Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 8

ГЛАВА 8

* * *
10 Января

Ни бледное солнце, пытавшееся подняться на юго-востоке, ни безвкусный завтрак, подаваемый из крытого грузовика, не смогли принести облегчения или развеять тоску на душе промерзших насквозь солдат роты №4 26 панцербатальона. Сидя на крыше своего танка «Леопард-2» и свесив ноги с ее борта, командир роты смотрел, как его люди жались друг к другу, пытаясь согреться и поделиться последними слухами, пока стояли в очереди за завтраком у грузовика. Будучи неспособен как-то улучшить их жизнь или объяснить причины, обусловившие их внезапное развертывание на границе, капитан Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц довольствовался тем, что просто сидел там, где сидел и удивлялся, сколь угрюмы и недовольны были его солдаты, делая то, что были должны. Он не мог не задаться вопросом, испытывал ли когда-нибудь его предок и тезка, самый молодой и самый успешный генерал Фридриха Великого такую же тоску и сомнения, как он в это утро. Наверное нет, печально подумал он.

Сравнивать было не трудно. Каждый человек, сколько он себя помнил, называл знаменитого прусского генерала, не говоря уже о его собственном прадеде, генерал-майоре Вальтере фон Зейдлице-Курцбахе, образцом, на который следовало равняться юному Фридриху. Когда он вырос, это усугубилось тем, что внешне капитан Фридрих фон Зейдлиц был вылитым героем Россбаха. Он унаследовал тот же высокий рост и худощавое телосложение, вплоть до светлых, почти мутных глаз, так что капитана Зейдлица было легко представить в соломенно-желтом мундире Рошовского кирасирского полка, которую фон Зейдлиц носил в 1758 году и принять его за великого кавалериста.

Но это сходство было внешним, или так, по крайней мере, Зейдлицу казалось. Ему не хватало решительного характера, который позволил его предкам оставить след в немецкой военной истории. Его прадед, командующий 51-м корпусом в Сталинградской битве, не колеблясь перечил Гитлеру, несмотря на возможные последствия, когда понимал, что он был прав. Нет, думал он, пытаясь натянуть капюшон своей парки и прикрыться от ледяного ветра. Фамилии Зейдлиц и генов, передававшихся из поколения в поколение, было мало, чтобы сделать его таким.

Пока что рота мало что могла сделать, кроме как принимать завтрак. Решения, которые определят, отведет ли он свои тринадцать «Леопардов» обратно в казармы в Видене или примет здесь, у Чешской границы, бой со своими бывшими союзниками, будут приниматься политиками в Берлине и Вашингтоне. То, что он, в отличие от своих предков, не имел никакой власти над собственной судьбой, было принять столь же трудно, сколь и его приказ не допустить любого движения американских вооруженных сил в Германию или из нее. Мучаясь над этими вопросами, Зейдлиц знал, что в этом он был не одинок. Он не мог вспомнить ни одного немца, который бы сказал, что американцы были правы, используя Германию в качестве плацдарма для своей авантюры на Украине. Не мог он представить себе и кого-либо из своих соотечественников, выступивших бы в защиту американского решения, ввезти ядерное оружие в их страну без ведома и без разрешения правительства Германии. Это было наиболее оскорбительно. По словам командира бригады, американцы словно пытались их спровоцировать.

Тем не менее, переброска всей бригады к границе три дня назад, в сочетании с озвученным из кабинета канцлера указом провести немедленную мобилизацию резервных батальонов бригады и всех других бригад, казалось излишне провокационным уже со стороны немцев. Он считал, что его правительство должно было использовать дипломатические, а не военные средства для решения этой проблемы. Но пока ничего, по крайней мере, ничего из того, что он знал или слышал по радио, никоим образом не свидетельствовало о том, что канцлер Руфф или американцы были заинтересованы в реальных переговорах. Вместо этого, пока бригада молча ждала, а американцы продолжали испытывать решимость правительства Германии, Берлин продолжал делать новые заявления, давать новые указания, объявлять о развертывании новых сил, что служило лишь усилению, а не снятию напряженности. Как и для многих его соотечественников, новость о том, что парашютная бригада захватила американскую авиабазу, где хранилось ядерное оружие, из за которого был весь сыр-бор, принесла ему лишь страх и мрачные предчувствия. Армия лучше, чем кто бы то ни было знал, что американцы не смогут проигнорировать вызов. Если холодные головы и здравый смысл не возобладают, Зейдлиц понимал, что ему предстоит пойти в бой.

Погруженный в столь высокие раздумья, Зейдлиц не заметил механика-водителя своего танка, который аккуратно забрался на борт машины, стараясь не опрокинуть завтрак для своего командира. Зейдлиц заметил его только когда он поставил рядом тарелку, над которой поднимался пар. Натянув улыбку на лицо, все еще мрачное от глубоких забот и личных сомнений, Зейдлиц поблагодарил его и взял тарелку. Глядя вниз, Зейдлиц скривился, а затем спросил механика, что он, собственно, принес.

Его заряжающий улыбнулся:
- Херр хауптман*, когда я проходил подготовку в Министере, наш фельдфебель говорил нам никогда не спрашивать, куда мы идем, потому что у нас в любом случае не будет выбора, не спрашивать, что мы будем делать, потому что когда дойдем, офицеры, которые нас примут, тоже не будут этого знать, и никогда, никогда не спрашивать у кашевара, что он там стряпает, потому что он и сам этого не знает.

* Капитан сухопутных войск (нем.)

Зейдлиц посмотрел на заряжающего и рассмеялся. Немецкой армии не было необходимости тратить миллионы и миллионы марок на обучение офицеров военной теории и тактике, подумал он. Его заряжающий, прошедший всего несколько недель подготовки, уже понимал все лучше него. Похоже, все что было необходимо для офицеров, это вести себя подобно своим солдатам: заткнуться и идти туда, куда скажут, не волноваться о том, что случиться и есть, что дают. Для простого капитана-танкиста, такого как он, поднял Зейдлиц, волноваться о происходящем будет простой тратой времени.

* * *
После двух дней безостановочных лекций и односторонних заявлений, Эд Льюис был готов сдаться. Хотя, думал он, слушая канцлера Руффа, отступать ему было некуда, потому как ситуация работала в обе стороны. Во всяком случае, не было никаких намеков на то, что немцы были заинтересованы в сколько-нибудь открытом диалоге. С самого начала своей череды официальных и неофициальных встреч, Эд Льюис оказался задавлен единой линией партии, от которой не отклонялся никто. От Томаса Фельнера, министра внутренних дел, принадлежащего к левой части спектра до Рудольфа Ламмерса, министра обороны и убежденного консерватора, вся разница была лишь в интенсивности эмоций говорившего с ним.

Не то, чтобы в этот раз что-то было по-другому. Даже сейчас, слушая, как канцлер Руфф следует той же дорогой, проторенной членами его кабинета, Льюис думал о том, насколько он не любил немецкий язык. Для него это был слишком суровый язык. Резкая отрывистая манера, с которой северные немцы произносили слова, казалось, била по ушам. Хотя он догадывался, что просто был на взводе от содержания речи, Льюис заметил, что раздумывает о том, как бы выключить канцлера, как это сделала президент Уилсон, поняв, что прямые переговоры между ней и Руффом ничего не дадут. Вместо того, чтобы следить за тем, что говорил канцлер, он мечтал о том, чтобы это происходило во Франции и не немцы развязали данный кризис. Французский язык, думал он, по крайней мере, был более приятен на слух.

Отсутствие интереса у американского конгрессмена касательно того, что он говорил, не ускользнуло от Руффа. Это разозлило его. Еще больше его злило то, что они отправили в Германию всего лишь конгрессмена, а не члена президентского совета, чтобы выслушать его. Ну что же, подумал Руфф, если Ами так выражают свое к нам отношение, возможно, я могу сделать что-то, чтобы заставить их увидеть ситуацию в новом свете.

Встав, Руфф застал и Льюиса и немецкого переводчика врасплох:
- Я вижу, херр конгрессмен, вы устали слушать одно и то же. Возможно, вы не верите в нашу решимость.

Захваченный врасплох и застеснявшийся от того, что его незаинтересованность была настолько очевидна, Льюис сел и попытался извиниться. Однако Руфф прервал его, начав говорить без остановки. Переводчик с трудом пытался не отстать от него:
- Реалии мировой политики и дипломатии в современном мире жестки и очевидны. Как многие уже заметили, многие годы продолжается борьба между имущими и неимущими. Но то, что некоторые поняли или попытались понять, это то, что под терминами «иметь» и «не иметь» как США так и бывший Советский Союз подразумевали не финансовые или природные ресурсы. Нет, херр конгрессмен, когда речь заходила о том, кого следовало послушать, а кого можно было проигнорировать, «иметь» и «не иметь» означало иметь или не иметь ядерную бомбу. - Руфф сделал паузу, позволяя ему переварить это утверждение, а сам подковылял т стола к стене, на которой висела карта Германии со слегка выделенными границами 1938 года, далеко простирающимися за нынешние. Встав рядом с немецким флагом, Руфф повернулся и посмотрел на Льюиса, а затем продолжил:

- В восьмидесятые, великий голод охватил большую часть Африки. Хотя Соединенные Штаты были обеспокоены этим, мало что было реально сделано. Результатом, херр конгрессмен, стала смерть миллионов, миллионов невинных женщин и детей, которые были сняты на пленку и показывались почти каждую ночь во всех домах Америки. В начале девяностых, после распада Советского Союза, когда новые республики Содружества столкнулись с той же перспективой, народы мира, во главе с США, наперебой поспешили на помощь бедным русским. И почему, херр конгрессмен, в чем была разница? Разница очевидна. У Эфиопии не было ракет с ядерными боеголовками, способных достичь США.

Льюис, ерзавший в кресле, наконец, получил возможность сказать слово, пока Руфф остановился:
- Это, херр канцлер, довольно циничный взгляд. Неужели вы не понимаете, что...

С отчетливой остротой в голосе, Руфф оборвал Льюиса:
- Это, херр конгрессмен, очень циничный мир. Только те, кто готов признать это и меть дело с реальным, а не желаемым положением вещей, сможет в нем выжить. Пятьдесят лет назад Германия была сломлена. Морально и физически мы достигли дна. У нас не осталось ничего. Ничего. А еще хуже, херр конгрессмен, если вы можете себе такое представить, было презрение, с которым ваши соотечественники, облаченные в самостоятельно присвоенный себе образ благодетели, вошли в нашу страну и начали судить наш народ в соответствии с моралью, по которой не жило даже ваше собственное правительство. Мы сидели, беспомощные, сломленные и истощенные, в то время как вы систематически создавали теорию нашей коллективной вины, а затем попытались вывернуть немецкий народ, его культуру и историю в грязь, словно немцы были всего лишь животными. А затем вы снова и снова добавляли лицемерия, когда это соответствовало вашим потребностям, когда коммунисты перестали быть вашими друзьями и стали врагами, а вашим бизнесменам потребовались новые рынки, которые они бы смогли эксплуатировать, мы снова стали людьми. Однако в ваших глазах, в глазах американских политиков, купленных евреями, мы никогда не были и не могли быть равными. Равными вам, достойными того, чтобы сесть рядом с вами как равные. Что же, херр конгрессмен, мы заплатили за грехи наших отцов. Пятьдесят лет вы тихо сидели и слушали, пока ваши соотечественники указывали, что нам делать и говорили, что нам должно быть стыдно за себя, а сами использовали нашу страну и наш народ как средство достижения своих политических целей. Пришла пора отвернуться от прошлого и взглянуть в будущее, на новый порядок в Центральной Европе. Новый порядок, в котором не будет место лицемерию американского вмешательства.

Впервые с момента прибытия в Германию Льюису стало не по себе. Выражение «новый порядок» и упоминание евреев в негативном ключе заставили его вздрогнуть. Удовлетворенный тем, что добился желаемого эффекта, Руфф продолжил, довольно деловым тоном:
- Мне сообщили, что ваша президент требует, чтобы мы вернули ядерное оружие, изъятое у вас на Зембахе под ваш контроль. На ваш взгляд, это вроде как придти с полицией к вору и заставить его вернуть краденое, да еще и самолично погрузить краденое в машину. Но ваша страна не имеет никакого юридического права на эти боеголовки. Никакого. Что бы вы не думали о том, что вы сделали, это был еще один пример высокомерного и презрительного отношения, призванный замаскировать бессистемность и ошибочность вашей внешней политики. Вместо того, чтобы вернуть это оружие, мое правительство приняло решение включить его в арсенал Центральной Европы, который позволит неядерным странам этого региона разговаривать с Соединенными Штатами на равных. Даже вы, херр конгрессмен, можете это понять.

Тщательно обдумав сказанное в течение нескольких секунд, Льюис ответил, медленно и тщательно подбирая слова.
- Я уверен, данный вопрос касается не только Соединенных Штатов. Вы должны понимать, что другие ядерные страны Европы, Великобритания и Франция, не говоря уже о России на востоке, глубоко обеспокоены появлением новой ядерной державы в Европе. - Льюис собирался добавить «особенно учитывая, что это – Германия», но решил этого не делать.

Руфф усмехнулся, поняв намек Льюиса и его обеспокоенность ядерной Германией.
- Франция, где в районе Парижа сосредоточена пятая часть населения, не говоря уже о жизненно важных правительственных и экономических подразделениях, не рискнет предпринять какие-либо действия против нас. Взрыв даже двух или трех боеголовок в районе Парижа принесет такие жертвы и опустошения, по сравнению с которым ущерб в обеих мировых войнах покажется им весьма незначительным. Англичане, склонные признавать свершившееся и имеющие проблемы с ирландским и шотландским меньшинствами в своей собственной островной империи, также примут наш новый статус, разве что заявив официальный протест.

Желая показать, что его не запугать, а США не взять на блеф, Льюис подался вперед и попытался перейти в атаку:
- Послушайте, херр канцлер. Вы знаете, так же, как и я, что прямо сейчас это оружие не имеет для вас никакой практической ценности. Вы даже не имеете необходимых кодов активации. По оценке наших экспертов, вам потребуется много усилий, не говоря уже о приличной доле удачи, чтобы использовать эти боеголовки. Я не понимаю, на что рассчитывает ваше правительство с подобными пустыми угрозами.

Но если Льюис намеревался расстроить хорошо спланированную «лекцию» Руффа, сияющая улыбка на лице того ясно показала, что он не добился желаемого эффекта. Покачав головой, Руфф с улыбкой продолжил:
- Вы считаете нас дураками, херр конгрессмен. Вы так долго видели в нас непослушных детей, что полагаете, что мы неспособны думать или делать что-то сами. Что же, позвольте заверить, что мы вовсе не дети. И игра, которую мы ведем в настоящее время, отнюдь не детская. Чтобы вы поняли, скажу в терминах, которые даже ваша президент способна понять: мы не только способны использовать это оружие, но и более чем готовы сделать это.

На лице Льюиса отобразилось его потрясение и недоверие. Руфф, видя, что его слова ударили Льюису в сердце, словно кинжал, начал проворачивать этот кинжал:
- Видите ли, херр конгрессмен, правительство Украины предоставило нам все необходимые коды и всю необходимую информацию, касающуюся активации боеголовок. Пока мы говорим, технические советники украинской армии, армии, которую вы атаковали и разбили, работают вместе с персоналом Бундесвера и Люфтваффе над адаптацией боеголовок к нашим средствам доставки. Так что мы готовы разговаривать с США или любой другой страной с позиции силы. Немецкая революция 1989 года пришла к своему логическому завершению. Мы получили все необходимое, чтобы стать мировой державой. И ни вы, на ваша президент, ни ваша крошечная армия, коченеющая в Чехии и Словакии, не может изменить этого, не заплатив слишком высокую цену.

Когда канцлер Руфф закончил, Эд Льюис вышел из его кабинета, словно в тумане. Он даже не заметил поспешившую присоединиться к нему Джан. Только когда он откинулся за заднее сидение своего «Мерседеса» и позволил себе расслабиться, физически и морально, на его лице появилась бледная тень эмоций. Но даже тогда выражение его лица смогло передать только его отчаяние и ощущение безнадежности. Понимая, что в свое время Льюис скажет ей все, что сможет, и, наверное, даже немного больше, Джан оставила его в покое. Какие бы слова не были произнесены на личной встрече Льюиса с канцлером Руффом, они разрушили его надежды на быстрое и дружественное решение конфликта. Обуздав репортерское любопытство, Джан просто сидела, глядя на достопримечательности Берлина, пока они ехали в американское посольство, откуда должны были отправиться домой. В конце концов, ее пригласили в эту поездку вместе с Льюисом для того, чтобы она могла послужить еще одной парой глаз и ушей и помочь понять настроение немецкого народа и его избранных представителей. Хотя для политика уровня Льюиса было странно доверять такую задачу представителю средств массовой информации, особые узы дружбы и доверие, существовавшие между ними, а также способность замечать то, что не замечали другие, делали Джан бесценной помощницей.

Наконец, проехав некоторое время молча, Льюис повернулся к Джан и сказал слабым, едва не плачущим голосом:
- Нам придется воевать с ними. Я не вижу другого выхода. - Взглянув через окно машины на улицы, заполненные идущими по своим делам берлинцами, Льюис повторил эти слова, почти что про себя: - Нам придется воевать с ними. - И добавил, словно запоздалую мысль - опять.

Подавленность Льюиса и его болезненный комментарий шокировали Джан как мало что за последнее время. Ошибочно принимаемый за пацифиста, Льюис начал политическую карьеру после ухода из национальной гвардии Теннесси, выступая против любого, кто стоял за применение военной силы как средства решения провалов дипломатии или универсального средства урегулирования международных кризисов. Вооруженные силы США, любил повторять он, были возданы для защиты страны, а не для навязывания другим американских принципов и не для того, чтобы сделать мир более удобным для американских корпораций. Соединенные Штаты, повторял он своим оппонентам, не имели права навязывать свое видение мира или что-либо кому-либо приказывать, не важно, по какой причине. Поэтому сейчас Льюис сказал то, к чему Джан была готова меньше всего.

Тишина и повседневность, наблюдавшиеся по всему маршруту, закончились, когда лимузин с Льюисом и Джан подъехал к посольству. По обеим сторонам улицы и полукругом вокруг въезда в посольство размещались двойные кордоны полицейских с суровыми лицами и в полном снаряжении. Хотя противостоящая полицейским толпа вела себя тихо, и люди в ней пока что держались и просто старались согреться, Джан поняла, что они готовы к действию. На территории посольства расположился отряд морских пехотинцев в полном снаряжении, вооруженный винтовками и дробовиками, готовый встретить всех желающих.

Если Льюис и обратил на это внимание, он не подал вида. Когда лимузин остановился у входа, он направился к зданию, опустив руки в карманы пальто и опустив голову. Даже оказавшись внутри, он проигнорировал сотрудников посольства и направился к кабинету, в котором они с Джан располагались последние два дня. Оказавшись внутри, он подошел к окну с видом во двор и начал смотреть куда-то вдаль, даже не сняв пальто. Видя, что на разговор он, как минимум, не настроен, Джан решила предложить ему кофе или чего-нибудь еще. Это, подумала она, может помочь ему отвлечься. И даже если нет, по крайней мере, она сама могла что-то сделать и как-то отвлечься.

Когда она вернулась с подносом, заполненным выпечкой, кофейником и чашками, Льюис, наконец, подал признаки жизни. Был ли тому причиной умышленно со стороны Джан громкий звон чашек или запах свежего кофе, значения не имело. Когда она налила кофе им обоим, Льюис встал, снял пальто, сунул руки в карманы брюк и подошел к ней. Приняв от нее чашку, которую Джан подала именно так, как ему нравилось, Льюис посмотрел на нее, пока она брала собственную чашку. Наконец, ощутив способность говорить, он посмотрел Джан в глаза, сделал глоток кофе и улыбнулся. Джан нашла его улыбку усталой и натужной.

- Знаешь, Джан, я всегда поражался тому, что вы с Амандой такие разные, но, в то же время, так похожи.

Пораженная этим странным комментарием, Джан задалась вопросом, что это значило. Но спрашивать она не стала, позволяя Льюису просто спокойно пить кофе.

Льюис усмехнулся:
- Судя по твоим глазам, Джан, ты не поняла, о чем это я. Не знаю, стоит ли говорить это, по крайней мере сейчас... Ты, как и Аманда, принимаешь все таким, как оно есть. Вы обе, каждая по своему, стараетесь поддерживать вокруг гармонию. А я, думаю, не лучше любого другого парня, который считает, что его взгляды и принципы - единственно верные пути достижения вечного мира и вечного счастья для всех, и который готов забить их в горло всем несогласным. - Льюис сделал паузу, поставил чашку на стол и налил себе еще кофе. - То есть... трудно, особенно для такого как я, вдруг осознать, что не можешь найти решение любой проблемы, дать ответ на любой вопрос. Я ощущаю себя... Наверное, как Супермен, впервые столкнувшись с криптонитом*.

* Первые комиксы про Супермена быстро наскучили читателям из-за абсолютной неуязвимости героя, поэтому было придумано вещество криптонит, лишавшее его сил.

Джан заговорила впервые с того момента, как он покинул кабинет канцлера:
- Я так поняла, Эд, к переговорам немцы не готовы.

Его тон и поведение передавали ощущаемую Льюисом прострацию.
- Переговоры? нет, Джан, это неверное слово. Я думаю, немцы назвали бы это диктатом. Я не думаю, Джан, что кто-либо в этом городе, от Руффа до министра иностранных дел Фельнера, от которого я бы ожидал наибольшей разумности, заинтересован в переговорах. Они выставили нам список претензий и требований, которые мы должны удовлетворить прежде, чем они согласятся на серьезные переговоры на уровне правительств наших стран.

Оказавшись втянутой во все это, Джан спросила Льюиса, какими конкретно были эти условия.

Отхлебнув кофе, Льюис медленно поставил чашку и секунду смотрел на нее прежде, чем ответить:
- Ну, хотя есть целая куча мелких претензий, важность которых зависит от того, кто их выставляет, все сводится к двум действительно важным вопросам, с которыми, как мне представляется, согласны все немцы.

- А именно?

Льюис, в глазах которого не отражалось никаких эмоций, посмотрел на Джан:
- Во-первых, все американские подразделения должны, я подчеркиваю слово «должны», быть выведены с территории Германии до июля этого года.

- Но мы же не можем просто взять и уйти за шесть месяцев. Они же несерьезно? Или...

- Полно тебе Джан, они следили за нашей политической обстановкой и понимают, что мало кто из американцев будет возражать простив возвращения наших войск домой как часть усилий по сокращению военных расходов. Да и мы сами, в конце концов, много лет стремились переложить на европейцев более активную роль в защите самих себя. Они же преподносят нам на блюдечке с голубой каемочкой то, что многие наши соотечественники требовали уже давно.

Джан поняла, что он был прав. Канцлер Руфф понимал, что администрации Уилсон будет трудно оправдать необходимость держать американские войска в Европе, свободной от призрака советского господства.
- А второе?

Льюис, вздохнув, посмотрел на пол, а потом опять в глаза Джан:
- Боюсь, требование снова к нам. Видишь ли, канцлер Руфф полагает, что для поддержания своей позиции в европейском сообществе Германия должна встать вровень с другими государствами, слово которых в мировой политике является решающим.

- Но как мы, Соединенные Штаты, можем им в этом помочь? Да и большинство стран Европейского сообщества признают роль Германии в новой Европе.

- Джан, Руфф хочет большего, чем словесного признания. Он хочет, чтобы за ним стояла реальная сила. Он считает, что Германия, если она хочет, чтобы ее принимали всерьез, должна вступить в самый эксклюзивный на этой планете клуб, в который желает войти каждое государство, желающее влиять на то, каким будет наш мир. Короче говоря, Германия, точнее сказать, канцлер Руфф, желает, чтобы Соединенные Штаты признали Германию как ядерную державу, сохранить ядерное оружие, которое уже у них есть, и развиваться в этом плане так, как она посчитает нужным.

Хотя она понимала, что этого стоило ожидать, то, с каким выражением произнес это Льюис, поразило Джан. Темные, зловещие образы пронеслись в ее сознании. Придя в себя, она попыталась осознать то, что сказал Льюис. Наконец, вернув себе дар речи, она посмотрела на него:
- Но мы же не можем допустить этого. Я имею в виду, что мы ни можем согласиться ни на что подобное!

Льюис медленно поставил чашку с кофе на подставку и засунул руки в и карманы.
- Знаю, Джан. Я знаю.

Джан и Льюис стояли, молча глядя в пол, когда в комнату, постучавшись, вошел сотрудник посольства. Он остановился, увидев, как Джан и Льюис молча стоял у небольшого стола в центре комнаты, и сказал:
- Извините , что прерываю.

Вырвавшись из мрачных мыслей, Льюис поднял на него глаза:
- Ничего страшного, вы нам не помешали. Что случилось?

- Посол интересуется, когда вы намерены возвращаться в Вашингтон. Прошлым вечером вы упоминали, что собираетесь отправляться сегодня днем, после еще одной встречи с канцлером Руффом. Эти планы еще в силе?

Льюис мгновение подумал, прежде, чем ответить:
- Нет, планы изменились. Пожалуйста, передайте послу, чтобы он был так добр организовать мне перелет в Прагу для встречи с командующим десятым корпусом.

Когда сотрудник отвернулся, Джан с ехидным выражением на лице посмотрела на Льюиса, но ничего не сказала, пока тот не удалился.
- Что мы будем там делать?

Льюис пожал плечами.
- Не знаю. Но у нас есть несколько часов на то, чтобы решить. А сейчас, прошу меня извинить, я должен поговорить с президентом. А вы, Джан, выразите послу мое почтение и собирайтесь.

* * *
Оказавшись на северном берегу реки Уж, Нэнси Козак приказала своему механику-водителю свернуть с дороги. Заняв позицию, с которой она могла увидеть северный подход к мосту, который она только что пересекла, Нэнси начала ждать, пока последняя машина ее роты пересечет реку, перед тем, как продолжить отход в Словакию. Как и вся остальная ее рота, она была рада вновь увидеть Словакию, где они могли бы расслабиться и отдохнуть. Их задача выступать в роли флангового охранения 1-й бригады была утомительна, особенно в первые шесть часов, но в те же самые часы, ввиду нахождения на открытой позиции на фаланге бригады, особенно выматывающей. Как только попытки украинской танковой бригады прорвать позиции роты Козак были отбиты, а ВВС обрабатывали ее в течение дня, остатки бригады отползли на юго-восток и заняли оборону к северу от Узловой. Однако бригады по-прежнему представляла собой угрозу, которую нельзя было игнорировать.

Козак и ее крошечное подразделение не могли игнорировать свое положение нежданных освободителей. Сами того не понимая, рота Козак, как и остальная бригада, оказались в самом центре русинской борьбы за независимость от Украины. Никогда прежде не слышавшая о Русинах, Нэнси Козак узнала от фермера, чей дом занимал инженерный взвод, что русины, считавшие себя этнически отличными от украинцев, составляли большинство населения в районе Ужгорода, исторической столицы Руси. Недовольные решениями украинского правительства, направленными на то, чтобы предотвратить более тесные связи со своими братьями в Словацкой Руси, украинские русины начали задумываться о обретении независимости. Внезапное появление американских войск, вступивших в бой с украинцами, стало для них словно ответом на их молитвы. То, что ни Козак, ни кто-либо из ее роты понятия не имел об их проблеме, не имело для них значения. Как пояснил фермер, солдатам, независимо от страны, редко сообщают истинное назначение отданных им приказов. Не готовая к этой внезапной информации и взаимодействию с гражданскими, Козак понятия не имела, что ей делать. После попытки объяснить, что они находились здесь не ради русинов, она бросила это дело и позволила фермеру, его родственникам и другими окрестным жителям, приехавшим посмотреть на «освободителей» думать, что они хотели. Кроме того, русины, несмотря на очевидные проблемы в деле сведения концов с концами, были готовы обеспечить солдат Козак свежим хлебом и горячей домашней едой. Хотя она находила не слишком порядочным принимать незаслуженные подарки, она не видела возможности как-то это прекратить. Так что она отбросила это все и занялась чисто военными вопросами, к решению которых была подготовлена.

Не то, чтобы после седьмого января было много дел. После того, как предрассветная атака была отражена, украинская танковая бригада, закрепившаяся на южном берегу реки, подверглась удару стареющих, но заслуженных А-10 «Уортхог». Летя низко и медленно, А-10 молотили по всему, что хотя бы казалось походим на нечто военное. Когда русинский фермер рассказал Козак, что было по ошибке обстреляно несколько колонн беженцев, текущих на восток от Чопа, Козак высказала претензии офицеру связи от ВВС, приданному ее роте. От отринул всякую озабоченность, заявив, что в густонаселенных районах всегда была возможность нанесения сопутствующего ущерба. Отвечая на вопрос Козак, что именно подразумевалось под «сопутствующим ущербом», капитан ВВС посмотрел на нее так, словно подумать не мог, что она может спросить нечто подобное, а затем ответил, по сути, вскользь: «причинение вреда гражданским сооружениям или населению, находящимся в открытой близости от места удара, но не являющимся его целью». Увидев наползающее на ее лицо выражение неодобрения, капитан ВВС продолжил: «понимаете, когда А-10 идет на уровне верхушек деревьев на скорости шестьсот километров в час, у пилотов нет времени отделять зерна от плевел. Когда беженцы и вражеские танки находятся на одной дороге, сопутствующий ущерб неизбежен».

И хотя Козак не понимала, какие чувства испытывать относительно этого разговора, она была рада тому, что украинцы, всеми силами стремившиеся закрепиться на берегу реки, снялись и отступили в попытке избежать ударов авиации. Кто-то должен был заплатить за это, подумала она.

Когда непосредственная угроза оказалась устранена, а потери в первый день боев учтены, Козак принялась за реорганизацию и налаживание отдыха роты, в то же время, стараясь сохранить ее в состоянии боевой готовности. С пехотными и инженерным взводами проблем не было. Хотя пехота, как обычно, понесла самые серьезные потери, боевой дух оставался высок, как и мотивация и готовность. Однако с танковым взводом все обстояло иначе. Хотя он сыграл решающую роль в окончательном срыве украинской переправы, то, как показал себя командир взвода и гибель одного из танкистов от дружественного огня обозначили тень, нависшую над ротой.

Козак мало пыталась развеять свои сомнения. Если бы это были учения, она смогла бы закрыть глаза на ошибки лейтенанта Эллерби, как обычно случалось с новыми лейтенантами. Но объективность у Козак закончилась. Собственная встреча со смертью во время боя на Латорице, в сочетании с гибелью наводчика танка Эллерби от огня своих же, гибелью, которая была трагической и отнюдь не неизбежной, разрушила ее способность рассматривать Эллерби с позиции профессионального офицера. Пытаясь осмыслить ситуацию, Козак с трудом заставила себя признать, что смотрела на произошедшее слишком по-человечески. Хотя разум подсказывал ей, что подобные ошибки были неизбежны в пылу сражения, она заметила, что не в состоянии простить Эллерби некоторых его вполне реальных недостатков, которые едва не стоили ей и ее роте жизни, а также того, что она находила просто личным свинством.

Приняв то, что никогда не сможет воспринимать Эллерби ответственным командиром взвода, Козак решила не особенно скрывать свое к нему отношение. Это немедленно проявилось в склонности игнорировать его, а также в презрении, звучавшем в ее голосе, когда она говорила о нем. Когда Козак собрала всех взводных на совещание в первую ночь после боя, она подчеркнула это тем, что сказала взводному сержанту взвода Эллерби Рурку прибыть вместе с ним. Когда Рурк после окончания совещания попросил Козак отойти в сторону и сказал, что было глупо вызывать их обоих, Козак и глазом не моргнула. Она посмотрела прямо в глаза Рурку и сказала: «Да, у вас есть мнение. В следующий раз держите его при себе».

Но попытки Козак убрать Эллерби или его взвод были сорваны командиром бригады. Его приказ оставить взвод Эллерби там, где он есть до тех пор, пока он лично не разберется в ситуации, не обрадовал ни Эллерби ни Козак. Когда она лично обратилась к командиру батальона подполковнику Рику Закарзуку с просьбой просить командира бригады пересмотреть свое решение, Закарзук, он же Рики З, отказался связываться с Диксоном.
- Сейчас нужно сделать слишком многое, особенно с этой ситуацией в Германии, - ответил он. - Хотя с согласен с тобой, боюсь, командиру бригады слишком не до того. И пока мы находимся на территории Украины, а ситуация в Германии не измениться, я не имею намерения беспокоить его по этому поводу. - Увидев, как поникли плечи Козак от его ответа, Рики З попытался ободрить ее.
- Послушай, Нэнси. На следующий день вы возвращаемся в Словакию. После того, как мы прибудем туда, делай, что хочешь, хоть окружай танки Эллерби колючей проволокой и ставь охрану с приказом стрелять на поражение. Я полагаю, что мы останемся там до тех пор, пока власть имущие не разберутся в море взаимных обид, и все это ядерное оружие не будет возвращено. А до тех пор все, что нам остается - это пытаться хоть как-то скрасить нашу ситуацию.

Словно ее мрачные мысли накликали что-то, Козак услышала, как танки Эллерби с гулом начали въезжать на мост, направляясь к ее «Брэдли». Хотя она понимала, что это мелочно и непрофессионально, Козак не могла выбросить из головы презрение, которое испытывала всякий раз, как думала от Эллерби. От вида танков, проходящих мимо, больших черных силуэтов на фоне пасмурного темного неба, у Козак подскочило давление. Подсчитав их, дабы убедиться, что все они прошли мост, она дала лейтенанту Матто приказ подорвать мост. И только обещание Рикки З поговорить с полковником Диксоном насчет Эллерби могло как-то скрасить ситуацию, казавшуюся ей невыносимой.

* * *
Всякое беспокойство, которое Скотт Диксон испытывал относительно того, что был оторван от своей бригады на заключительном этапе ее вывода с Украины, было забыто им, когда его вертолет приземлился на территории военного городка в Миловице, когда-то бывшего штабом советских войск в Чехословакии. В непосредственной близости от хорошо очерченного круга укатанного снега, служившего вертолетной площадкой, стояла его жена Джан. Преодолевая желание подбежать и обнять ее, Диксон намеренно неуклюжей походкой подошел к ней. Улыбнувшись, он спросил:
- Привет, дорогая. Я дома. Что у нас на ужин?

Будучи не в настроении для юмора и пустых разговоров, Джан просто подошла к нему, откинула капюшон парки, взяла его лицо ладонями и поцеловала. Несколько секунд, они стояли обнявшись, не обращая внимания ни на взгляды проходящих мимо, ни на пронизывающий холодный ветер. Наконец, оторвавшись от нее, Диксон посмотрел в сияющее лицо Джан.
- Нам лучше пойти куда-нибудь, пока мы не примерзли друг к другу.

Джан, сверкнув глазами, ответила:
- Это настолько страшно, полковник Скотт Диксон?

Нежно обняв ее, что она вряд ли почувствовала из-за зимней одежды, Скотт усмехнулся:
- О лучшей судьбе и мечтать не мог. Но, - продолжил он с вздохом разочарования, - боюсь, Большой Эл не это имел в виду, приказывая мне прибыть сюда.

Генерал, командовавший десятым корпусом, ростом 158 сантиметров, получил прозвище «Большой Эл» еще когда он был командующим 16-й бронетанковой дивизии. Диксон был тогда его начальником оперативного отдела, а с Джан они просто жили вместе. По образованию офицер ВВС, Большой Эл Малин наслаждался очарованием Джан, ее умом и вниманием, которое она ему оказывала. Когда она и Диксон, наконец, поженились в форт-Худе, Большой Эл был ее посаженным отцом*. Этим он гордился вдвойне, так как стремился развивать Скотта Диксона как оперативного офицера и просто умного человека. Диксон, любил говорить Большой Эл, в своей работе был настоящим художником, делившимся со всеми своей любовью к военной истории.

* Человек, исполняющий на свадьбе роль отца невесты в отсуствие настоящего. Символически «отдает» ее жениху.

Держась рядом, Джан и Диксон медленно шли к зданию, которое было штабом десятого корпуса в Чехии.
- Скотти, мне сказали, что ты прибудешь прямо с Украины меньше пяти минут назад. Эд Льюис сказал, что если я хочу увидеть тебя, мне надо идти как можно скорее.

Удивленный упоминанием Льюиса даже больше, чем ее появлением, Диксон слегка сбавил шаг:
- А что, позволь спросить, наш друг из конгресса делает здесь посреди ночи? Стой, не говори. Конгресс понял, что чего-то не понял, и послал Льюиса выяснить.

Джан хлопнула его по низу спины:
- Скотт, это серьезно. Президент отправила его в Германию, чтобы создать основу для переговоров между нами и немцами по поводу боеголовок и требований вывода наших сил из Германии.

Диксон усмехнулся.
- Да уж, херр Руфф на нас действительно надулся. – А затем, отскочив на расстояние вытянутой руки, посмотрел на нее. - А ты, я полагаю, просто случайно оказалась рядом, когда президент просила Эда Льюиса об этом и напросилась поехать вместе.

Посмотрев на него, Джан улыбнулась:
- На самом деле, все так и было.

По лицу Диксона пробежало недоверие:
- Сочиняешь, наверное. И думаешь, что я поверю.

- Верьте во что хотите, Скотт Диксон. Но так все и было, и это правда. Вот вам крест. А теперь скажи, что у вас тут твориться?

Два офицера, в которых Диксон узнал сотрудников оперативного отдела корпуса, стоявшие у двери, к которой они направлялись, заставили Диксона остановиться.
- Я действительно не знаю, Джан. Но, думаю, сейчас узнаю.

Обняв мужа, Джан ничего не сказала, когда офицеры подошли к нему и сказали следовать за ними.

Они вошли в приемную. Джан осталась там, сев напротив адъютанта Большого Эла, а Диксон направился в его кабинет. Большой Эл и Льюис сидели в креслах, погруженные в разговор. Указав на стоящий на тумбочке кофейник, Большой Эл без всяких церемоний или формальностей сказал Диксону брать чашку, стул и присоединятся к ним. Сев рядом с Льюисом, Диксон поприветствовал его легким кивком. Льюис выдавил из себя улыбку. Он устал, подумал Диксон. Но не только потому, что не выспался. Его лицо, глаза, поникшее выражение, почти что отражали его тяжкие мысли. Заметив, как Диксон посмотрел на Льюиса, Большой Эл сказал:
- Скотти, конгрессмен только что прибыл после двух дней безостановочных переговоров в Берлине.

Сделав глоток кофе, Диксон покачал головой.
- Извините, сэр, но я слышал, в основном, всевозможные слухи. Пока операция на Украине не закончилась, я на самом деле не обращал особого внимания на то, что не касалось моей бригады.

- Если кратко, - начал Большой Эл. - То немцы не только захватили боеголовки, которые рейнджеры вывезли с уцелевшей базы хранения, но и смогли, с помощью украинцев, реально поставить их на вооружение. Канцлер и его приспешники сообщили конгрессмену, что намерены не только никому их не отдать, но и применить, если мы или кто-либо попробует забрать их силой.

Слова Большого Эла не особенно удивили Диксона. Применение ядерного оружия никогда не было для него каким-то призрачным ужасом. Это было просто еще один вид оружия. Проведя большую часть жизни в изучении того, как лучше уничтожить ближнего своего, он начал считать рассматривать применение ядерного оружия исключительно с точки зрения целесообразности. Поэтому упоминание о нем не вызвало у него шока и трепета. Для его аналитического ума все сказанное имело смысл. Германия в течение многих лет все больше и больше позиционировала себя в качестве лидера Европейского сообщества. Революция 1989 года и падение коммунизма, открывшее Восточную Европу, сделали Германию, в силу банальных географических причин, шлюзом между Востоком и Западом. Для достижения большего нужны были всего лишь «инструменты». Теперь, благодаря США, они у нее были.

Бросив взгляд на лицо Льюиса, а затем обратно на Большого Эла, Диксон ответил, только наполовину шутя:
- Я так понимаю, это была хорошая новость.

Откинувшись на спинку кресла и сделав глоток кофе, Большой Эд хмыкнул. Как и все старшие офицеры, Большой Эл обнаружил, что офицеры, способные ясно мыслить и ясно высказываться, не трепеща перед генеральскими звездами и не теряясь в новой ситуации, были большой редкостью. Скотт Диксон был как раз из таких, и Большой Эл старался использовать его таланты при любой возможности.
- Как всегда, Скотти, ты схватываешь на лету. Похоже, что наши бывшие друзья и союзники в Берлине вообще и херр Руфф в частности, уже решили, что обрели власть и могут начать немедленно ею пользоваться.

- И что же это значит, сэр?

Большой Эл посмотрел в потолок:
- Да всего-то полный вывод всех американских войск из Федеративной Республики Германии, начиная с нашего десятого корпуса.

Стремясь немного разрядить ситуацию, Диксон попытался пошутить:
- Ну что же, мы немного опоздали на рождество, но думаю, что большая часть моих подчиненных скажут Руффу спасибо. Кроме того, некоторые друзья конгрессмена Льюиса в О.К. будут двумя руками за. Меньше расходов на оборону, больше на социальные программы и бесконечное поле для политической риторики. - Отхлебнув кофе, Диксон сделал паузу и пробормотал последний и самый едкий комментарий: - Ну и дела. После этого всего я жалею, что не мог проголосовать за этого парня.

Усталый и все еще расстроенный последней встречей в Руффом, Льюис не оценил юмора, и для и Диксону и Большого Эла это было очевидно.
- Полковник, немцы ворвались с оружием на американскую военную базу и захватили ядерного оружие. Кстати говоря, наша страна прилагала все усилия для контроля над его распространением.

Диксон, не смутившись, парировал:
- Но можно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Мы, без всякой предварительной договоренности ввезли ядерное оружие в Германию, явное нарушая Берлинское соглашение двухлетней давности, которое прямо запрещает хранение ядерного оружия на территории Германии или его перемещение через территорию Германии. Мы, основные сторонники безъядерного статуса Центральной Европы, были первыми, кто нарушил правила. Сдается мне, в суде у немцев были бы веские аргументы.

Льюис резко ответил:
- К сожалению, полковник, дело будет решаться не в суде. Немцы твердо намерены поставить США в такое положение, в котором нам придется или уступить, или ответить силой.

Видя, что дискуссия между Льюисом и Диксоном выходит из-под контроля, Большой Эл решил, что нужно вернуть их обоих к теме совещания.
- Господа, я думаю, нам стоит оставить высокую политику Вашингтону. Это не наша забота. Правы мы или нет, для меня не важно. А важно, полковник Диксон, то, что немцы настаивают на разоружении корпуса до его вывода из Европы.

Диксон посмотрел на Большого Эла, на Льюиса, снова на Большого Эла.
- Это что, серьезно? Я имею в виду, даже они должны понимать, что это равносильно безоговорочной капитуляции, оскорблению армии и всей нашей страны!

- Я думаю, - вставил Льюис. - Ему это и нужно. Показательная публичная кастрация. И если Руфф добьется этого, он станет национальным героем, Арминием двадцать первого века.

На мгновение Диксон попытался вспомнить что-то, связанное с этим именем, но не смог. Большой Эл пришел ему на выручку:
- Тевтобургский лес.

Диксон моментально все понял. К 9-му году нашей эры, Римская империя в течение двадцати лет безуспешно пыталась цивилизовать германцев, живущих к востоку от Рейна. В ходе ежегодного перехода из летнего лагеря на Везере, там, где теперь стоит город Мюнден, на зимние квартиры, три римских легиона и шесть когорт Квинтилия Вара, римского правителя Германии, а также множество римских купцов, чиновников и членов их семей подверглись атаке германских племен. Арминий, вождь местных германцев и, предположительно, бывший союзник римлян, обратил германцев против них. В трехдневной битве, развернувшейся в густых лесах долины Липпе, германские племена под началом Арминия уничтожили 18 000 римских солдат и 12 000 чиновников и купцов, отпустив несколько сотен римлян, чтобы те вернулись в Рим и рассказали всем о германском могуществе. Эта битва не только остановила экспансию Римской империи на восток и направила ее на нисходящую исторического развития, но и позволила Германии свободно развивать собственную культуру без латинского влияния, что позволило ей доминировать над другими западноевропейскими культурами. Известная как просто битва в Тевтобургском лесу, она считалась многими истоком немецкой истории и немецкого национализма. В Арминии немцы видели ту же личность, которую американцы видели в Джордже Вашингтоне во время Американской войны за независимость.

Подумав об аналогии мгновение, разом собравшийся Диксон посмотрел на Большого Эла:
- Но это же несерьезно! Я хочу сказать, что ведь на дворе двадцать первый век!

- Это серьезно, полковник. - Сказал Льюис. - Поверьте мне. И именно поэтому вместо плетеных щитов и копий воинов Арминия они намерены полагаться на ядерные боеголовки.

- И немецкая общественность готова принять и поддержать его?

- Руфф, судя по всему, полагает, что да, полковник. Его избрание в консервативной Германии на патриотической платформе было воспринято многими, включая самого Руффа, как серьезный мандат доверия. Это, в сочетании с нашими собственными ошибками в последние несколько дней и его решительными действиями, сделало его очень популярным среди консерваторов. Понимаете ли, - добавил Льюис. - В отличие от нас, американцев, для которых прошлые президентские выборы уже седая древность, немцы, как и большинство европейцев, имеют сильное чувство истории. Мы напомнили им об этом в начале девяностых, когда крошечные племена под знаменами давно забытых вождей внезапно воспользовались политическими потрясениями и выскочили на карту всей Центральной и Восточной Европы. Это возрождение племенного национализма делают фигуру Арминия особенно привлекательной для немцев, гордой и единой культуры с долгой историей.

- Короче говоря, - добавил Большой Эл. - Мы попали. Херр канцлер намерен рубить направо и налево безо всякого разбора.

Диксон примирительно вскинул руки. Зная, что Большой Эл решил использовать их встречу для обсуждения всех вопросов, которые считал нужным и всех идей, которые могли возникнуть, Диксон принял инициативу:
- Ну хорошо, хорошо. Значит, мы располагаемся здесь, на замечательном чешском зимнем горном курорте, пока все не уляжется и политики не остынут и не окажутся готовы к серьезным переговорам.

Льюис вздохнув, покачал головой. Как «ответственный за политику», он ответил:
- Хотел бы я, полковник, чтобы все было так просто. Но когда я разговаривал с президентом днем, она сообщила мне, что посол Чехии уже был у нее и, от имени своего правительства, просил, чтобы десятый корпус немедленно покинул их страну. Немцы и, похоже, украинцы, в соответствии с информацией от начальника отдела ЦРУ в Берлине, уже начали их обрабатывать. Похоже, они напомнили правительствам Чехии и Словакии, что границы с Германией и Украиной у них значительно протяженнее, чем с Соединенными Штатами.

Диксон на мгновение задумался, прежде чем ответить.

- Ну ничего, просто легкий стратегический шантаж. Что насчет поляков? Пропустят ли они нас к побережью Балтики и домой?

- Этот вариант, - ответил Льюис, - изучается, но не выглядит многообещающе. Правительство Польши по-прежнему раздражено объемами помощи, которую мы оказываем России за их счет. Кроме того, хотя они не действуют совместно с немцами, вывод через территорию Польши станет для немцев моральной победой. Я прямо сейчас вижу, - продолжил Льюис, размахивая руками, словно выступал перед кем-то, - как этот новоявленный гитлеренок кричит на весь мир, как хваленая американская армия уползла прочь под защитой польской армии вместо того, чтобы потерпеть решительное поражение от объединенной немецкой армии.

Диксон закатил глаза:
- Ну и кашу же мы заварили. Звучит все больше и больше похоже на то, что Пейтону Плейсу придется идти в ООН вместо международного кризиса. - Поочередно глядя на Большого Эла и Льюиса, Диксон сказал:
- Я так понимаю, у кого-то из присутствующих есть блестящая идея, способная волшебным образом вытащить нас из этой задницы.

- Ну что же, Скотти, - заявил Большой Эл. - Я рад, что ты это спросил. Помнишь Ксенофонта?

Диксон и Льюис разом посмотрели на Большого Эла. На его лице отражался намек на улыбку и никакой реальной озабоченности. У него есть что-то на уме, подумал Диксон, и он решил склонить нас на своею сторону. Понимая, что Большой Эл хотел, чтобы он действовал по его плану, Диксон ответил:
- Да, конечно. Поход десяти тысяч. Около 400 года до н.э. десять тысяч греческих наемников, служивших царю Персии, были преданы и брошены в центре нынешнего Ирака. Вместо того, чтобы сдаться, чего персидский царь требовал в обмен на их жизни, они сомкнули ряды и двинулись обратно в Грецию, через нынешний Курдистан, принимая, я полагаю, в свои ряды всех желающих.

Большой Эл улыбнулся еще шире:
- У тебя хорошая память, Скотти, почти как у конгрессмена Льюиса.

Пропустив комплимент мимо ушей, Диксон продолжил играть свою роль, формулируя намеки Большого Эла:
- Дайте-ка я попробую понять. Вы, генерал, предлагает нам послать немцев нафиг и стройными рядами двинуться в Бремерхафен?

- Ну, вообще-то это была идея конгрессмена. Видишь ли, ему хочется вернуться в Вашингтон с военным вариантом решения проблемы за пазухой.

Удивленно глядя на Льюиса, Диксон уже собирался заговорить, когда Льюис сказал:
- Знаю о чем вы думаете, полковнике. Неужели великий пацифист, чемпион по политическим решениям военных авантюр, на самом деле ястреб в голубиной шкуре? Боюсь, вы стали жертвой полуминутных предвыборных роликов. Я был и всегда буду выступать за ответственность правительства, разумную и ответственную политику. Я против американской привычки сначала стрелять, а потом думать. Но бывает, что наступает момент, как, например, сейчас, когда не остается места разговорам, когда долгосрочные последствия перевешивают риск, и применение силы становиться оправданным.

- Это все замечательно, - возразил Диксон. - Но давайте посмотрим правде в глаза. Это двадцать первый век, а не 400 род до н.э. И страна, через которую мы намереваемся пройти, очень цивизована, густо населена и, кстати, вооружена по последнему слову техники. И я уже не говорю о ядерном оружии. Мы говорим не о Тевтобургской битве и не о походе десяти тысяч через горы Курдистана. Вы представляете себе, дорогой конгрессмен, что такое противостояние двух механизированных армий прямо посреди самого густонаселенного района Европы? - Диксон сел и покачал головой. - Мне очень жаль, сэр. Боюсь, я не считаю это жизнеспособным вариантом. Я просто не могу ждать от людей из своей бригады, что они щелкнут каблуками и три раза пробормочут «это ведь не наш дом», пока я буду ставить им такую задачу.

Большой Эл усмехнулся:
- Мне нравиться твоя способность видеть суть дела, Скотти. Вот почему я попросил тебя прибыть сюда, чтобы помочь мне подготовить проект оперативного плана, который конгрессмену Льюису предстоит доставить в Вашингтон. Поскольку и конгрессмен и я согласны, что идеи Пентагона насчет Польши или эвакуации личного состава по воздуху с оставлением тяжелой техники не варианты, мы должны предоставить президенту что-то, имеющие смысл.

Диксон, переводя взгляд от Большого Эла на Льюиса, наконец осознал, что они были серьезны.
- И вы оба считаете, что провести весь корпус через всю Германию в разгар зимы это что-то, что имеет смысл?

Большой Эл ответил тихо, но твердо:
- Я надеюсь, что боя между современным Арминием и мной, американским Ксенофонтом, удастся избежать. Что, впрочем, ваша задача. - Большой Эл заерзал на стуле. Диксон понимал, что последние слова были адресованы, в основном, Льюису. Такое желание могло быть лишь надеждой, и никто, в особенности командующий корпусом не должен был всерьез принимать его в расчет. Если американские войска войдут в Германию, будет драка. Диксон понимал это, и не сомневался, что Большой Эл также это понимает. После минутного молчания, Большой Эл продолжил:
- В наших же силах дать лидерам нашей страны жизнеспособный план действий, который они смогут задействовать, если ничего другого не останется.

Несколько секунд глядя в свою чашку с кофе, Диксон подумал над сказанным. И решимость Большого Эла начала пронимать его. На секунду он представил себе канцлера Руффа, в одежде древнегерманского вождя на танке «Леопард-2» и Большого Эла, в шлеме и нагруднике древнегреческого полководца на М1А1 «Абрамс», несущихся друг на друга по широкому автобану. Эта идея была настолько безумна, что Диксон вдруг понял, что она могла просто взять и сработать. Не было другой альтернативы, кроме как покорно сложить оружие и вернуться домой стадом баранов. Эта мысль была столь отвратительна, что он даже не мог об этом думать. Глядя на Большого Эла, Диксон улыбнулся:
- Генерал! Какая замечательная идея. Я вот как раз думал о том же. Когда начнем?

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/197993

Переводчики: Zarevich