Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 7

ГЛАВА 7

* * *
8 Января

Хотя не было абсолютно ничего, чтобы он мог сделать, генерал-майор Эрл Лоури не мог заставить себя покинуть диспетчерскую. По всей авиабазе Зембах люди и техника замерли под налетевшей снежной пеленой. Только в диспетчерской была заметна какая-то активность. И даже здесь она была, мягко говоря, минимальна. В 2.30 ночи, в условиях временной приостановки операции из-за непогоды и отказа правительства Германии предоставить воздушные коридоры для американских самолетов, у них было не так много работы. Тем не менее, Лоури оставался там. Словно капитан на мостике своего корабля в шторм, он смотрел, слушал и ждал.

Вытянувшись в кресле во весь свой немалый рост в 193 сантиметра, и забросив ноги на край низкой перегородки, отделявшей места офицеров командной группы от расположенных немного ниже мест диспетчеров, Лоури рассеянно наблюдал за своими подчиненными. Сидевшие за рядами столов, расположенных темным зловещим амфитеатром, они, в основном, майоры, капитаны и лейтенанты, следили за ситуацией на экранах своих компьютеров или на большом экране на дальней стене оперативного центра, показывающей состояние аэродромов, расположенных на них эскадрилий и множество других объектов, составлявших Европейское командование ВВС США. И хотя Лоури, командовавший всеми военно-транспортными подразделениями этого командования, обычно ограничивался текущими задачами и потребностями своих подразделений, сегодня его очень интересовало, что происходило на всем Европейском театре военных действий .

А происходило не так и много чего, не слишком многое и ожидалось. В соответствии с директивой по ВВС о текущей операции «Отчаянное обшаривание», воздушное перевозки с базы Зембах должны были начаться только после рассвета. Только тогда Лоури и его подчиненные смогут избавиться от ядерных устройств, доставленных с Украины накануне. Пока что «Устройства» были размещены в трех ангарах под усиленной охраной.

Осматривая их этим вечером, Лоури, войдя в первый из ангаров, поразился тому, настолько тяжелые металлические защитные контейнеры были похожи на армейские цинковые гробы. Он остановился, окидывая взглядом ряды стоящих в паре метров друг от друга контейнеров. Солдаты охраны ходили туда-сюда, держав в руках автоматы, и напоминая почетный караул. Пораженный пришедшей в голову аналогией, Лоури несколько секунд стоял, будучи не в состоянии думать о чем-либо, кроме своего первого задания, когда он был еще всего лишь зеленым вторым пилотом С-130. Выпустившись из военно-воздушной академии менее года назад и только что закончив летную школу, с новенькими погонами первого лейтенанта на плечах, в конце весны 1968 года он отправился во Вьетнам. Он в Дананг из Бьен Хоа, очарованный возможностью стать кадровым офицером в зоне активных военных действий и мог думать только об этом. Даже его привычно суровое поведение уроженца Оклахомы не могло скрыть того энтузиазма, который он испытывал о того, что наконец-то стал участником реальных действий.

Энтузиазм улетучился очень скоро, когда реальность впервые нанесла ему удар по голове. Командир экипажа отправил его в ангар, где готовился груз, который им предстояло везти домой. Лоури вошел в большой ангар, похожий на эти, на Зембахе, и принялся искать старшего по погрузке. Старший, старшина ВВС, стоял у ряда алюминиевых контейнеров, сверяя документацию с армейским сержантом. Направившись к двум сержантам, он иногда постукивал руками по контейнерам, мимо которых он проходил. Подойдя к ним, он с улыбкой на лице спросил, как идут дела.

Старшина оторвался от своих бумаг и снисходительно улыбнулся.
- Хорошо, просто замечательно. Мне с сержантом Джонсоном просто надо было убедиться, что все правильно. Мы просто не хотели бы, чтобы какой-то седой леди отправили не тот ящик.

Лоури, не поняв, о чем говорил старшина, спросил, что тот имеет в виду. Тот, поняв, что молодой лейтенант еще не понял, что в металлических контейнерах, которые предстояло грузить на его самолет, находились гробы, решил посвятить зеленого лейтенанта в этот аспект войны. Улыбнувшись, старшина объявил:
- Сэр, получив свое первое задание, вы получили редкую привилегию исполнить самое заветное желание каждого солдата во Вьетнаме. Вы повезете домой, за казенный счет, девяносто шесть чьих-то отцов и сыновей. – Он с притворным беспокойством окинул взглядом ангар. – Правда, думаю, они это себе немного не так представляли.

И только в этот момент, Лоури, наконец, понял, о чем говорил старшина. В одно мгновение его задорная, почти что детская улыбка сменилась выражением ужаса. Увидев это, старшина улыбнулся. Вынужденный выслушивать разглагольствования Лоури о преимуществах строгого баптистского воспитания в ходе всего полета от базы ВВС Тревис в Калифорнии до Бьен Хоа, он не упустил шанса поквитаться. Похлопав Лоури по плечу, старшина снова окинул взглядом ангар.
- Не беспокойтесь, сэр. Сержант Джонсон заверил меня, что никого из них не придется везти во второй раз.

Придя в ужас, в равной степени от того, что находился в окружении покойников, так и от той легкости, с которой двое сержантов иронизировали на эту тему, Лоури развернулся и выбежал из ангара. Прошло еще немало времени, прежде, чем он мог забыть, как пытался сбежать от этой стороны своей службы и забыть звучавший эхом смех сержантов себе в спину.

Лоури молча наблюдал за тем, как младшие офицеры в зале ниже перед ним выполняют свои обязанности. Вытянув длинные руки вдоль боков, он сложил их на животе, сцепив костлявые пальцы, и погрузился в собственные мысли, вроде картин, запавших ему в память тогда, в Бьен Хоа. За его спиной, старшие офицеры штаба также следили за входящими и выходящими. Кое-кто сдался и заснул на рабочем месте. Никто не знал, что творилось в душе у их командира, замкнувшегося в себе. Хотя многие обращали внимание на присущую ему лаконичность и религиозный фундаментализм, затмевавшие его профессиональные качества, все знали о его репутации, которая родилась во Вьетнаме, во время осады Кхе Сани. Поговаривали, что Лоури, не в силах оставаться в стороне от войны, запросил перевода с С-130 в боевое подразделение, обеспечивающее морскую пехоту в этом сражении, и получил его. Именно тогда он отличился.

Весной 1968 года Лоури летал в Кхе Сани на все возможные задания, каждый день и каждую ночь, обеспечивая доставку крайне необходимых припасов и вывозя раненых. Он выделался среди прочих пилотов, стремившихся как можно быстрее убраться с поля боя, был одним из немногих, кто всегда на посадках глушил мотор, даже находясь под обстрелом вьетнамцев, позволяя санитарам и просто солдатам осажденного гарнизона грузить на его вертолет раненых. Его упертость, почти фанатизм, заставлявший его доставлять грузы в войска на передовой, не важно, в мирное или военное время, сделали его уважаемым человеком среди офицеров Армии и Корпуса морской пехоты. Они же делали его и строгим командиром. Знакомясь с новыми подчиненными, он снова и снова говорил им одну и ту же фразу: «Мы обеспечиваем перелом, тяжелым трудом и своей верностью нашему долгу. И если мы не заучим это раз и навсегда, расплачиваться будут невезучие ребята на земле». И хотя в данный момент старшие офицеры, как и сам Лоури, ничего не могли сделать, опасения и беспокойство их командира были так же заразительны, как и внушаемое им доверие. Они сидели, глядя на Лоури, и размышляли, о каких грозящих им гадостях он размышлял, и думали о том, как они смогут их выполнить.

Звонок телефона, хотя и тихий, заставил некоторых из старших офицеров штаба, которые почти что задремали, подскочить. Убедившись, что звонит не его телефон, каждый повернулся, чтобы посмотреть, чей телефон звонил. Только увидев, как полковник Хорст Майер, офицер связи Люфтваффе при Военно-транспортном авиационном командовании, поднял трубку, все, включая Лоури, погрузились обратно в собственные мысли.

Увидев, что звонок поступил по прямой защищенной линии от собственного военно-транспортного командования Люфтваффе, Майер ответил по-немецки:
- Майер слушает.

В трубке он услышал знакомый голос своего старого однокурсника и сослуживца:
- Привет, Хорст. Это Руди. Руди Пёрзель. Ты узнал меня?

Ошарашенный этим странным вступлением, Майер нахмурился:
- Конечно, Руди, я узнал тебя. Что ты делаешь во Франкфурте? Я думал...

Пёрзель оборвал Майера:
- Хорст, я не во Франкфурте. Я нахожусь в Берлине. Мы подключились к этой линии. - Затем последовала пауза. Майер слышал, как его старый друг сделал глубокий вдох, перед тем, как продолжить: - Послушай, Хорст, я передаю телефон генералу М.Г. Горбу. И поверь мне, и генерал Горб и я находимся в Берлине.

Пока Майер ожидал, пока начальник штаба Люфтваффе заговорит с ним, его удивление сменилось обеспокоенностью.
- Полковник Майер, это генерал Горб. Вы узнаете меня?

Оторвал трубку от уха, Майер на секунду посмотрел на микрофон, прежде чем снова прижать трубку к уху и подтвердить:
- Да, генерал Горб, я думаю, вы тот, кто вы есть. Чем могу быть полезен, герр генерал?

Горб заговорил приглушенным монотонным голосом:
- Это крайне важно. У вас не так много времени и вы не сможете сказать никому о том, что вам предстоит сделать. Если вы потерпите неудачу, последствия как для американцев на Зембахе, так и для немецкого народа будут огромны. Вы понимаете это?

Впервые Майер сказал то, что думал:
- Нет, герр генерал, я не понимаю, но я вас внимательно слушаю.

- Поверьте мне, полковник Майер, я понимаю вашу обеспокоенность. К сожалению, мы не имели времени, чтобы сделать это по-другому. Но я уверен в вашей надежности и в том, что вы сделаете все правильно.

Последние слова только усилили опасения Майера. Будучи неспособен думать или говорить что-либо другое, он механически ответил:
- Конечно, герр генерал. Вы можете быть уверены, что я выполню ваши приказы в меру своих способностей.

Все тем же приглушенным голосом, Горб продолжил:
- Хорошо. Это все, что от вас требуется. Сейчас, как только вы повесите трубку, вы должны пойти ко входу в ваш командный бункер. Там вас будет ждать оберст Иоганн Хаас, командир 26-й парашютной бригады. После того, как он представиться вам, вы должны отвести его к генералу Лоури и выступить в качестве переводчика. Это понятно?

Как бы удивительно не было разговаривать с начальником штаба Люфтваффе в такой час, идея посреди ночи обнаружить возле входа в бункер командира элитного парашютно-десантного подразделения вовсе выходила за пределы его понимания.
- А как, херр генерал, оберст Хаас доберется до бункера? Я лично просматривал список немецкого персонала, имеющего право находиться на базе в ходе этой, простите, операции, и не помню, чтобы видел в нем Хааса.

- Каким образом оберст Хаас попадет на американскую авиабазу, оберст, вас не касается. Как и меня. Вы должны встретить его у входа в бункер, как можно скорее представить его американскому генералу и выполнять все приказы Хааса без вопросов и без колебаний. Вы меня понимаете?

Майер был ошеломлен. Он был не в состоянии ответить и просто прижимал трубку к уху, пока Горб не повторил свои последние слова с большей силой, чем в первый раз:
- Оберст Майер, вы поняли приказ?

Не раздумывая, Майер ответил:
- Да, херр генерал. Я понял. Это все?

- Да, это все. Удачи. - С этими словами, Горб повесил трубку. Майер все сидел, уставившись на телефон с выражением непонимания на лице и думал, как глупо прозвучал его последний вопрос. «Это все?». Как будто, подумал он, осматривая зал, этого, черт подери, мало.

Майер собирался встать и пойти, но затем остановился. Если, подумал он, его друг и тот человек, назвавшийся генералом Горбом, звонили из Берлина, это было легко проверить. Снова подняв телефон, он набрал номер и начал ждать, когда гудки автоматически оборвутся. Когда дежурный на другом конце линии, наконец, поднял трубку и представился, Майер спросил дежурного офицера во Франкфурте, был ли приоритетный звонок из Берлина по их линиям пару минут назад.
- Нет, проверять мне не нужно, - ответил дежурный. - Да, херр оберст, был звонок из кабинета начальника штаба. Почему вы спрашиваете? Вам нужно перезвонить ему? Я могу соединить вас с кабинетом генерала Горба через пару минут. Теперь проблемы нет, так как мы знаем, как это сделать.

На мгновение Майер собирался так и сделать, но передумал:
- Нет, в этом нет необходимости. Спасибо.

Медленно положив телефонную трубку, Майер несколько секунд рассеянно смотрел на нее. Наконец, убедив себя, что звонок и поступивший приказ были реальны, он встал. Поправив форменную рубашку, он обвел взглядом зал, убеждаясь, что никто не смотрит на него с подозрением. Убедившись, что на него никто не обращает внимания, Майер повернулся и вышел.

Когда за Майером закрылась дверь, начальник оперативного отдела авиационной дивизии повернулся к начальнику разведывательного отдела.
- Куда это он?

У незаметившего, что кто-то вышел начальника разведывательного отдела ушла пара секунд, на то, чтобы понять, о ком говорил начопер. Наконец увидев, он просто пожал плечами:
- Если у него соображалка работает, то спать пошел. Как и мы должны бы уже час назад.

Вышедшего из хорошо освещенного входа Майера пробило холодом. В свете мощных прожекторов он увидел, что снегопад прекратился, и что все еще было темно. То есть, поправил он себя, опять было темно. За весь день он ни разу не был снаружи и не видел смены дня и ночи. Он терпеть не мог такие дни, когда спускался в бункер до восхода и покидал его только после заката. Ощущение того, что светлое время суток исчезло, усугубляло его тоску, которую он испытывал, проводя целые дни в подземных казематах. Как офицер Люфтваффе и пилот транспортного самолета, он ощущал себя в своей стихии в полете и считал, что жизнь в подобных норах больше подходила для сухопутных войск.

Он как раз собирался решить, следует ли ему вернуться в тепло, когда внезапно в свете прожекторов появилась фигура идущего к входу в бункер человека. Остановившись, Майер смотрел, как человек, идущий походкой, словно на параде, приближается к нему. Когда караульный на посту у входа в бункер также заметил идущего, он выбрался из теплой караулки и вскинул автомат. Однако Майер поднял руку и дал ему знак:
- Все в порядке. Я как раз ждал этого человека.

Застигнутый врасплох караульный посмотрел на Майера, затем на приближающегося человека.
- Никто с КПП не сообщал мне, что кто-то идет, полковник. Я должен задержать его здесь, пока не проверю все.

Майер повернулся и зло рявкнул:
- У нас нет на это времени, солдат. Я ручаюсь за этого человека. Он - полковник немецкой армии, и ваш генерал ждет его. Если есть проблема с вашим списком, поправите его позже.

Караульный замер, глядя в глаза Майеру и размышляя, взять ли двух немцев на прицел и вызвать командира, либо принять объяснения немецкого полковника. Не то, чтобы он ему не поверил. С самого начала вся эта операция была одним сплошным дурдомом. Множество незнакомых генералов и полковников из военно-транспортного авиационного командования приходили и уходили, и никто не спрашивал у них пропусков. Все, что требовалось, это устное подтверждение от офицера, входящего в персонал авиабазы, что все в порядке. Это было сделано ради целесообразности. Эти немцы тоже не особенно беспокоили караульного. Единственное, что напрягло его, это то, что полковник немецкой армии, который стоял всего в паре метров от них, появился со стороны ангаров, а не со стороны единственного КПП в заборе, окружавшем штабной бункер.

Видя, что караульный колеблется, Майер решил продолжить свой блеф:
- Какие-то проблемы, солдат? Или мне позвонить генералу Лоури и попросить его лично подтвердить, что он ожидает полковника Хааса?

Бросив последний взгляд на немецкого офицера, стоявшего перед ними, а потом обратно на Майера, караульный сделал шаг назад. В 2.45 утра последнее, чего он хотел, так это рассердить генерала Лоури. Вместо ответа он взял автомат в положение стволом вверх, как полагалось по уставу при отдаче чести при оружии в руках, и сказал немецким полковникам, что они могут пройти. Хаас, ощущая, что была небольшая проблема, отдал американскому солдату честь и последовал за Майером, ничего не говоря.

Когда они оказались в коридоре, ведущем в командный центр, Майер рассказал Хаасу на немецком о звонке из Берлина и повторил скудные инструкции генерала Горба. Затем увидев, что в коридоре никого не было, он остановился. Когда Хаас также остановился и посмотрел на него, Майер выпалил:
- Ради всего святого, что все это значит?! Какого черта вам нужно на этой базе?

Хаас, лицо которого было неподвижным, словно маска, мгновенно оборвал Майера. Конечно, тот был нужен, чтобы попасть внутрь, но Хаас считал всех из ВВС, независимо от ранга или должности, недостойными уважения. Для него, боевого командира, от которого ждали, что он выполнит поставленную задачу в любое время, в любом месте, в любых условиях, они были примадоннами, которые много требовали и мало делали.
- Вы должны отвести меня к генералу Лоури немедленно и представить как командира 26-й парашютной бригады. Когда я буду говорить, вы будете переводить все, что я скажу, слово в слово и без колебаний. Это понятно, полковник?

От тона и поведения Хааса, Майер ощутил, как краснеет от гнева. Хаас заметил это, но не смягчился.
- Полковник, я уверен, что ваше начальство поставило вам задачу, а я говорю вам, что у нас не так много времени на ее выполнение. Поэтому или пойдемте к Лоури без каких-либо задержек, или я пойду к нему сам.

Не было никаких признаков того, что Хаас намеревался извиниться, никакого знака, что он собирался ему что-то сказать. Все, что видел Майер, это его суровое лицо, суровое настолько же, насколько и его слова и манеры. Не говоря ни слова, Майер направился командному помещению. В этот момент Хаас сказал ему:
- И помните, переводите все без искажений. Если вы это сделаете, я пойму. Я свободно говорю по-английски.

Внутри у Майера что-то упало. Конечно, многие немецкие офицеры негодовали по поводу старого правила, согласно которому все старшие офицеры должны были владеть английским языком, чтобы работать со своими американскими союзниками, хотя немцы здесь были хозяевами, а американцы - гостями. Отказ говорить по-английски, подумал Майер, был либо проявлением гордости, либо, что более вероятно, способом показать, что Хаас действует во имя немецкого народа и, следовательно, должен будет сказать об этом на немецком, пусть даже это и будет пустой формальностью. Смирившись с тем, что более не узнает ничего, пока Хаас не доберется до генерала Лоури, Майер повел его дальше.

Из мрачных раздумий Лоури вывело то, что он услышал приближающиеся шаги, а начальник оперативного отдела окликнул Майера. Оттолкнувшись ногой, он развернулся в кресле как раз в тот момент, когда Майер и Хаас подошли к нему. За их спинами он заметил, как начальник оперативного отдела встал из-за стола и направился к ним.

В одно мгновение, вид офицера немецкого десанта насторожил Лоури. Покрасневшее лицо и грязный снег на ботинках, тающий и стекающий в лужу под ногами подсказали ему, что немец только что пришел из-за пределов бункера. За исключением крапового берета, натянутого немецким полковником на глаза, все, от сурового выражения лица до частично прикрытого правой рукой висящего на ремне пистолета-пулемета говорили о том, что он был готов к бою. Лоури уже собирался спросить, что все это значит, когда Майер, не глядя в глаза Лоури, выпалил:
- Генерал Лоури, это полковник Иоганн Хаас, командир 26-й парашютно-десантной бригады. Мне приказано провести его к вам и выступить переводчиком.

Начальник оперативного отдела крикнул из-за спин Майера и Хааса:
- Задержите их на минуту. Просто держите их чертову минуту. Полковник Майер, какого черта вы себе позволяете?

Взглянув на Лоури, Хаас посмотрел ему прямо в глаза. С выражением и тоном, которые сказали Лоури, что с ним шутки плохи, Хаас начал говорить по-немецки довольно медленно и тщательно. Лоури, знавший немецкий на уровне «айн бир унд цвай сосиска», оглянулся на Майера, ожидая перевода. Судя по выражению лица Майера, стоявшего с бледным видом по стойке смирно, то, что говорил Хаас, его действительно беспокоило. Когда Хаас закончил, он не начал переводить, а повернул голову и посмотрел на Хааса. Хаас, смотревший на Лоури, повернулся к Майеру, не услышав перевода. Взгляд, с которым он посмотрел на Майера, был холодным, бескомпромиссным и сердитым. Сделав глубокий вдох и посмотрев на Лоури, Майер, наконец, с большим трудом заговорил:

- Генерал Лоури, полковник Хаас просит вас, в целях предотвращения ненужного кровопролития немедленно приказать вашим солдатам, охраняющим ядерное оружие, покинуть свои посты и вернуться в казармы.

Только приглушенные голоса младших офицеров штаба ниже от них, могли нарушить тишину, воцарившуюся после слов Майера. Никто не двигался и не говорил, все полковники штаба Лоури посмотрел сначала на Хааса, потом на генерала. Наконец, справившись с шоком, Лоури медленно встал перед Хаасом. Вытянувшись во все свои 193 сантиметра, он посмотрел на полковника:
- От чьего имени вы заявляете такое требование?

Хаас, глядя на американского генерала, не стал ждать, пока Майер переведет его слова на немецкий. Ответив, он посмотрел на Лоури, а затем на Майера, который, отбросив всякие сознательные мысли, механически перевел:
- Я имею приказ канцлера Иоганна Руффа захватить ядерное оружие, которое ваше правительство ввезло в нашу страну в нарушение Берлинского соглашения, подписанного как вашим правительством, так и моим.

То, что Майер не стал переводить Хаасу его вопроса, не осталось незамеченным Лоури. Этот полковник, подумал Лоури, был большим формалистом. Словно, подумал он, Хаас полагал, что, как представителю немецкого правительства, для него будет ниже своего достоинства говорить по-английски. Ну что же, подумал Лоури, в упертых баранов интереснее играть вдвоем.
- Я надеюсь, полковник, что вы понимаете, что я не имею права передать это оружие не вам, ни кому бы то ни было. Также, я не имею полномочий вести переговоры. Этот вопрос должен решаться вашим и нашим правительствами по собственным каналам.

Хаас немедленно ответил, и Майер перевел его слова:
- Похоже, вы не поняли, генерал. Я не намерен вести переговоры. Я здесь не для того, чтобы просить вас отдать это оружие. Я здесь для того, чтобы ваши люди могли уйти и отдать мирно то, что я готов взять силой.

Лоури собирался рявкнуть на Хааса, что тот не посмеет этого сделать, но передумал. Это был не тот вопрос, по которому немцы могли блефовать. Если Хаас вел себя столь вызывающе, он должен был быть в состоянии выполнить свои угрозы.

Лоури все еще пытался решить, как ему реагировать, когда начальник оперативного отдела втиснулся между Майером и Хаасом.
- Мистер, кто вы, черт подери, такой и какого черта себе думаете, приходя сюда и заявляя подобные требования? Думаете, мы что-то сделаем? Я вам скажу, что: ваших людей порвут на тряпки, если они даже подумают о том, чтобы сунуться на эту базу!

Хаас несколько раз ударил ногами по полу, стряхивая с них снег и грязь, затем понимающе улыбнулся и ответил. Майер, теперь стоявший за спиной у начопера, перевел:
- Полковник Хаас говорит, что ему, как и его людям, не составило никакого труда проникнуть на эту базу. - Затем, повернувшись к Лоури, Хаас убрал улыбку с лица, посмотрел на часы и что-то сказал.

Майер перевел спокойно и тщательно:
- Генерал, у вас есть менее десяти минут, чтобы принять решение. После этого мои люди, которые уже расположились на позициях около ангаров, не дожидаясь моих приказов сотрут в порошок и вашу охрану и вашу группу реагирования. Даже если вы предупредите их, это ничего не изменит. Как вы могли бы выразиться, мы загрузились, взлетели и встали на автопилот.

Лоури посмотрел на образовавшуюся на полу лужу воды и грязи, потом в глаза Хааса, и его сердце словно сунули в ледяную воду. Внезапно перед глазами пронеслась картина с этими ангарами и их содержимым. В голову снова пришло сравнение с рядами гробов в Дананге. Не отдавая себе отчета, Лоури опустился в кресло. Нет, подумал он. Он не мог допустить, чтобы молодые ребята погибли ни за что. Взглянув на немецкого полковника, он понял, что был разбит. Генерал Эрл Лоури не мог принять решение, которое станет смертным приговором для огромного числа солдат.

Повернувшись к своему столу, Лоури взял трубку телефона, но остановился:
- Какой номер Харрисона? - Генерал армии США Брэт Харрисон, был верховным командующим Европейского командования вооруженных сил США и его непосредственным начальником.

Адъютант без промедления сообщил ему нужный номер.

Набрав номер, Лоури смотрел на телефон, ожидая ответа и понимая, что взгляды всех в этом зале были прикованы к нему. Наконец поступил ответ, трубку поднял оперативный дежурный в штабе Харрисона. Желая всецело привлечь его внимание и позвать Харрисона без лишних разговоров, Лоури использовал код, обозначающий потерю самолета с ядерным оружием на борту:
- Это генерал Лоури с базы Зембах. Сообщите генералу Харрисону, что у нас ситуация «Сломанная стрела» и мне нужно срочно поговорить с ним.

Дежурный без промедления ответил «Есть, сэр» и перенаправил вызов в квартиру Харрисона. Тот, пробудившись от беспокойного сна, ответил растерянным и грубым «Харрисон слушает».

Хотя время поджимало, и Лоури хотелось вывалить все и сразу, он понимал, что сознание Харрисона спросонья было спутанным, и ему потребуется несколько секунд, чтобы переварить то, что ему предстоит услышать. Поэтому Лоури начал медленно и плавно.
- Это Лоури с базы Зембах. Командир немецкой десантной бригады только что сообщил мне, что его бригада развернута в районе базы с приказом взять под контроль ядерные боеголовки, если потребуется, с применением силы.

Харрисон, окончательно проснувшись от таких сведений, рявкнул:
- Кто дал ему такой приказ?

Лоури, пригнувшись к телефону, покачал головой.
- Он заявляет, что канцлер Германии.

- Вы можете проверить?

Снова покачав головой, хотя Харрисон не мог бы этого увидеть, Лоури посмотрел на часы и ответил:
- Нет времени, генерал. Немецкий полковник утверждает, что его силы заняли позиции и готовы к атаке в течение следующих пяти минут.

Из-за его спины, Хаас поправил Лоури на отличном английском:
- Трех минут, херр генерал.

Вытянувшись в кресте, Лоури бросил на Хааса взгляд, которым можно было убить.
- Трех минут, сэр. У нас три минуты.

- Господи Иисусе, вы что, серьезно?

Лоури, снова бросив взгляд на Хааса, оценил, как тот держал в руках автомат.
- Я не могу поверить, что он блефует сэр. - Затем, Лоури задал вопрос, которого Харрисон ожидал. - Каковы ваши приказы, генерал?

Имея менее трех минут, Харрисон понимал, что не сможет проконсультироваться с кем-либо, даже с офицерами собственного штаба. В мгновение ока он просчитал три варианта развития событий. Во-первых, он мог приказать Лоури не поддаваться требованиям немца. Если его требования были блефом, ничего не случиться. Если же они блефом не были, он, Харрисон, понесет ответственность за развязывания цепи событий, над которыми ни он, ни Лоури будут не властны. Без точной информации о том, кто и что были вовлечены в это дело, это будет дуростью из дуростей. Хотя он смог бы оправдать подобный приказ, Харрисон не мог знать, сколько крови прольется в результате.

Во-вторых, он мог приказать Лоури отозвать охрану и передать немцам боеголовки, а в последствиях оставить разбираться Берлин и Вашингтон путем переговоров. Хотя передача ядерного оружия противнику без единого выстрела шла против всех принципов, которым учили американских офицеров, Харрисон напомнил себе, что речь шла о немцах. Учитывая то, что Германия являлась союзником и с ними имелись определенные договоренности, имелась вероятность, что при определенных условиях боеголовки будут возвращены. Харрисон не видел здесь большой опасности. В конце концов, Германия являлась цивилизованным и дружественным государством.

Третьим вариантом было оставить решение на Лоури. Харрисон понимал, что это будет приемлемый, но не честный вариант. Лоури был главой военно-транспортного авиационного командования, офицером транспортной авиации, и такие вопросы были просто не в его компетенции. С другой стороны, Харрисон всегда гордился своим умением действовать быстро и решительно. Для него, как для боевого офицера, обученного быстро думать и действовать, принятие подобных решений было естественно. Ранее, его решения были неплохи. Теперь, столкнувшись, пожалуй, с самым серьезным в своей жизни решением, Харрисон отреагировал единственным образом, которым умел.

Он неожиданно понял, что выбора не было.
- Лоури, как старший офицер на базе вы должны опираться на свою оценку и действовать по обстоятельствам. Но я рекомендую отвести свои силы и не оказывать сопротивления. Постарайтесь не дать им вывезти боеголовки с Зембаха, но без применения силы.

Смущенный термином «я рекомендую», Лоури ответил вопросом:
- Сэр, мне следует понимать это как приказ?

Злой как от собственной попытки переложить ответственность на Лоури, так и от его вопроса, Харрисон рявкнул:
- Да, генерал Лоури, это приказ. Передать боеголовки немцам.

Сделав три глубоких вдоха в попытке успокоиться, Лоури положил трубку и повернулся к своему адъютанту.
- Джим, немедленно вызови майора Харкинса. - Затем он повернулся к Хаасу и сказал:
- Я прикажу охране покинуть свои посты, а группе реагирования оставаться на месте. Пожалуйста, прикажите своим людям не стрелять.

Хотя он и не подал вида, Хаас испытывал облегчение от того, что применения силы не потребовалось. Повернувшись к Майеру, он сказал по-английски.
- Полковник Майер, наберите на своем телефоне 026. Вам ответит майор Кессель. Скажите ему, что работаем по белому варианту. - Повернувшись обратно к Лоури, Хаас увидел недоумение в его глазах. Пока Майер исполнял его приказ, Хаас пояснил:
- Мы подключились к вашей телефонной системе, генерал. Я решил, что так провести эту операцию будет гораздо проще. - То, что он сказал, было уже блефом. Майору Кесселю и десанту было строго приказано оставаться на позициях, пока Хаас не отдаст им приказ, либо пока они не услышат стрельбу или не заметят необычной активности у командного бункера.

* * *
Капитан Джеймс Уилкс, адъютант Лоури, на автомате взял телефонную трубку и начал набирать номер майора Харкинса, командующего наземными силами обороны базы, но внезапно остановился. Взглянув на Лоури, потом на Хааса, Уилкс подумал, что ему следует делать, Его вдруг осенило, что его начальник, человек, которым он искренне восхищался и в котором видел того, с кем он сможет продвинуться по службе, собирался передать иностранному государству более ста ядерных боеголовок. Не сделав ничего, кроме небольшого шума для вида, подумал Уилкс, Харрисон и Лоури нарушили один из основных принципов, действовавших с тех пор, как США стали ядерной державой, согласно которому ядерное оружие полагалось защищать до последней капли крови. В сочетании с мыслью, что это сделает Германию, государство, которое в борьбе за мировое господство развязало две мировые войны и уничтожила в концлагерях более двенадцати миллионов мужчин, женщин и детей, ядерной державой, это было слишком трудно принять.

Хотя, как и все остальные в командном зале, он понимал, что сопротивление будет бессмысленно, приказ поднять руки и ничего не делать был и вовсе немыслимым. Ни Лоури, ни Харрисон, не имели права отдавать подобный приказ, сколько бы звезд у них не было на плечах. Уилкс медленно положил трубку и встал.

Ошеломленный Лоури секунду смотрел на Уилкса прежде, чем понял, что у того было на уме. Оправившись от шока, вызванного неповиновением адъютанта, Лоури повторил приказ:
- Капитан Уилкс, я приказываю вам вызвать майора Харкинса.

Уилкс ничего не сказал. Он просто отступил от стола и встал по стойке смирно. Даже когда Хаас вскинул и направил на него автомат, адъютант не шелохнулся.

Возмущенный неповиновением, заряженный до предела напряжением момента и окончательно взорвавшийся от реакции Хааса, Лоури вскочил на ноги и заорал:
- Черт тебя подери, капитан! Я отдал приказ! - Но Уилкс никак не отреагировал.

Расположившиеся за рядами столов ниже, несколько офицеров услышали приглушенные толстым стеклом крики Лоури и, повернулись, чтобы узнать, чем был недоволен их командир. Не понимая, что происходит, они увидели, как Лоури бросился вперед, оттолкнул Уилкса одной рукой, второй схватив телефонную трубку. Офицеры слышали, что, набрав номер и ожидая ответа, Лоури смотрел на Уилкса, застывшего по стойке смирно, и кричал «черт тебя подери, капитан. Черт тебя подери».

* * *
Чарли Мордел даже не дал Джан возможности сказать «алло» перед тем, как выпалил:
- Джан, ты была права! Ты единственная, кто понял все это!

Хотя в ее жизни случалось, что в ее доме в Геттирсберге, штат Мэриленд, раздавались такие звонки в середине ночи, реакция Джан еще не дошла до автоматизма. Если Скотт всегда был готов выпрыгнуть из постели в полной боевой готовности, Джан нужно было придти в себя. Все еще не полностью проснувшись и не понимая, о чем говорил Морделл, Джан несколько раз моргнула, посмотрела на будильник и зевнула, прежде, чем ответить:
- Конечно, я была права, Чарли. - А затем добавила. - А в чем именно я была права на этот раз?

- Немцы. Джан, ты представляешь? Они захватили базу ВВС в Германии, где ядерные боеголовки ожидали отправки в США и захватили их. Ты и Льюис, видимо, оказались единственными в этом городе, кто понимал, к чему все идет. Ты просто невероятна!

Услышав, что немцы захватили американскую базу, Джан уже не слушала, что он говорил. Несколько секунд они могла думать только о Скотте. Где он находился? Оказалась ли американская армия втянута в противостояние? Эти и другие вопросы метались у нее в голове, а Мордел, все больше распаляясь, ораторствовал далее. Но Джан не слышала его. Понимая, что сидеть дома и изводиться от беспокойства бессмысленно, Джан оборвала Мордела:
- Хорошо, Чарли, спасибо, что сообщил. Я буду в студии через час.

Не размениваясь на такую мелочь как «до свидания», Джан повесила трубку, оставив Мордела гадать, почему она так сказала. Подумав об этом, он решил, что это была не такая плохая идея. Он сожалел только о том, что не предложил ей приехать первым. Но Чарли Мордел не понимал, что Джан собиралась в студию не из-за преданности компании или своей работе. Ее мотивы были сугубо эгоистичны. В штаб-квартире World News Network в Вашингтоне, округ Колумбия, она получит доступ к информации от всех ведущих новостных агентств, способных потягаться с ЦРУ или ФБР. Джан надеялась, что оказавшись в потоке новостей, она сможет найти хоть какую-то информацию о единственном в мире человеке, который имел для нее значение, человеке, который по долгу службы находился в эпицентре событий где-то в Германии. Хотя она не смогла бы ничего сделать, чтобы как-то помочь ему, она хотя бы могла бы знать, что с ним.

Встав с кровати, Джан бросилась в ванную. Встав перед зеркалом и быстро причесываясь до сколько-нибудь презентабельного вида, она бросила взгляд не невзрачную черную расческу, зеленую зубную щетку и неиспользованную бритву, которые стояли у второй раковины. Хотя Скотти был не в состоянии выбраться из Европы уже несколько месяцев, Джан по привычке не убирала его вещи и постоянно оставляла их наготове. Несмотря на репутацию жесткого корреспондента, Джанет Филдс-Диксон была вечной оптимисткой. И Скотт, знала она, так или иначе всегда сможет выбраться из любого бардака, в который способен засунуть его Белый дом.

* * *
Центр внимание всех в Вашингтоне неожиданно переключился с глухого места на восточной окраине Европы в самое сердце этого континента. Потрясение от нового германского кризиса привело к тому, что все вопросы, касающиеся кризиса украинского, были отброшены на второй план и отданы старшему персоналу Госдепартамента, в то время как президент Уилсон и ключевые члены совета национальной безопасности встретились, чтобы обсудить германский кризис и попытаться найти решение.

Как обычно, Эбигейл Уилсон выслушивала доклады о ситуации, в данном случае, германском кризисе, без комментариев. Убедившись, что узнала все, что ей было нужно, она раздала предварительные указания, а затем откинулась на спинку стула и позволила своим советникам, то есть членам Совета Безопасности вырабатывать решение. Из своего кресла она следила за этой выработкой. Поток людей, кто-то в военной форме, кто-то в рубашке, тек вокруг. Кто-то приходил, кто-то уходил, в общем, создавая впечатление, что никто из них не понимал, что ему делать. Тут и там кто-то останавливал другого, что-то торопливо с ним обсуждая. Закончив, они расходились и проводили свои загадочные обсуждения с другими. В другой части зала пристроились несколько групп, обсуждая какой-либо вопрос. Картина, разворачивавшаяся перед глазами Уилсон, производила такое впечатления, что она находилась в эпицентре урагана. Задумавшись на мгновение над этой аналогией, она решила, что ситуации она не отражает. То, что она начала, подумала Уилсон, все больше и больше напоминала огненный шторм*. И вопрос, который обсуждали толпы людей вокруг нее, состоял в том, как справиться с этим пожаром, полностью вышедшим из-под контроля.

* Наиболее опасный тип пожара, возникающий при возгорании на большой площади, при котором возникающая конвекция обеспечивает постоянный приток свежего воздуха. В результате, погасить такой пожар невозможно - пока в зоне возгорания не выгорит все, что может гореть.

Несколько минут Уилсон изучала своих ключевых помощников, которые стояли рядом с ней в ходе украинского кризиса и теперь должны были найти решение нового, выплывшего на поверхность вместе со всеми сопутствующими проблемами. Справа от нее Питер Соареш обсуждал что-то с советником по внешним делам и несколькими серьезного вида чиновниками госдепартамента. Выражение его лица и то, как он вел себя, то и дело вскидывая руки, чтобы подкрепить свою точку зрения, напомнили Уилсон то, как он действовал в ходе ее губернаторской и президентской кампаний. Глядя на него, она не сомневалась, что его образ мышления и подход к решению нынешнего кризиса будут тем же. Но, к сожалению, это не избирательная кампания. На мгновение Уилсон задалась вопросом, могло ли умение вести переговоры в американской политической среде и ловкость в организации борьбы за политическое лидерство, дать ему навыки, полезные в этом вопросе. В глубине души она знала, что его подход, приведший ее в Белый дом, принесет мало пользы в разгорающемся германском кризисе. Операция на Украине пошла прахом, несмотря на все его заверения, и порождаемая этим неуверенность разрушала доверие Уилсон ко всему, что говорил и предлагал Соареш.

Впереди от нее, в кругу генералов и адмиралов, расположился Терри Ротенберг. Он опустил глаза, рассматривая какие-то документы в бифокальные очки на кончике носа, и его вытянутое лицо никогда не выглядело таким вытянутым. Глядя на него, на то как он говорил то с одним, то с другим высокопоставленным офицером, Уилсон понимала, что Ротенберг, как и Соареш, был потерян. Блестящие способности, которые сделали его одним из самых успешных юристов в Нью-Йорке, не могли стать инструментом, необходимым для выработки суровых военных решений. Как и сама Уилсон, Ротенберг слушал то одного эксперта, то другого, метаясь от одного решения к другому, не зная, которое из них было правильным и было ли правильное решение вообще.

Уилсон начала подозревать, что люди в этом зале, те самые люди, что уверили ее в том, что план по захвату украинского ядерного оружия был хорош и имел 95-ную вероятность успеха, были не в состоянии справиться с Германским кризисом. Как и Ротенберг, Уилсон заняла свой пост, имея крайне общее представление о военном деле, и доверяла детали специалистам. Теперь же она, как и Ротенберг, ощущала, что «эксперты» предали ее, и пыталась понять, к кому обратиться за советом, в котором так нуждалась она и ее страна.

Зная, что у нее было всего несколько часов, чтобы взять ситуацию в свои руки, не говоря уже о том, чтобы выработать какие-то решения, Уилсон решила обратиться за советом к человеку, которого многие сочли бы неуместным. Сделав легкое движение правой рукой, Уилсон подала знак помощнику. Тот наклонился вперед:
- Том, немедленно обеспечьте машину к главному входу.

Зная, что как только он скажет обеспечить ей лимузин, Уильям Дж. Бэйлик, глава Секретной службы, захочет знать, куда она направиться, помощник спросил у Уилсон, куда та направляется. Бэйлик, более известный как Билли Б, должен будет знать, куда направляется президент, чтобы спланировать маршрут, а затем отправить по нему группу, чтобы провести разведку и обеспечить безопасность.

Уилсон понимала вопрос помощника, но проигнорировала его. Ее раздражало, что в Белом доме было заведено, что приход и уход каждого здесь строго контролировался. Секретная служба словно пыталась заключить ее в герметичный пуленепробиваемый контейнер абсолютного контроля. Человека, который всю жизнь наслаждался никем не ограниченной свободой, здесь почти что задыхался. Уилсон с детства привыкла приходить и уходить когда и куда ей вздумается, часто надолго уходя гулять по огромному ранчо своих родителей в Колорадо пешком или верхом. Покидая Колорадо, чтобы отправиться в Белый дом, Уилсон полушутя сказала одному своему другу: «Мама всю жизнь отучала мужчин пытаться указывать, что ей делать. И будь я проклята, если я позволю, чтобы кто-либо в Вашингтоне мной командовал».

Понимая необходимость обеспечения безопасности, Уилсон ощущала, что мужчины из Секретной службы были слишком навязчивы и слишком озабочены ограничениями. Хотя она не любила проявлять самодурство, когда дело доходило до секретной службы, Уислон использовала любую возможности напомнить им, кто здесь президент. Поэтому она ответила кратко и ласково:
- Мы по личному делу. Собирайтесь, а то мы уже опаздываем.

Пытаясь убедить ее более ответственно подойти к собственной безопасности, помощник попытался повторить вопрос:
- А что я должен сказать мистеру Бэйлику по поводу того, куда мы направляемся?

Уилсон заметила, что большая часть собравшихся оторвалась от своих дел и смотрит на нее.
- Скажи Билли Б, пожалуйста, что я иду в ночь, искать честного человека, с фонарем в одной руке и шляпой, чтобы просить у него милостыню, в другой.

Разочарованный и понимающий, что Бэйлиск за отсутствие прямого ответа отчитает его, помощник мрачно покачал головой и вызвал гараж Белого дома, передав указание президента.

Посмотрев на вице-президента Кевина Воека, разговаривавшего с несколькими членами совета безопасности, Уилсон сказала ему, так, чтобы все в зале слышали, что он уходит.
- Мистер вице-президент, я оставляю вас заведовать этим дискуссионным клубом. Вернусь через два часа. Если за это время канцлер Руфф позвонит и будет готов разговаривать, я подчеркиваю, разговаривать, а не читать свои речи по поводу оскорбленной национальной гордости, позвоните мне немедленно. - Уилсон повернулась, чтобы уйти, но остановилась и бросила через плечо с горькой ноткой в голосе:
- И если не придумаете чего-либо, имеющего смысл, не забудьте, уходя, выключить свет и запереть дверь.

Соареш смотрел на уход Уилсон через весь зал. То, что она, как и все остальные, крайне устала и балансировала на самом краю, для него не имело значения. Он понял, что было ошибкой привести такую женщину в Белый дом. Она не понимала ни тонких правил игры, и не умела вести себя с достоинством, которого требовала должность президента Соединенных Штатов. Хотя даже он был вынужден признать, что она часто чисто интуитивно проявляла способность к решению сложных проблем, ее отношение к людям высокого положения, таким как он сам, часто было близким к неуважительному. Соареш давно решил, что он был неправ. Страна не была готова к президенту-женщине. Особенно к такой.

* * *
Идея навестить Эда Льюиса осенила Джан прежде, чем она добралась до Бетесды. Хотя она подозревала, что он уже знал о захвате немцами ядерного оружия, была вероятность, что он, возможно, рано лег спать. В конце концов, подумала она, в свете своих новых взглядов на жизнь он мог плюнуть на все и выспаться.

Свернув на улицу, на которой находился дом Льюиса, Джан удивилась количеству стоящих перед его домом машин. Кроме того, в доме и вокруг были включены все возможные источники света. Сначала она подумала, кто у него были какие-то гости, но затем нашла это предположение нелепым. Аманда и Эд не стали бы устраивать гулянку поздней ночью. Подъехав ближе, Джан заметила двоих мужчин, стоявших около крыльца, и еще одного, скрывшегося за домом. Ее моментально охватила тревога, так как она поняла, что возможно, что-то случилось. Если все так, Джан подумала, что, наверное, будет неуместно появляться. Но опять же нашла такую идею глупой. В конце концов, она была их подругой и, что почти настолько же важно, новостным корреспондентом. И, как обычно, приняв решение, направилась вперед с уверенностью носорога.

* * *
Уже подавленные от внезапного и необъяснимого побега президента из Белого дома посреди ночи, охранники из Секретной службы, сопровождавшие ее, были на пределе и на взводе. Ввиду невозможности предварительно осмотреть дом Льюиса, они пытались подавить любую активность вокруг президента. Конечно, они не рассчитывали столкнуться с Амандой Льюис. Разбуженная звуками голосов и шагов внизу, Аманда встала с кровати, накинула халат и спустилась вниз, обнаружив, что ее дом заполонили мужчины и женщины с суровыми лицами. Одна группа расхаживала по комнатам, обшаривая все какими-то электронными устройствами, другие, явно намерившись устроить в столовой временный штаб, передвигали там мебель. Один из нервных агентов, увидев спускающуюся по лестнице Аманду, двинулся к ней, стараясь перехватить ее. Он вытащил свой бэйдж и сунул ей в лицо.
- Мне очень жаль, мэм. Агент Брэдшоу, Секретная служба. Мне придется просить вас подняться наверх и оставаться там, пока президент находится здесь.

Не впечатлившись бейджиком Брэдшоу и разгневанная подобным обращением в ее же собственном доме, Аманда посмотрела Брэдшоу в глаза:
- Молодой человек, я уверена, что у вас есть свои обязанности и какие-то приказы. Но это мой дом. И если не хотите костей не собрать, я предлагаю вам отпустить меня.

Ошеломленный напором женщины ростом сто шестьдесят сантиметров и весом пятьдесят килограммов, Брэдшоу собирался запросить старшего, но Аманда оттолкнула его и направились на кухню, чтобы сделать кофе. Не без злости отложив рацию, он последовал за ней, прося ее вернуться наверх. Настойчивость Брэдшоу только еще больше разозлила Аманду. Остановившись у входа на кухню, она повернулась к Брэдшоу. Сердито взглянув ему в лицо, она ткнула пальцем почти что ему в нос и крикнула так, чтобы все в доме это слышали:
- Слушайте, мистер специальный агент как-вас-там. Если вы, или ваши подельники будут угрожать мне, я вывалю всю вашу банду в ближайший сугроб. Так что отойдите. - Не дав Брэдшоу сказать ни слова в ответ, Аманда развернулась и пошла на кухню. Двое сотрудников секретной службы предусмотрительно расступились перед ней.

Подавленный и покрасневший, Брэдшоу развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Джан, вошедшую в дверь на другом конце зала. Она без промедления направилась прямо к дверям кабинета, чтобы найти Льюиса. Мигом оправившись от замешательства с женой конгрессмена, Брэдшоу бросился наперерез. Вытянув руку перед лицом Джан как раз в тот момент, когда она уже собиралась открыть дверь кабинета, Брэдшоу рявкнул ей в ухо:
- Эй! Вы не можете пройти туда!

Уже заведенная стычкой с людьми из Секретной службы у входа, Джан отступила на полшага, повернулась к Брэдшоу и ткнула пальцем ему в лицо.
- Слушайте, мистер, я не в настроении играть в ковбоев и индейцев с кучкой бойскаутов-переростков. Отойдите, или пожалеете.

Уже уставший терпеть выходки напористых женщин, Брэдшоу уже собирался схватить Джан за руку и оттащить от двери, когда так подняла правую ногу и обрушила каблук на носок его ботинка. Застигнутый врасплох внезапной атакой и скрутившись от боли, Брэдшоу потерял равновесие. Пока он пытался схватиться за что-нибудь одной рукой, сжимая второй пораженную ногу, Джан распахнула раздвижную дверь кабинета и ворвалась внутрь.

Хотя она уже знала, что там находилась президент США, Джан все равно удивилась, увидев Уилсон, сидящую среди наваленных книг, папок и бумаг Льюиса. Льюис, сидевший за столом, положив на него ноги, посмотрел на нее.
- Здравствуй, Джан. Мы как раз говорили о тебе, когда услышали этот вокальный номер президентского телохранителя.

Джан, слегка покраснев, посмотрела на Уилсон, а затем на Льюиса.
- Госпожа президент, Эд, я прошу прощения, но я направлялась в студию и подумала что вы, возможно, не слышали последних новостей из Германии. А потом увидела всех этих людей вокруг дома и испугалась, что с вами или Амандой что-то случилось.

Улыбнувшись, Льюис предложил Джан располагаться, если, конечно, она сможет найти место. Уилсон, удивленная появлением Джан, посмотрела на Льюиса. Заметив озабоченность в ее глазах, Льюис убрал ноги со стола и подался к ней. Джан тем временем искала на полу немного свободного места, чтобы положить сопку книг, снятых ею с наименее заваленного стула. Не дожидаясь, пока Джан устроится, Льюис сказал:
- Как видите, мы ничего не сможем с этим сделать. Боже, госпожа президент, весь мир знает, что мы попали, как кур в общип. Так зачем это скрывать? Время сделать то же самое, с чем вы пришли ко мне - сказать правду, только правду и ничего, кроме правды.

Хотя ее предшественник предупреждал ее, что Льюис может быть опасен в политическом плане, не говоря уже о дерзости и периодических проявлениях неуважения, Уилсон знала, сколько он сделал для него. Все в Вашингтоне могли согласиться с тем, что он был одним из немногих в городе людей, которым можно было довериться даже в самом крайнем случае. Сам бывший президент, несмотря на свои предупреждения, задействовал Льюиса в ходе болезненного мексиканского кризиса. Благодаря этому и многому другому, Льюис заработал репутацию одного из самых авторитетных и уважаемых специалистов по международным делам в Вашингтоне. Имели место даже серьезные дебаты о том, чтобы назначить его госсекретарем вместо Соареша.

Подозревая, что канцлер Руфф будет не в настроении разговаривать по существу с ней или Соарешем, Уилсон решила последовать совету экс-президента. Конечно, она помнила и его предостережение: «Льюис имеет склонность строить из себя старого приятеля, но не заблуждайтесь на этот счет». Обдумав слова Льюиса, Уилсон собиралась ответить, когда ее снова прервала открывшаяся дверь. На этот раз там был агент Брэдшоу.

Ворвавшись внутрь, Брэдшоу посмотрел на Джан, уже сидевшую напротив Уилсон, и начал извиняться за то, что пропустил ее. Однако Уилсон уже устала, что ее перебивают, то Джан, то Брэдшоу. Уже испытывая неловкость оттого, что оказалась вынуждена явиться к Льюису, оттого, как он с ней разговаривал, Уилсон, моментально вспыхнув, оборвала Брэдшоу коротким:
- Слушайте, Брэдли, или Банден, или как вас там, выйдите и закройте дверь!

Окончательно сломленный, Брэдшоу закрыл дверь, мельком увидев, как Джан, наклонив голову, улыбнулась и помахала ему рукой на прощание.

Прервавшись на секунду, чтобы собраться с мыслями, Уилсон продолжила.
- В принципе, я согласна с вами, Эд. Но... - Уилсон заколебалась, глядя на Джан. - Даже вы должны понимать, что есть определенные военные вопросы и дипломатические тонкости, которые мы не можем придать огласке.

Льюис откинулся на спинку кресла, закатив глаза:
- Эбби, я прошу, не надо напоминать мне об этом. Даже присутствующая здесь Джан, одна из ведущих репортеров в мире, понимает необходимость сохранения секретов, реальных секретов. Но если вы хотите сохранить хотя бы толику доверия, вы не попытаетесь сокрыть ошибки, большие или малые, под ширмой необходимой безопасности. Американский народ намного искушеннее, чем вас заверяют ваши советники. Да, операция метко названная «Отчаянное обшаривание» позволила лишить Украину ядерного арсенала, как и планировалось. Никто с этим не поспорит. Но это не было самой успешной операцией в американской военной истории, как продолжает заявлять по телевидению Ротенберг. Нам удалось добиться своего, но не так, как мы планировали и понеся большие потери, чем мы ожидали. Но нам это удалось. Вот о чем, госпожа президент, должен говорить наш министр обороны.

- Спасибо, я поняла вашу мысль. Я согласна, как бы трудно не было это принять. Однако сожаления не помогут решить наши, то есть, простите, мои проблемы. Эд, я надеялась, что смогу задействовать вас таким же образом, как мой предшественник задействовал вас в ходе кризиса с Мексикой.

Джан хотелось сказать что-нибудь, но, понимая, что находится здесь только благодаря удаче, собственной напористости и разрешению Льюиса, она сдержалась. Она понимала, что потом у нее будет шикарная возможность превратить эту нежданную удачу в удачный репортаж. Так что пока у нее были все основания стоять в стороне и следить за развитием ситуации.

Льюис смотрел в пол, обдумывая предложение Уилсон, когда услышал, как его жена крикнула кому-то:
- Молодой человек, сделайте уже что-нибудь полезное и откройте дверь, как воспитанный мальчик.

Все в кабинете увидели, как Брэдшоу с робким, опустошенным выражением на лице открыл дверь и пропустил Аманду, держащую в руках поднос с кофейником, чашками, блюдцами и прочим. Джан, заметив, что ей было неудобно держать все это, подскочила:
- Аманда, позвольте помочь. Я подержу это все.
Хотя Льюис заметил, что Уилсон не вполне довольна тем, что их снова прервали, она ничего не сказала, пока Аманда налила ей кофе. Затем Эд, а потом и Джан налила себе кофе, высыпав в чашку пакетик сахарозаменителя. Закончив, Аманда забрала поднос, извинилась за беспокойство, и удалилась на кухню.

Глядя на пьющего кофе Эда, Джан поняла, что он примет вызов президента. Хотя он был способен носить полагающийся костюм и разговаривать, как политик, в душе он был воином. Как и ее муж Скотти, Льюис был полностью предан богу и стране, и готов идти за нее до конца. И, как и Скотти, мог среди ночи подняться по тревоге, тогда как она сама предпочла бы дождаться наступления дня. Единственная причина, по которой он тянул с ответом, заключалась в том, что он обдумывал, о чем будет просить, и на чем будет настаивать после того, как займется этим делом. Или, подумала Джан, он отыгрывался на президенте, заставляя ее еще немножко повариться в собственном соку, прежде, чем согласиться помочь ей спасти свое политическое будущее.

Поставив чашку на блюдце, Льюис пожалел, что Аманда принесла обычные повседневные кофейные чашки, а не хорошие фарфоровые. Наверное, подумал он, для президента это стало дополнительным унижением. Посмотрев на Уилсон краем глаза, Льюис попросил ее пояснить, что именно она имеет в виду.

- Рассказав вам всю правду, я надеялась обсудить это с вами. Как я уже сказала в самом начале, весь совет национальной безопасности напоминает выброшенных на берег китов. Мне нужен кто-то с ясной головой и опытом в подобных вопросах, тот, кто вернет нас на правильный путь и направит в нужном направлении. Кроме того... - Уилсон сделал паузу на секунду, глядя вниз на собственные колени, а затем посмотрела Льюису в глаза с, как он понял, искренней и сердечной просьбой - мне нужен кто-то, кому я могу доверять, кто-то, кому доверяет американский народ и СМИ, кто-то, не запятнанный украинским фиаско.

Льюис собирался добавить «и кто-то, кого не жалко», но не сделал этого. Вместо этого, он кивнул и ответил кратко, позитивно и искренне:
- Госпожа президент, я сделаю все, от меня зависящее. - Пожав плечами, он добавил. - Да и как можно обещать что-то иное в такое время?
Прежде, чем Уилсон смогла поблагодарить его, Льюис повернулся к Джан и задорно спросил:
- Как думаете Джан, вы сможете быть готовы к командировке в Берлин с оплатой всех расходов в течение, скажем, шести часов?

Джан улыбнулась:
- Эд, я удивлена, что ты даже задал такой глупый вопрос. Назови место и время и я буду там, с кольцами на пальцах и колокольчиками на лодыжках*.

* Слова из песни «I've Got Rings On My Fingers» Ады Джонс, написанной в 1909 году.

Льюис, лицо которого посерьезнело, серьезным тоном сказал Джан, которая уже вставала с кресла.
- Джан, у меня такое чувство, что мы не добьемся своего так же легко, как в Мексике. Немцы, я думаю, давно затаили недоброе, и некоторое время молча выжидали. Чтобы не думали некоторые, мы и наши немецкие друзья имеем мало общего, а ядерный взрыв на Украине и боеголовки, которые мы ввезли в их страну. не добавили нам причин для теплых взаимных чувств. - Встав, он посмотрел в пол и покачал головой. - Нет, немцы бы не стали бы делать что-то такое в приступе злости, не будучи уверены, что смогут добиться своего. - Взглянув на Джан, а затем на Уилсон, Льюис вздохнул. - Мы не сможем разрешить ситуацию, не заплатив огромную цену. Я лишь надеюсь, что мы сможем себе это позволить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/197992

Переводчики: Zarevich