подошла к чайному столику и поменяла местами кувшинчик для сливок и сахарницу.

Затем она отступила и внимательно оценила новизну перестановок. Поразительно, насколько слабо перемены изменили комнату.

Вздохнув, миссис Уэлдон обратила свое внимание на чашу с уже слегка завядшими нарциссами. Здесь нечего было менять. Всеведущая Делия обрызгала их свежей чистой водой, подрезала стебли и удалила их старых собратьев. И все же миссис Уэлдон склонилась над чашей, нежно перебирая цветы.

Ей нравилось думать, что она из тех, для кого распускаются цветы, кто будет всегда окружен цветами, если будет по-настоящему счастлив. Когда цветы в ее гостиной умирали, она никогда не забывала на следующий день заглянуть в цветочную лавку и купить новый букет. В редкие минуты откровения она говорила людям, что любит цветы.

Было что-то извиняющееся в том, как она произносила свое нежное признание, будто она просила слушателей не считать ее вкус слишком странным. Казалось, она ожидает, что собеседник отклонится назад, уставится, услышав ее слова, и закричит:
— Не может быть! Ну, и до чего мы докатились?

Время от времени она признавалась и в других своих небольших привязанностях, всегда колеблясь, по понятным причинам осторожно обнажая свое сердце, она признавалась в своей любви к цвету, деревне, хорошему времени, по-настоящему интересной пьесе, приятным тканям, прекрасно сшитым вещам и солнечному свету.

Но чаще всего она признавалась в любви к цветам. Казалось, она чувствует, что именно это, более остальных привязанностей, делает ее особенной.

Миссис Уэлдон в последний раз погладила увядающие нарциссы и еще раз осмотрела комнату, отыскивая очевидно необходимые изменения.

Ее губы сжались, когда взгляд наткнулся на японскую вазу. Очевидно, ваза лучше смотрелась на своем прежнем месте. Миссис Уэлдон поставила ее обратно с растущим раздражением, которое всегда вызывала у нее каминная полка.

Она возненавидела камин сразу, как только они в первый раз пришли смотреть квартиру. В этом доме были и другие вещи, которые она ненавидела: слишком длинный, узкий коридор, темная столовая, неподходящие шкафы. Но казалось, Эрнесту так нравится квартира, что она ничего не говорила ни тогда, ни теперь.

И потом, зачем беспокоиться по пустякам? Вероятно, где бы они ни жили - везде будут недостатки. Их было достаточно и в их прошлом доме.

И они взяли эту квартиру в аренду на пять лет - осталось 4 года и 3 месяца. Миссис Уэлдон неожиданно почувствовала усталость. Она прилегла на тахту, и прижала свою тонкую руку к скучного цвета каштановым волосам.

Мистер Уэлдон шел вдоль по улице, согнувшись почти пополам и преодолевая сопротивление ветра, дувшего с реки. Его мысли занимали вечерние мрачные размышления о жизни около Риверсайд Драйв, в пяти кварталах от станции метро — двух из тех кварталов, шумных от беспощадных бурь. Ему не особенно нравилась их квартира, даже когда он добрался до нее.

Как только он увидел столовую, понял, что завтракать им придется всегда при ненавистном ему искусственном свете. Но казалось, Грейс этого совсем не замечала. Поэтому он держал это при себе. Это ведь не имеет большого значения, говорил он себе.

Во всем точно был какой-то изъян. В конце концов, столовая была не намного хуже той спальни в мансарде. Но казалось, Грейс и против этого не возражала.

Раздался звонок и миссис Уэлдон открыла дверь.
— Ну! - сказала она радостно.

Они широко улыбнулись друг другу.
— Привет, - проговорил он. - Хорошо! Ты дома!

Они слегка поцеловались. Она наблюдала с вежливым интересом, как он вешал пальто и шляпу, вынул вечерние газеты из кармана и одну протянул ей.

— Принес газеты? - сказала она и взяла одну.

Она провела его по длинному коридору в гостиную, где он медленно опустился в свое большое кресло со звуком, напоминающим то ли вздох, то ли стон. Она села напротив него на тахту. И снова они широко улыбнулись друг другу.

— Ну, чем ты сегодня занималась? - спросил он.

Она ждала этого вопроса. Ещё до прихода мужа она планировала рассказать ему обо всех незначительных событиях своего дня -

как женщина в бакалейной лавке спорила с кассиром, и как Делия пыталась сделать на обед новый салат, но не так успешно. И как Элис Маршалл зашла на чай, и совершенная правда, что Норма Мэтьюз собирается завести еще одного ребенка.

Она переплела их всех в небольшой истории, тщательно подбирая забавные описания, и думала, что сможет хорошо и бодро рассказать ее, и он рассмеется во время появления бакалейщика. Но теперь, поразмыслив, история показалась ей длинной и скучной. И у нее не было сил, чтобы начать рассказ. А он уже разворачивал газету.

— О, ничем, - сказала она с веселым легким смехом. - Ты хорошо провел день?

— Ну, - начал он. У него была мысль рассказать ей, как он наконец закончил дела в Детройте, и как угодил J. G., который беспокоился об этом. Но его интерес угас в тот момент, когда он начал говорить.

Вдобавок ко всему, она отвлеклась на одну из подушек рядом с ней, отрывая на шерстяной бахроме болтающуюся нитку.

— Так себе, - ответил он.
— Устал? - спросила она.

— Не особенно, ответил он. - А что - есть какие-то планы на сегодня?

Ну, если ты захочешь, - сказала она, улыбаясь. - Как скажешь.

— Как ты скажешь, - поправил он.

Тема была исчерпана. Они в третий раз обменялись улыбками, а затем он почти полностью спрятался за газетной страницей.

Миссис Уэлдон тоже вернулась к газете. Но было не время для новостей — чья-то длинная речь, план относительно мусорной свалки, предложение постройки дирижабля, тайна убийства четырехдневной давности.

Никто из тех, кого она знала, не умер, не сообщил о помолвке, не женился, не посещал никаких общественных торжеств. Фасоны, изображенные на женской странице были для девушек от четырнадцати до шестнадцати. В рекламных объявлениях говорилось в основном про хлеб, соусы, мужскую одежду и продажу кухонной утвари.

Она отложила газету.

Ее удивляло, как Эрнест может так наслаждаться газетой. Она могла занимать его в течение часа, а затем он брал следующую и просматривал те же самые новости с не меньшим интересом. Жаль, что она так не могла. Ей было еще сильнее жаль, что она не может придумать, что сказать. Она оглядела комнату в поисках вдохновения.

— Видел мои прелестные нарциссы? - сказала она и направила взгляд в их сторону. Для всех остальных, она назвала их нарциссами.

Мистер Уэлдон посмотрел в сторону цветов.

— М-м-мм, - сказал он, соглашаясь, и вернулся к новостям.

Она посмотрела на него и расстроенно покачала головой. Закрывшись газетой, он этого не видел, как не видела и она, что он совсем не читает.

Он ждал следующей фразы, так сильно сжимая в руках страницы, что костяшки его пальцев побелели.

Фраза была произнесена.

— Я люблю цветы, - сказала она в маленьком порыве откровения.

Муж не ответил. Он вздохнул, его пальцы расслабились, и он продолжил чтение.

Миссис Уэлдон осмотрела комнату в поисках другого предмета для беседы.

— Эрни, - сказала она. - Мне здесь так удобно сидеть, не мог бы ты подняться и подать мне платок, который лежит на пианино.

Он тут же поднялся.
— Ну, конечно, - ответил он.

Манера просить человека принести платок, подумал он, возвращаясь к своему креслу, состоит в том, чтобы попросить сделать это, и не пытаться внушить, что вы доставляете им удовольствие.

Либо выступи прямо и спроси их, сделают они это или нет, или же встань и возьми свой платок сам.

— Большое тебе спасибо, - сказала его жена воодушевленно.

В дверном проеме появилась Делия.
— Ужин, - пробормотала она стеснительно, будто проговорила что-то не совсем подходящим для молодой девушки, и исчезла.

— Ужин, Эрн, - радостно закричала миссис Уэлдон, поднимаясь.

— Еще минутку, - неразборчиво раздалось из-за газеты.

Миссис Уэлдон ожидала. Затем ее губы сжались, она наклонилась и игриво забрала газету у мужа. Она тщательно улыбнулась ему, а он улыбнулся в ответ.

— Иди вперед, - сказал он, вставая. - Я сейчас же присоединюсь. Мне только нужно умыться.

Она смотрела ему вслед, и в груди ее происходило что-то вроде извержения вулкана. Можно подумать, что хоть в один, в один только вечер, он мог бы умыться до того, как подали ужин.

Только один вечер - не такая уж большая просьба. Но она ничего не сказала. Боже, как это ей надоело, но, в конце концов, из-за этого не стоило суетиться.

Веселая и энергичная, она ждала, не начиная из вежливости свой суп, когда он сел за стол.

— О, томатный суп? - сказал он.

— Да, - ответила она. - Тебе нравится, не так ли?

— Кому - мне?, - сказал он. - О, да. Да, в самом деле.

Она улыбнулась ему.

— Да, я подумала, что тебе нравится томатный суп, - сказала она.
— Тебе ведь тоже нравится, не так ли? - спросил он.
— О, да, - заверила она его. - Да, мне всегда он так нравился. Я ужасно люблю томатный суп.

— Да, - сказал он, - нет ничего лучше в прохладный вечер, чем томатный суп.

Она кивнула.

— Я тоже считаю, что это здорово, - призналась она.

С тех пор как они поженились, надо полагать, томатный суп подавался на ужин три раза в месяц.

С супом было покончено и Делия подала мясо.

— Выглядит совсем неплохо, - сказал мистер Уэлдон, разрезая его. - У нас уже давно стейков не было.

— Почему, стейки, тоже бывают, Эрн, - охотно поддежала беседу его жена. - Мы подавали стейк, дай-ка подумать, в тот вечер, когда к нам приходили Бейли? Это было в среду, нет, в четверг. Припоминаешь?

— Неужели? - ответил он. - Да, думаю, ты права. Мне почему-то показалось, прошло больше времени.

Миссис Уэлдон вежливо улыбнулась. Они никак не могла придумать способ продолжить беседу.

И о чем только разговаривают супруги, когда остаются наедине. Она встречала женатые пары, не какие-то сомнительные, а которые, она знала наверняка, были, действительно, мужем и женой. В театре или в поезде, они беседовали так оживленно, будто были просто знакомыми. Она всегда восхищенно наблюдала за ними, удивляясь, как они находят темы для беседы.

Она тоже умела неплохо общаться с людьми. Казалось, ей всегда не хватает времени рассказать своим друзьям все, что хотелось, и она вспомнила, как наткнулась на Алису Маршалл сегодня днем. И женщины, и мужчины находили забавным слушать ее, не говорящую ничего выдающегося или смешного.

Она всегда была красноречивой, ей никогда не приходилось подыскивать тему для разговора. У нее была хорошая память на свежие сплетни, или маленькие истории о какой-нибудь знаменитости, которые она читала или слышала где-нибудь, и талант увлекательного рассказчика.

Люди что-нибудь говорили ей, и это побуждало ее находить быстрый ответ и рассказывать еще более забавные истории. Они не сверкали особым остроумием, они просто разговаривали с ней.

Это была такая уловка. Если никто ничего вам не сказал, с чего тогда вести разговор? Внутри, она всегда обижалась и злилась на Эрнеста, когда он не помогал ей.

Казалось, Эрнест тоже был достаточно разговорчив, когда был с другими. Люди всегда подходили и рассказывали ей, как сильно они любят встречаться с ее мужем, и каким веселым он был. Они не просто были вежливы. Не было никаких причин, чтобы увильнуть и не сказать этого.

Даже когда другая пара была у нее и Эрнеста в гостях на ужине или за игрой в бридж, весь вечер они оба без труда разговаривали и смеялись. Но как только гости прощались и говорили про великолепный вечер, и дверь закрывалась за ними, между Уэлдонами снова царило молчание.

Это было глубоко личным и забавным обсудить одежду гостей и мастерство их игры в бридж и, вероято, домашние и финансовые дела, и она, не теряя интереса, сделает это на следующий день с Элис Маршалл или с какой-нибудь другой своей подругой. Но она не могла делать этого с Эрнестом. Как только она начала, то обнаружила, что просто не может собраться с силами.

Так, они убирали карточный слолик и пустую пепельницу, с множественными "О, я прошу прощения" и "Нет, нет - это я помешала", а потом Эрнест говорил, "Ну, думаю, я пойду спать", а она отвечала, "Ладно - я буду через минуту," и они весело улыбались друг другу, и так заканчивался очередной вечер.

Она пыталась вспомнить, о чем они говорили до того, как поженились, когда были помолвлены. Казалось, им всегда не особенно много удавалось сказать друг другу. Но она тогда не волновалась об этом; она и впрямь чувствовала удовлетворение от правильности в их ухаживаниях, она всегда слышала, что настоящую любовь не выразить словами.

К тому же, были еще поцелуи и другие вещи, занимавшие мысли. Но, похоже, настоящий брак оказался такой же бессмысленной вещью. Нельзя же все время коротать вечера за поцелуями и всем остальным после семи лет совместной жизни.

Можно подумать, что привыкнешь к этому, за семь лет осознаешь, что такова жизнь и смиришься. Но нет. Такое положение вещей продолжает раздражать.

Это было не то уютное, дружеское молчание, которое иногда наступает между собеседниками. Это молчание заставляло сделать с ним что-то, создавало ощущение, будто ты не справляешься со своими обязанностями. Чувствуешь себя хозяйкой плохой вечеринки, когда гости сидят по углам и отказываются общаться. Начинаешь нервничать и смущаться и в отчаянии говоришь о томатном супе и "миленьких" нарциссах.

Миссис Уэлдон подыскивала в уме тему для беседы с мужем. Новая система экономии Алисы Маршалл - нет, это слишком глупо. Случай, о котором она прочла в газете: мужчина восьмидесяти семи лет женился в четвертый раз на двадцатилетней - муж, наверное, тоже прочел о нем, и если он не считал нужным перечитывать, то, вероятно, не стоило и говорить об этом.

Вещи, которые малыш Бейли говорил о Иисусе - и об этом она уже рассказывала мужу прошлым вечером.

Она смотрела на него, бездумно поедающего пирог из ревеня. Жаль, что он наносит так много этого странного жира на голову. Возможно, это необходимо, если его волосы действительно выпадают, но мог же он найти более приятное лекарство, если бы только постарался.

И вообще, почему его волосы должны выпадать? Было что-то мерзкое в людях с выпадающими волосами.

— Как тебе пирог, Эрни? - оживленно спросила она.

— Даже не знаю, - сказал он, подумав. - Я не настолько без ума от ревеня, не думаю. А ты?

— Нет, я не так уж без ума от него , - ответила она. - Вообще, я не любитель пирогов.

— Правда? - сказал он с вежливым удивлением. - Я очень даже люблю пироги - некоторые из них.

— Любишь? - теперь был ее черед удивиться.

— Ну да, - говорил он. - Мне очень нравится черничный пирог, или лимонный пирог с безе или ...
Он потерял интерес к самой теме, и его голос затих.

Он старался не смотреть на ее левую руку, которая лежала на краю стола, ладонью кверху. Длинные, серо-белые кончики ногтей выступали за кончики пальцев, и это смутило его.

Боже правый, почему она должна носить ногти такой нелепой длины, и подпиливать их, чтобы они стали такими ужасно заостренными? Если существовало что-нибудь такое, что он ненавидел, то это была женщина с острыми ногтями.

Они вернулись в гостиную, и мистер Уэлдон снова опустился в кресло, потянувшись за второй газетой.

— Ты точно уверена, что нет ничего такого, чем бы ты хотела заняться сегодня? - спросил он заботливо. - Хочешь пойти в кино или куда-нибудь еще?

— О, нет, - сказала она. - Только если ты чего-нибудь хочешь.

— Нет, нет, - ответил он. - Я просто подумал, может быть, ты захочешь.

— Нет, если ты не хочешь, - сказала она.

Он занялся своей газетой, а она бесцельно бродила по комнате. Она забыла взять новую книгу из библиотеки, и никогда в жизни ей не случалось перечитывать книгу после ее прочтения.

Ей пришло было в голову разложить пасьянс, но этого хотелось не настолько, чтобы утруждать себя, доставать карты и готовить стол. Она могла заняться шитьем, и она подумала, что сейчас может уйти в спальню и достать сорочку, которую шила. Да, пожалуй, она бы так и сделала через некоторое время.

Эрнест бы усердно читал, и где-то в середине газеты он начал бы громко зевать. Внутри миссис Уэлдон что-то происходило, когда он зевал. Она тогда пробормотала бы, что ей нужно поговорить с Делией и поспешила бы на кухню. Она оставалась бы там долгое время, бесцельно заглядывая в банки и рассеянно спрашивая о списке вещей для стирки, и когда бы она вернулась, он бы уже ушел готовиться ко сну.

Триста вечеров в году были похожи на этот. Семь раз по три сотни - это больше двух тысяч.

Миссис Уэлдон пошла в спальню, и вернулась к шитью. Она села, разложила розовый атлас на колене, и начала подшивать узкое кружево вдоль верха наполовину сшитой сорочки. Это была нервная работа. Тонкая нить запуталась и натянулась, и она не могла отрегулировать свет, чтобы тень от головы не падала на работу. Ее глаза даже немного заболели от напряжения.

Мистер Уэлдон перевернул страницу, и громко зевнул.
— Ва-у-у-у уа, - пошел он по нисходящей. Затем снова зевнул, и на этот раз чуть громче.

— Дорогая моя, - обратилась миссис Эймз к миссис Маршалл, - вы же не думаете, что там замешана другая женщина?

— Да мне такое и в голову прийти не могло, - ответила миссис Маршалл. - Только не Эрнест Уэлдон. Такой преданный муж - каждый день в половине шестого уже дома, такой хороший собеседник, такой веселый и прочее. Не могу вообразить, чтобы там была другая женщина.

— Иногда, - заметила миссис Эймз, - эти ужасно веселые дома мужья как раз таковы.

— Да, я знаю, - сказала миссис Маршалл. - Но только не Эрнест Уэлдон. Как я всегда говаривала Джиму: я никогда не видела более преданного мужа, - говорила я. Только не Эрнест Уэлдон.

— Я полагаю, - начала миссис Эймз и запнулась. - Я полагаю, - продолжила она, намеренно разминая чайной ложкой набухший лимон в чашке, - что у Грейс не могло быть никого или ничего подобного?

— О, боже мой, конечно, нет, - вскричала миссис Маршалл. - Грейс Уэлдон всю свою жизнь отдавала мужу. Каждую минуту Эрнест-то, Эрнест-се. Я просто не понимаю. Если бы существовала хоть одна настоящая причина: Эрнест бы выпивал, или они ссорились, или что-нибудь в этом роде. Но они так прекрасно ладили друг с другом - боже, кажется, они с ума сошли, раз пошли и сделали это. Я уж и не знаю как выразить, насколько это расстраивает меня. Это кажется таким ужасным!

— Да, - ответила миссис Эймз, - действительно, какая жалость.

Журнал "Смарт Сет", июль 1923 г.

ПРИМЕЧАНИЯ.
[1] "День в Венеции" – фортепианный цикл композитора Этельберта Невина.(1862-1901), американского композитора, жившего в разное время в Бостоне, Нью-Йорке, Берлине, Париже, Венеции и Флоренции.
[2] "К дикой розе" – известнейшая пьеса Эдуарда Мак-Доуэлла(1860 1908), американского композитора, пианиста, одного из основоположников американской композиторской школы.
[3] «Caprice Viennois» – произведение для скрипки и фортепиано Фрица Крейслера (1875–1962), австро-американского скрипача и композитора, одного из наиболее любимых публикой виртуозов первой половины 20 в.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48127/196431

Переводчики: Karla110, victoria_vn, Radistka_Cat