Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: Центральная Германия: Глава 13

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ:

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ГЕРМАНИЯ

ГЛАВА 13

* * *
19 Января

Штаб-сержанта Джо Далласа вырвало из крепкого сна резко, словно кто-то включил свет. Кто-то изо всех сил тряс нижнюю часть его спального мешка. На мгновение он лежал без движения и не издавая никаких звуков. Расположившийся на крыше башни танка М1А1 «Абрамс», среди коробок с пайками, вещмешками членов экипажа, вспомогательного снаряжения и коробов с патронами калибра 12,7 мм, Даллас, с первого дня службы прозванный Даллас-Джо просто вслушивался. Все было тихо. Помимо звука собственного дыхания, ударяющегося от нейлона спального мешка, прикрывавший лицо, защищая его от ветра и непогоды, он не слышал ничего. В это время, в теплом и надежном «арктическом» спальном мешке, он мог представить себе, что находится где-то в другом месте. После многих лет службы ему даже удалось привыкнуть к сну на жесткой броне своего танка. За несколько секунд до того, как осознание того, что случилась какая-то беда, пришло в его сознание и вся ответственность командира танка свалилась на его двадцатишестилетние плечи, Даллас просто наслаждался несколькими секундами, свободными от страданий и требований долга.

Еще одна тряска нижней части спального мешка, а затем кашель и голос его наводчика окончательно вырвали Далласа из сладостной изоляции:
- Сержант Даллас, лейтенант требует вас к своему танку немедленно. Он говорит, что получил приказ выдвигаться в течение десяти минут.

С большой неохотой, Даллас буркнул в ответ на усилия заряжающего. Собравшись, он поднял правую руку, лежавшую на груди, словно у мумии, и расстегнул спальный мешок. Хотя он подготовился к холоду, Даллас оказался не готов к бодрящему душу из скопившегося на мешке снега. Все спокойствие и умиротворенность, которые он ощущал сразу после пробуждения, растворились в один миг. Сев, он огляделся, но ничего не увидел. Даже протерев глаза, он не увидел неба. Все что он мог ощущать всеми органами чувств, было холодное липкое ощущение таявших на лице снежинок. Очередной несчастливый день в стране фрицев, подумал он.

Со всей профессиональной скоростью и четкостью, Даллас за минуту оделся и направился к танку командира взвода, оставив наводчика, сержанта Тима Дойла собирать спальные мешки, маскировочную сеть и готовить танк. Когда Даллас подошел к танку командира, он увидел взводного, который стоял перед свом танком вместе со взводным сержантом, изучая карту, разложенную на верхней лобовой детали танка. Подойдя ко взводному сбоку, Даллас обозначил свое присутствие, не вмешиваясь в разговор между командиром взвода и взводным сержантом. Хотя оба увидели его, они никак не отреагировали, не отвлекаясь от разговора.

- Вы правы, сержант Эмерсон. Мне тоже не нравиться двигаться по шоссе посреди ночи. Но Ка-О сказал все четко. Он хочет, чтобы мы убедились, что шоссе 84 свободно вплоть до Расдорфа и проверили сообщение от дивизионного разведбата о гусеничных машинах, замеченных в нем. Для нас это означает, что он хочет, чтобы мы проверили каждый сантиметр этой долбанной дороги.

Взводный сержант, сержант первого класса Эмерсон, посмотрел на лейтенанта, на мгновение задумался, а затем склонился над картой. В течение нескольких секунд он изучал ее в свете маленького красного светомаскировочного фонаря.
- Послушайте, лейтенант, вот здесь есть лесная дорога, идущая параллельно шоссе. Если она действительно там есть, там есть и мелкие лесные дороги, выходящие к шоссе через равные промежутки. Я мог бы взять своего ведомого и двинуться по ней, а вы и ваш ведомый двинетесь по шоссе дальше за нами. Когда я буду видеть, что дорога свободна, я сообщу вам. Вы сможете знать, где я нахожусь и прикроете меня, пока я выйду на лесную дорогу и двинусь к следующему перекрестку. Таким образом, мы сможем выполнить требование старика насчет того, чтобы проверить шоссе и не будем торчать на нем, как пьяная компания.

Взглянув на лесную дорогу, от которой говорил Эмерсон, лейтенант на мгновение задумался:
- Звучит неплохо, сержант Эмерсон, но это займет много времени.

- А разве старик что-то говорил насчет времени?

- Нет, не говорил. Он только сказал сделать это.

- Тогда не вижу в этом ничего такого. Мы будем делать именно то, что он сказал, и не важно, сколько времени этой займет.

Уступив Эмерсону, лейтенант вздохнул:
- Вы правы, сержант Эмерсон. Вы, как всегда, правы. Мы будем двигаться таким порядком, пока не окажемся здесь, к западу от Расдорфа. Там мы расположимся по обеим полосам дороги, вы на северной, я на южной. Не соглашусь только в том, что я пойду по лесной дороге, а вы по шоссе. Должен напомнить, что я все-таки командир взвода.

Эмерсон, давно понявший, что есть вещи, о которых не стоит спорить с Вест-Поинтерами, просто пожал плечами:
- Хорошо. Если у вас все, сэр, я бы хотел пойти и дать Олстону и его экипажу пинка под зад и вообще готовиться к выдвижению.

Эмерсон, не дожидаясь ответа, растворился в темноте. Лейтенант, впервые повернулся к Далласу:
- Вы же слышали большую часть этого всего, сержант Даллас?

Даллас, хотя и недовольный тем, что командир взвода избрал для себя лесную дорогу, которая могла быть опасна в самых благоприятных условиях, ничего не сказал. Он предпочел бы двигаться по дороге, особенно ночью, хотя риск там был и выше. Перспектива шароебиться на разбитой лесной дороге ночью, когда не было видно вытянутой руки, не могла не радовать. Но так же, как и Эмерсон задолго до него, Даллас понял, что есть вещи, о которых с молодыми вторыми лейтенантами спорить не следует. Вместо этого, он просто громко буркнул:
- Понял, сэр, ясно и четко. Готов идти за вами след в след.

Удовлетворившись, лейтенант смел с карты нападавшие снежинки и аккуратно разложил ее, указывая маршрут движения к Расдорфу:
- Хорошо, просто замечательно, сержант. Заводите свой танк, как только будете готовы и двигайтесь сюда, ко мне.
Вяло, для порядка, отдав командиру честь, Даллас развернулся и направился к своему танку, чтобы подготовить его к началу нового дня.

Движение, как и ожидал лейтенант, шло медленно, так как состояние лесной дороги было именно таким, как опасался Даллас. Карта, по которой ориентировались его командир и взводный сержант, была самой подробной, но все равно на ней не был отмечен каждый изгиб или поворот лесной дороги. Порой Даллас даже сомневался, были ли они на нужной дороге. Но затем они, как и предлагал Эмерсон, повернули налево и выкатились на шоссе 84. Даллас успокоился. Если его командир взвода и умел что-то делать, так это использовать навигационное оборудование в танке и читать карты. Убедившись, что все идет хорошо, Даллас немного расслабился к тому моменту, как они преодолели половину пути до Расдорфа.

Свершившись с собственной картой, Даллас подумал, что они должны были достигнуть следующего поворота. Оторвав взгляд от карты, он увидел, как светомаскирующие фары танка командира замедлили движение, а затем повернули налево. Отметив на карте свое местоположение, Даллас скомандовал механику-водителю, специалисту Бобби Янгу, снизить скорость и приготовиться к повороту. Янг, уже сам все понявший, ничего не сказал в ответ. Он знал, что для Далласа это был просто метод проверки себя и членов своего экипажа. С наибольшей возможной легкостью, Янг развернул танк. Даллас схватился за обод командирского люка, глядя, как длинный ствол 120-мм орудия не зацепил ни одного дерева. Танк повернулся и направился к шоссе 84. Оказавшись на боковой дороге, Даллас снова увидел задние огни танка командира взвода. Он опустился на место командира и начал смотреть, как танк взводного медленно движется к шоссе.

Когда они приблизились к шоссе, Даллас скомандовал Янгу остановиться. Он хотел дать взводному некоторое пространство на тот случай, если придется сдать назад. Высунувшись из люка своего танка, Даллас смотрел, как танк взводного выбрался из леса, вкатился на небольшую насыпь, и двинулся направо, в сторону Расдорфа. Для Далласа, не любившего приборов ночного видения, все превратилось в набор черных и серых пятен. Даже танк командира взвода был не более чем большой черной массой, единственным, что выдавало в нем танк, был ствол орудия справа. На мгновение отвернувшись, чтобы осмотреться и сделать пометку на карте, Даллас оказался поражен, когда словно весь лес вокруг неожиданно озарился ярким светом.

Увидев вспышку пламени, в которую превратился танк командира взвода, Янг ударил по тормозам. Даллас, которого швырнуло вперед, а потом назад, изо всех сил пытался восстановить равновесие. Затем он глянул на танк командира взвода. От танка взводного, откатывавшегося назад, поднимались языки пламени. Хотя Даллас не понял, что случилось, он подозревал худшее. Глянув направо, затем налево, он увидел, что не было способа объехать танк взводного, который начало сотрясать вторичными взрывами. Не было никакой возможности вести бой с той позиции, где она находился. Зажатый на узкой тропе и ослепленный пламенем горящего танка командира взвода, он станет легкой добычей. Единственное, что Даллас мог сделать, это отойти назад.
- Назад! Янг, задний ход! Давай!

Далласу не потребовалось повторять дважды. Янг уже начал переключать передачу, когда Даллас прокричал это. Ощутив, как танк наклонился на корму, а затем дал задний ход, Даллас выкрутился в открытом люке и начал смотреть назад, направляя Янга. Однако глаза плохо видели в темноте после пламени танка взводного. Он не видел перед собой ничего. Точки и размытые пятна стояли перед глазами, не давая ему видеть, куда они двигаются и что вообще происходит. Щелкнув переключателем на боку танкового шлема, Даллас сказал Янгу двигаться медленно и держаться прямо. Хотя Даллас не услышал ответа, он ощутил, что танк чуть замедлился. Это означало, что Янг его услышал и понял.

И Даллас и Янг уже немного успокоились, когда заряжающий, глянувший на дорогу, крикнул по ВПУ:
- Даллас! Там что-то движется по дороге. Это... Твою мать! Танк! Зырит прямо на нас!

* * *
На западе, сержант Эмерсон, танк которого стоял на шоссе 84 у съезда на лесную дорогу в ожидании, когда его командир выйдет из лесу на шоссе, увидел взлетевший над верхушками деревьев огненный шар. Сразу же до него донесся резкий грохот выстрела из танкового орудия. Кто-то в кого-то выстрелил и кто-то кого-то поразил. Эмерсон без раздумий скомандовал механику медленно двинуться вперед, чтобы он смог понять, что там происходит. Наводчик, не видевший ничего, спросил у него, что случилось. Эмерсон, надеясь, что его голос не выдавал волнения, просто ответил наводчику смотреть в оба и быть готовым стрелять. Таким же спокойным голосом он сказал заряжающему, высунувшемуся из люка, опуститься внутрь, зарядить подкалиберный и быть готовым. Даже еще раньше, чем он услышал «БПС заряжен!», Эмерсон опустился в башню так, чтобы только его голоса и плечи торчали из открытого люка. Взявшись руками за командирские рукоятки управления башней, он, как и остальные члены экипажа, был готов.

Хотя пламя несколько унялось, подбитая машина все еще горела. Эмерсон боялся худшего. Огонь жутким светом озарял дорогу и деревья у поворота. По мере того, как они приближались, Эмерсон начал медленно разворачивать башню таким образом, чтобы, как только его танк повернет, орудие оказалось бы направлено на восток, на шоссе. Как и остальные члены экипажа, Эмерсон, затаив дыхание, ощущал, как его сердце начало биться чаще. Быстро обернувшись, он увидел танк своего ведомого, сержанта Олстона, который следовал за ним с той же скоростью по другой стороне дороги. Убедившись, что он был готов, Эмерсон повернулся обратно как раз в тот момент, когда танк начал показываться из-за поворота. Простым «ну вот, мы идем», он сказал экипажу быть наготове.

Сцена, открывшаяся перед ним, подтвердила все его худшие опасения. Дорога, ведущая к Расдорфу, была с обеих сторон обрамлена высокими соснами. Менее чем в трех сотнях метров впереди, через небольшой снег, который все еще продолжал падать, Эмерсон увидел орудие и переднюю часть горящего танка. Наполовину выбравшись из леса, он застыл на насыпи, заблокировав одну полосу дороги, и яростно горел. На мгновение он собирался убедиться, что это был «Абрамс». Однако движение другой машины, мелькнувшей в темноте за горящим танком, привлекло его внимание. Он инстинктивно развернул орудие в направлении угрозы. Крикнув механику остановиться, Эмерсон начал наблюдать.

Дальше на дороге он увидел темный силуэт машины, пытавшейся обойти горящий танк. Эмерсон уже собирался опуститься вниз и глянуть на него в тепловой прицел, когда увидел, что она развернула башню в направлении горящего танка и выстрелила во что-то невидимое в лесу. Без каких-либо колебаний и не нуждаясь в каких-либо еще доказательствах, Эмерсон отдал команду на ведение огня:
- Наводчик, танк! Бронебойным!

Наводчик и заряжающий выкрикнули в унисон:
- Цель вижу!
- Готов!

В ответ Эмерсон крикнул:
- Огонь!

Дистанцию в триста метров бронебойный оперенный подкалиберный снаряд с отделяющимся поддоном, представляющий собой стержень из обедненного урана, двигавшийся на скорости больше мили в секунду, преодолел раньше, чем орудие танка Эмерсона успело откатиться. Когда дульная вспышка улеглась, цель уже была поражена и сотрясалась от вторичных взрывов. Удовлетворенный тем, что цель была поражена, Эмерсон опустился на свое место и посмотрел в смотровой прибор. И когда он это сделал, что, что он увидел, заставило его сердце екнуть. Танк, который он только что поразил, без сомнения, был немецким танком «Леопард-2». Это означало, что горевший на дороге у леса танк был танком его командира взвода. Зная, что немецкие танки, как и американские, никогда не действовали в одиночку, Эмерсон высунулся из люка и приказал механику отойти назад за поворот. Там он мог осмотреться и понять, что случилось с Далласом и, что еще более важно, сообщить командиру роты, что они вступили в бой и о результатах этого боя. Мысль о том, что он попал в первые кадры этого фильма о войне, не пришла в голову сержанта первого класса Эмерсона. Это для него не имело значения. Он, как и командир немецкого «Леопард-2», просто делал то, чему был обучен.

* * *
Большой Эл Малин с нетерпение ожидал окончания зачитывания утренней разведывательной сводки. Он уже понимал серьезность ситуации, в которой оказался десятый корпус. От Альсфельда на западе до Хюнфельда на востоке было тридцать пять километров или двадцать одна миля по прямой. Между ними находился автобан А7 и шоссе 27, которые вели на север к Касселю от Фульды. Именно в этот критический момент, среди лесов и холмов центральной Германии подстегиваемый канцлером Руффом Бундесвер решил нанести первый удар.

Ни подразделения, участвующие в ударе, ни их диспозиция не стали неожиданностью для командования десятого корпуса. Начальник разведывательного отдела штаба Большого Эла уже некоторое время следил за продвижением 2-й панцердивизии из района Эрфурта на востоке и 10-й панцердивизии от Франкфурта на западе. Командирам 4-й бронетанковой и 55-й пехотной дивизий было приказано быть готовым к отражению ударов, которые намеревались нанести командиры обеих дивизий противника. Тем не менее, даже среди командования корпуса и двух дивизий, которым предстояло вступить в бой, многие надеялись, что маневры двух панцердивизий были не более, чем позерством. Именно поэтому у почти всех офицеров штаба десятого корпуса было нехорошо на душе, когда утром они получили о Большого Эла сообщение о первых боях, таких, как бой сержанта Эмерсона. Надежда достичь моря без серьезной конфронтации была в одно мгновение смыта кровью первых боев. Теперь, как и предсказывал Большой Эл, им предстоял бой. Следующие несколько часов будут для десятого корпуса боем не на жизнь, а на смерть.

Джи-2, начальник разведывательного отдела корпуса, сам излагал сводку в то утро. Как и остальные докладчики, он показывал все на большой карте, покрытой листами пластика, висящей на стене фургона, который в настоящее время служил залом совещаний штаба десятого корпуса. В своей привычной четкой и бесстрастной манере, Джи-2 предоставлял собравшимся максимально возможно четкую картину ситуации, возможных целей противника, обозначенного свежими отметками на карте. Немецкие части, наступающие с запада и востока были показаны красным. Все основные немецкие боевые подразделения, начиная от бригады, были изображены стрелками, указывающими, куда они направлялись. А направлялись они, естественно, к автобану А7, основному пути движения десятого корпуса на север. Американские подразделения, обозначенные синим, напоминали большой хрупкий пузырь, попавший в клещи.

На западе, американская 55-я механизированная пехотная дивизия двигалась от Вюрцбурга к Альсфельду. Относительно небольшой городок Альсфельд не представлял реальной стратегической ценности. Он просто 19-го января оказался на пути двух механизированных сил. Однако, столкновение этих сил пока что больше напоминало ярмарочное представление, что лобовое столкновение двух локомотивов.

* * *
Командир 10-й панцердивизии генерал-майор Альберт Киблер, не уверенный в политической ситуации, действовал медленно. Ввиду слабой явки резервистов, 10-й панцердивизия смогла 18 января выставить только семь* полностью укомплектованных танковых и панцергренадерских батальонов. И даже решимость и боевой дух солдат этих батальонов был под вопросом. Среди офицеров бушевали дискуссии относительно того, кто был истинным врагом немецкого народа. Это создавало у Киблера впечатление, что у него в руках находился стеклянный меч, который мог разлететься вдребезги от сильного удара.

* Штатный состав немецкой дивизии предполагал наличие 12 линейных батальонов (4 батальона в каждой из 3 бригад, 3 танковых и панцергренадерский в танковой и 3 панцергренадерских и танковый в панцергренадерской бригаде)

Действия Киблера отражали его осторожность. Вместо танкового катка, который представлял себе канцлер Руфф, 10-я панцердивизия ползла от Франкфурта к Альсфельду гигантской гусеницей. Два передовых батальона нога в ногу немного продвигались вперед, а затем останавливались. После того, как передовые батальоны занимали позиции, остальные начинали двигаться вперед, словно для того, чтобы заставить передовые двинуться дальше. Официальным объяснением было то, что такая тактика была необходима, чтобы не допустить растягивания сил дивизии, поддержания снабжения и готовности к бою. Хотя это и было правдой, это означало и то, что американцы, а не 10-я панцердивизия достигнут Альсфельда первыми.

Киблер находил это просто замечательным, так как в душе был готов на все, чтобы оттянуть вступление в бой с американцами в надежде, что противоречия между Берлином и Вашингтоном будут так или иначе разрешены без применения силы. Даже сейчас, когда его войска вступили в бои на полях в окрестностях Альсфельда, Киблер продолжал сомневаться в мудрости своего правительства и решил держаться тонкой грани между требованиями долга и велениями совести. Предоставленные сами себе, командиры передовых батальонов 10-й панцердивизии последовали примеру своего командира, ограничиваясь прощупыванием позиций американцев, которые легко парировались 55-й механизированной пехотной дивизией.

* * *
Командующий 2-й панцердивизии, действующей восточнее, не маялся подобными терзаниями. Это было видно по первым же боям его передовых сил, подобные тем, в который оказались вовлечены Эмерсон и Даллас. Бывший командир мотострелкового полка Народной Армии ГДР, генерал-майор Эрих Дорш был восстановлен в объединившейся армии и получил звание генерала в ходе реформ канцлера Руффа. Дорш ударил 2-й панцердивизией во фланг десятого корпуса, словно пикой. Отчасти, это стало возможным потому, что он, как и многие из его солдат и офицеров были с востока. Выросшие и сформировавшиеся при коммунизме, они не испытывали большой любви к американцам. Не терзал их и конфликт долга и совести, который был намертво вбит в сознание каждого офицера старого Бундесвера и который подкосил их, когда настал момент истины. Даже явка резервистов отражала это различие. 2-я панцердивизия могла похвастаться девятью полными линейными батальонами, которые делали ее крупнейшей немецкой дивизией.

Так как 2-я бригада 4-й бронетанковой дивизии входила в Кассель, а 1-я бригада Скотта Диксона все еще оставалась в арьергарде к югу от Фульды, задача прикрытия правого фланга дивизии была возложена на 3-ю бригаду. Ввиду неспособности прикрыть все возможные подходы, полковник Эндрю Боумен, командир 3-й бригады, сосредоточил два из трех своих батальонов для парирования атаки по автобану Е40, ведущему на запад из Эрфурта к Бад-Херсфельду, городу на полпути между Фульдой и Касселем. Опасность этого очевидного подхода была очевидна, так как автобан Е40 был тем же направлением, по которому двигались с юго-запада Киблер и его 10-я панцердивизия.

Но для Дорша этот подход был слишком очевиден. Еще до того, как его собственная разведка подтвердила данные, полученные от Люфтваффе и спецслужб, Дорш решил избрать более сложное, но менее очевидное направление для удара во фланг десятого корпуса. Сковывая внимание американской 3-й бригады вспомогательной атакой на направлении, на котором американцы ожидали удара 2-й панцердивизии, Дорш нанес главный удар вдоль шоссе 84, которое вело на юго-запад от Айзенаха к шоссе 27, ведущему на Хюнфельд. В шести километрах, то есть четырех милях к западу от Хюнфельда лежал автобан А7. Одним ударом Дорш намеревался оттеснить фланговое охранение десятого корпуса, вклинить 2-ю панцердивизию между американскими передовыми силами и арьергардом и одновременно перерезать обе дороги на север, от которых так сильно зависел десятый корпус.

К середине утра серия резких столкновений, начавшихся с боя сержанта Эмерсона у шоссе 84 неподалеку от Расдорфа, потрепала танковый батальон Эмерсона и заставила его отступить под непрекращающимся напором 2-й панцердивизии. Батальон отошел на северо-запад, к основным силам 3-й бригады 4-й бронетанковой дивизии. Хотя этот маневр имел смысл для командира батальона Эмерсона и командира 3-й бригады, он открыл немцам дорогу на Хюнфельд вдоль шоссе 84.

* * *
Глянув на часы, Большой Эл подумал, что не может дожидаться, пока совещание закончится как положено. Командиры дивизий ждали его приказов. Хотя они уже реагировали на ситуацию в собственных полосах ответственности, существовала опасность, что их действия и решения, принятые самостоятельно, приведут к неспособности корпуса эффективно справиться с двойной угрозой. Когда Джи-2 закончил свой доклад, Большой Эл наклонился к своему начальнику штаба, бригадному генералу Бадди Болину:
- Бадди, я знаю, что это совещание так же важно для персонала, как и для меня, но мы можем закончить его потом. У нас есть, над чем работать. Так что остаешься только ты, Джи-2, Джи-3, офицер связи от ВВС и помощник Джи-4. Нам нужен план и прямо сейчас. Иначе наши наглые командиры дивизий разладят все самостоятельными действиями и развалят корпус на части.

Когда остальные офицеры штаба покинули командно-штабной фургон, Джи-2 взял стул и сел перед Большим Элом спиной к карте. Болин разместился справа от Большого Эла, а справа от него - помощник корпусного Джи-4. Слева от Большого Эла разместились бригадный генерал Джерри Прентис, Джи-3 корпуса, офицер огневой поддержки и Тим Макхаффри по прозвищу «Бигфут», офицер связи от ВВС.

Когда все разошлись, и в фургоне наступила тишина, Большой Эл на мгновение бросил взгляд на карту. Затем он взглянул на мрачные лица офицеров своего штаба, а затем снова на карту. Он уже знал, что намеревался сказать о предстоящей операции. Все было довольно просто. Что его беспокоило, это как об этом сказать. Как и офицеры его штаба, он устал, был подавлен и до пессимизма обеспокоен. Вытянув руки вдоль боков, Большой Эл делая вид, что изучает карту, искал нужные слова и настраивался сам. Ибо он, как командир, должен задавать тон. Все смотрели на него, следили за тем как он держался и внимали его словам. Если его вид будет внушать мрак и погибель, его отношение переймут нижестоящие офицеры и, в свою очередь, будут выглядеть так же, излагая ситуацию своим подчиненным. Негативное отношение передаться командованию дивизий, которое, не имея возможности лично увидеть его, придет к выводу, что они оказались втянуты в нечто безнадежное. Он сам не сможет посетить каждый штаб дивизии, как он сделал неделю назад. Во время этой операции ему предстояло полагаться на офицеров штаба, которые будут передавать остальным его приказы и настрой. Большому Элу пришла на ум сцена из фильма «Паттон». Когда адъютант Паттона заявил, что офицеры штаба Паттона не знают, что у него на уме, Паттон улыбнулся и сказал, что им и не положено этого знать.

С этой мыслью Большой Эл напустил на лицо угрюмое выражение и повернулся к своему штабу:
- Как мне представляется, реальная угроза исходит от 2-й панцердивизии.
Собравшиеся штабные офицеры дружно кивнули. Это наблюдение основывалось те только на оценке обстановки, но и на том, что Большой Эл лично знал командиров обеих немецких дивизий, выступавших в этот момент против них. Во время нескольких совместных американо-немецких командно-штабных учений в рамках НАТО, в которых он принимал участие как командир десятого корпуса, генерал Киблер, командир 10-й панцердивизии действовал совместно с ним. И хотя эти учения предполагали использование компьютерных сценариев вместо реальных солдат и обстоятельств, Большой Эл мог понаблюдать и оценить то, как Киблер думал и действовал.

В результате, Большой Эл согласился с оценкой Джи-2 корпуса, что Киблер, предпочитавший действовать медленно и верно, будет осторожен. Выдвижение 10-й панцердивизии из Франкфурта-на-Майне через Гессен подтвердило это предположение. Хотя Большой Эл и не знал, что обычная осторожность Киблера усиливалась его беспокойной совестью, это не имело значения. Значение для собравшихся имело то, что они пришли к выводу, что 10-я панцердивизия была второстепенной угрозой. Реальная опасность для корпуса в течение следующих сорока восьми часов будет исходить от 2-й панцердивизии. И знание Большим Элом командира дивизии, полученное в ходе учений и прочих мероприятий, снова сыграло свою роль в этой оценке.

Во время двух командно-штабных учений, в которых участвовал десятый корпус, Дорш, командующий 2-й панцердивизии, выступал в роли противника. Один раз он был вражеским главнокомандующим, во второй играл роль командира польской танковой дивизии. В обоих случаях Большой Эл был впечатлен тем, как Дорш сочетал механистичную тактику бывшей Красной Армии с поистине тевтонской точностью. Это для него, казалось, было так же естественно, как дышать. Во время личных встреч и общественных мероприятий, связанных с этими учениями, Большой Эл был не меньше поражен холодностью и отстраненностью Дорша. И он и другие командиры НАТО не могли не заметить, как холодно и отстраненно он говорил с ними. Все они пришли к согласию, что это было результатом его коммунистического воспитания и ранних лет военной карьеры, в ходе которых в него закладывалась идея, что настоящим врагом Германии были американцы. Этот фактор, как и при приняти решения двигаться через Баварию, где население привыкло рассматривать американцев в более выгодном свете, сыграл свою роль в оценке Большим Элом и его офицерами штаба того, какая из немецких дивизий представляла большую опасность.

Определившись с этим вопросом, они начали решать, как лучше всего использовать это понимание в текущей ситуации. В реальности, дискуссии не было. Последние сорок восемь часов собравшиеся прорабатывали все возможные сценарии совместно и конкретно в рамках своих подразделений, как только стала ясна угроза, исходящая от двух немецких панцердивизий. Большой Эл встал, подошел к карте и на мгновение посмотрел на нее, прежде чем заговорить. Джи-2 тем временем придвинул свой стул поближе к помощнику Джи-4. Повернувшись к офицерам штаба, Большой Эл, указывая пальцем на карту, сказал:
- Так как 3-я бригада 4-й бронетанковой дивизии отходит на северо-запад, для 2-й панцердивизии появляется открытая дверь. Слишком поздно пытаться остановить отход, и, даже если бы мы это сделали, вспомогательная атака вдоль автобана Е40, а также главный удар немцев слишком сильны для того, чтобы парировать их силами одной бригады. Так что в настоящий момент 3-й бригаде 4-й бронетанковой следует спешно занять оборону и прикрыть Бад-Херсфельд.

Большой Эл остановился лицом к карте. Затем он продолжил, все еще стоял лицом к карте и показывая пальцем подразделения о которых он говорил и маневры, которые он намеревался совершить.
- Таким образом, принятое решение оставляет крупный разрыв между 1-й бригадой 4-й бронетанковой дивизии у Фульды и 3-й бригадой к югу от Бад-Херсфельда. Мы могли бы потребовать от 4-й танковой дивизии спешно перебросить 1-ю бригаду на север, чтобы закрыть разрыв, но я не думаю, что это удастся сделать. Мы могли бы приказать 1-й бригаде двинуться прямо на север и ударить 2-й панцердивизии во фланг, но Дорш ожидает этого. На такой местности 1-я бригада будет легко остановлена парой немецких панцергренадерских рот. Нам следовало бы в кратчайшие сроки втянуться в лобовые столкновения на юге и на севере, но тем временем передовая бригада Дорша разнесет наши тылы, а это, господа, будет означать конец нашего корпуса и нашей великой авантюры.

Большой Эл прервался, сделал шаг назад, повернул голову, снова глянул на карту, а затем повернулся к офицерам штаба: Вытянув руки вдоль боков и придав лицу суровое выражение, Большой Эл сказал со своим привычным неукротимым выражением в голосе:
- Мы с самого начала знали, что это будет великая авантюра, требующая сплошных удачных стечений обстоятельств. Ну что же, пора опять бросить кости. - Не дожидаясь ответа, Большой Эл принялся излагать свою концепцию контратаки:

- 3-я бригада 55-й пехотной дивизии немедленно, со всеми четырьмя батальонами передается 4-й бронетанковой дивизии. Бригада двинется на восток, если возможно, по пересеченной местности и займет оборону у Хюнфельда или к западу от него. Мы потеряем шоссе 27, если Хюнфельд падет, но пока останется автобан, мы будем жить. Поэтому 3-й бригаде 55-й пехотной дивизии следует взаимодействовать с 3-й бригадой 4-й бронетанковой. Я хочу, чтобы обе бригады предпринимали местные контратаки где и когда возможно, чтобы затормозить или сорвать немецкое наступление.

- Помимо 3-й бригады 55-й пехотной дивизии, командир 4-й бронетанковой дивизии получает приоритет в ударных вертолетах 10-й авиационной бригады. С определенной долей удачи мы сможем остановить 2-ю панцердивизию. - Указав на символ, обозначавший 1-ю бригаду 4-й бронетанковой дивизии к югу от Фульды, Большой Эл продолжил:
- Основные усилия по устранению угрозы от 2-й панцердивизии возлагаются на 1-ю бригады. Ей следует нанести удар от Фульды на северо-восток, параллельно шоссе 27 в сторону шоссе 19. Достигнув шоссе 19, бригада повернет на север и окажется за 2-й панцердивизией. Задача бригады будет заключаться в том, чтобы ударить по вспомогательным подразделениям 2-й панцердивизии и заставить Дорша остановит атаку, возможно, даже развернуться и выдвинуться против 1-й бригады. Пока все это будет происходить, мы будем продолжать двигаться на север. В мои намерения не входит вести бой на уничтожение. Наша цель достичь берега, а не убить как можно больше немцев. Но я также хочу убедиться, что все в этом корпусе понимают, что это не должно нас сдерживать.

Штабные офицеры увидели огонь, загоревшийся в глазах Большого Эла. Он сжал руку в кулак. Постукивая кулаком по карте, подчеркивая каждую фразу, Большой Эл объявил всем, как его корпусу следовало вести бой:
- В ходе этой операции я хочу, чтобы каждый командир на каждом эшелоне командования двигался так быстро, как только может, и бил так сильно, как только может. Наша цель не немецкий народ, но немецкая армия. Мы не должны вредить мирному населению, когда это возможно, но обрушить весь ужас и всю мощь на немецкую армию каждый раз, когда дело будет доходить до драки. Я хочу, чтобы до этих господ в Берлине дошло, что хотя мы не хотим крови, мы не беспомощны. - Унимая свой энтузиазм, Большой Эл добавил, что если они достигнут успеха здесь, другие немецкие командиры дивизий, еще не вступивших в бой, остановятся и дважды подумают перед тем, как наносить удар.

Перед тем, как закончить с 10-й панцердивизией, Большой Эл посмотрел на Макхаффри:
- Бигфут, расскажи насчет Люфтваффе.

По образованию пилот истребителя F-22, Макхаффри был прозван бигфутом за то, что при росте 190 сантиметров ему требовались летные ботинки 47 размера*. Подавшись вперед в кресле, Макхаффри положил руки на колени и посмотрел на Большого Эла:
- Хотя слухи насчет начальника штаба Люфтваффе до сих пор не подтвердились, известно, что есть много неразберихи на всех уровнях. Мы знаем, что пилоты отказываются летать, широко распространился саботаж, а командиры баз часто отказывают в предоставлении топлива для эскадрилий с собственной базы. Хотя мы можем ожидать некоторых действий их авиации, они будут ограничены.

* помимо прямого перевода «большеногий», «бигфут» означает также «снежный человек»

Несколько раз кивнув, Большой Эл снова посмотрел на карту и сказал, не глядя на Макхаффри:
- «Бумер» готов к операции «Вихрь»?

«Бумера», то есть полковника Уилбера Смита, командира 79-го авиакрыла, поддерживавшего силы десятого корпуса в Словакии, изначально предполагалось оставить со своими силами на чешских базах на как можно большее время, чтобы поддержать силы десятого корпуса в нужный момент. «Вихрь» было названием операции, предполагавшей один массированный удар по выбранным базам Люфтваффе. Эти базы, а также прочие объекты Люфтваффе, представлявшие наибольшую угрозу для десятого корпуса были целями «Валькирии». И хотя была ожесточенная дискуссия относительно того, не приведет ли этот удар к тому, что Люфтваффе разочаруется в мудрости американцев и примкнет к канцлеру Руффу, каждый офицер и пилот 79-го авиакрыла понимал, что они окажут поддержку десятому корпусу, не зависимо от последствий. Самым худшим было бы сделать один вылет, а затем быть интернированным чехами после возвращения. Лучше было смыть с лица ВВС пятно позора капитуляции Зембаха.

- Мы готовы, сэр. Мы уверены, что сможем проникнуть в воздушное пространство Германии. Источник, передающий нам коды системы «свой-чужой» Люфтваффе продолжает это делать. - Система «свой-чужой», представляла собой электронную систему на каждом боевом самолете, выдававшем определенный сигнал, когда его запрашивал другой самолет или станция системы ПВО. Если с запрашиваемого самолета поступал нужный сигнал, он считался дружественным. Если нет, он считался вражеским и начинал отслеживаться или подвергался обстрелу. Имя коды системы «свой-чужой» Люфтваффе, самолеты 79-го авиакрыла имели возможность подойти к своим целям без необходимости преодолевать немецкие системы ПВО большой дальности. Даже когда будет замечено, что коды системы неверны, воцариться неразбериха, и авиации противника придется положиться на визуальное опознавание, без использования радаров.

Оглянувшись на Макхаффри, Большой Эл улыбнулся:
- Хорошо, возвращайся к Бумеру и скажи ему пока постоять в сторонке. Я не хочу быть немцев слишком сильно, пока это не станет действительно необходимо.

Убедившись, что все, что могло быть обговорено относительно Люфтваффе было обговорено, собравшиеся посмотрели на отметки на карте, показывающее скопление сил 10-й панцердивизии к западу от Альсфельда. Прентис, начопер корпуса, заметил, что 55-я пехотная дивизия, имевшая две бригады и шесть батальонов, не уступала 10-й панцердивизии с ее тремя бригадами и шестью батальонами*. Большой Эл согласился и сказал, что, хотя намеревался оставить этот участок на командира 55-й дивизии, он так же сказал, что хотел бы предложить ему удерживать Альсфельд силами одной бригады, а второй совершить маневр на север и далее на запад. Для усиления 55-й дивизии, Большой Эл приказал Джи-3 передать ей один эскадрон 14-го кавалерийского полка. Остальная часть 14-го кавалерийского будет прикрывать тылы корпуса и действия 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии.

* Учитывая различия в организационно-штатной структуре, это не вполне корректное утверждение. Для сравнения, американская танковая бригада имеет 56 танков, немецкая - 110

Закончив, Большой Эл спросил, имеются ли какие-либо вопросы или комментарии. Прентис, глядя на карту, спросил, полагает ли он, что 1-я бригада 4-й бронетанковой сможет преодолеть расстояние от Фульды до шоссе 19 достаточно быстро, чтобы суметь повлиять на исход боя. Большой Эл с готовностью улыбнулся:
- Вы же говорите о бригаде Скотта Диксона. Если я у него спрошу, сможет ли он захватить плацдарм на Луне, его единственным вопросом будет с какой стороны Луны. - Посерьезнев, он посмотрел на карту: - Если кто-то и сможет сделать это, так это он. - Закончил он уже про себя: а если я не прав, бригада Скотти будет уничтожена и вся наша затея закончится.

* * *
Пока генерал предполагал это, а штабные офицеры сновали туда-сюда, отдавая приказы, первые пострадавшие начали поступать в 553-й полевой госпиталь. Небо на востоке начало светлеть, возвестив о начале нового серого дня. Первые раненые, разорванные, искалеченные или обгоревшие, произвели на личный состав госпиталя тот же эффект, что и сообщения о первых боях на штаб Десятого корпуса. Однако весь шок и страх был спрятан за личинами медицинского персонала. Задачей мужчин и женщин 553-го полевого госпиталя стало спасение тех, кто испытал истинный шок, шок от физических и психологических травм, порожденных ем, что в настоящее время получило название «Битва двух полей».

Работавшей в приемнике, Хилари Коул, как и любой другой медсестре, приходилось балансировать на тонкой грани между профессионализмом по отношению к раненым, оказавшимся на ее попечении, и душевными терзаниями от вида их страданий. В тех случаях, когда солдат был без сознания от раны или большой дозы обезболивающего, это было легко. Тогда ей оставалось только разрезать форму, мешавшую работе медиков, снять старые повязки, наложенные второпях, в полевых условиях, и оттого грязные, а также обработать раны настолько, насколько это было возможно.

Когда же солдат был в сознании и мог говорить, Коул приходилось соблюдать осторожность. Часто раненые не имели ни малейшего представления о том, насколько серьезно они были ранены. Шок от раны, адреналин, выработанный в ответ организмом и обезболивающие, которые им вкололи на батальонных санитарных пунктах, часто не давали им осознать серьезность раны. И кто-то неизбежно задавал самый страшный для медсестры в приемнике вопрос: «насколько все плохо?».

Имевшая дело с шоковыми состояниями еще до вступления в армию, Коул видела серьезные травмы и научилась действовать адекватно. Делая свое дело как можно скорее, он использовала все уловки для того, чтобы отвлечь раненого от этой темы. Она спрашивала, как его зовут, откуда он, из какого он подразделения, все, что могло занять его и не дать ему думать о травме, а ее избавить от необходимости лгать. Но это не всегда было возможно. Один из солдат, которому оторвало левую стопу, не поддался на ее методы. Чем больше она говорила ему успокоиться и расслабиться, тем больше он нервничал. Наконец, сердитый и разозленный, он начал пытаться сесть, пока Коул снимала с раны окровавленные бинты. Прервавшись, она оторвалась от его ноги и склонилась над ним, твердо схватив его лицо обеими руками. Собрав все силы и спокойствие, которые у нее еще остались, она посмотрела ему в глаза и тихо сказала, что ноги больше не было. На секунду он замер, так как ужас этого заявления словно добил его. Затем он закрыл глаза и опустился, отчаянно пытаясь переварить реальность. Наконец, когда Коул уже закончила и собиралась уйти, он потянулся и схватил ее за руку. Его лицо больше не выражало ни страха, ни гнева. Он просто кивнул и прошептал:
- Спасибо.

По отдельности, Коул и другие медсестры, возможно, еще могли справиться с подобными моментами. Но день продолжался, и способность Коул дистанцироваться от боли и страданий молодых парней и девушек, над которыми ей приходилось работать, начала кончатся, просачиваясь, словно кровь через наложенные в полевых условиях повязки. К середине утра Коул ощутила, что начала терять эту способность, когда осознала, что как бы она не старалась с одним раненым, еще два-три ожидали ее. Тем не менее она, как и остальные, продолжали делать свое дело, работая с теми кто кричал, и с теми, кто был едва жив. Она должна была это делать, но глядя на то, как прибывали новые раненые, Коул на мгновение показалось, что она осталась здесь одна, что ей одной приходилось бороться с пулевыми и рваными ранами, оторванными конечностями, ожогами, которые превращали человеческое тело в нечто более похожее на кусок жареного мяса, кровотечениями, которые были словно невозможно остановить, разорванными животами, в которых виднелись кишки и открытыми переломами, при которых кости торчали из тел так, как она даже не могла себе представить. И этому не было ни конца, ни даже перерыва.

Коул заставила себя отрешиться от происходящего и сосредоточится на лежавшем перед ней раненом. Он был молодым парнем, лет двадцать, может быть, двадцать один. Через обгоревшую форму из многочисленных ран внизу живота сочилась кровь. Ввиду невозможности заниматься им должным образом, персонал батальонного санитарного пункта отправил его прямо в 553-й полевой госпиталь, произведя лишь минимальную обработку ран. Теперь Коул должна была подготовить его к операции.

Сначала она старалась даже не смотреть на его лицо. Вместо этого, она механически резать обгоревшие куски формы, исключая только те раны, которые кровоточили слишком сильно. Резать было нелегко, так как обгоревшая кожа часто приставала к рваной ткани. Сталкиваясь с такими участками, Коул осторожно немного приподнимала ткань, а затем отделяла от нее кожу при помощи ножниц или скальпеля. Занимаясь особенно неприятной раной на внутренней стороне бедра, Коул вдруг заметила, что солдат не дергался и вообще не двигался. Впервые взглянув на его лицо, она проверила, дышит ли он. К ее удивлению, он был в сознании и смотрел на нее. На всякий случай, Коул проверила другие признаки жизни. Пока она делала это, он по-прежнему не двигался, только безучастно смотрел в потолок. Убедившись, что он по-прежнему был жив, Коул собиралась вернуться к работе, когда раненый тихо спросил ее:
- Ну как там все? То есть... У меня все на месте?

Поняв, что он беспокоился за свои гениталии, Коул на секунду заколебалась. Она не знала, так как еще не дошла до этого места. Разрываясь между мыслью проигнорировать деликатный вопрос и желанием ответить, Коул выдала лучшую из возможных улыбок и наклонилась к нему. Смахнув правой рукой несколько грязных волос с его лба, она низко наклонилась и сказала:
- Ну, милый, я уверена, что все будет хорошо. Мне просто нужно сделать еще кое-что, чтобы врач мог о тебе позаботиться. Так что если ты расслабишься и постараешься еще потерпеть, я сделаю все возможное, чтобы закончить как можно быстрее и доставив тебе не больше неудобства, чем мне придется. Хорошо?

Слабая улыбка была лучшим, чем раненый смог ответить перед тем, как снова безучастно уставился в потолок. Сделав глубокий вдох, Коул выпрямилась, еще раз посмотрела на его лицо, и вернулась к работе. Хотя она прилагала все усилия для того, чтобы делать свое дело, доставляя ему минимум боли и работать так быстро, как только могла, Коул понимала, что доставляет раненому адские муки. Тем не менее, он не шевелился. Каждый раз, когда она смотрела на него, она видела, что он просто лежал, глядя в потолок. И только когда она закончила и повернулась к нему, чтобы сказать, что она все сделала, она поняла, что в какой-то момент раненый тихо потерял сознание и умер.

Неожиданно вся тяжесть эмоций, которые она до сих пор сдерживала, весь ужас и все страдания, от которых Коул пыталась отгородиться, обрушились на нее. С выражением паники на лице, Коул отпрянула от стола, будучи не в силах оторвать взгляд от застывших глаз мертвого. Ее начало колотить и трясти. Она не слышала крика, вырвавшегося из ее души, не могла продолжать делать свое ужасное дело. Медленно и бесконтрольно Коул начала сдаваться нахлынувшему.

Первый лейтенант Рене Риттер услышала крик Колу и подняла глаза. В одно мгновение она поняла, что случилось. Подозвав кого-то подойти и закончить обработку ожога, Риттер бросилась к Коул, схватила ее за руку и развернула. Лицо Коул было перекошено ужасом. Ее глаза были широко раскрыты и не мигали, словно она была полностью сосредоточена на чем-то невидимом за спиной Риттер. Взяв Коул за руки, Риттер аккуратно встряхнула ее.

Наконец, Коул подняла голову и на секунду посмотрела Риттер в лицо. Даже заговорив, она смогла лишь что-то слабо и неразборчиво прошептать.
- Он умер! Он сделал, как я сказала, и умер... Он просто лег, как я сказала, и умер... А я сказала, что ему он полежит спокойно и молча, с ним все будет в порядке... А он умер!

Риттер, сама пребывающая на грани, смахнула собственные слезы, взяла голову Коул руками и наклонила ее так, чтобы посмотреть ей в глаза:
- Хилари, ты сделала все, как нужно. И ты сделала все, что могла. Господи, я не хочу этого всего видеть, я ненавижу признавать это, но не все здесь останутся живы. Мы не можем сделать так. Ты не можешь, я не могу, даже полковник не сможет. Мы можем лишь делать все возможное, чтобы спасти тех, кого мы можем. - Остановившись, Риттер отпустила голову Коул и вытерла слезы, стекавшие по ее собственным щекам. Она не замечала, что вместе с ними размазывала по лицу кровь, которая осталась на руках после обработки последнего раненого.
- Хилари, ты должна держаться. Если ты не сможешь, умрут еще больше. Ты меня понимаешь? Ты слышишь? Ты должна держаться.

Коул, из последних сил сдерживая слезы, посмотрела Риттер в глаза, и глубоко вдохнула. Она не могла чего-либо ответить. Все, что она смогла, это кивнуть, а затем обняла Риттер. Положив голову ей на плечо, Коул заплакала. Риттер, без лишних раздумий обняла ее.

Пока другие медсестры и санитары сновали вокруг, занимаясь своими делами, не обращая на них внимания, Риттер медленно качала Коул. Она ничего не говорила, сказать было нечего. Никакие слова не могли заглушить криков и стонов раненых, ожидавших обработки. Нет, обещание, что все будет хорошо, не могли успокоить ее. Только тепло другого человека, прикосновение кого-то, кому было столь же плохо, могло облегчить страдания, разрывавшие Коул сердце.

И хотя раненые продолжали поступать, им приходилось ждать некоторое время, пока те, кому предстояло о них позаботиться, могли совладать с собственными душевными ранами и несколько мгновений пострадать вместе.

А вокруг, во всех направлениях, солдаты и офицеры американского десятого корпуса и Бундесвера двигались по холмам и лесам центральной Германии, охотясь друг на друга, словно звери. На уровне взвода или роты большая стратегия или искусные маневры не имели значения. Для командира роты, взвода, простого солдата, война была не более чем серией случайных столкновений, неожиданных перестрелок, быстрых безумных атаки и контратак, когда атакующие и обороняющиеся слепо рвались на врага, когда сталкивались с ним. Следующие два дня для американских и немецких рот были наполнены постоянными столкновениями в холодных, сырых, заснеженных холмах, полях и лугах. Они бросались друг на друга, вступали в бой, и кому-то доставалось преимущество. А поток раненных, разорванных и искалеченных все рос, попадая, в конечно итоге, к Коул, Риттер и другим медсестрам, американским и немецким, которые изо всех сил пытались как-то исправить ущерб, нанесенный офицерами, выполнявшими свой долг и безумием государственной политики.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198016

Переводчики: Zarevich