Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Операция «Отчаянное обшаривание». Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОПЕРАЦИЯ «ОТЧАЯННОЕ ОБШАРИВАНИЕ»

* * *
ГЛАВА 1

6 января

Остановившись у дерева рядом с вершиной холма, полковник Скотт Диксон опустился на одно колено, прислонился к дереву и начал натягивать на шлем белый капюшон маскхалата. Возясь с завязками маскхалата, Диксон посмотрел на вершину холма перед ним. За ним была украинская граница. Хотя предполагалось, что голова Диксона будет заполнена мыслями и беспокойствами по поводу предстоящей операции, это было не так. В этот момент командир 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии скорее испытывал угрызения совести от того, что настоял на получении белого маскхалата. В конце концов, шансы, что ему, командиру боевой бригады, имеющей два танковых и два механизированных батальона, потребуется белый камуфляж, чтобы скрыться от врага, была исчезающее мала. Как он сказал начштаба бригады, получив белый камуфляж, «если возникнет ситуация, когда это будет единственным, что сможет меня защитить, кто-то эпично облажается». Несмотря на приказ командира дивизии, что только солдаты боевых рот и разведчики должны были получит дефицитные белые маскхалаты, С4* бригады не успокоился, пока не получил желаемый камуфляж. Теперь, когда он реально использовал маскхалат в ходе личной разведки украинской пограничной обороны, которую его бригаде предстоит преодолевать менее чем через двенадцать часов, Диксон мог его за это похвалить. Конечно, все, кто знали Диксона, знали о его любви к «аккуратности», и никакие отговорки не могли это скрыть. Тем не менее, офицеры штаба не стеснялись потакать своему командиру. В их глазах он был этого достоин.

* Офицер штаба, отвечающий за снабжение (на уровне дивизии или корпуса - Джи (G))

Скотт Диксон был целостном сорокашестилетним человеком, обладавшим способностью обманывать каждого, кто знал его поверхностно. Внешне он был непримечателен. Случайный \человек, встретив его на улице любого крупного американского города, никогда бы не выделил его из толпы как командира подразделения, состоящего из четырех тысяч мужчин и женщин. Его рост в 177 сантиметров и среднее телосложение так же были непримечательны. 70 килограммов веса были распределены хорошо, хотя, когда он не носил мешковатую форму или маскхалат, как сегодня, были намеки на округлившийся живот. Даже если бы случайный наблюдатель увидел его лицо издалека, он бы не заметил ничего особенного, кроме волос, короче, чем у среднестатистического американского мужчины и того, что его лицо все еще не выдавало сорок шесть лет. Даже выражение лица тщательно скрывало любые эмоции и индивидуальность от посторонних глаз. Единственной чертой, отличавшей Скотта Диксона от любого другого американского мужчины среднего возраста, были его глаза. Эти глаза выдавали Скотта Диксона.

Как и у многих ветеранов, видевших войну и знавших, что она не станет для них последней, его глаза часто с тоской смотрели куда-то вдаль. В тех редких случаях, когда он уходил в себя, его глаза еще сильнее наполнялись точкой и тускнели, когда перед ними снова и снова проносились лица и ужасы прошедшей войны. Именно это, и решимость Диксона не допустить, чтобы лицу становилось больше, и сделало его успешным боевым командиром. И было тягостное осознание того, что независимо от того, что он делал, независимо от его успеха, количество лиц будет расти. Скотт Диксон знал, что одним жестоким непреложным фактом, прошедшим через века, было то, что война - это убийство. Все остальное было вторично. Именно понимание этой печальной истины дало внешности Скотта Диксона одну черту, выделавшую его как иного, особенного. Диксон, как и многие другие командиры, отправляли свои личные мысли и эмоции в дальний темный угол своего сознания и показывали своим друзьям, подчиненным и начальникам только то, что они ожидали увидеть.

Хруст снега за спиной, заставил Диксона, рассеянно заканчивавшего возиться с завязками капюшона, обернуться. Его не удивило то, что он увидел русского полковника, который шел в гору, чтобы присоединиться к нему. Ниже по склону Диксон мог видеть своего начальника оперативного отдела, также одетого в белый маскхалат, стоявшего рядом с их припаркованными «Хаммерами». Серро и офицер словацкой армии, выступавший их переводчиком и офицером связи, разговаривали с сердитым фермером, который пришел, чтобы выгнать их со своей земли. Он знал, что Серро присоединиться к ним, когда успокоит фермера и заставит его уйти.

Как начальник оперативного отдела бригады Диксона, Серро, по его мнению, проводил слишком много времени в делах на командном пункте бригады. Никогда не упускавший шанса уйти оттуда и поиграть в солдата, ползая в снегу, пыли и грязи, Серро, должно быть, был рад, что Диксон ушел и оставил ему разбираться с фермером. Посмотрев вниз по склону на Серро, Диксон улыбнулся и покачал головой. Пехота - странная порода, подумал он. Конечно, если не принимать во внимание того факта, что он, несмотря на свои двадцать два года службы в качестве офицера-танкиста, никогда не упускал шанса полазить везде и поиграть в солдата. Прежде, чем снова обернуться к границе, Диксон обратил внимание, что на шлеме Серро был белый камуфляж, товар еще более дефицитный, чем маскхалаты. Где, черт возьми, он его взял? Что еще более важно, подумал Диксон, остались ли там еще такие?

В этот момент высокий русский полковник опустился на колени рядом с ним, и Диксон переключился с таких тривиальных проблем, как камуфляж и шлем к проблеме, которая привела четырех офицеров и их водителей в это место. Сделав несколько глубоких вдохов и с силой натянув белый капюшон маскхалата на коричневую кепку, которую он носил, полковник Анатоль Воришнов с вздохом сказал наполовину Диксону, наполовину сам себе:
- Этот снег когда-нибудь меня доконает.

Повернув голову к Воришнову, Диксон поднял бровь:
- А я думал, что вы, ребята, любите снег и зиму. Ну знаете, Генерал Мороз, Генерал Грязь и все такое...

Воришнов рассмеялся:
- Вы, друг мой, стали жертвой пропаганды и популярных заблуждений. От ветра мой нос мерзнет так же, как и ваш. И по снегу по колено мне идти не легче. Если, конечно, кто-то уже не протоптал путь, как это сделали вы.

Диксон с улыбкой кивнул:
- А, теперь я понял, почему вы решили подождать, прежде, чем выдвигаться.

- Мы, русские, временами кажемся скучными и заторможенными, но мы отнюдь не глупы, полковник Диксон.

- Никогда так о вас не думал, полковник. Вы готовы?

Воришнов улыбнулся и протянул руку:
- После вас, полковник.

- Я так и думал, что вы это скажете, полковник Воришнов.

- Как выдумаете, полковник Диксон, ваш юный майор сможет убедить этого любопытного словацкого фермера, что мы просто осматриваем достопримечательности?

Диксон улыбнулся:
- Не беспокойтесь, полковник. Майор Серро выпускник Вирджинского военного института. Это делает его специалистом по части рассказывания сказок*.

* Выпускником этого института является автор данной книги

Понимая, что Диксон все еще шутит, Воришнов улыбнулся. Между Гарольдом Серро и Скоттом Диксоном существовало определенное сродство. Хотя оба вели себя так, как подобало командиру и начальнику оперативного отдела, их отношения были гораздо ближе. Если бы они были ровесниками, Воришнов был уверен, что они были бы лучшими друзьями. Как бы то ни было, разговоры Диксона и Серро иногда вызывали сомнения в том, кто был командиром, а кто подчиненным. Но опять же, напомнил себе Воришнов, это была американская армия. У них, подумал он, был свой путь, в чем-то лучше, в чем-то хуже. Общей привычкой, которая, похоже, была присуща и Диксону и Серро, было пристрастие к юмору, который порой казался неуместным и непочтительным. После службы в армии, ломаемой в течение десяти лет социальными и политическими переменами, Воришнов наслаждался этим юмором каждый раз, когда Диксон прибегал к нему и включался, когда это было возможно.
- А я думал, в вашей стране только ирландцы умеют рассказывать сказки.

- Да, это так. У ирландцев это от природы. Именно поэтому Серро потребовалось закончить спецшколу. - Оглянувшись на запад, Диксон хмыкнул. - Мы теряем этот день. Если будем ждать майора Серро, ничего не увидим.

Воришнов посмотрел на заходящее солнце и согласился:
- Да, будет позором проделать такой путь зря.

Диксон медленно двинулся к вершине холма. Это был странный мир, в котором его угораздило оказаться этим вечером. Даже сейчас, когда его сознание просматривало свои «документы», содержащие множество проблем касательно командования и предстоящей операции, Диксон не мог избавиться от осознания иронии ситуации. Двадцать лет назад, вторым лейтенантом-танкистом, Диксон попал в подразделение, которому была поставлена задача защищать Западную Германию от возглавляемой советами атаки войск Варшавского Договора. К востоку от Фульды, в центральной Германии, он предпринял свою первую вылазку к границе для проведения разведки. Тогда он командовал взводом из пяти танков М60А1, которые развивали захватывающую скорость в тридцать пять километров в час с горки при попутном ветре. Его солдаты носили шлемы эпохи Второй Мировой войны, а противником считались русские. Теперь, думал Диксон, политическая ситуация в мире неслась так же быстро, как танки М1А1 «Абрамс», которыми были укомплектованы два танковых батальона его бригады. И противник был столь же другим, как и экипировка, которую он носил. Если бы кто-то сказал Диксону в те дни в Фульде, что однажды он, командир боевой бригады, будет отправлен на Украину и получит русского офицера в качестве советника, он и его товарищи-лейтенанты покатились бы со смеху. Но так все и было.

Когда они достигли вершины холма, Диксон был поражен красотой пейзажа, открывшегося перед ним. Во многих отношениях горы, леса и высокогорные луга, затянутые сильным снегопадом, напоминали Диксону южную Баварию. Даже небольшие деревенские дома и сараи, которыми была усеяна эта местность, издали выглядели точно так же. Но это не была южная Германия. Для армии США это была новая часть мира, новая земля. Слева и впереди, южные отроки Карпат тянулись, насколько хватало глаз. Справа, поросшие лесами заснеженные предгорья, постепенно переходили в Альфёльд, долину, тянувшуюся далее в Венгрию. Диксон, имевший степень в истории, осознал значимость того, что должно было произойти, и эта мысль захватила его, пока он и Воришнов начали изучать границу, лежавшую менее чем в ста метрах от места, где они находились. После быстрого осмотра местности невооруженным взглядом, они молча подняли бинокли и начали изучать проволочные заграждения, противотанковые рвы, сторожевые вышки и контрольно-пропускной пункт.

За исключением дыма, медленно тянувшегося от дымовой трубы к сторожевым вышкам и будке на погранично посту, никто из них не видел ничего необычного. Не было никаких признаков подготовки новых позиций или огневых точек. Убедившись, что на самом контрольно-пропускном пункте не было никаких неожиданностей, Диксон провел биноклем вдоль дороги, ведущей на Украину из Словакии. Не было никаких признаков минирования или чего-либо, направленного на то, чтобы заблокировать дорогу. Увидев, как украинский таможенник пропустил скотовоз, нагруженный свиньями, даже не потрудившись проверить документы, протянутые водителем в приоткрытое окно, Диксон опустил бинокль. Он еще раз провел взглядом от горизонта до горизонта, а затем сказал:
- Что же, либо они не знают о нас, либо они наши самые крутые клиенты по сию сторону Рейна.

Хотя Воришнов не совсем понял использованный Диксоном термин, он понял его смысл:
- Да, я согласен. Похоже, что наращивание российских войск вдоль их северной и восточной границы обмануло украинцев. Утром мы достигнем тактической и, возможно, оперативной внезапности.

Диксон взглянул на Воришнова. Ему нравился этот крупный русский. Вечно поправлявший Диксона и его офицеров по поводу правильного произношения названий украинских городов, сел и рек, полковник Воришнов в спокойной манере сохранял свою профессиональную гордость. Он был, подумал Диксон, очень русским человеком, никогда не упускавшим шанса рассказать кому-либо о красоте и величии его родной земли. Гордость не позволяла Воришнову упустить шанс напомнить американцам о роли, которую российская армия играла в этой операции. Хотя единственными русскими, которые войдут на Украину во время операции, будут военные советники при американских подразделениях, страх перед российской армией, развернутой вдоль северной границы Украины, свяжет большую часть украинской армии и позволит американцам захватить два пункта хранения ядерного орудия близ Свалявы. А в остальном, Диксон видел в Воришнове равного, другого офицера аналогичного звания, который находился вне рамок обычной субординации, которому он мог довериться и поделиться своими идеями и мыслями. То, что Диксон был рад найти друга и доверенного человека в русском офицере, было еще одним свидетельством того, что мир, в котором они жили, становился, как выразилась его жена Джан*, все чудесатее и чудесатее.

* Сокращение от Джанет (не путать с Джейн)

Убедившись, что они увидел все, что можно было увидеть с того места, где они находились и отметив длинные тени, отбрасываемые сторожевыми вышками, Диксон подтолкнул Воришнова локтем:
- Ладно, уговорил. Наши друзья нас не ждут.

Не глядя на Диксона, Воришнов продолжал изучать границу в бинокль.
- Нет, нет. Я не думаю, что они знают, что вот-вот произойдет. Завтрашнее утро станет для вас добрым утром.

Диксон хмыкнул:
- Меня беспокоит не завтрашнее утро и не переход границы. А вот от дороги от Ужгорода к Мукасево меня бросает в дрожь.

Все еще держа бинокль поднятым вверх, Воришнов повернул голову к Диксону:
- Это произноситься Му-ка-чё-во, полковник. И да, я разделяю вашу обеспокоенность по поводу этого этапа операции. Я все еще считаю, что вы отправляете слишком малые силы на юг, чтобы блокировать украинскую танковую бригаду, расположенную в Узловой. Вы, по моему скромному мнению, возлагаете слишком больше надежды на свои ударные вертолеты и мастерство командира блокирующей группы. Я не согласен с оценкой вашей прекрасной юной начальницы разведывательного отдела. После удара через границу на восток, украинская бригада в Узловой двинется на север, чтобы ударить во фланг вашей бригаде, а не на северо-восток, чтобы преградить путь к Мукачево. И когда это случиться, вам придется переместить часть ваших основных сил на юг, чтобы иметь с ними дело. И когда это произойдет, вы окажетесь втянуты во встречные бои, в которых они, действуя на своей территории, будут иметь преимущество.

Привыкший к поправкам Воришнова, Диксон пропустил комментарий относительно Мукачево. Но он решил отстоять свое решение использовать только одну роту в качестве блокирующей группы:
- Да, я понимаю вашу обеспокоенность. И в обычных обстоятельствах я бы с вами согласился. Но в данном случае, я полагаю себя вправе пойти на то, что вы считаете риском. Капитан Нэнси Козак, командир блокирующей группы, является проверенным человеком. Даже если ударные вертолеты не смогут действовать или будут отвлечены, у нас более чем достаточно артиллерии, чтобы дать Козак преимущество. Кроме того, имея всего два танковых и два механизированных батальона, я не могу допустить рассредоточения своих сил для защиты от всех угроз. Если украинская танковая бригада начнет представлять опасность, мы будем иметь с ней дело.

Диксон сделал паузу, ожидая ответа Воришнова. Тот, однако, ничего не сказал. По выражению его лица Диксон мог понять, что русского он не убедил. Идея возлагать такую ответственность на столь младшего офицера как Козак, в глазах Воришнова была глупой. Но он ничего не сказал, так как это была не его бригада. Это сказал сам себе Воришнов, было не мое дело. Диксон был командиром. Он принимал решения и был готов нести ответственность за свои ошибки.

Когда Воришнов ничего не ответил, Диксон вздохнул. Наверное, подумал от про себя, глядя на Воришнова, от старых привычек и способов мышления трудно избавиться. Пождав плечами, Диксон отвернулся от Воришнова и снова посмотрел на границу, прежде, чем сказать:
- Я думаю, полковник, мы здесь закончили. Давайте обернемся и посмотрим, чем занят наш молодняк.

Хотя Воришнов не вполне одобрял обыденную манеру, с которой вели себя американские офицеры, и не понимал большинство терминов, применяемых Диксоном, такие как «молодняк» применительно к младшим офицерам, Воришнов понимал, что это было частью Диксона. И пока Диксону и его подчиненным было комфортно и это не мешало проведению операции, Воришнов не ощущал никакой необходимости говорить что-либо. Как бы это не задевало его, американцы, в конце концов, выиграли больше войн в недавнем прошлом, чем его собственная армия. А, как его учили с раннего детства, с успехом нельзя было спорить.

- Да, давайте возвращаться. Мои руки требуют горячего чая.

* * *
Когда делегация сенаторов и конгрессменов вошла в конференц-зал Белого дома, президент не поднялась со своего кресла, чтобы поприветствовать их. Вместо этого Эбигейл Уилсон, отвернувшись от двери, через которую лидеры конгресса вошли в зал и, облокотившись на подлокотник кресла, продолжала разговор с министром обороны Терри Ротенбергом. Это не означало, что она игнорировала делегацию конгрессменов. Уилсон для этого была слишком проницательным политиком. Вместо этого, она краем глаза продолжала отслеживать входящих в зал, отмечая выражение их лиц и их поведение. Хотя она была хорошо проинформирована относительно того, кто будет, а кто не будет присутствовать, порядка размещения делегатов, того, кто из них был здесь для красоты, а кто был реальным воротилой в конгрессе, ее персонал ничего не мог сказать ей о настрое сенаторов и конгрессменов на момент встречи. Этот вопрос всецело оставался на ней. С тем же хорошо поставленным хладнокровием, которое перебросило ее из губернаторского особняка штата Колорадо в Белый дом, Уилсон осторожно изучала тех, кто находился в оппозиции к ней, и была готова встретить их на собственных условиях, в самостоятельно выбранный момент, по-своему. Конечно, таковы были ее намерения. Однако их не принял во внимание конгрессмен Эд Льюис.

Когда делегация расселась, а государственный секретарь Петер Соареш заметил, что пришло время начинать, Уилсон посмотрела на него с вопросительным выражением лица. Она отметила присутствие только девяти сенаторов и конгрессменов, тогда как их должно было быть десять. Соареш, который не считал их, задался вопросом, чем Уилсон была обеспокоена, и ответил ей пустым взглядом. Увидев, как она кивком указала ему на пустое кресло наискосок от нее, Соареш, наконец-то понял. Он посмотрел на помощника президента, расположившегося у входа в зал. Исказив лицо, стреляя глазами и немного обнажив зубы, сделавшись весьма похожим на крысу, Соареш пытался сказать тому, что кто-то пропал.

В отличие от Уилсон и Соареша, помощник сразу растерялся, когда увидел его лицо и понял, что что-то пошло не так. Вытянувшись, он повернулся и изготовился выбежать из комнаты на поиски пропавшего конгрессмена. Однако он был остановлен, врезавшись в человека, входящего в зал. Помощник президента буквально отскочил от высокой худощавой фигуры Эда Льюиса, который, что характерно, весьма торопился прибыть на «экстренное» совещание в Белом доме.

Вместо смущения, Льюис остановился и выдал на лице немного злую улыбку, пока помощник президента отступил и вернулся на свой пост. Убедившись, что на него было обращено пристальное внимание каждого из собравшихся, Льюис слегка поклонился:
- Приношу мои скромные извинения за то, что я так поздно, - Льюис посмотрел на помощника, и его улыбка расширилась. - Похоже, что в час пик здесь движение не меньше, чем снаружи. - Этим он заслужил несколько усмешек от своих коллег и презрительный взгляд от Соареша.

Уилсон, хотя она далеко не была счастлива тому, что конгрессмен отодвинул на задний план ее хорошо спланированное вступление, и глазом не моргнула. Вместо этого, она слегка коснулась руки Ротенберга, прерывая разговор, и повернулась в своем кресле. Она не пребывала в растерянности, и, ожидая, пока Льюис займет свое место, поигрывала со своими бумагами, тщательно разложенными перед ней. Пит Соареш был прав, подумала она. Льюис, когда хотел, мог быть настоящей задницей.

Когда он был уверен, что они, наконец, были готовы, Соареш открыл совещание:
- Как мы все знаем, правительства России и Украины не смогли придти к соглашению по поводу ядерного оружия, хранящегося на Украине. Захват этого оружия украинскими военными в ноябре и требование русских вернуть это оружие под контроль Содружества завели ситуацию в тупик. Экономические санкции, в том числе прекращение всех поставок нефти и нефтепродуктов на Украину привели к трудностям, но не позволил придти к компромиссу. Во всяком случае, действия русских и республик, которые все еще находятся в составе Содружества, лишь укрепили решимость украинского правительства. По их словам, их суверенитет и право на самоопределение находятся под угрозой.

Соареш прервался и посмотрел на собравшихся делегатов конгресса, когда услышал вздох, в котором отчетливо звучало «твою-то мать». Льюис, который без его слов знал, что будет сказано, уже качал головой:
- Ничего не говорите, Пит. Дайте угадаю. Наши войска, развернутые со своих баз в Германии в Чешской и Словацкой республиках в попытке не дать венграм воспользоваться политическими потрясениями между ними, чисто случайно выдвинулись на позиции, с которых возможно нанести удар на Украине и взять ядерное оружие под наш контроль. А да, и русские, которые публично одобрили и похвалили нас за развертывание в Чехии и Словакии, попросили нас задействовать наши так удобно расположившиеся силы, чтобы вытащить их бедные задницы из неловкого положения.

Взбешенный тем, что Льюис грубо перебил его, Соареш не смог продолжать. Вместо этого, он стоял у края стола и смотрел на Льюиса. Видя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, Уилсон решила вмешаться:
- Это больше, чем попытка спасти Содружество от общественного негодования. Нам удалось установить, что к правительству Украины обратилась другая, неядерная страна, предложив в обмен на боеголовки экономическую помощь, которая компенсирует эмбарго Содружества. Так как украинская промышленность и транспорт парализованы нефтяным эмбарго, некоторые элементы в украинском правительство, как сообщается, приняли это предложение всерьез.

Льюис с нетерпением вмешался:
- То есть мы используем военную силу, чтобы сделать то, что не смогли сделать русские.

Заметив, что Уилсон начинала раздражаться поведением Льюиса, на сей раз вызов принял министр обороны Ротенберг:
- Да, конгрессмен Льюис. По просьбе сил Содружества, для нейтрализации угрозы будет нанесен хирургический удар нашими сухопутными и военно-воздушными силами которые в настоящее время развернуты в восточной Словакии. Два пункта хранения в непосредственной близости от Свалявы будут захвачены рейнджерами, которые захватят устройства, о которых идет речь, и подготовят их к транспортировке в Германию.

Ротенберг не смог бы получить более бурной реакции, ударив Льюиса помреж глаз. Льюис, бывший офицером Национальной гвардии много лет и ветераном войны в Персидском заливе, ненавидел, когда политики использовали такие термины как «хирургический удар» или «нейтрализация», как будто они действительно что-то значили. Вскочив из-за стола, Льюис пришел в ярость.
- Господи, Ротенберг! Вы что, представляете дело в суде? - Он не ждал, что Ротенберг, который теперь сник, ответил ему. - Мы говорим не о вашей юридической конторе в Нью-Йорке, подающей иск на кого-то. Мы говорим о войне. Реальные люди, наши люди, пойдут в Карпаты в разгар зимы, чтобы захватить оружие, которое украинцы, без сомнения, удерживают своими лучшими силами. И когда это произойдет, наши хорошие американские парни и девушки встретятся лицом к лицу с хорошими украинскими парнями в тех горах, и там не будет ничего хирургического. Для тех из вас, кто не имел счастья видеть подобное, нет ничего хирургического в смерти от 300-килограммовй авиабомбы.

Словно приняв эстафету у Ротенберга, вмешалась Уилсон:
- Конгрессмен Льюис, мы понимаем вашу озабоченность и ваши чувства. - Хотя она была зла на то, что ее тщательно подготовленное начало совещания было сорвано Льюисом, Уилсон сохраняло спокойствие и тот уверенный вид, который сделал ее знаменитой и политически непобедимой. - Поверьте, мы рассмотрели все аспекты и взвесили все риски. Если бы был другой способ решить эту проблему, я первой бы выступила за него. Однако мы не можем допустить дальнейшего распространения ядерного оружия. Пора подвести черту.

Льюис, уже собравшийся прокомментировать мелодраматическое «пора подвести черту», прикусил язык. Не время для личных выпадов, подумал он. Лучше, рассудил он, сосредоточиться на важнейших вопросах, которые были под рукой. Глядя на свои сложенные на коленях руки, Льюис тихо и сдержанно спросил:
- Мы знаем, что это за страна, госпожа президент? Я имел в виду, не проще ли было усилить блокаду Украины?

Приняв эстафету, Льюису ответил Соареш, не комментируя его вопрос по поводу блокады.
- Нет, конгрессмен, мы не знаем, кто сделал украинцам предложение. Наш источник в правительстве Украины сообщил только то, что предложение было сделано и в настоящее время обсуждаются детали передачи оружия.

- То есть, есть сомнения - отправляем морскую пехоту?

Уилсон посмотрела Льюису в глаза:
- Да, конгрессмен, примерно так.

- Какова позиция правительств Чехии и Германии по предстоящему вторжению?

Довольно хамским образом, вызывавшим удивление большинства из собравшихся конгрессменов и сенаторов, Ротенберг отмел сомнения Льюиса:
- Это дело не касается напрямую любого из этих правительств. Кроме того, по соображениям оперативной безопасности, чем меньше правительств поставлено в известность, тем лучше. Запрос, сделанный Содружеством, был направлен непосредственно президенту Уилсон и в настоящее время не касается непосредственно любой из остальных европейских стран. После начала операции, они будут проинформированы. Учитывая цели и задачи операции, они поймут мудрость этого решения и поддержат нас.

На мгновение воцарилась тишина. Затем Льюис убитым голосом спросил Ротенберга, действительно ли тот полагает, что немцы спокойно позволят американским войска использовать свою страну в качестве плацдарма для вторжения в другую.

Ему лекторским тоном ответил Соареш:
- Мне не нужно напоминать вам, конгрессмен Льюис, что политика Германии после объединения была направлена на разоружение. В частности, ядерное разоружение. - Соареш сделал паузу, чтобы поправиться. - В особенности на ядерное разоружение. Кроме того, с момента образования Федеративной Республики Германии, политика двух наших стран была практически единым целым. Мы, в конце концов, сыграли важную роль в объединении двух Германий. Они, конгрессмен Льюис, этого не забудут.

Льюис собирался напомнить Соарешу о том, что именно их политика была направлена на разделении Германии на две части, не говоря уже об оккупации Германии после Второй Мировой войны, но решил этого не делать. Он уже понял, что просто сотрясает воздух. Решение использовать военные силы, чтобы компенсировать недостаток эффективности внешней политики, было принято. Опустив голову, Льюис сложил руки на столе и погрузился в молчание.

Убедившись, что угроза совещанию была ликвидирована, Уилсон обвела зал взглядом:
- У нас остается много вопросов, господа. Я ценю озабоченность конгрессмена Льюиса. Оно отражает вполне реальные и искренние чувства. Уверяю вас, что эти опасения будут развеяны прежде, чем мы разойдемся этим утром. А сейчас, Пит, я прошу вас продолжать.

* * *
Хотя казалось, что он не обращает внимания на полковника, выступавшего с докладом, канцлер Иоганн Руфф слышал каждое слово и понимал, что они значили для него и для Германии. За окном не было видно Берлина. Только случайные заносы, высвечиваемые огнями кабинета, предвещали приближение очередной метели. За окном было темно и морозно. Как и у меня на душе, подумал Руфф. Повернувшись на здоровой ноге, он отвернулся от сцены, внушавшей ему дурное предчувствие к двум штабным офицерам, которые принесли новости, которые Руфф не хотел услышать.

Секунду он смотрел на двоих офицеров. Контраст между ними был разителен. Генерал Вальтер Шахт, начальник разведывательного отдела генерального штаба, удобно устроился в кресле, вытянув длинные ноги и опер голову на левую руку, которая, в свою очередь, опиралась на подлокотник кресла. Руффу казалось, что Шахт скучал, слушая, как полковник Герхард Пауль читает свой доклад. Что, впрочем, было вполне естественно. Баварцы, подумал Руфф, всегда скучали, когда дело касалось серьезных вопросов. Пауль, уроженец Лейпцига и начальник Департамента Восточной Европы в отделе Шахта, стоял, информируя своего канцлера о ситуации на Украине. Пауль делал все по военному четко. Стоя прямо, почти по стойке смирно, ясно и кратко излагая свой доклад, он выглядел именно так, как Руфф представлял себе военного. Было ошибкой, подумал Руфф, не допустить старших офицеров бывшей Народной армии ГДР в западногерманский Бундесвер после объединения. Он был рад, что, наконец, смог отменить это решение. Это дало офицерам, взращенным в расхлябанной атмосфере Бундесвера, прекрасный пример для подражания.

Когда Пауль закончил, в комнате воцарилась тишина. Два офицера Генерального штаба ожидали, пока Руфф что-либо скажет. Подковыляв к столу, Руфф стал рядом с ним, прислонившись к нему, чтобы ослабить нагрузку на больную ногу. Хотя целесообразнее было бы сидеть, на этом совещании Руфф решил стоять. В конце концов, это был крайне серьезный вопрос. Кроме того, Руфф по-своему испытывал генерала Шахта. Руффу казалось, что раз он, канцлер Германии, стоит, то протокол требовал, чтобы и генерал Шахт также встал. Но Шахт этого не сделал, провалив небольшую проверку со стороны Руффа.

- Вы уверен, полковник Пауль, что украинцы ничего об этом не знают?

Не долго думая, Пауль ответил Руффу четко и конкретно:
- Украинцы были введены в заблуждение наращиванием российских войск. Ни одна из их разведывательных сводок за последние четыре дня даже не упоминает о возможности действий со стороны американцев. Словно американцев там и нет, хотя они и не предпринимали усилий, чтобы скрыть развертывание своих сил в восточной Словакии.

- Тогда похоже, - раздраженно заявил Руфф. - Что украинцы, как и мы, купились на американский план по введению в заблуждение, согласно которому их развертывание в Чехии и Словакии направлено на то, чтобы воспрепятствовать Венграм в захвате территории, которые, вероятно, по праву принадлежат им.

Тон и манера Руффа напомнили Шахту преподавателя истории, а не канцлера. Подняв голову, Шахт покачал головой, пока он говорил:
- Я все еще убежден, что первоначальной целью развертывания американских войск в Чехии и Словакии было оказание давления на Венгров. И, кстати, им это удалось. Венгерские части начали отход от словацкой границы. - Шахт махнул рукой над головой. - Это новое дело совершенно новое. Сколь я не восхищаюсь американцами, я не считаю, что они способны на такую эффективную операцию по введению в заблуждение. Мой американский отдел, повторно тщательно изучив материалы, не нашел ничего, что могло бы подтвердить подобный вывод.

- Запланировано это было или нет, герр генерал, факт остается фактом, - выпалил в ответ Руфф. - Он состоит в том, что американцы решили принять меры в одностороннем порядке, используя силы, предназначенные для НАТО и размещенные в нашей стране, не потрудившись сообщить об этом нам.

- Возможно, герр канцлер, американцы не доверяют нам. - И Руфф и Шахт обернулись к Паулю. Увидев, что перехватил их внимание, он продолжил: - По моему мнению, это не более чем вопрос оперативной безопасности. И, учитывая чувствительность этой операции и вовлечение ядерного оружия, я могу понять американцев. С их точки зрения, успех оправдает их. Это подход, с которым американцы делают свои дела и который они применяли в прошедшую войну.

Как Пауль и ожидал, его слова привели Руффа в бешенство. Руфф взорвался:
- До тех пор, пока эти силы используют линии снабжения, проходящие через Германию, включая использование немецких объектов и железнодорожной сети, американцы не имели права действовать без предварительных консультаций с нами! Не имели! Оправданно это или нет, мы станем причастны к этой операции, если позволим американцам использовать нашу страну в качестве плацдарма для своих военных авантюр. - Руфф, раскрасневшись, остановился. Ему нужно было успокоиться. Ощутив, что был готов, он продолжил задавать Паулю вопросы: - Смогут ли американцы достичь своих целей, располагая только одной усиленной бригадой?

Переводя взгляд от Руффа к Паулю, Шахт ждал ответа:
- Их операция, как нам известно, полагается на скорость и внезапность. Батальон рейнджеров при поддержке специальных вертолетных подразделений будет иметь мало проблем со взятием двух пунктов хранения ядерного оружия под контроль. Такие действия они отрабатывали много раз. В тот же день рейнджеры будут усилены спешенным пехотным батальоном, который будет переброшен в Сваляву по воздуху. Вместе, рейнджеры и пехота, действия при поддержке вертолетов и непосредственной воздушной поддержке, смогут удерживать захваченный плацдарм, в то время как оружие будет вывезено. Все это займет менее сорока восьми часов.

- И почему же наземная операция, полковник?

Теперь, подумал Шахт, уже полковник напоминал университетского преподавателя.

- Наземная операция это страховка, герр канцлер. Если погода не позволит вывезти ядерное оружие по воздуху, американцы смогут создать наземный коридор, чтобы вывезти ядерное оружие, а затем и рейнджеров с пехотой с Украины. Кроме того, украинцам придется использовать против наземных войск те свои силы, которые могли бы оставаться свободными и контратаковать американских рейнджеров. На начальном этапе американской операции, украинские командующие в регионе придут в замешательство, не будучи уверенными, где наноситься основной удар. Это потребует времени на то, чтобы собрать разведывательную информацию, определить наибольшую угрозу, а затем разработать план и отдать необходимые приказы. Тем временим, американцы будут вывозить ядерное оружие, за которым они пришли.

- И куда, - спросил Руфф, - американцы собираются отправить это оружие?

Пауль не знал этого и потому не ответил. На мгновение, это удивило Руффа. Так не должно быть, чтобы отдел Пауля был отделен от других отделов, находящихся под контролем Шахта. Шахт, вознамерившийся без лишних сцен поставить ретивого подчиненного на место, сделал многозначительную паузу, которая продолжалась еще несколько секунд, а затем ответил Руффу:
- На авиабазу Зембах, герр канцлер. Американцы организуют перевозку ядреного оружия по воздуху, самолетам С-130, я полагаю, либо непосредственно со складов на Украине, либо с временных пунктов хранения в Словакии. На Зембахе, оружие будет перегружаться на С-141 и отправляться в США для утилизации.

- Вы уверены в своих данных, генерал Шахт?

Настала очередь Шахта блеснуть своими знаниями:
- Во второй половине дня мне была передана копия плана по перевозке и обеспечению безопасности для ВВС США в Европе по операции, названной ими «Отчаянное обшаривание».

Хотя Руффу было интересно, каким образом был получен подобный документ, он решил сейчас не поднимать этого вопроса. Предстояло многое сделать, чтобы исправить нанесенный ущерб. Хотя действия американцев угрожали разрушить один из его планов, их планы предлагали ему и Германии возможность добиться чего-то еще большего. Без дальнейших обсуждений, Руфф отпустил Шахта и Пауля. Они предоставили ему более чем достаточно информации.

Когда они ушли, Руфф наклонился над столом и вызвал своего личного секретаря по внутренней линии связи:
- Прибыл ли украинский посол?

Бодрое и острое «да, герр канцлер», раздалось из динамика.

- Он введен в курс дела?

- Полковник Каспер заканчивает, герр канцлер.

- Прекрасно, прекрасно. Пожалуйста, сообщите полковнику Касперу, что я хотел бы увидеть украинского посла в своем кабинете, как только он закончит. Когда вы сделаете это, проинформируйте генерала Ланге, что мне нужно будет ознакомиться с его начальниками отдела планирования и оперативного отдела как только закончиться встреча в украинцем. - Не дожидаясь ответа, Руфф выключил связь и выпрямился. Это действие отдалось ему приступом бои и правой ноге. Приступ начался с колена, которое давно было искалечено взрывом гранаты и никогда не восстановилось.

Когда боль утихла, Руфф открыл ящик стола и вынул полированную деревянную коробку. Коробка, чуть менее полуметра в длину, была покрыта резьбой и имела блестящие латунные петли и замок. Положив коробку на стол перед собой, Руфф сунул руку в карман жилетки и вытащил маленький ключ.

Он остановился на мгновение, после чего открыл замок. Открытие этой коробки было для него небольшим заветным ритуалом, чем-то, с чем не следовало спешить. Будучи готов, Руфф медленно поднял крышку, под которой находился нож с черной рукояткой в черных ножнах, утопающий в кроваво-красном бархате. Руфф провел пальцами по ножу, замедлившись, когда кончики пальцев коснулись клейма Гитлерюгенда на рукояти ножа. Этот нож был для любого не более чем куском железа, в лучшем случае, отличной памятной вещью с войны. Но для Руффа это было единственное, что связывало его с его юностью, юностью, которая ужасным образом завершилась в апреле 1945, когда все его мечты и надежды, как и его семья, были жестко убиты жестоким звероподобным завоевателем.

Но даже более, чем его прошлое, этот черный нож символизировал решимость Руффа, родившуюся в измученном создании и искалеченном теле восьмилетнего мальчика, у которого не осталось ничего, даже мечты. Желание использовать этот нож, чтобы отомстить, вскоре сменилась более насущными вопросами выживания в побежденной и разоренной стране. Но желание отомстить никогда не покидало надолго канцлера Иоганна Руффа, так же, как и этот нож никогда не убирался далеко, готовый к использований, когда придет время.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/197986

Переводчики: Zarevich