Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Германский кризис. Глава 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЕРМАНСКИЙ КРИЗИС

ГЛАВА 6

* * *
7 Января

Второй раз просмотрев сценарий, который ее продюсер, Чарли Мордел, подготовил для двенадцатичасовых новостей, Джан Филдс-Диксон решила, что поменять нужно многое. Хотя она никогда не переставала удивляться, настолько в действительности пустой и малоинформативной была их новостная программа, этот сценарий, посвященный американскому вторжению на Украину и первому с 1945 года применению ядерного оружия, был особенным.

Держа сценарий в руке, Джан направилась к столу продюсера, что всегда было нелегкой задачей, особенно в день, когда приходили подобные новости. Привычный хорошо отлаженный и управляемый хаос усиливался раз в десять. Джан как-то предположила, что важность новостей можно было понять по тому, насколько сильная неразбериха творилась в студии. Пробираясь мимо компьютерных столов и длинных панелей, за которыми сидели техники с потерянными и ассистенты с затравленными лицами, Джан двигалась так, словно оказалась в толпе людей, носившихся туда-сюда с целеустремленностью безголовых кур. Именно поэтому она, несмотря на критику со стороны начальника, большую часть времени носила кроссовки. «Только полный дурак, - отвечала она на его замечания - будет носить семисантиметровые каблуки, играя в стикболл в бурном потоке». Помимо удобства, это давало ей возможность утереть начальнику нос, если, по ее мнению, начальство вело себя несколько глупо. Кроссовки были для нее символом готовности пойти против глупости, которую другие смиренно принимали «как норму жизни».

Увидев приближающуюся Джан, первое, о чем подумал Чарли Мордел, было желание бежать. После десяти часов борьбы за то, чтобы попытаться выработать согласованную линию, которая так или иначе учитывала бы все аспекты этого кризиса, последнего, чего хотел Мордел, это перепалки с Джан. Однако бегством было не спастись. После того, как Джан, как некоторые выражались, захватывала цель, спасения не было. Однако это не удержало остальных собравшихся у его стола. Словно тараканы от включенного света, люди, окружавшие Мордела, рассыпались как раз перед тем, как Джан добралась до его стола.

Глазом не моргнув, Джан осторожно перебралась через груду бумаг и распечаток, и села в углу стола Мордела. Закинув ногу на ногу, Джан подалась вперед, положив левую руку на левое колено. Правой она протянула ему сценарий:
- Чарли, мы должны действительно серьезно его перебрать. Это сплошные клише, слов на милю, а смысла на дюйм.

Ощущая усталость, Мордел откинулся на спинку кресла и уставился на Джан. Это был один из тех случаев, когда он всерьез задумывался, стоило ли терпеть то, чем для него и всей редакции оборачивалась работа с этой женщиной. Она была привлекательна на любой взгляд. Длинные темные волосы, челка, прикрывавшая лоб чуть выше глаз, мягкие волны волос, подчеркивающие овальное лицо и спадающие за плечи. Она использовала мало косметики, только подчеркивая высокие скулы и большие карие глаза, которые были ее основной достопримечательностью. В сочетании с твердым и убедительным обликом, они становились мощным оружием.

Однако не это было ее главным достоинством. Им были навыки корреспондента. Имея за спиной больше, чем многие ее коллеги с вдвое большим стажем работы, Джан была наделена способностью излагать события так близко к их сути, как умел очень мало кто. Она словно родилась для этого. Тем не менее, с ней было нелегко, особенно, когда она была уверена в своей правоте.

Раздражение Мордела не было просто раздражением. Подняв правую руку, словно пытаясь парировать, и избегая смотреть ей в глаза, Мордел ответил:
- Джан, я на ногах с часа ночи. Я лично просмотрел каждый кусок информации, касающийся шлеи, попавшей под хвост нашей президенту.

Джан прервала его с выражением школьной учительницы:
- Чарли, я бы не называла решение осуществить вторжение в другую страну, которое, ой, кстати, привело к взрыву бог знает скольких ядерных боеголовок и потоку гневных воплей ото всех европейских союзников «шлеей, попавшей под хвост».

Мордел ощутил усталость, затравленность и отсутствие настроения выслушивать лекции:
- Так, Джан. У тебя есть лучшее из того, что можно назвать большой кучей навоза. Никто ничего не говорит. Ни Белый дом, ни госдепартамент, ни, тем более, Пентагон. Все, что у нас сейчас есть, это солянка из обрывков, которая, даже не отредактированной и изложенной от начала до конца, не займет больше пяти минут эфирного времени.

- То есть, - ответила Джан. - Вы решили, что мне следует довольствоваться псевдо экспертами, которые знают еще меньше, чем мы и доказывают это всякий раз, как открывают рот?

Впервые взглянув ей в глаза, Мордел кивнул:
- Да. Что-то вроде того. А что, у тебя есть идея получше?

Мордел еще не успел сказать это, как уже пожалел об этом.
- Я вот что думаю, Чарли. Немцы сейчас подозрительно молчат по поводу всего этого. Помимо краткого сообщения от «Рейтерс» о том, что немецкие войска были приведены в состояние готовности через несколько минут после начала американского вторжения, у нас ничего нет из Германии.

- Ну и что? Что тут такого особенного? То есть очевидно, что они, как и остальная часть Европы в таком же замешательстве, как и мы. Ну знаешь, «Американская операция выходит из-под контроля», «швейцарские коровки страдают от радиации», «трехголовые дети захватывают Европу», «Чернобыль возвращается». Все как обычно.

Джан скривилась. Она проигнорировала попытку обсмеять себя и продолжила настаивать:
- Чарли, ты ведь так на самом деле не думаешь, а просто пытаешься отбрехаться? Последние год-полтора, немцы и украинцы строили то, что канцлер Германии в июле прошлого года назвал «новой основой политического и экономического сотрудничества в Центральной Европе, сотрудничество двух народов, которые могут объединить Восток и Запад, и силой и единством побороть хаос». Если бы ты подсчитал, столько денег немцы вложили в Украину, ты бы не смог отрицать общность их политических и национальных интересов. Можно вспомнить о том, что прошлой весной, когда Чехия и Словакия были близки к тому, чтобы разрешить свои разногласия военной силой, канцлер Германии и президент Украины вмешались, чтобы предотвратить эту войну на таком уровне сотрудничества, что он наших дорогих немцев следовало бы ожидать какой-то реакции.

Мордел пожал плечами:
- Ладно, уговорила, немцы любят украинцев. Но немцы наши союзники. Они были таковыми более пятидесяти лет. Учитывая это, с чего это бы им собираться на сторону?

Джан выпрямилась и снова посмотрела на Мордела. Они действительно ничего не понимал. Она собиралась напомнить ему, что немцы с самого начала оказались вынужденными союзниками и сделали многое, чтобы вытолкать американские войска из Центральной Европы после объединения, когда к столу Мордела подошел его ассистент.
- Чарли, я не хотел бы прерывать вас, но нам только что сообщили, что в полдень президент выступит с официальным заявлением.

Посмотрев на настенные, а затем на наручные часы, Мордел пробормотал:
- Это просто здорово! Замечательно! Тридцать пять минут до эфира, и все могут пойти в сортир.
Встав, он посмотрел на Джан. По крайней мере, подумал он, это отличный способ завершить разговор, который его в действительности не интересовал. - Джан, дорогая. У тебя может быть прекрасный сюжет. Но прямо сейчас у нас есть всего тридцать или около того минут, чтобы переставить все, так что поговорим попозже. - Подбодрив нескольких техников и ассистентов, Мордел переключился на новую задачу. - Джан, как только мы с этим разберемся, я к тебе вернусь. А пока готовь двенадцатичасовой выпуск. Объяви, что мы прервемся на трансляцию из Белого дома. Джимми подхватит. И держи этот сценарий под рукой на тот случай, если президент окажется милостиво краткой. Я передам Дебби, чтобы все изменения были отражены на телесуфлере.

Хотя она и не была рада, что не смогла отстоять свое мнение, Джан кивнула и встала из-за стола. В конце концов, у нее был ее выпуск. И хотя она твердо верила в то, что у нее был хороший сюжет, который она была обязана выпустить, сейчас было не время спорить.
- Хорошо, Чарли, пойду готовиться и оставлю вас аллигаторам.

* * *
Когда окружение президента Уилсон перешло в небольшую комнату рядом с пресс-залом для брифингов, техник привлек внимание одного из помощников президента. Подойдя, техник прошептал:
- Секретарь президента сообщает, что канцлер Германии на линии и требует говорить непосредственно с президентом Уилсон.

Помощник Уилсон нахмурился:
- Сколько у нас времени?

Техник посмотрел на свои часы, потом на настенные и ответил:
- Три минуты.

Помощник подумал, склонив голову вниз. Затем он принял решение, которое он счел наилучшим, хотя оно выходило очень далеко за рамки его компетенции. Придав себе начальственный вид, он сказал:
- Скажите секретарю президента перенаправить запрос госсекретарю Соарешу и попросите его ответить канцлеру. - Без дальнейших раздумий, не желая напрягать президента чем-либо, помимо того, что она должна была сказать американской общественности, он отпустил техника и переложил вопрос с вызовом от немецкого канцлера на секретаря.

К несчастью, он забыл, что в этот момент госсекретарь Соареш находилась на встрече с членами Совета Безопасности ООН в Нью-Йорке. Секретарь Соареша, понимая важность встречи в Нью-Йорке и не желая прервать ее, не перенаправила вызов туда. Она решила перенаправить вызов следующему человеку среди приближенных Уилсон, министру обороны.

* * *
Пока канцлер Руфф в Германии ожидал ответа, а помощники и секретари в Вашингтоне, округ Колумбия, перебрасывали его вызов друг другу, словно футбольный мяч, к президенту Уилсон подошла её пресс-секретарь.
- Вот пересмотренный сценарий, который будет отражаться на телесуфлере, госпожа президент.

Уилсон, не обращая внимания на персонал в кабинете, приготовилась к эфиру. Взяв сценарий в правую руку, она протянула левую и взяла руку своего пресс-секретаря.
- Мэгги, пожалуйста, сделай мне одолжение и не кривись каждый раз, когда я отступлюсь от твоего текста. Ты же знаешь, как я люблю похулиганить.

- О, не проблема, госпожа президент. Вы идете правильным путем и вольны импровизировать, как хотите. Вам лучше знать, когда стоит так сделать.

Да, подумала Уилсон. Я всегда была лучшей, если доверяла своим инстинктам. Глядя на стрелку часов, на дюйм отстоящую от двенадцати, они пожалела, что не могла доверять своим инстинктам в этом конкретном случае. Хотя Пит Соареш был замечательным политическим советником, а Терри Ротенберг проницательным юристом, они должны были больше думать своей головой, а не принимать на веру все, чем потчевали их советники в госдепартаменте и Пентагоне. Они уже сделали слишком много ошибок, и было необходимо убедиться, что такого более не повториться. Если, конечно, ей удастся вытянуть все их каштаны из этого огня.

- Одна минута, госпожа президент.

Сделав два глубоких вдоха, Уилсон выдала лучшую из своих фирменных улыбок и приготовилась ступить в львиный ров.

* * *
- Черт бы их побрал. ЧЕРТ БЫ ИХ ВСЕХ ПОБРАЛ! - Наклонившись над столом, канцлер Руфф ткнул пальцем в своего военного помощника. - Сейчас вы пойдете и найдете самого последнего дежурного по туалетам в этом здании. Потом дадите ему телефон и скажете передать этому мелкому жирному еврейскому министру обороны, что если бы я хотел поговорить с ним, я бы к нему и обратился! - Вскочив из-за стола, Руфф на мгновение посмотрел на полковника Ганса Каспера. - Что эта шлюха себе думает? Она по прежнему считает, что Германия является вассальным государством, которое будет подстраиваться под то, как ей удобно?

Каспер не смутился. У него не было намерения искать дежурного по туалетам, так как такового в этом здании не было, и, что было еще более важно, он знал, что заявление Руффа было лишь частью сложного представления, разыгрываемого перед членами кабинета, не посвященными в его планы. Проигнорировав последнюю фразу Руффа, Каспер, извинившись перед собой, доиграл свою роль до конца:
- Я лично проконтролирую это, херр канцлер. - Бойко повернувшись на каблуках, он покинул комнату, оставив Руффа наедине с собравшимися членами кабинета.

Когда дверь закрылась и он «отошел» от тщательно рассчитанной вспышки, Руфф обратился к членам своего кабинета. Хотя он не имел никакого отношения к сделанной в Вашингтоне глупости, которая привела его в «бешенство», она была допущена как нельзя вовремя.
- Так, друзья мои, американцы думают о нас. Именно поэтому, на мой взгляд, настало время положить конец этой неестественной ситуации. Нам больше не нужна оккупационная армия, чтобы напоминать нам, что они победили нас. Нам больше не нужно, чтобы иностранцы попрекали нас грехами наших отцов. Прошлое прошло. - Руфф ударил кулаком по столу, чтобы подчеркнуть свое заявление. - Прошло! Прошло! Настало время заставить американцев понять это.

Члены кабинета молча сидели напротив него. Некоторые выразили свое согласие кивком или жестом. Другие, плохо знавшие привычки Руффа и его образ мышления, поморщились или беспокойно заерзали в креслах. Руффа это не удивило. Он знал, кому мог доверять, а кого следовало держать в неведении. В свое время каждый, даже самый тупой идиот, поймет, что случиться. Но он намеревался поставить немецкий народ перед свершившимся фактом, который останется только принять и поддержать. А до тех пор, Руфф намеревался делать вид, что они, как выразился министр иностранных дел Бруно Рук, были невинной жертвой изнасилования.

Встав, Руфф осмотрел зал, повернулся спиной к членам кабинета и, хромая, подошел к окну. Буран, начавшийся утром, не ослабевал.

За его спиной, первым заговорившим оказался министр внутренних дел Томас Фельнер:
- Я считаю, что мы должны направить высокопоставленного представителя в соединенные Штаты, желательно, херра Рука. Он мог бы прибыть туда завтра утром, чтобы встретиться с президентом Уилсон. Тогда мы поймем, что у них на уме и что они намерены делать.

Обернувшись, Руфф направил правую руку вниз, тыча указательным пальцем в пол, чтобы подчеркнуть свой гнев. Он рявкнул:
- Нет! Нет! Я не отправлю члена своего правительства ползти с протянутой рукой к этой суке. Не по какой причине! Ни сегодня, ни завтра, никогда! Сложив руки на груди, Руфф глубоко вдохнул и откинул голову назад. - Подумайте, Томас, подумайте. Подумайте, как это будет выглядеть в глазах остального мира. Что увидят и что скажут другие народы Европы? «Ах посмотрите, Германия, хорошая маленькая марионеточная страна бежит в США за инструкциями». Вы этого хотите, друг мой? Нет. Германия в данном случае потерпевшая сторона. Германия оказалась заложником односторонних американских действий, будучи введена в заблуждение. - Сделав несколько шагов, Руфф вытянул правую руку, указывая пальцем в потолок. - Нет, мои товарищи. Германия не забьется в угол как послушный щенок, позволяя американцам делать, что им заблагорассудится. Не в этот раз. Ни пока я канцлер.

Словно по команде вмешался Рудольф Ламмерс, министр обороны:
- Но какие у нас еще варианты, херр канцлер? Пока мы сидим и бьемся в праведном гневе, американцы уже везут в нашу страну ядерное оружие с Украины. Это, позволю напомнить всем собравшимся, является явным нарушением всех соглашений, участникам и которых мы и Соединенные Штаты были с момента распада Восточного блока. Если мы ничего не сделаем, завтра утром оружие будет перегружено на более крупные самолеты и отправлено в США. Американцы достигнут своих целей, за счет своего обмана и нашего промаха. За наш счет.

- Это, - сказал Руфф, - в точности моя точка зрения. Пока мы сидим, заламывая руки, и думаем, что делать, американцы выполняют свои планы. Мы должны действовать. Мы должны принять меры, чтобы гарантировать, что Соединенные Штаты, как и остальная Европа, понимают, что мы не марионетка на веревочке, которую можно дернуть каждый раз, когда им вздумается. Немецкий суверенитет и право на самоопределение, не говоря уже о нашей гордости, должны уважаться.

Как и в прошлый раз, Фельнер подал голос озабоченно и осторожно. Не то, чтобы Руфф этого не ожидал. На самом деле, он и рассчитывал, что Фельнер так и сделает:
- Но что, херр канцлер, вы предлагаете? Помимо официального протеста, единственным вариантом мне видится прямое вмешательство, направленное против американской операции на нашей территории. Вы предлагаете прибегнуть к подобным мерам?

Заявление Фельнера не могло быть более своевременным и лучше сказанным, даже если бы Руфф лично его спланировал. Для Руффа то, что именно Фельнер, голос разума в кабинете и человек, рассматриваемый Германией и всей Европой в качестве идеального примера того, сколь миролюбивым может быть немец, первым заговорил об этом, имело критически важное значение. На несколько мгновений Руфф позволил словам Фельнера провиснуть в воздухе, делая вид, что он размышлял над ними. Будучи готов, Руфф, слегка прихрамывая, подошел к столу. Он заговорил, глядя в пол. Его голос звучал мягко, словно он размышлял вслух, а не обращался к своим министрам.
- Это, друзья мои, то, что мы должны обсудить в данный момент. - Затем он сделал вид, что его нерешительность прошла, и решимость вернулась к нему. Руфф поднял голову:
- У нас много работы и не так много времени. Я хотел бы несколько минут поговорить с херром Руком и херром Ламмерсом наедине. - Когда члены кабинета начали подниматься со своих мест, Руфф сказал: - Простите, господа. Я сожалею. Я забыл о пресс-конференции, которая должна была начаться пять минут назад. Мы должны как можно скорее сообщить немецкому народу о том, что происходит, унять страхи дать ему понять, что мы намерены действовать. Окинув взглядом зал, словно пытаясь решить, ко должен был заменить его, Руфф остановил взгляд на Фельнере.
- Могу ли я попросить вас, херр Фельнер, заменить меня?

Хотя он бы предпочел этого не делать, Фельнер кивнул:
- Да, херр канцлер. Сколько мне следует сообщить прессе? Уместно ли, херр канцлер, заявить, что мы рассматриваем вопрос о введении чрезвычайного положения?

Руфф изо всех сил старался скрыть радость, которую он испытал, когда Фельнер упомянул о введении чрезвычайного положения. Оно позволит ему, как канцлеру, принимать меры, не консультируясь с Бундестагом.
- Делайте все, как посчитаете нужным, друг мой. Будет мудрым высказать некоторые соображения, которые мы высказали на этой встрече.

Рук и Ламмерс понимающе посмотрели друг на друга, когда Руфф произнес эти слова.

Пару мгновений спустя, Фельнер выразил согласие:
- Да, возможно, будет наилучшим рассказать немецкому народу правду и подготовить его.

- Да, - торжественно ответил Руфф. - Я полагаю, вы правы.

Когда оставшиеся члены кабинета покинули зал, вошел полковник Каспер:
- Херр канцлер, генерал Ланге и генерал Шахт ждут.

Махнув рукой, Руфф приказал Касперу пригласить их. Подойдя к Руку и Ламмерсу, Руфф пожал им руки:
- Началось, друзья мои, наконец началось. Сейчас все, что нам нужно сделать, это убедиться, что командующий 1-й парашютной дивизией сможет сделать все так, как он обещал.

И Руфф и Ламмерс знали, что не было никакой необходимости обсуждать варианты. Решение о упомянутом Фельнером прямом действии было принято несколькими днями ранее. Приказы по частям, привлекаемым к операции, уже были отданы. Части Бундесвера, которым предстояло выполнить эти приказы, поднимались в это самое время. Встреча Руффа, Рука, Ламмерса и военного командования была нужна не более чем для окончательного рассмотрения ситуации и внесения последних корректив, которые еще могли быть сделаны.

Если все пойдет как надо, через двенадцать часов Германия станет ядерной державой.

* * *
Эвакуация остатков роты «А» обратно в сердце Словакии доставило выжившим мало удовольствия или радости. Хотя было разумно, что они должны были быть на некоторое время изолированы в связи с тем, что подверглись облучению, то, как с ними обошлись, по мнению Илванича, было непростительным. Любая опасность, связанная с радиацией, которую рейнджеры могли принести с собой с Украины, давно прошла. Однако это не сказалось на приеме, который Илванич счел неоправданно жестким по отношению к людям, которые смотрели на него, ища ответов.

Не в силах больше сдерживаться, Илванич, наконец, преодолел нежелание жаловаться и проявил себя в манере, которая была для него более естественной и более адекватной ситуации. Почти что вскочив с койки, где он сидел, наполняясь гневом, Илванич повернулся к Фитцхью и взводным сержантам, которые собрались вокруг койки за спиной Илванича и молча потребляли холодные сухпайки. Внезапное движение русского майора, к которому добавилось решительное выражение на его лице, привлекло внимание всех в палатке, служившей палатой для выживших роты «А».

Глядя вниз на обращенные к нему лица, Илванич сказал достаточно громко, чтобы слышали все в палатке, а также и в соседней палатке, где дежурили медсестры:
- Это отвратительно. Мы не прокаженные, и я не собираюсь сидеть здесь и смирятся с тем, что нас держат за таковых. - Сказав это, Илванич двинулся к входу в палатку медсестер.

Внезапный крик напугал Хилари Коул, старшую дежурную медсестру. Как и большинство служащих 553-го полевого госпиталя, она ошиблась, полагая угрюмое недовольство рейнджеров следствием шока и потрясения. Коул успела только встать и повернуться к пологу, отделявшему ее палатку от палатки рейнджеров, когда полог откинули с другой стороны. Остановившись, Коул увидела, как человек, в котором она узнала русского майора, вошел в ее палатку с решительным видом, граничащим с гневом. Вслед за ним шел молодой второй лейтенант. Подойдя к столу Коул, русский остановился. Лейтенант оказался в шаге от него слева.

Неуверенная в отношениях подчинения между русским майором, приказов которого слушались все рейнджеры и американским лейтенантом, Коул переводила взгляд с одного на второго. Хотя он был одет в тот же темно-бордовый халат, как и остальные рейнджеры, не было сомнения, что майор был главным:
- У вас, кажется, какая-то проблема, майор?

Мягкий голос Коул, ее голубые глаза, тонкое лицо, обрамленное светлыми, на взгляд Илванича, слишком короткими волосами, так что по форме напоминало сердце, моментально смягчили его гнев. Посмотрев на нее сверху вниз, Илванич секунду помолчал, переводя гневное требование в дипломатичную просьбу:
- Пожалуйста, сообщите вашему командиру, что я хочу его видеть.

Коул мгновение смотрела на русского, размышляя, должна ли она была выяснить, чего он хотел или просто сделать то, что он требовал. Глядя в его темные глаза, застывшие в немигающем взгляде, она решила просто передать сообщение. Подняв трубку телефона на столе, Коул набрала командира.

Не говоря ни слова и вообще никак не реагируя, Илванич слушал, как медсестра выполняла его требование:
- Привет, Анна? Полковник у себя? Хорошо. Нет, мне не нужно с ним поговорить, но русс... я имею в виду майор, отвечающий за рейнджеров, хочет поговорить с ним прямо сейчас. Нет, не знаю, но думаю, что ему лучше придти прямо сейчас. Русс... то есть майор здесь, у меня в палатке. - Последовала пауза, пока Коул ждала ответа. В это время она смотрела на телефон, избегая взгляда Илванича. - Отлично, я передам ему. - Повесив трубку, Коул посмотрела на Илванича, заставив себя улыбнуться. - Полковник будет через минуту. Если вы хотите вернуться к себе, я позову вас, когда он придет.

Последняя фраза Коул вернула гнев. Сжав кулаки и прищурив глаза, Илванич почти что прошипел:
- Мы не какие-то опасные вещи, которые можно сунуть в изолятор и забыть. Это ваши соотечественники, ваши элитные солдаты. Солдаты, которые прошли через многое за последние семнадцать часов и заслужили, чтобы с ними обращались как с людьми.

На мгновение Коул ощутила желание отступить от злого русского, но не сделала этого.
- Майор, у меня есть приказы. Вы и ваши люди должны оставаться в изоляции, пока мы не сможем эвакуировать вас в Ландштуль в Германии.

С другого конца палатки появились двое военных полицейских, несших вахту у палатки, услышав перебранку между Коул и Илваничем. Услышав их, Коул обернулась и жестом сказала им оставаться там, где они были и вообще держаться подальше. Еще несколько неудобных секунд все они смотрели друг на друга, не зная ,что делать дальше. Только появление полковника Сэнди Холлерана, командира 553-го госпиталя, сдвинуло ситуацию с мертвой точки.

Белый медицинский халат, накинутый на стандартный военный камуфляж, был не застегнут, открывая талию, которая была несколько шире, чем было прилично для военного. Но Холлеран был врачом, даже хорошим, раз уж его поставили командовать госпиталем. Однако вес у него был несколько излишним, а волосы несколько длинными. Оказавшись в палатке, Холлеран осмотрелся. Видя, что все были на взводе и готовы наброситься друг на друга, он решил начать аккуратно. Бросив шутливый взгляд на Коул, он спросил:
- Что за проблема, капитан?

Хотя на нем не было знаков различия, Илванич предположил, по манере поведения врача и тому, что МП отдали ему честь, что это был их командир. Рассудив так, он сказал раньше, чем Коул успела ответить:
- Сэр, я просил вас придти, чтобы обсудить то, как вы относитесь к моим людям.

Холлеран, не остановившись, подошел к столу Коул, взял стул и жестом указал Илваничу на стул напротив. Он смотрел, как русский майор подошел, а молодой американский лейтенант встал за его спиной. Хотя он понятия не имел, каким образом русский оказался командиром роты американских рейнджеров, по тому, что он видел и слышал, не было сомнений, что рейнджеры приняли его как такового, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Переключившись на более насущные вопросы, Холлеран сказал:
- Прежде всего, майор, я должен предупредить вас со всей откровенностью, что ситуация, с которой мы столкнулись, является совершенно незнакомой для меня и моих подчиненных. Мы никогда не имели дела с пострадавшими от радиации.

Илванич подался вперед и перебил его:
- Мы не пострадавшие. Да, мы подверглись воздействию радиации, но никто не столкнулся с какими-либо последствиями. - Илванич понимал, что это была неправда. Через несколько часов после того, как они добрались до остального батальона, его и Распера вырвало. Отведя Распера в сторону, Илванич сказал ему, что это из-за радиации. Распер, сохраняя бесстрастное выражение лица, просто посмотрел вниз и, кивнув, сказал: «Да, сэр, я знаю». Затем, посмотрев на Илванича с понятным намеком во взгляде. Помимо тошноты, он сказал, что с ним все было в порядке. Так что они решили держать свои проблемы при себе. Они оба понимали, что не было никаких оснований вызывать панику у остальной роты или кого-то еще.

Впрочем, это не привело к тому, что любой, кто им встречался, старался держаться от них подальше. Илванич понимал это. Предполагалось, что рейнджеры, находящиеся под его командованием, были заражены радиоактивными частицами, на одежде, экипировке, даже на их коже. Перед тем, как приблизиться к позициям батальона, Илванич собрал рейнджеров роты «А» в лесу. Они оставили там верхнюю одежду, бахилы, ременно-плечевые системы и все, что не было им совершенно необходимо. Илванич также дал всем время провести импровизированную «дезактивацию» оставшейся экипировки путем протирки ее снегом. Тем не менее, все это мало повлияло на опасения тех, с кем они оказывались рядом. С самого начала все, начиная от командира батальона, относились к выжившим из роты «А» как к носителям смертельной заразы.

Илванич откинулся на спинку стула и принялся излагать Холлерану свои злоключения:
- Во-первых, командир батальона рейнджеров разместил нас за периметром. Хотя мы были прикрыты огневыми средствами остального батальона, мои люди просто сидели и смотрели на меня, пока остатки батальона пытались понять, что происходит. Потом прибыли вертолеты, в которых не было ничего, в том числе сидений, чтобы их потом было легче дезактивировать, а экипажи относились к нам, словно к зараженными вирусом СПИД-а. Если бы не командир одного из санитарных вертолетов, который отдал нам пайки собственного экипажа, нам бы даже не было бы чего поесть.

Пока Илванич говорил, гнев в нем медленно нарастал.
- Потом, когда мы прибыли сюда, им было приказано сесть в трех километрах, чтобы не заразить лагерь. Пилот вертолета сообщил об этом мне, но в последнюю минуту решил проигнорировать этот приказ. За свою доброту он был награжден выговором перед экипажем, когда мы приземлились.

Холлеран поморщился, потому что знал об этом. Он знал и сам был возмущен этим инцидентом. Это было ошибкой и поводом для сожаления и тогда, и, уж тем более, сейчас. Стало понятно, что Илванич так распалялся из-за того, что счел подобное отношение Холлерана проявлением либо безразличия, либо страха.

Не закончив перечисление ошибок, Илванич продолжил:
- После того, как мы оказались на земле, нас встретил отряд военной полиции, в защитных костюмах и масках. Они препроводили нас в душ под вооруженной охраной. - Глядя на Холлерана, Илванич указал на него пальцем. - Первый душ был необходимым и даже желанным. Второй, хотя вода была уже не такой теплой, был терпим. Но третий, с ледяной водой, был уж слишком. - Опустив руку, Илванич схватился за халат, который был на нем. - И когда это закончилось, вместо положенной формы нам выдали вот это. Половина моих людей мерзнет из-за дурости ваших подчиненных.

До этого Холлеран ничего не говорил. Но когда Илванич назвал действия его штаба дуростью, он был вынужден вмешаться:
- Как я уже говорил, майор, для меня и моих подчиненных это все в новинку. Если мы...

Илванич не дал ему закончить:
- Вы так ничего и не поняли, да? Никто из вас. Вы понимаете, что это солдаты, лучшие солдаты вашей армии, солдаты, которые впервые в истории попали под вражеский ядерный взрыв? Вы можете понять, что они были вынужден оставить более трети своих товарищей в радиоактивных развалинах, откуда их уже никогда не достанут? Вы в состоянии представить, что твориться в их головах? - Илванич вскочил, размахивая руками. - Нет, конечно, не в состоянии. Вас там не было. Вам не пришлось видеть то, что видели они, видеть тот ужас, вдыхать вонь тел своих сгоревших друзей и сослуживцев. Для вас это не более чем что-то интересное, мутанты, странные новые образцы, которые должны быть помещены в изоляцию и изучены. Так что, полковник, говорю вам в терминах, которые, я надеюсь, способен понять самый тупой новобранец: если вы не начнете относиться к ним, как со своим соотечественникам, как к солдатам, не проявите немного понимания и сострадания, вы получите целую палатку неуравновешенных людей, которых не я, ни ваши Эм-Пи не смогут удержать.

Илванич сделал паузу, чтобы проверить, смотрят ли окружающие на него. Он сказал все. Возможно, оно вышло не так, как хотелось, но, учитывая эмоции и необходимость говорить по-английски, он сделал все, что мог. Убедив себя в этом, Илванич сложил руки на груди и несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться.

Ощутив потерянность, Холлеран посмотрел сначала на Коул, потом снова на Илванича. Он медленно покачал головой. Господи, подумал он, да пошло оно все нахрен. Он шагнул к Илваничу и положил русскому руку на плечо:
- Майор, я действительно не знаю, что сказать, кроме того, что мне искренне стыдно за все это. Что мы можем сделать, чтобы что-то исправить?

Взглянув врачу в глаза, Илванич увидел, что тот пытается бороться с наворачивающимися слезами. Он говорил искренне, подумал Илванич. На мгновение ему захотелось извиниться, но он вдруг заметил, что был уже не в состоянии думать или говорить. За этот день произошло слишком много всего, даже для него. Указав на Фитцхью, Илванич пробормотал, что лейтенант изложит все их насущные потребности, а затем вышел из палатки. Ощутив неспособность что-либо делать после такой вспышки гнева, он повернулся и направился обратно в палатку своих солдат. Фитцхью тем временем вытащил из кармана халата лист бумаги, а Холлеран начал делать у себя какие-то пометки.

Удивленные его неожиданным возвращением, солдаты роты «А» повалились друг на друга, пытаясь отойти от входа, когда Илванич поднял полог палатки. Войдя и поняв, что солдаты толпились у входа, слушая его разговор с полковником, Илванич на мгновение остановился. Американские рейнджеры тоже несколько секунд смотрели на него. Наконец, Распер шагнул вперед и протянул ему руку:
- Майор, понимая, что выражаю мнение всех остальных солдат, я говорю вам, что мы готовы идти за вами куда угодно и когда угодно.

Для невоенного, это заявление прозвучало бы странно. Однако Илванич, проведший всю свою военную службу в элитных подразделениях советской, а затем и российской армий, нашел заявление Распера высшей похвалой, которую один солдат мог выразить другому. Потрясенный, он смог только кивнуть, пожимая руку Расперу и пробормотав слова благодарности. Хотя он знал, что впереди будут новые проблемы, впервые он ощутил, что худшее уже позади.

С такими ребятами, подумал он, не было ничего невозможного.

* * *
Слушая отставного армейского полковника, снова и снова распинавшегося о своем видении ситуации на Украине, Джан просто кивала головой, словно игрушечная собачка, которую некоторые ставят в машинах. Что за идиот, подумала она. Скотт говорил, что это был редкостный бахвал. Теперь это знала вся страна. Когда загоревшаяся крошечная лампочка сказала ей, что пришло время для рекламной паузы, Джан с удовольствием прервала его:
- Простите полковник, но мы должны прерваться. - Джан отвернулась от монитора и посмотрела прямо в камеру перед собой. - С нами был полковник Эдвард Дж. Литтлон-младший, эксперт по вооруженным силам США в Европе. Мы продолжим наше обсуждение американской операции на Украине через минуту. А теперь слово вашим местным кабельным сетям.

Убедившись, что все камеры и микрофоны в студии были выключены, Джан опустила плечи:
- Господи, Чарли, где ты таких находишь? По объявлениям в гастрономических газетенках?

Мордел рассмеялся из своей будки сбоку от нее:
- Нет, дорогая Джан. Мы отправляем кого-нибудь на биржу труда, чтобы проверить поданые заявления. А я думал, ты любишь полковников.

Ее брак с армейским полковником поразил многих ее коллег, так как военные и работники СМИ традиционно считались антагонистами. Но Джан всегда умела шокировать людей и не упускала шанса этого сделать:
- Чарли, мне нравиться спать с полковниками, а не брать у них интервью. Кстати, советую попробовать. Вдруг понравиться.

Оператор прикрыл рукой микрофон перед своим лицом и сказал:
- Как знать, Джан, может, он уже пробовал?

Джан взглянула на него, пытаясь не рассмеяться. Не поняв, что это была шутка, Мордел сказал в микрофон:
- Джан, дорогая, если у тебя нет идеи получше, тебе придется возиться с этим кабинетным воином.

- Ладно, Чарли, раз уже ты сказал, у меня есть кое-кто на уме.

- А ты меня не подставляешь?

Джан, изображая невинность, выпрямилась:
- Как я могу подставить тебя, милый Чарли?

Техник наклонился к Морделу и дал ему предупреждение о пятнадцатисекундной готовности.
- Джан, у тебя десять секунд, чтобы сказать мне, кто твой замечательный гость.

- Эд Льюис. После того, как я закончу здесь, почему бы мне не съездить в его кабинет с группой и не взять у него интервью? Уверена, он даст несколько замечательных комментариев обо всем этом.

- Пять секунд, Чарли.

Мордел согласно кивнул:
- Хорошо, Джан, давай. Я отправлю кого-нибудь с тобой.
Когда зажегся индикатор того, что они были в эфире, Мордел откинулся на спинку стула и начал смотреть на Джан. Она умела быть занозой в заднице, подумал он, но он никогда не переставал удивляться тому, как она делала свою работу. Она не просто делала свое чертовски хорошо, она была восхитительна. Повернувшись к ассистентке, он сказал ей связаться с кабинетом конгрессмена Льюиса и спросить, могут ли они организоваться интервью Джан во второй половине дня. Пока ассистентка начала делать необходимые звонки, Мордел снова посмотрел на отставного армейского полковника, который, вооружившись отображаемой на экране картой, начал рисовать какие-то круги и линии, пытаясь описать военную операцию на Украине. Внезапно, полковник напомнил ему спортивного комментатора, ведущего «Monday Night Football» и он рассмеялся. Джан права, подумал он. Это просто клоун.

* * *
Хотя, как и было положено по уставу, первый, кто заметил вошедшего на командный пункт Диксона крикнул «Внимание!», никто не потрудился оторваться от своей работы и обратить на него внимание. Диксон не ждал этого от них, и они об этом знали. Это объявление, родственное старой военно-морской традиции кричать «смирно!» каждый раз, когда капитан поднимался на него или выходил, требовало, чтобы все вставали по стойке смирно и стояли так, пока вошедший старший офицер не скажет «вольно». Диксон, девизом которого было «проявлять себя в деле», периодически напоминал своим офицерам, что «не знает, чего ждать от банды разбойников, серьезно относящихся к подобной ерунде»

Сняв перчатки и откинув капюшон, Диксон направился через переполненный командный пункт в горячей печке в углу. Пока он пробирался мимо столов, стульев и офицеров штаба, кто-то сунул прямо перед ним чашку кофе из которой еще поднимался пар. Диксон повернулся, чтобы увидеть, кто это был, поблагодарил его и спокойно напомнил, что ему нужна еще одна. Солдат посмотрел на Диксона и вздрогнул, увидев полковника Воришнова. Ему до сих пор не приходилось опекать сразу двух полковников. Пробормотав краткое извинение, солдат нырнул обратно в командно-штабную машину, чтобы принести еще одну чашку.

Воришнов, следовавший за Диксоном и слушавший его комментарии, вел себя так, словно его и не было. Он знал, что это было невежливо, тем более, что Диксон сделал многое, чтобы Воришнов мог чувствовать себя на американском командном пункте не только в своей тарелке, но и равным. Даже в отсутствие Диксона, персонал штаба 1-й бригады относились к нему, как и сам Диксон. Воришнова это удивляло. В душе он знал, что он бы сам никогда не смог относиться так к офицеру связи, не важно из какой армии, не важно какого ранга и в ходе выполнения какой задачи. Такому не было места на советском или российском командном пункте. Воришнов слишком часто видел, как неестественная ксенофобия, страх и неприязнь к чужакам, в сочетании с зачастую необоснованным высокомерием, разрушали способность российских офицеров общаться со своими коллегами из других армий. Даже если он был командиром, Воришнов понимал, что ему лучше не настаивать на общении с иностранными офицерами как с равными, чтобы не вызвать среди своих подчиненных пересудов и подозрений в ненадежности. Хотя Воришнов не был наивен и понимал, что не все на командном пункте 1-й бригады приняли его с распростертыми объятиями, Диксон был с ним искренен, и Воришнову это искренне нравилось.

Добравшись до свободного места у печки в углу командного пункта, Диксон и Воришнов присоединились к подполковнику Дэвиду Йосту, начальнику штаба бригады и команд-сержант-майору Данкану. Никто из них не встал, когда Диксон и Воришнов сняли тяжелые куртки и повесили их на спинки стульев. Наконец, Диксон, окинув взглядом мечущийся туда-сюда персонал штаба и сел:
- Ну, я полагаю, что взрыв ядерной бомбы действительно всех напугал.

Йост хмыкнул:
- Да, всех, кроме рейнджеров. Согласно сообщениям из корпуса эти ребята до сих пор в полной прострации. Рота, находившаяся у места взрыва, потеряла 40 процентов личного состава, в том числе всех офицеров, кроме одного. - Посмотрев на Воришнова, Йост улыбнулся: - И, в духе международного сотрудничества, русский офицер связи, оказавшийся старшим по званию, принял на себя командование ротой, организовав отход. Командир корпуса наиболее впечатлен именно этим.

Диксон ответил Йосту и Данкану понимающей улыбкой, так как такое обстоятельство лучше всего оправдывало его стремление общаться с полковником Воришновым во всех аспектах их работы как с равным. До прибытия Воришнова, Диксон заявил своим офицерам штаба, что они могли бы многому научиться у русских и как люди, они был совсем неплохи. Теперь же, подумал Данкан, последнему шовинисту на его командном пункте придется оглядываться на инцидент с рейнджерами.
- В последнем сообщении, - отметил Диксон. - Ничего не было относительно радиоактивных осадков в нашей зоне действия. Это было в восемнадцать ноль ноль. Что-либо изменилось?

- Нет, покачав головой, ответил Йост. - Шторм, движущийся с запада, сносит все на восток. Кроме того, последние доклады показывают, что утечка радиации минимальна и находится в пределах допустимой нормы.

- Как мне это нравится. Минимальна. И кто же сделал такой вывод, какой-то книжный умник, спрятавшийся в надежном подвале в Лэнгли?

Потеряв нить обсуждения, Воришнов посмотрел на Диксона, затем на Йоста. Видя озадаченность русского полковника, Йост пояснил слова Диксона:
- Лэнгли это в штате Вирджиния, полковник Воришнов. Там находится штаб-квартира ЦРУ.

Воришнов моментально понял и рассмеялся вместе со всеми:
- О да, я понимаю. Я вижу, мы одинаково оцениваем способности наших разведок. - Появление перед ним солдата с чашкой кофе заставило Воришнова прерваться. Он взял чашку и поблагодарил солдата, принесшего ее. Сделав глоток, Воришнов продолжил: - Шесть месяцев назад, в Москве, наши работнички выпустили разведывательный бюллетень, в котором категорично заявлялось, что все ядерное оружие, находившееся на Украине до образования Содружества, было учтено и уничтожено. Там даже было подробное описание того, как и где именно каждая боеголовка была утилизирована. Только беглый сотрудник украинской разведки, обеспокоенный попытками своего правительства продать несколько спрятанных устройств, сообщил нам, что часть этого оружия все еще осталась.

Диксон заговорил уже серьезным тоном:
- Кто-нибудь понял, что за страна предложила эту сделку?

Держа кружку кофе обеими руками на коленях, Воришнова на мгновение посмотрел на него, прежде чем ответить. Эта тема была предметом жарких дискуссий после того, как сообщение было подтверждено. У него были подозрения, но было мало фактов, чтобы подтвердить их. Воришнов, как и многие его сослуживцы, придерживались наихудшего сценария, предоставленного начальником разведки российской армии. Однако, глядя на Диксона, Воришнов решил не делиться своими соображениями, тем более, что командование Диксона полагалось на линии снабжения, проходящие через эту страну, а армия США в Европе в значительной степени зависела от поддержки Германии. Какая ирония, подумал Воришнов. Если его подозрения верны, немцы своей поддержкой сами лишили себя желаемого оружия. Возможно, бог наконец-то улыбнулся Матушке-России.

Словно тень, отброшенная на мгновение облаком, заслонившим яркое солнце, молчание Воришнова и перемена его настроения сказали Диксону, что Воришнов или не мог или не хотел поделиться сведениями с ним или другими американцами. Зная, что нужно менять тему, Диксон сделал глоток кофе, а затем повернулся к Йосту:
- Есть изменения с последнего обновления ситуации?

- Никак нет. Все части, согласно приказам из корпуса, перешедшие к обороне, готовы возобновить наступательные действия или, согласно приказу, начать отход с Украины. На совещании в восемнадцать-ноль-ноль не было сведений о новых столкновениях. Майор Томпсон полагает, что, похоже, их не предвидится и в дальнейшем. На данный момент наибольшее беспокойство вызывает снежный шторм.

- Еще больше снега?

Йост хмыкнул:
- Как минимум пятнадцать сантиметров, если не больше.

- Что же, - Диксон, вздохнув, поставил чашку кофе на землю рядом со стулом и потянулся. - Передайте принцессе Лее, что я не буду с ней разговаривать, пока она не предоставит мне самый лучший прогноз погоды.

Данкан рассмеялся:
- В этой части света это будет долго, очень долго.

Встав, Диксон посмотрел на Данкана:
- Лучше бы вам надеяться, что нет, сержант-майор. Иначе вам придется грести лопатой очень дофига чего-то белого.

- Да, сэр, - ответил Данкан. – Но, по крайней мере, присыпет все коричневое, которого наш штаб навалил столько, что хоть лопатой сгребай.

Йост повернулся к Данкану:
- Старшина, не будьте слишком строги к моему штабу. Они очень стараются.

- Да, сэр, они очень стараются. Именно это меня и беспокоит.

Глядя, как его начштаба и старшина подкалывают друг друга, Диксон покачал головой:
- Так, не ссорьтесь, девочки. Я намерен немного поспать. Ведите себя хорошо, пока меня не будет.

Йост улыбнулся в ответ, а Данкан запротестовал:
- Ну полковник Диксон, разве мы должны?

Хотя Воришнов понимал, что для американцев такой обыденный и бессмысленный юмор был обычным делом, ему временами было трудно понять, что их настроения изменились. У них это выходило просто. Даже подрыв украинцами ядерной бомбы и политическая буря, которая, несомненно, за этим последует, не смогли сломить их желание вести себя таким образом, который русские офицеры сочли бы проявлением непрофессионализма. Было не удивительно, подумал Воришнов, что столь многие из его соотечественников отказывались принимать всерьез способность американцев вести войну.

Встав, Йост подошел ближе к Диксону. Понизив голос, он сказал, что командир 3-го батальона 3-го пехотного полка подполковник Ричард Закарзук желает как можно скорее обсудить с ним кадровый вопрос.

- Дайте угадаю. Он желает поговорить о втором лейтенанте Эллерби?

Йост удивленно посмотрел на своего командира и кивнул:
- Да, сэр, именно так. Как вы узнали?

Двигая руками, словно перебирая множество рычагов и регуляторов, Диксон пророкотал громовым голосом:
- Великий Оз знает все и видит все!
Это внезапное нарушение утомительной ночной рутины заставило всех на командном пункте оторваться от своей работы и посмотреть на своего командира. Перестав дергаться, Диксон огляделся, улыбнулся, а затем посмотрел на Йоста и сказал вполголоса:
- Джим Таттл перехватил меня по дороге и изложил видение ситуации с позиции 2-го 35-го бронетанкового. И что же Рик Закарзук и командир роты думают относительно Эллерби?

- И Рик и Нэнси Козак, командир роты, желают, чтобы Эллерби и его взвод были отправлены обратно во 2-й 35-го танкового немедленно. Рик сказал, что этот малыш жалкая пародия на офицера. А Козак не желает видеть его под своим командованием.

Диксон простонал:
- Я надеялся избежать этого вопроса сегодня.

Йост пожал плечами:
- Вы не можете не признать, сэр, что убийство одного из своих собственных людей и потеря контроля над своим подразделением в разгар боя делает Эллерби проблемой.

- Я согласен, Дэвид. Но мы не знаем, что там случилось. У нас имеются только сообщения двух командиров батальонов, оба из которых слишком устали, и ни один из них там не был, чтобы делать такие выводы. Я не могу заменить или отстранить от командования офицера без хотя бы минимального разбирательства. - Диксон сделал паузу и подумал: - Ситуация стабилизировалась, так что я не думаю, что 3-й 3-го может оказаться вовлеченным в серьезные бои в ближайшее время. Свяжитесь с командирами батальонов и сообщите, что я не собираюсь менять организацию или отстранять кого-либо в ближайшее время. Эллерби останется там, где есть и будет делать свою работу, пока я лично не разберусь в этом вопросе, при ясной голове и четких фактах на руках. Ясно?

- Ясно и четко, сэр.

Сделав глубокий вдох, Диксон оглядел командный пункт.
- Дэвид, полковник Воришнов и я провели в дороге большую часть дня. Мы намереваемся немного поспать. Если ничего не особенного случиться, не беспокоить меня по крайней мере до пять-ноль-ноль.

Данкан встал и повернулся к Йосту:
- Я проинформирую дежурного сержанта, и скажу найти полковникам спальные места.

Убедившись, что все было в порядке и что его вмешательство не требовалось, Диксон взял свою экипировку и натянул куртку:
- Я надеюсь, сержант, ради вашего же блага, мне не придется долго туда добираться. Я уже слишком устал.- Повернувшись к Воришнову, он подмигнул: - Старею, да?

Воришнов улыбнулся:
- Не знаю, полковник Диксон.

Застигнутый врасплох тонким юмором Воришнова, Диксон покачал головой:
- Господи, все, я ухожу. - Повернувшись и направившись к выходу, Диксон, за которым двинулся ухмыляющийся Воришнов, пробормотал на потеху персоналу штаба, все еще несшего дежурство: - Ну никакого уважения.

* * *
Оказавшись в кабинете конгрессмена Льюиса, Джан Филдс-Диксон была встречена теплой улыбкой и рукопожатием.
- Как давно я не видел вас, Джан. Вот почему я попросил президента вторгнуться в другую страну. Похоже, это единственное, что могло заставить вас навестить меня.

Ошеломленная теплой улыбкой и спокойным тоном Льюиса, Джан улыбнулась в ответ и села. Мгновение она просто смотрела на него, словно ожидая, что что-то изменится. Поняв, как она смотрит, Льюис заморгал:
- Что? Что я сделал не так?

Захваченная врасплох и вдруг понявшая, как она на него смотрит, Джан покачала головой и рассмеялась:
- Ой, Эд, я не хотела... Я просто ожидала чего-то другого. Твоего настроения, то есть.

Льюис рассмеялся, обхватил подлокотники и откинулся на спинку кресла:
- Ты и Аманда одинаковы. Каждый раз, услышав какие-то новости, она первым делом говорит мне успокоиться.

- Ну, Эд, надо признать, у тебя есть репутация человека, который возмущается первым, громче всех и дольше всех всякий раз, когда наша администрация, как ты любишь выражаться «выходит за пределы логики и здравого смысла».

Льюис снова усмехнулся:
- Да уж. Я много работал ради такой репутации и если можно так выразиться, заставил ее работать на меня.

Джан наклонила голову и вопросительно посмотрела на него.

С дьявольской ухмылкой, которая помогала ему обезоружить противников и заставит друзей ощутить себя в своей тарелке, Льюис на мгновение дал Джан обдумать сказанное, а затем продолжил:
- Видишь ли, Джан, это дело техники. Сначала все было не так. Когда я впервые попал в этот ад на Потомаке, я действительно вел себя естественно каждый раз, когда администрация и мои коллеги делали то, что я считал дуростью. Черт побери, первый год я не переставал кипеть от праведного гнева. Однако потом, вскоре после ситуации с Мексикой, я прозрел.

- Эд, только не говори, что тебе было откровение.

Льюис рассмеялся:
- Ну нет, не так патетически, хотя, я думаю, это принесло бы мне еще несколько голосов в родном Теннесси. Нет, когда ситуация в Мексике дошла до точки, я вспомнил арабское выражение, которое мы часто повторяли в ходе войны в Персидском заливе.

Джан сказала, пытаясь справиться с волнением:
- Не говори, не говори. Дай вспомнить. Что-то по поводу Аллаха и руки прочь, или что-то вроде того. Скотт говорит так каждый раз, когда не хочет что-то делать.

- Иншалла – «на все воля Аллаха».

- Ну да. А что случилось? Тебе промыли мозги и вложили туда новую программу?

- Нет конечно. По крайней мере, я так думаю. Но как я уже говорил, после Мексики я много думал о том, что делал здесь, в Вашингтоне, для себя и для народа Теннесси. И по правде говоря, Джан, мне не сильно нравилось то, что я делал.

Внезапно, упоминание о Скотти заставило Джан прерваться. Он был там, в гуще событий. Хотя армия еще не объявила, какие части принимали участие в операции, в душе она знала, что Скотти был там. Любой хороший работник вознаграждался тем, что получал еще больше работы, и начальство Скотти Диксона имело обыкновение бросать его в бой, ставя самые трудные и неблагодарные задачи. То, что для сухопутной операции была выбрана его бригада, было следствием географического стечения обстоятельств, ведь бригада Скотта принимала участи в операции по поддержанию мира в Словакии. Джан не могла забыть об этом. Хотя Скотт всего говорил по поводу своего везения «дурень везде работы найдет», Джан всегда отвечала ему, что Армия слишком стремится загонять коней до смерти. Аналогия с мертвой лошадью вызвала у нее приступ сожаления, и Льюис заметил это. Видя, что конгрессмен смотрит на нее, а она мается по поводу неудачного выражения, Джан заставила себя вернуться к насущным вопросам. С натянутой улыбкой она начала оттуда, где разговор прервался:
- То есть, тебе все-таки было откровение.

Глянув в потолок, Льюис задумался о резкой перемене настроения Джан прежде, чем ответить. Он знал, что творится у нее на душе и на мгновение хотел попытаться утешить или подбодрить ее. Но так как она сама уже решила продолжать интервью, Льюис решил принять это и не давить ей на личное. Потом, когда он больше узнает об операции, это, возможно, будет необходимо, но не сейчас:
- Я полагаю, ты могла бы назвать это, - Льюис посмотрел на нее серьезным и отстраненным взглядом, - чем-то большим, нежели откровение. Я вдруг понял, что мне уже за сорок. Что у меня двое детей учатся в колледже, а один собирается пойти в армию. Что у меня есть жена, которая любит меня и заботится обо мне, что я живу с ней, но уже долгие годы действительно с ней не разговаривал. Я вдруг понял, что, как и все в этом городе, я становлюсь единоличником, правительственным проверяшкой, циником высшей категории.

Джан была тронута уверенной непосредственностью, с которой Льюис говорил ей это все. Обычно, политики не обсуждали свои чувства с сотрудником СМИ настолько открыто и непринужденно. Но Эда Льюиса и Джан Филдс-Диксон связывали дружеские отношения, которые были важны для них обоих. После того, как они едва избежали смерти от рук террористов во время Второй Мексиканской Революции*, они были связаны тесной дружбой, которой ни новостной бизнес, ни политика не могли помешать. Они сидели в кабинете Льюиса перед интервью и разговаривали просто как друзья.
- Похоже, Эд, у тебя кризис среднего возраста.

* Эти события описаны в романе «Крещение огнем»

- Возможно, Джан, что все так и есть. Все, что я понял, это то, что изводя себя при каждом кризисе, по каждой глупости, причем зачастую безрезультатно, я никогда не думал о том, чего это стоит мне или моей семье. И я сказал сам себе: «Я, я сам дурак!». И вспромнив это арабское выражение, я, наконец, действительно понял, что оно означает. - Сидя, оперевшись руками на стол, Льюис широко раскрытыми глазами посмотрел на Джан и улыбнулся:
- Теперь, перед тем, как броситься в драку, я спрашиваю себя: могу ли я что-то изменить? И должен ли? И если я решусь что-то делать, смогу ли я сделать это?

- Возможно, мудрость приходит с годами?

Он кивнул:
- Что-то вроде того. Но я думаю, ты пришла сюда с оператором вовсе не для того, чтобы послушать философские размышления почти что старика о смысле жизни. Итак, чтобы ты хотела обсудить?

Раскрыв блокнот, который она держала на коленях, Джан изложила некоторые вопросы, которые она намеревалась ему задать. Они шли в беспорядке, это она объяснила тем, что у нее еще не было четкого представления по поводу того, на чем следовало бы заострить внимание. Поэтому она намеревалась предварительно обсудить вопросы с ним, чтобы они могли записать последовательное и красивое интервью. Льюис, полностью с этим согласившись, слушал ее вопросы, давая краткие комментарии или показывая опущенный вниз большой палец, когда она озвучивала вопрос, на который он не хотел бы отвечать. Так продолжалось несколько минут, пока Джан не спросила его о Германии. Льюис дернулся, словно бык, в которого ткнули электропогонялкой, и поднял палец. Его глаза сузились:
- Там намечаются проблемы. Попомни мои слова, Джан, большие проблемы.

Резкая реакция Льюиса на вопрос, который она особенно хотела обсудить, взволновала Джан. Положив блокнот на колени, она попросила Льюиса рассказать поподробнее.

- Ну что же, для начала, администрация действительно облажалась в том плане, как они изначально отнеслись к Германии. У меня такое впечатление, что Соареш и остальная часть его банды в Госдепартаменте еще не проснулись и не осознали, что Германия, с которой мы имеем дело сегодня, эта не та Германия, для которой мы могли быть старшим братом в пятидесятые. После пятидесяти лет расплаты за грехи отцов и жизни в тени железного занавеса, немцы полагают, что они достойны, наконец, занять свое законное места лидера Центральной Европы.

Льюис немного откинулся назад и смягчил тон, но продолжил говорить на тему Германии:
- Конечно, сейчас я не думаю, что мы должны переживать о чем-то столь драматичном, как Четвертый Рейх или что-то вроде того, но все же...

- То есть, Эд, ты считаешь, что немцы сделают больше, чем сделали уже?

- Не вижу оснований, чтобы они не смогли. Они гордые, иногда непрошибаемо высокомерные люди, гордящиеся своей независимостью и культурой. Они победили римлян и выжили в Тридцатилетней войне, в ходе которой их страна была опустошена, а треть населения погибла. Их не смог раздавить Наполеон, и они уже отошли от края пропасти забвения после того, как потерпели величайшее в истории военное поражение в 1945. Пока мы занимались другими проблемами в других местах, они сплотились, чтобы преодолеть многолетние внутренние разногласия и смыть с себя клеймо Холокоста. И они, Джан, готовы с удвоенной силой выйти на первый план мировой политики.

- Как ты думаешь, что они сделают?

Льюис покачал головой:
- Господи, хотел бы я знать. Я сомневаюсь, что они позволят нам нарушить договор о неядерном статусе Германии и выразят не более чем суровое общественное порицание. Кстати, Соареш пытается убедить президента, что немцы не сделают и этого. Джан, наш друг Крыса понятие не имеет, с кем связался. - Льюис прервался, на мгновение посмотрев на свой рабочий стол. Перед глазами стояло узкое лицо Соареша, выражением похожее на крысиную морду, что и обеспечило ему такое прозвище. Этот человек, подумал Льюис, был хуже идиота. Он был идиотом, оказавшимся на важной должности. Это делало его, по мнению Льюиса, опасным идиотом.

Глядя на Джан, Льюис продолжил:
- Я не могу ответить на твой вопрос, так как не знаю, что немцы сделают. К сожалению, здесь, в Вашингтоне, этого тоже не знают. Немцы, любят делать все, как говаривал Элмер Фадд*, «тихо, очень тихо». - Льюис, остановившись на мгновение, чтобы собраться с мыслями, продолжил: - В любом случае, это будет нечто сильное и то, что мы не сможем с легкостью проигнорировать.

* Персонаж мультсериала «Looney Tunes». Коронная фраза «Тифо, отень тифо! Я офочусь на кволиков» (англ. «Be vewy vewy quiet, I’m hunting wabbits»)

Джан впервые забеспокоилась, что выдал ее голос:
- Ты говоришь о военных действиях? Ты считаешь, что немцы предпримут какие-то военные действия?

Льюис снова пожал плечами.
- Может быть. Кто знает? Я знаю, что это нехорошо, когда две страны наставили друг на друга рога и не собираются разговаривать. Почему Руфф решил именно сейчас отказаться быть разумным, что его всегда отличало в прошлом, я не могу понять. Это, в сочетании с заявлениями Руффа для его прессы и его нежелание отвечать на коммюнике Госдепартамента, сбивает меня с толку больше всего.

Секунду Льюис и Джан сидели молча. Наконец, Льюис наклонился вперед, положил сложенные руки на стол и улыбнулся настолько тепло, насколько мог.
- Ну ладно, я не хочу тебя торопить, но у меня еще одна встреча этим вечером, а Аманда ждет меня домой к ужину в семь.

Джан посмотрела на часы:
- Да, время это то, что от меня вечно ускользает. А я хотела бы выйти в эфир этим вечером. Хорошо, Эд, готовься, а я пришлю съемочную группу.

* * *
Как и все солдаты 1-й парашютной дивизии немецкой армии, молодые солдаты роты номер 2 26-й парашютной бригады считал себя лучшим из лучших. Это, конечно, было заслугой их офицеров и сержантов, всех, кто был всегда начеку, следя, проверяя и будучи готовы исправить даже малейшее нарушение правил или расхлябанность. Они относились к своим обязанностям серьезно. Именно поэтому, вероятно, солдаты роты номер 2 были настолько поглощены окончательной проверкой, проводимой командиром роты, что никто не замечал командира бригады, полковника Иоганна Хааса в течение нескольких минут.

По своей привычке, Хаас пришел один, чтобы проследить за последними приготовлениями и увидеть своих людей, которые в данный момент готовились выдвинуться на исходные рубежи. Прозванный за это «Фантом», Хаас имел привычку во время учений ходить ночью по расположению, проверять своих людей и следить за тем, чтобы все было в порядке. И в эту ночь, когда его подразделение впервые будет использовано для выполнения задач, к которым так долго и так трудно готовилось, Хаас был везде.

Заменив Хааса, один из сержантов сказал об этом своему командиру роту. Услышав это, молодой командир роты, проверявший оружие одного из своих солдат, остановился, а затем продолжил осмотр. Закончив, он вернул оружие солдату и направился к Хаасу.

В лунном свете, пробивавшемся через строй сосен, было трудно увидеть разницу между Хаасом и его командиром роты. Помимо того, что командир роты был облачен в шлем, а Хаас, несмотря на холод, в малиновый берет, оба были одинаково экипированы и вооружены. Даже коротко остриженные волосы и серьезное выражение лиц было одинаково. Это было связано с сильной привычкой молодых офицеров копировать черты своих командиров. Командиры на протяжении всей истории должны были являть собой образец для своих подчиненных. Подчиненные должны были смотреть и учиться, чтобы в один прекрасный день занять место командира, когда тот перейдет в другое подразделение, если время мирное, либо, если время военное, будет выведен из строя. Частью долга командира было служить как можно лучшим примером во всем, в мыслях, словах и делах. Однако это было гораздо сложнее сделать, чем сказать, особенно этой ночью, когда Хаас испытывал особенные трудности по части самоконтроля.

Шок от появления в штабе 26-й парашютной бригады личного военного помощника канцлера Ганса Каспера, принесшего запечатанный пакет с приказом, не мог сравниться с шоком, который Хаас испытал, прочитав этот приказ. Как сказал потом Каспер, Хаас не мог не задаться вопросом, не был ли это какой-то тест, какая-то гипотетическая проверка лояльности или готовности подразделения к незапланированной чрезвычайной ситуации. Даже после того, как он убедился, что Каспер был серьезен, и все было реально, Хаасу было трудно принять это. Тем не менее, он не позволял своим сомнениям вмешиваться в исполнение своих обязанностей. Приказ был настоящим. Проверка, предложенная Каспером, это подтвердила. Все было верно. Так что Хаас запрятал свои личные страхи и сомнения за личину командира и начал готовить свое подразделение к исполнению задач, поставленных ему этим приказом.

В эти последние секунды перед полуночью, менее чем за две минуты до того, как приказ будет приведен в исполнение, Хаас все еще не мог унять опасения, которые он испытывал. Хотя оба были одеты одинаково, мысли двух стоящих рядом командиров витали в разных мирах. Мозг командира роты был запружен очень реальными практическими вопросами, которые он должен был учесть, чтобы повести более сотни солдат в бой. Вражеская диспозиция и вооружение, тактика и маневры, необходимые для того, чтобы одолеть и нейтрализовать врага, эффективность и готовность его собственного вооружения, координация с другими подразделениями, которые примут участие в атаке, а также множество других соображений были первостепенны для командира роты.

Однако Хаас смотрел дальше своих непосредственных задач. Как выпускник знаменитой Кригсакадемие и офицер, ожидавший перевода в аппарат генерального штаба, Хаас не мог отбросить мысли о политических последствиях по всему миру, которые вызовет то, что намеревалось сделать его подразделение. Остальные европейские державы, особенно Франция и Польша, так этого не оставят. И американцы, силы которых были развернуты по всей Германии, не смогут просто утереться и смириться с действиями немцев, независимо от того, насколько просты и разумны будут их требования. Американцы, он это знал, рассматривали международное право как инструмент, который применялся, когда это было выгодно им, и забывался, когда это было не так.

И наконец, были его личные дружеские отношения с американцами. Даже сейчас, когда он стоял и слушал командира роты, отчитывающегося по подготовке к атаке на американскую базу, на Хаасе были «воздушно-десантные крылья»*, которые он получил после трех недель изнурительных тренировок под жарким солнцем Джорджии. Многое из того, что он, как солдат, помнил с наибольшей теплотой, было связано с теми временами, когда он служил бок о бок с людьми, которых ему было приказано атаковать, и предстоящая атака все больше казалась ему ошибкой.

* Нагрудный знак, выдаваемый прошедшему программу подготовки американского десантника

Но что он мог сделать? Это была дилемма, разрывавшая его сознание. По собственному определению понятия офицерской чести Бундесвера, Хаас был обязан действовать в соответствии с велениями совести. Если ему был отдан приказ, который он считал аморальным, не только его правом, но и обязанностью было отказаться исполнять его. Когда Бундесвер был сформирован в 1955 году, старые прусские традиции полагаться на моральные ценности при определении правильного и неправильного стали важной частью отбора и подготовки офицеров. В ходе всей его подготовки, участники заговора 20-го июля, пытавшиеся убить Гитлера, ставились в пример как офицеры, отказавшиеся идти против веления совести. Пока он краем уха слушал своего подчиненного, в ушах продолжал звучать голос одного из его преподавателей, как будто тот стоял прямо перед ним: «хотя преданность стране есть и всегда должна быть, то, что всегда должно оставаться в вашем уме, то, что вы никогда не должны забывать, это мораль и совесть. Они должны быть вашими главными ориентирами, решающим фактором при отделении правильного от неправильного».

Тем не менее, это были теории. И Хаасу они казались неуместными здесь, в этой тягостной холодно ночи, когда у него не было никого, к кому он мог обратиться за наставлением, с кем бы мог обсудить вопросы добра и зла. Обосновать принятие решения чувствами, независимо от того, сколь сильны они были, было, по меньшей мере, затруднительно. Тем не менее, в этой холодной тьме незадолго до полуночи, его совесть была единственным, что могло помочь ему взвесить этот вопрос и принять решение. Перед битвой с французами при Лейпциге в 1813 году, прусский король сказа тем солдатам, которые не могли с чистой совестью пойти в предстоящий бой, что они могут уйти. Он не хотел терзаний офицеров, которые служили вместе с французами, когда Пруссия, в качестве оккупированной страны и вынужденного союзника, была вовлечена в войну Франции против России. У Хааса не было кого-то, кто мог предоставить ему подобный выбор. Начальство в далеком Берлине посылало ему только приказ.

Он все еще размышлял над этими высокими вопросами, когда молодой командир роты закончил свой доклад. Взглянув на часы и полный нетерпения вернуться к своей роте, он спросило, будут ли какие-либо указания. Не ответив, Хаас несколько секунд смотрел на командира роты, чтобы заставит себя вернуться к насущным вопросам. Ощущая неспособность принять какое-либо решение, Хаас просто покачал головой. Не выражая эмоций, он ответил:
- Нет, никаких. Вы получили приказ.

Командир роты, довольный тем, что не было никаких изменений в последнюю минуту, отдал честь и удалился, оставив Хааса наедине с беспокойством по поводу того, как легко он произнес «вы получили приказ». Впервые он понял, что в последнюю войну чувствовал его отец. И, словно огромная пелена внезапно сползла с его глаз. Он знал, что случилось в 1939. И, пойдя прочь, полковник Иоганн Хаас, командир элитной 26-й парашютной бригады, ощутил, что ему было стыдно.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/197991

Переводчики: Zarevich