Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 14

ГЛАВА 14

* * *
19 Января

Хотя проблемы, с которыми пришлось столкнуться всем командирам 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии в ходе Марша генерала Малина к морю были разнообразны, сложны и многочисленны, по большей части они решались с ходу, быстро и эффективно. Даже внезапный приказ, оторвавших их от изматывающей задачи выполнения роли арьергарда наступающего корпуса и поставивший им задачу ударить во фланг немецкой панцердивизии, вызвал мало перемен в жестком порядке марша бригады. Скотт Диксон, в конце концов, дошел до крайности в подготовке своих подчиненных, как физического, так и психологического плана. «Все мыслимые проблемы и трудности, - повторял он своим офицерам и сержантами при любом удобном случае. - Возможны. Единственное, в чем вы можете быть уверены, - предупреждал он их. - Это в то, что следующая проблема, с которой вы столкнетесь, будет тем, к чему вы не готовы или чему вас не учили». Хотя эти слова приходили на ум каждому из офицеров и сержантов под началом Диксона тем чаще, чем больше они продвигались на север, для капитана Нэнси Козак в это утро они имели особый смысл.

Хотя они все устали и были несколько вымотаны постоянным движением и нагрузками, вызванными необходимостью круглосуточно поддерживать боеготовность, методы Скотта Диксона оправдали себя, поскольку 1-я бригада выдержала испытание сменой задачи и маршрута движения. Получив новый приказ, только что заняв оборонительные позиции, Козак прочитала полученный из штаба батальона приказ нанести удар во флаг 2-й панцердивизии, и без лишней суеты начала готовить собственную роту. С хорошо отрепетованной эффективностью, Козак собрала взводных, описала им новую ситуацию и отдала необходимые приказы четко, конкретно, сжато, в той манере, которую воспитывали в молодых офицерах в Форте Бэнниг. Отдав честь в манере столь же четкой, как и приказы Козак, ее взводные подтвердили получение приказов и начали расходится по своим взводам, когда первый сержант столкнул ее с одной из тех неожиданных проблем, о которых их неустанно предупреждал Скотт Диксон. Проблема называлась Эмма Луиза Ричардсон и двое ее детей.

Всякий хороший солдат быстро понимает, что важно завести привычку следить за собой в полевых условиях и делать это постоянно, даже в самых отчаянных обстоятельствах. Козак, выполнив все свои обязанности путем раздачи быстрых и четких приказов касательно новой задачи, собралась уделить несколько минут себе. Сообщив старшему помощнику, что она собирается умыться и поесть, Козак забралась в свою «Брэдли». Сев на одно из десантных мест, свободное от личных вещей и оборудования, она сняла шлем и бросила его на пол. Принявшись изо всех сил обеими руками чесать голову, Козак могла думать только о том, насколько жирными и отвратительными становятся ее волосы в таких условиях, как эти. В этот момент Нэнси Козак была готова на все ради пяти минут под горячим душем, согревающим ноющие мышцы и кожу, которая была настолько грязной, что ей хотелось плакать. Понимая, что о такой сказке оставалось только мечтать, Козак достала свой рюкзак и начала копаться в нем, ища полотенце и другие принадлежности. Она крикнула сержанту Вольфу, несшему вахту в башне, чтобы он следил за возможными посетителями и не пускал их, если это возможно. На несколько минут она разделась до майки и приготовилась потратить эти несколько минут на то, чтобы вымыться настолько, насколько это было возможно в таких спартанских условиях.

Она только начала наслаждаться теплом «Брэдли» и отсутствием разгрузки, толстой куртки и колючего свитера, когда Вольф сунул голову вниз:
- Эй, капитан, первый сержант идет в нашу сторону.

Сжав обеими руками мочалку, которой она протирала шею, Козак отжала ее в небольшой тазик с мыльной водой, стоявший между ее ногами, бросила в него мочалку и тихо, чтобы Вольф не слышал, выругалась. Когда первый сержант постучал по поднятой аппарели десантного люка, ее голос выдал раздражение от неожиданной помехи:
- Заходи, Топ.

Повернув металлическую задвижку, первый сержант Гэри Стокс опустил аппарель и сунул голову внутрь:
- Извините, мэм, что беспокою вас, но есть небольшая проблема и мне нужно знать, что вы скажете.

Несмотря на злость от потери единственной возможности немного умыться, Козак не могла не улыбнуться, видя, какое стеснительное выражение принимало простое деревенское лицо Стокса, когда он пытался сказать ей, что что-то случилось и нужно ее участие.
- И в чем проблема, Топ?

- Ну, мэм, похоже, что жена какого-то полковника решила, что ей не нужно было возвращаться домой с прочими иждивенцами, которых эвакуировали на прошлой неделе.

Хотя она прекрасно понимала, что это означало, Козак не поторопила Стокса. Она просто убрала прядь волос со лба и спросила:
- И?

- Ну, - продолжил Стокс. - Она просто появилась со своими двумя детьми возле позиций второго взвода и попросила офицера, насчет еды и эвакуации.

На этом месте Козак уронила голову ниже плеч и покачала ей из стороны в сторону:
- Зашибись. Нам поставлена задача сорвать наступление немецкой танковой дивизии, и только таких вот прилипал нам и не хватало. - Глянув на Стокса, Козак вздохнула: - И где она?

- Прямо снаружи, мэм.

Была вероятность, что женщина слышала ее слова относительно того, что ее не следовало беспокоить. Но вместо этого, она сказала Стоксу помочь ей забраться в «Брэдли». Убирая некоторое барахло, Козак изучала миссис Эмму Луизу Ричардсон, пока Стокс помогал ей забираться в машину, которая была ей настолько чужда. К своим под пятьдесят, Эмма Ричардсон несколько осунулась, но все еще смотрелась достойно. Подумав о том, как выглядела она сама, с грязными волосами, в берцах, камуфляжных штанах и майке, Козак могла только отметить то, насколько жены офицеров стремились, независимо от обстоятельства, прилагать все усилия, чтобы выглядеть и держаться достойно.

Забравшись, наконец, в машину, Эмма Ричардсон посмотрела на Козак, наклонила голову, протянула руку, коснувшись руки Козак, и улыбнулась:
- О, слава богу, вы женщина.

Нэнси Козак мгновенно поняла, что она имела в виду. Эмма Ричардсон, по-видимому, решила, что раз Козак женщина, она отнесется к ней по-другому, что все ее беды закончатся. Хотя для нее и ее детей все самое худшее и впрямь было позади, Козак даже не могла представить, насколько неправа эта женщина была относительно нее. Сама идея, что она в одинаковых обстоятельствах отнесется к ней как-то иначе, чем офицер-мужчина, была для Козак словно удар мокрым полотенцем по лицу. Хотя они обе выросли в одном и том же обществе, и, будучи детьми и подростками, впитывали одни и те же представления и суждения, миры, в которых обитали Эмма Ричардсон и Нэнси Козак, не имели ничего общего. Эмма Ричардсон пошла в колледж и выбрала профессию и образ жизни, более приемлемый для женщины, которые позволил ей двигаться по жизни при помощи естественных и воспитанных женских черт. Нэнси Козак отвернулась от общепринятого и ушла в то, что считалось не слишком женственным.

Военное искусство в том виде, в котором оно понималось западным обществом, было делом наиболее варварским и жестким. Навыки, требуемые от солдата, требовали крайности, физической и психологической, тяжелой даже для самого сильного человека. За редким исключением, западные военные традиции превозносили мужские достоинства, силу и доблесть. Любой, желающий быть солдатом, должен был принять эти традиции и следовать им без сомнений, без ошибок. Еще в Уэст-Поинте Козак поняла, что это было не просто инициация или какой-то обряд посвящения. Это была тяжелая и жестокая необходимость. Солдат в бою должен быть в состоянии рассчитывать на своих товарищей и своего командира. Любой, кто не отвечал этим жестким стандартам, мог рассматриваться любым подготовленным солдатом как представляющий опасность для себя и окружающих. И Нэнси Козак поняла, что она должна была уйти из безопасной роли «правильной» женщины, к которой ее склоняли ее родители и окружение, и уйти в темную зону, где, каковы бы не были ее навыки или достижения, ее постоянно будут оценивать как женщину, претендующую на соответствие требованиям очень мужского мира. От этой жесткой истины, никогда не покидавшей Козак, ей было особенно трудно слушать слова Эммы Ричардсон.

- Я так рада вернуться под опеку американской армии. Мой муж, полковник Фрэнк Т. Ричардсон, командир 126-го ремонтного батальона, всегда говорил, что армия обо мне позаботиться, и, вы знаете, он был прав.

Выдавив из себя улыбку, Козак отрешилась от этих мрачных мыслей и вернулась к насущным вопросам: - Да, миссис Ричардсон, я полагаю, он был прав.

- Он всегда прав, дорогая. Фрэнк всегда прав.

Покровительственный тон и «дорогая» по отношению к ней вывели Козак из себя. Да уж, подумала она, вот тебе и жена полковника, «вторая половина командира», согласно концепции, по которой армия предполагала, что жена командира подразделения возьмет на себя ответственность за жен других офицеров части. Поняв, что ей не хочется тратить на эту женщину время и желая поставить «Миссис полковник» на место, Козак придала лицу холодное выражение и сказала:
- Это, мисс Ричардсон, боевая часть. Мы начинаем движение через несколько минут, и у нас нет времени на гражданских. Мой первый сержант эвакуирует вас и ваших детей на медицинский пункт батальона, где кто-то сможет о вас позаботиться. Лично я для вас ничего не могу сделать. Так что, если вы позволите, мне нужно умыться и одеться. Меня ждет моя рота.

Слова Козак подействовали на Эмму Ричардсон гораздо сильнее, чем если бы Козак ударила ее по лицу. Словно у ребенка, которого отругали родители, теплая улыбка у нее на лице сменилась выражением настоящего шока. Она не могла понять, догадалась Козак, как другая женщина, особенно настолько младше ее по возрасту и ниже по статусу, могла так отнестись к ней. И хотя на секунду она почувствовала вину за то, что нахамила старшей женщине, Козак отбросила эту мысль. Вместо этого она сказала себе, что эта напыщенная курица заслужила такого отношения. Быть может, подумала Козак, «миссис полковник» Эмма Ричардсон в следующий раз дважды подумает, прежде, чем считать офицера армии США девочкой на побегушках из числа жен младших офицеров.

Повернувшись к Стоксу, который стоял возле открытого десантного люка «Брэдли» и изо всех сил пытался не заржать, Козак кивнула ему:
- Если вас не затруднит, сержант, организуйте отправку этой госпожи и ее детей на санитарный пункт батальона, чтобы мы могли вернуться к нашей задаче. - Сказав это, Козак нагнулась, достала из стоящего у ее ног тазика с мыльной водой мочалку, и перестала обращать внимание на выбирающуюся из «Брэдли» Эмму Ричардсон.

* * *
Проведя второе за день совещание с канцлером Руффом и будучи рад оставить его политикам и журналистам, который переполняли коридоры и кабинеты канцелярии, генерал Ланге стремительно направился в свой командный центр. Но даже его быстрого шага и знания наименее забитых выходов оказалось недостаточно, чтобы беспрепятственно сбежать. Ланге уже собирался покинуть здание, когда его остановил крик полковника Каспера, личного советника канцлера по военным вопросам:
- Генерал Ланге, я прошу минуту вашего внимания.

Расстроенный тем, что даже не успел выйти из здания, как был одернут очередным дурацкий вопросом, Ланге остановился и обернулся к приближающемуся Касперу. То, что слова Каспера звучали скорее как команда, нежели просьба, не осталось незамеченным Ланге, и его злость только усилилась.

Генерал смотрел на приближающегося молодого полковника, словно кот на незнакомую собаку. Он не доверял Касперу. Как не доверял ему никто в Генеральном штабе. Для них он был оппортунистом, офицером генерального штаба, использовавшим свое положение и свою близость к канцлеру для выгоды своей собственной карьере. Те, кто решилась иметь с ним дело, открыто задавались вопросом, не намеревался ли Каспер лично воссоздать должность адъютанта короля. Во времена Пруссии, король назначал относительно молодого офицера на должность личного военного советника для решения некоторых вопросов. В зависимости от того, что король думал о своих офицерах и о своем Генеральном штабе, этот молодой офицер, адъютант короля, мог получить гораздо больше власти, чем предполагала его должность или опыт. И чем больше Ланге наблюдал за Каспером, тем больше понимал, что эти разговоры были недалеки от истины. Когда Каспер подошел к нему, Ланге глянул на часы и сказал грубо, решив напомнить, кто здесь командир и кто здесь главный:
- Херр оберст, я уже провел здесь слишком много времени. Как бы там ни было, вам придется подождать.

Каспер проигнорировал отпор генерала, так как привык прибегать к такому методу:
- Это займет не более минуты, херр генерал. Для начала я бы хотел извиниться за вспыльчивость канцлера и то, что он наговорил. Он, херр генерал, находится под сильным давлением и ему не всегда удается держать себя в руках.

Хотя ему хотелось рявкнуть в ответ насчет того, под каким давлением находится он сам, Ланге лишь хмыкнул.

Хотя он видел на лице Ланге выражение презрения и ощутил, что означал этот ответ, Каспер продолжил:
- Есть много поводов для обеспокоенности в связи с тем, как армия реагирует на поступающие приказы. Канцлер недоволен тем, как вяло генерал Киблер вводит свою дивизию в контакт с американским десятым корпусом. Канцлер несколько раз за последние несколько дней отмечал огромную разницу в том, как действует 2-я панцердивизия и...

Ланге оборвал его, понимая к чему идет разговор:
- Генерал Киблер является командиром дивизии и выполняет приказы так, как находит возможным в ситуации, учитывая противника и местность. И пока я начальник генерального штаба, я не стану пытаться быть для своих подчиненных начальником, который крепок задним умом. - Он собирался добавить, что существует огромная разница между тем, как ситуация видится в Берлине и тем, какова она на самом деле, но опять же решил держать себя в руках.

Но это не помогло. Каспер уже понял, что Ланге ушел от ответа. Видя, что окольными путями ему было не подобраться, Каспер решил пойти в лоб:
- То, что я хочу донести до вас, херр генерал, это то, что канцлер теряет уверенность в некоторых представителях военного руководства. Он ощущает, что они намеренно действуют недостаточно активно, стремясь сделать все, чтобы позволить американцам уйти и поставить правительство в дурацкое положение. Развал командной структуры Люфтваффе, вызванный самовольными отлучками, невыполнением приказов и активным саботажем только усиливает его подозрения.

Ланге знал, что под «некоторыми» Каспер имел в виду тех представителей старого Бундесвера, которым, в отличие от «осси», много лет повторяли, что, будучи офицерами армии, находящейся под гражданским контролем, должны полагаться на нечто большее, чем приказы. Видя, что обмен намеками закончился, Ланге тоже перешел к сути вопроса:
- А канцлер осознает положение, в которое он поставил нас? - Ланге, дав волю чувствам, ткнул указательным пальцем Касперу в грудь: - Вы сами офицер, херр оберст. Вы разве не ощущаете давления? Разве вы не можете остановиться и осмотреться по сторонам и понять, что происходит?

Ланге прервался, повернул голову, посмотрел на свинцово-серое небо за дверью, а затем повернулся обратно к Касперу. Черт подери, подумал Ланге. Если он собирался выведать мои настроения для канцлера, почему бы и нет? Поставив портфель на кафельный пол у своих ног, Ланге сложил руки на груди, и наклонилась ближе к Касперу, говоря почти шепотом:
- Господи, бундестаг призывает к немедленному перемирию, что херр Руфф радостно игнорирует, продолжая прятаться за положенными по конституции чрезвычайными полномочиями. Он лучше, чем кто бы то ни было знает! Каждого офицера бундесвера, за исключением «осси», учили, что его первым критерием является собственная совесть! Весь процесс отбора офицеров подчеркивал, что нам нужны офицеры, для которых мораль и ответственность перед немецким народом важнее слепого повиновения. Каждый старший офицер старого бундесвера, с которым я говорил, ощущает, будто его разрывают лошадьми! Херр канцлер продолжает слепо нестись во мрак, таща за собой нас и немецкий народ в кризис, который сам и породил. А Бундестаг тем временем начинает говорить о том, что у него по конституции есть контроль над армией, а требования военного положения здесь неприменимы. Разрушение собственной страны не в интересах немецкого народа и не отвечает нашему перед ним долгу. И наконец, большинство офицеров старого бундесвера не могут с чистой совестью поддержать правительство, мотивам которого они не доверяют.

Каспер ничего не ответил. Он только удивлялся, не пропустил ли он чего-то. Разочарование в немецком офицерском корпусе, вызванное Ланге, стало для него неожиданным. Неужели офицеры, такие же как и он сам, могли быть настолько оторваны от политической реальности? Неужели они были настолько поглощены чисто военными вопросами и своим полумистический кодексом чести, что не видели, в какой опасности находится суверенитет и будущее Германии? Или это он чего-то не понимал? Или слухи были правдой? Или канцлер Руфф действительно зациклился на своей психологии осажденной крепости и отказывался видеть ситуацию такой, каковой она была? Служил ли он немецкому народу или пытался заставить его служить себе? Каспер все еще задавался этими вопросами, когда Ланге продолжил:
- Я больше не знаю, херр оберст, что правильно, а что неправильно. Как и большинство офицеров и солдат. Сегодня утром началась стрельба, так что время дискуссий закончилось. Теперь настало времяч принимать решения. И я хочу сказать вам и всем здесь, в Берлине, кто еще способен что-то слышать, что я не знаю, что будет дальше.

Ланге нагнулся и взял свой портфель. Выпрямившись, он посмотрел вниз, на пол, а не на Каспера, и сказал очень выразительным, почти скорбным тоном:
- Когда все силы войдут в контакт с американцами, наша способность как-то повлиять на происходящее будет потеряна. Начиная с сегодняшнего утра, уже не нам решать, что есть правильно, а что неправильно. - Ланге взглянул Касперу в глаза. Выражение его лица выдавало, что он был на грани. - Теперь, херр оберст, это будет решать каждый отдельно взятый хауптман или лейтенант, каждый фельдфебель и каждый солдат там, на поле боя. Ваш канцлер может кричать и топать ногами сколько ему будет угодно. Он даже может кататься по полу с пеной из рта и грызть ковер. Это уже ни черта не решит. От нас более ничего не зависит.

Каспер собирался что-то сказать, но не стал. Он не знал, что ему сказать. И Ланге впервые понял, что на лице Каспера отражаются сомнения, которые он только что вызвал в молодом полковнике. Быть может, подумал Ланге, я был неправ насчет него. Быть может, он, в конце концов, был одним из нас. То, что он не мог решить наверняка, опечалило Ланге. Было бы полезно иметь надежного человека, настолько приближенного к Руффу. Однако на это не было времени. Нужно было сделать то, что должно было быть сделано. Американский президент готовилась выступить с заявлением относительно начала боевых действий, и Ланге хотел услышать ее слова напрямую. Это, несомненно, важнее событий в центральной Германии, которые обещали Ланге и его подчиненным долгие часы кропотливой работы. Как он сам только что сказал, дискуссии закончились. Настало время принимать решения.

Ланге, в голосе которого прозвучала некоторая благожелательность, извинился и вышел в холодный Берлинский день, оставив Каспера наедине с его новыми мыслями и, конечно, канцлером Руффом.

* * *
Спокойно отпив кофе и слушая пресс-секретаря Белого дома, зачитывавшего с экрана подготовленный текст, Джан Филдс-Диксон взглянула на президента. Как и Джан, та внимательно слушала пресс-секретаря, спокойно выпивая вторую чашку кофе. Джан, имевшая опыт работы с политиками, понимала, что все это было заранее подготовлено. С того момента, как были обговорены условия интервью она знала, что у Уилсон было что-то на уме, и она, Джан Филдс-Диксон была частью этого плана. Тем не менее Джан, которую все уже называли по имени, согласилась. Так что она прибыла в Овальный кабинет со съемочной группой и своими записями за пятнадцать минут до запланированного окончания выступления пресс-секретаря Белого дома и присоединилась к президенту за легким завтраком из нарезанных фруктов, эклеров и выпечки. Тот факт, что президент завтракала сейчас и здесь, в Овальном кабинете, а не наверху, в своих личных апартаментах, вызвал у Джан подозрения. Была вероятность, подумала Джан, что Уилсон не желала удаляться от военного зала Белого дома, чтобы иметь возможность получить последние сведения о сражении, разгоревшемся в центральной Германии.

Снова взглянув на экран, Джан увидела, как ее коллеги из пресс-корпуса Белого дома начали вскакивать, махая руками и крича, как только пресс-секретарь закончил зачитывать подготовленный текст. Камера не передала удрученного выражения лица пресс-секретаря, когда тот окинул взглядом этот лес рук, пытаясь найти самый легкий вариант. Снова взглянув на Уилсон, Джан улыбнулась. Президент была не глупа. Она знала, что пресс-корпус Белого дома будет вести себя именно так. Она знала, что никто не сможет их контролировать. И поэтому отправила туда пресс-секретаря, чтобы он принял основную тяжесть первого залпа вопросов, пока она сама, смело укрывшись в Овальном кабинете, будет смотреть на это, запоминая, какие вопросы будут для прессы наиболее актуальными. И затем с помощью доверенного человека от СМИ, то есть Джан, сможет спокойно ответить на эти вопросы, имея возможность подумать, не перекрикивая собравшихся, и не отвлекаясь на махание руками. Нет, подумала Джан. Президент была не глупа.

Способности и навыки Уилсон как политика были всем хорошо известны. В этой сфере она была на высоте. Они и не могла быть другой, так как она должна была не только выжить в мире, в котором доминировали мужчины, но и в обстановке, когда ее способности и поведение постоянно сравнивались с ее предшественниками, все из которых были мужчинами. Джан начала понимать стоящие перед Уилсон проблемы, когда однажды спросила ее, как она относиться к вопросам в стиле «Достаточно ли она тверда, чтобы справиться с конгрессом?» или «сможет ли она «носить ботинки» своего предшественника?». Уилсон ответила, что умения и сотрудничество, более эффективны, нежели сила, когда нужно иметь дело с людьми и обеспечивать их сотрудничество. А насчет ботинок, Уилсон с улыбкой ответила, что у нее нет ни малейшего желания носить ботинки своего предшественника, потому что они ей не идут.

Первому корреспонденту вторил второй. Он не стал дожидаться, пока его вызовут или пока пресс-секретарь закончит. Он просто вскочил и закричал:
- Но канцлер Руфф утверждает, что солдаты десятого корпуса, подчинившись приказам генерала Малина, сами сделали себя соучастником его преступления против суверенитета Германии.

Пресс-секретарь, получивший указания относительно того, на какие вопросы отвечать, а какие игнорировать, обратил на это заявление внимание:
- Канцлер Руфф может быть прав. Но даже если он прав, президент полагает, что его намерение уничтожить весь десятый корпус силами немецкой армии сравнимо с казнью без суда и следствия. - Пресс-секретарь прервался, а затем добавил: - Я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы напомнить, что даже законно избранный парламент Германии не согласен с решением канцлера Руффа. Заявление о немедленном прекращении огня и переговорам по урегулированию конфликта через Совет Европы или ООН является разумным решением, которое президент Уилсон более чем готова рассмотреть.

Это последнее замечание вызвало следующий вопрос:
- Не могла ли бы президент Уилсон убедить генерала Малина, согласиться на прекращение огня?

Пресс-секретарь ответил с кривой усмешкой:
- На данный момент это очень теоретическая возможность. Пока правительство Германии настаивает на решении вопроса силой оружия, генерал Малин понимает, что ему не остается иного выбора, как ответить тем же. Сделать первый шаг в данный момент могут только немцы.

На этом моменте пресс-конференция скатилась в череду вопросов, путем которых корреспонденты пытались получить как можно более подробную информацию по развертыванию американских войск в Европе. Пресс-секретарь, не располагавший таковыми сведениями, отмахивался от этих вопросов, как мог, пока время пресс-конференции не истекло. В этот момент он закрыл свою папку, осмотрел кричащий хор собравшихся, поблагодарил журналистский корпус Белого дома, и вышел из зала, уйдя от криков и дальнейших вопросов. Глядя на то, как вели себя ее коллеги, Джан не смогла винить президента Уилсон за то, что она решила не присутствовать на этой конференции.

Покончив с кофе и просмотром пресс-конференции, Уилсон наклонилась к столику, поставила на него пустую чашку и нажала на кнопку выключения на пульте дистанционного управления телевизором. Она села, улыбнулась, посмотрела на Джан и сказала, что шоу закончилось, и она готова начинать интервью. Вошли оператор и звукооператор Джан, ожидавшие в приемной. Пока они готовили свое оборудование, Уилсон подготовилась сама. Она не делала ничего особенного. Просто одернула свой темно-синий пиджак, разгладила юбку и быстро проверила прическу, а затем кивком указала, что готова начинать.

Хорошо подготовленный оператор и звукооператор Джан дали ей знак, что готовы. Джан включила в свой первый вопрос большую часть заранее заготовленных:
- Президент Уилсон, я хотела бы начать с того момента, на котором остановился Тим Аллен из UP на пресс-конференции. Хотя в подготовленном вами заявлении говориться о развертывании сил… включая приведение в готовность 17-й воздушно-десантной дивизии, развертывании подразделений флота и морской пехоты на Балтийском море, а также приведении в готовность подразделений ВВС в Великобритании в ответ на действия немцев этим утром и использовании их для поддержки десятого корпуса, в вашем заявлении не сказано об условиях, при которых эти силы будут задействованы, а также сроках их задействования. Определены ли эти условия и сроки, и поставлено ли о них в известность правительство Германии?

- То есть, - спросила Джан. - Вы полны решимости, но полагаете, что уже слишком поздно?

- То есть, госпожа президент, мы еще не пересекли пресловутый Рубикон. Наши силы не предприняли никаких действий, угрожающих тем, что этот кризис разгорится еще сильнее, чем на данный момент?

- Это, как вы понимаете, очень субъективный вопрос. Например, наши самолеты, базирующиеся в Великобритании, не нарушали воздушное пространство Германии, но ВВС ведут круглосуточное патрулирование. Оно осуществляется самолетами, действующими с баз в Великобритании над Северным и Балтийским морями, в том числе самолеты дальнего радиолокационного обнаружения и управления Е3 для поддержки десятого корпуса. Спутниковые и другие защищенные линии связи используются для передачи штабу десятого корпуса информации о действиях немецкой авиации от Е3.

Манера, с которой Уилсон отвечала на вопросы, заставила Джан задуматься. Уилсон выглядела спокойно и хорошо подготовленной. В сочетании с отсутствием видимого стресса или растерянности навели Джан на мысль, а не были ли последние события для нее не только ожидаемыми, но и запланированными? Не желая терять линию или давать Уилсон повод для беспокойства, Джан выдала первый пришедший ей в голову вопрос, стараясь получить от Уилсон как можно больше интересных сведений:
- То есть, госпожа президент, вы намереваетесь использовать силу для поддержки десятого корпуса, как только это станет возможным?

- Как я уже говорила, Джан, будут ли задействованы дополнительные силы, зависит от немецкой реакции. - Немного подвинувшись в кресле, Уилсон посмотрела на свои ногти, а затем снова на Джан. - Я бы хотела воспользоваться этой возможностью и отметить, что понимаю позицию немецкого народа и правительства канцлера Руффа. Да, американские войска, десятый корпус, нарушили ряд международных соглашений. Да, они вторглись на территорию Германии и тем нарушили мир. Однако не десятый корпус сделал первый выстрел. За прошедшую неделю правительство канцлера Руффа продолжало отвечать на мои звонки и заявления моих представителей по мирному урегулированию конфликта требованиями, которые мы не можем принять. Я прошу американскую общественность, как и общественность немецкую, помнить, что причиной этого кризиса был силовой захват ядерного оружия на Зембахе. Это запустило цепь печальных событий, но, как бы в этот момент нас не снедали страсти, мы должны помнить о событиях, которые привели к нынешней ситуации, о реальных проблемах, которые все еще стоят перед нами.

Джан поняла намек Уилсон и бросилась дальше:
- То есть, конечно, вы говорите о ядерном оружии?

Лицо Уилсон просияло:
- Совершенно верно. Соединенных Штаты, выступая в качестве агента западных ядерных держав, в том числе Великобритании, Франции, России и Израиля, предприняли непосредственные действия, чтобы изъять ядерное оружие у неустойчивого правительства, которое ранее осудило распространения ядерного оружия. Захват этого оружия Германией, которая также ранее осудила распространение ядерного оружия и то, каким образом оно было захвачено, является вопросом, который совершенно не имеет отношения к нашей интервенции на Украину.

- Но, госпожа президент, вы внесли свой вклад в этот кризис, доставив ядерное оружие, изъятое на Украине, в Германию. Это было явным нарушением достигнутых соглашений. Правительство канцлера Руффа утверждает, что эти действия с нашей стороны явились достаточным основанием для предпринятых им шагов.

Зная, что муж Джан был офицером десятого корпуса, Уилсон решила надавить на нее в личном плане, как бы это не выглядело. Наклонившись вперед и придав лицу серьезное, почти сердитое выражение, она сказала:
- Значит ли это, что нарушение договора может оправдать убийство не виновных в этом американских или немецких солдат, не говоря уже о причинении ущерба мирным немецким гражданам? Может ли это оправдать захват ядерного оружия немцами? Нет. Обоснованность действий, предпринятых канцлером Руффом в последние несколько дней, является очень сомнительной. Вместо того, чтобы отреагировать на кризис как ответственный руководитель, подобно тому, как поступил командующий базой в Зембахе, канцлер Руфф одержим жаждой крови, хотя мы никогда реально не угрожали безопасности немецкого народа или суверенитету Германии. Это наши солдаты, наши сыновья и дочери сейчас находятся под угрозой уничтожения или несправедливого наказания от рук немецких военных, без надлежавших правовых процедур. И я не потерплю этого, пока я являюсь президентом Соединенных Штатов.

Когда Уилсон, наконец, смогла заговорить, она не смогла заняться насущными вопросами. Вместо обсуждения сражения, разгоревшегося в Центральной Германии и своей реакции, она подавленно сказала:
- Эд, я становлюсь настоящей сволочью. Циничной манипуляторшей высшей категории, правительственной шкурой и скотиной со знаком качества FDA*.

* Food and Drug Administration - Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и лекарственных препаратов

Захваченный врасплох Льюис первым делом попытался перевести ее слова в шутку:
- Я полагаю, госпожа президент, этим утром вы пострадали от некоторой дискриминации по половому признаку. Применительно к женщинам это обычно называют другим словом.

Взглянув на Льюиса, Уилсон попыталась выразить признательность легкой улыбкой. Однако та ушла с ее лица так же быстро, как и появилась. Она сказала серьезно:
- Нет, Эд, я имею в виду именно то, что сказала. Я стала такой же как те профессиональные толстолобы, что привыкли думать не головой, а яйцами и идти все, лишь бы удержать власть, которую им дает этот город.

- Как ты думаешь, Эд, миссис Филдс знает, что ее муж сейчас находится на направлении главного удара?

Льюис поднялся, сложил руки на груди и покачал головой:
- Не думаю. Но это не имеет значения. Скотти Диксон имеет репутацию человека, способного пройти по краю пропасти. Джан без всяких слов знает, что он находится на фронте и выполняет свой долг.

- Эд, я хочу, чтобы его отозвали с направления главного удара. Я хочу этого ради Джан.

Льюис, наклонившись, оперся руками на стол. Его голос стал суровым:
- Нет, госпожа президент, вы этого не сделаете. Скотти Диксон лучший командир из тех, что у нас есть. И как Верховный главнокомандующий, а не как женщина, вы должны хотеть, чтобы он находился там, где он находится. Кроме того, - подчеркнул он, становясь прямо, - он офицер. Это означает, что он расходный материал. Он это знает, Джан это знает, и вы, как главнокомандующий, это знаете. А когда командующие начинают настолько беречь своих подчиненных, что не желают рисковать ими в бою, те все равно умирают, но только уже без всякого смысла.

Уилсон покачала головой:
- Наверное, ты прав, Эд. Но только от этого не легче.

- И поэтому, госпожа президент, пока вы так вы это понимаете и ведете за собой тех, кто это понимает, эта страна будет в моих глазах на голову выше любой другой. - Льюис на мгновение замолчал. Он вдруг ощутил себя очень глупо от того, что читал президенту лекции. Так обычно не делалось. Но, с другой стороны, никто не обвинит его в закоренелой приверженности принятым методам. Желая закончить эту дискуссию, он улыбнулся: - И, кроме того, Скотти Диксон - полковник, командир бригады. Между ним и полем боя находится столько людей, что только невероятное стечение обстоятельств способно поставить его жизнь в опасность.

Ощутив, что ее настрой внезапно сменился, Уилсон села и посмотрела Льюису в глаза. На ее лице читался намек на улыбку:
- Эд?

- Да, госпожа президент?

- Спасибо.

Хотя он и не вполне понимал, за что именно она сказала ему спасибо, Льюис подумал, что терзавшие ее личные сомнения ушли, и она была готова заняться насущными вопросами.

* * *
Зная, что они не могли терять ни минуты, хауптман Альбрехт Бенен носился туда-сюда вдоль железнодорожных платформ состава, стоящего на станции Дермбах, поторапливая своих подчиненных. Слыша, как остальная 1-я бригада 4-й панцергренадерской дивизии уже движется через город на север, Бенен понимал, что у них было не так много времени, чтобы разгрузить людей и технику и добраться до указанной точки. Глянув на часы и увидев, что еще не было даже 20.00, Бенен задавался вопросом, как это остальная часть бригады, двигаясь по дорогам, опередила его, успела выстроиться и двинуться вперед, на соединение со 2-й панцердивизией. Но грохот гусеничной техники и нагруженных грузовиков, катившихся через город, сказал ему, что, по крайней мере, некоторым частям бригады это удалось.

Не имея времени, которое он мог терять попусту, Бенен приложил все усилия, чтобы за замечать дрожь земли, вызванную прохождением танков и другой техники и начал подгонять своих солдат. У него было двенадцать машин ПТРК «Ягуар-1», два грузовика и небольшой джип, закрепленные на железнодорожных платформах. То, что им пришлось работать в темноте на пустынной станции, без какой либо помощи железнодорожников, лишь усугубляло проблемы. Несомненно, рабочих выгнала со станции полиция. Без сомнений. Вся операция, с самого первого дня, когда они получили приказы и покинули пункт дислокации на поезде, в то время, как вся остальная бригада двинулась по дороге, была одним сплошным недоразумением. Почему же, спросил он своего штабс-фельдфебеля, в этот раз что-то должно быть по-другому?

Штабс-фельдфебель согласно хмыкнул. Затем, глянув в направлении центра города, он спросил, не будет ли хорошей идеей отправить кого-то в город, чтобы сообщить кому-либо из бригады, что они прибыли. Бенен, смущенный тем, что они прибыли так поздно, ответил, что они двинуться, как только рота будет готова. Кроме того, ему нужен каждый солдат для разгрузки техники роты с железнодорожных платформ. Однако хауптман сам отринул это решение в следующий же момент. Видя, что лейтенант, командовавший одним из взводов, разгрузил свою технику и людей и был готов двигаться, он крикнул ему брать свой взвод из трех машин ПТРК и двигаться к центру города, пока остальная рота будет завершать разгрузку.

Штабс-фельдфебель собирался заметить, что личный состав этого взвода мог бы помочь разгрузить оставшиеся машины ПТРК «Ягуар», но не стал. Видя, что командир был взволнован от того, как шла разгрузка, фельдфебель пожал плечами и отошел в сторону. Офицеров, подумал он, иногда было трудно понять. Уставший от бесконечных маршей, носивших их по всей Германии, фельдфебель решил, что было не то место и не то время, чтобы спорить с другим уставшим и подавленным человеком. Лучше просто заткнуться и делать то, что скажут, а офицеры пусть сами разбираются в этом бардаке. Кроме того, звук танковых двигателей становился все слабее и слабее, говоря, что те, кто двигался через центр города, двигались дальше. Так как движение в городке отсутствовало, за исключением военной техники, не было большой угрозы того, что три машины ПТРК смогут помешать другой колонне или добавить неразберихи в ту, что уже была создана другими силами в населенном пункте. В этот момент на станции раздался рев двигателей машин передового взвода. Фельдфебель двинулся вдоль состава, крича своим людям поторапливаться и также начинать движение.

* * *
Когда последний танк 2-го батальона 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии покидал северную окраину Дермбаха, Скотт Диксон и техника командного пункта бригады входили в город с юга. Возглавляя небольшую колонну на своем танке, Диксон намеревался догнать 2-й батальон, исключительно затем, чтобы прибиться к нему в целях безопасности. Один танк М1А1, три бронетранспортера М113 и командно-штабная машина М577 не имели существенной огневой мощи. В случае, если они столкнуться с чем-то большим, нежели взвод, Диксон мог рассчитывать только на достойную гибель.

Повернувшись вниз и влево, Диксон глянул на полковника Воришнова. Высунувшись из люка заряжающего, Воришнов склонился, оперившись сложенными руками на турель с 7,62-мм пулеметом заряжающего и просто смотрел вперед, ища любые признаки беды. Как и Диксон, Воришнов был одет в тяжелую парку с капюшоном с меховой оторочкой, натянутым на танковый шлем. Завернутый несколько раз шерстяной шарф защищал его лицо, а пластиковые очки с резиновой подкладкой предохраняли от холода глаза. Как и любой член экипажа танка, который должен был высовываться из машины на холод и пронизывающий ветер, Диксон и Воришнов закрывали каждый участок кожи таким количеством одежды, какое только позволяло им сохранять способность двигаться.

Желание Воришнова быть впереди, где он мог видеть, что происходит, уступало только желанию быть рядом с Диксоном. Диксон, в свою очередь, привык полагаться на мнение и идеи Воришнова. Он был для него второй парой глаз, которые были столь же остры и второй головой, которая работала на той же мощности и скорости. Воришнов, понимая свое положение, не спорил с Диксоном и не пытался навязывать ему свое мнение. Вместо этого, он всегда был рядом, слушая и наблюдая. Когда ему было, что добавить, он всегда начинал со слов: «Извините, полковник, могу ли я заметить...». К тому моменту, как пришел приказ из дивизии начать фланговый маневр против 2-й панцердивизии, никто из персонала штаба Диксона даже не думал начинать совещания без высокого коренастого русского полковника. Воришнова объединяла с Диксоном даже любовь к танкам, заставившая его освоить работу заряжающего американского танка. Хотя он не упускал шанс вставить, что лучше бы им иметь автомат заряжания, как на российских танках, Воришнову нравилось находиться рядом с Диксоном.

* * *
Из окна второго этажа выходящей на площадь квартиры своей семьи, семилетний Ханс Гилбер зачарованно смотрел на колонну из трех машин ПТРК «Ягуар», двигавшихся от железнодорожной станции. Наконец, подумал он, прибыла немецкая армия. После того, как он последний час смотрел на проходящие прямо под окном американские танки и боевые машины пехоты, наконец-то, пришел кто-то, чтобы остановить их. Хотя он мог видеть только три машины ПТРК, это не имело значения. Это были немецкие истребители танков, вооруженные противотанковыми управляемыми ракетами «ТОУ» большой дальности, либо ракетами «ХОТ» промежуточной дальности. Как бы то ни было, Ханс знал, что большим неуклюжим американским танкам было не уйти от быстрых и смертоносных «Ягуаров». Он и другие мальчишки его класса хорошо выучили это за последние недели.

Как и большинство своих одноклассников, он полностью верил в немецкую армию и немецкое оружие. Он не понимал, что ПТРК большой дальности, установленные на «Ягуарах» будут бесполезны в городских условиях из-за того, что боеголовка ракеты могла сработать, только пролетев какое-то расстояние после пуска. Но юный Ханс Гилбер знал, что и немецкие солдаты и их оружие были созданы нацией с долгой и славной военной историей, объединившей знания лучших инженеров с навыками настоящих мастеров. Ничто, сделанное в Америке, говорил он своим друзьям в школе, никогда не сможет сравниться с изготовленной на высочайшем уровне немецкой машиной в руках храброго немецкого солдата. И то, что он сможет увидеть подтверждение этого из собственного окна, не могло не приводить Ханса в восторг.

Пристально глядя на приближающиеся «Ягуары», Ханс ощутил, как пол комнаты начал трястись точно так же как тогда, когда последний американский танк прошел по улице. Прижавшись к стеклу, он посмотрел в другую сторону, в ведущий на юг переулок, чтобы посмотреть, не приближались ли еще американские танки. В свете тусклых фонарей, окружавших городскую площадь, он разглядел длинный ствол орудия, движущийся из тени в направлении площади. Это был еще один американский танк. Обернувшись и посмотрев на «Ягуары», Ханс начал с нетерпением следить, кто выстрели первым. Не то, чтобы это имело значение, подумал он. «Ягуары» быстро превратят американский танк в пылающий остов. А он единственным из мальчишек своего класса сможет это увидеть.

* * *
Отметив, что они входили в центр города, заполненный домами и магазинами, Диксон повернулся назад, чтобы убедиться, что Серро и бронетранспортеры не отстали от них. В своем желании нагнать батальон, ему было легко забыть о тихоходных бронетранспортерах. В приглушенном свете фонарей, освещавших узкие улочки восточногерманского городка, Диксон смог различить бронетранспортер Серро, следовавший за ним по узким улицам Дермбаха. Он собирался скомандовать механику сбавить скорость, чтобы техника командного пункта могла догнать их, когда Воришнов взволнованным голосом, но, тем не менее, четко и кратко оборвал его:
- Немецкая машина ПТРК, впереди пятьдесят!

Крутанув головой, Диксон немедленно сосредоточил внимание на приземистой, похожей на коробку гусеничной машине, появившейся из переулка с другой стороны площади. Тело приготовилось к бою, в кровь поступил адреналин, а паховые мышцы напряглись, чтобы не позволить ему обмочиться от неожиданности. Сознание Диксона само собой начало перебирать хранящиеся в своей «картотеке» образы бронированных машин. Без задействования сознания, его внутренний голос крикнул ему: «Ягуары».

В этот момент, навыки офицера-танкиста взяла верх. Машина впереди являлась вражеской и останется таковой, пока он не потеряет способность к сопротивлению. Одной фразой Диксон отдал команду всем членам экипажа. Она вышла не настолько четкой и краткой, как ему хотелось бы. Но, похоже, что это не имело значения, так как все члены экипажа, включая Воришнова, отреагировали адекватно:
- Механик стоп! Наводчик, машина ПТРК, по наименьшей установке!

Механик-водитель, уже предупрежденный о присутствии врага Воришновым, отпустил педаль газа, и приготовился дать ход или остановиться, в зависимости от команды Диксона. Четким движением, он нажал на тормоз, и тяжелый танк мягко остановился.

Наводчик, практически задремавший, также был резко поднят криком Воришнова. В тому моменту, как Диксон произнес первое слово, он уже прижался к окуляру прицела, а также переключил тепловой прицел из режима ожидания в боевой. Как и в случае с Диксоном, навыки наводчика не дали ему запаниковать. Рука пробежалась по пульту управления основным прицелом, убеждаясь, что все было готово к поражению цели. Хотя Диксон скомандовал стрельбу по наименьшей установке прицела, наводчик определи дальность до цели при помощи встроенного в основной прицел лазерного дальномера. На самом деле, наводчик даже не успел подумать об этом. Его большой палец правой руки сам собой дважды дернулся, нажав на кнопку лазерного дальномера на вершине ручки управления. 120-мм орудие дернулось, так как баллистический вычислитель автоматически определил точную дистанцию до цели, выдал баллистическое решение для выстрела и передал параметры в систему управления огнем. Все это было сделано раньше, чем Диксон произнес последнее слово своей команды.

Воришнов, начавший действовать раньше всех, упал в башню и плюхнулся на сидение заряжающего. Потянувшись вперед, он схватил длинную изогнутую рукоятку, которая открывала затвор орудия и одновременно экстрагировала стреляную гильзу снаряда в контейнер у казенника орудия. Проделав все необходимые операции, Воришнов отодвинулся с линии отката и начал ждать, держа рукоятку, как ему объяснили.

Сидя и глядя на Диксона в тусклом сине-зеленом освещении внутри башни, он подумал, должен ли он спросить, какой снаряд следует заряжать следующим, но решил этого не делать. Он знал, что сознание Диксона занято вопросом, стрелять или не стрелять. Воришнов, зная, что они столкнулись с легкобронированной техникой, считал, что заряжать нужно бронебойный кумулятивный снаряд или БКС после того, как оперенный бронебойный подкалиберный снаряд, который был заряжен в орудие, будет выпущен. Он должен был бы предупредить наводчика, что тому следует переключить выбор баллистик на своем пульте, чтобы баллистический вычислитель выдал верные параметры для следующего выстрела. Но это само собой разумелось. Хотя Воришнову про это никто ничего не сказал, он понимал, что в американской армии, как и в его собственной, для поражения легкобронированной техники и статических сооружений использовались БКС, которые поражали цель направленным взрывом. Бронебойный подкалиберный снаряд, предназначенный для поражения танков, был не более чем дротиком из обедненного урана, который мог пробить легкую броню, не потеряв энергии. В случае с «Ягуаром» такой снаряд мог пройти насквозь, не разрушив его. Хотя Воришнов не знал наверняка, но БКС в качестве следующего снаряда будет предпочтительнее.

Если у Диксона и были какие-либо сомнения касательно того, открывать ли огонь по «Ягуарам» за площадью, то они прошли очень быстро. Они были на войне. Первая кровь была пролита, и было не то время и не то место, чтобы размышлять, все ли члены экипажей «Ягуаров» против них, хорошие они немцы или плохие. Задержку вызвало то, что Воришнов забыл крикнуть «Готов!», обозначая готовность орудия к выстрелу. Диксон крикнул:
- Заряжающий! Готов?

Воришнов, осознав свою ошибку, крикнул «готов!», тихо матеря себя за проявленную глупость.

Диксон мгновенно крикнул «огонь!». Наводчик прокричал в ответ «пошел!» и нажал на спуск.

Первый в этот вечер бой начался с того, что дульная волна от выстрела орудия танка Диксона прокатилась по узкой улочке. Словно гигантский дротик, бронебойный подкалиберный снаряд из обедненного урана разорвал броню ведущего «Ягуара» из роты хауптмана Альбрехта Бенена. Опасения Воришнова касательно того, что бронебойный снаряд не нанесет «Ягуару» серьезных повреждений, оказались беспочвенны. Прорвав лобовую броню «Ягуара», снаряд прошел через боекомплект и топливные баки в моторном отделении. Огромный жар, порожденные преобразованием кинетической энергии снаряда в тепловую, привел к взрыву боекомплекта и воспламенению дизельного топлива.

* * *
Ханс Гилбер не увидел всего этого. К тому моменту, как передовой «Ягуар» начало сотрясать внутренними взрывами, его отбросило от окна, а лицо, грудь и плечи изрезало битым стеклом, вынесенным дульной волной орудия Диксона. Хотя он остался жив, ему, как и другим детям пришлось расплачиваться за решения, принимаемые людьми, называющими себя лидерами и людей, которые шли за ними. Как и многие из его соотечественников, оказавшихся в эпицентре войны, которую они мало понимали, Ханс Гилбер получил телесные и душевные раны, которые останутся с ним до конца жизни.

* * *
Уверенность в данный момент была тем, чего второму лейтенанту Тиму Эллерби было не занимать. Получив приказ увеличить скорость и достичь городка Дермбах как можно скорее, чтобы защитить командный состав бригады от вражеской атаки, Эллерби и оставшиеся танки его взвода оставили капитана Нэнси Козак и ее медлительные «Брэдли» далеко позади, стараясь найти командную группу бригады раньше, чем это сделают немцы.

Внезапный набор скорости, позволивший танкам Эллерби вырваться из отупляющего движения в составе колонны и перспектива вступить в бой смыли всю его сонливость. Они снова шли в бой. На этот раз он и его взвод все сделают правильно. Все огрехи, совершенные на Украине будут смыты одним решительным успехом. И он сможет доказать этой капитанше, называвшей его идиотом, что он был таким же солдатом, не хуже, а то и лучше ее. Изо всех мыслей, вертевшихся в голове у Эллерби в тот момент, когда его взвод достиг южной окраины Дермбаха, эта занимала его больше всего.

Наверное, это и объясняло то, почему второй лейтенант Эллерби пропустил дорожный указатель, указывавший ему на главную дорогу, которая бы привела его в центр города, где находился КП бригады и где вели бой не на жизнь, а насмерть Скотт Диксон и его экипаж. Вскоре Эллерби обнаружил, что вместо того, чтобы прибыть на помощь, он завел свой взвод в тупик. Не понимая, что произошло, Эллерби скомандовал остановиться, когда танк вдруг вылетел с улицы и оказался на территории некоего завода. Когда танк остановился, он посмотрел налево, направо, а затем на карту. С пустынных улиц доносились звуки боя, который полковник Диксон вел в одиночку против роты «Ягуаров» хауптмана Альбрехта Бенена.

Пока Эллерби пытался понять, что пошло не так, и что с этим делать, взводный сержант, сержант первого класса Рурк вызвал его по рации:
- «Альфа-три-один», я «Альфа-три-четыре». Мы пропустили поворот. Нам следует развернуться, прием?

Оглянувшись назад, Эллерби понял, что на это потребуется время, которого у командования бригады может и не быть. Кроме того, если они пропустили поворот один раз, не было никакой гарантии, что такого не случиться снова. Снова взглянув на карту, Эллерби заметил, железнодорожную линии, ведущую с юга на север. А впереди он видел то, что походило на пути заводского железнодорожного узла. Чтобы в них был какой-то смысл, они должны были соединяться с основной линией, обозначенной на его карте.

Бросив карту в открытый люк, в котором он стоял, Эллерби щелкнул переключателем шлемофона:
- Отставить, три-четыре. Мы двинемся вдоль путей к центру города. Когда окажемся поблизости от места боя, двинемся переулками и найдем КП бригады, конец связи.

Хотя Рурку не слишком пришлась по душе эта идея, Эллерби был его командиром взвода, и они должны были немедленно что-то сделать. Поэтому без энтузиазма ответив «понял, следую за вами», Рурк, вместе с остальной частью 3-го взвода резко развернули свои танки влево и с грохотом двинулись вдоль железнодорожных путей на звуки выстрелов.

* * *
В ходе стремительной погони по узким улочкам за, как он надеялся, последним «Ягуаром», Диксон не заметил, как его танк выехал с улицы на открытую местность у железнодорожной станции. Не то, чтобы это спасло «Ягуар», который они преследовали. Когда наводчик решил, что был готов, он крикнул «пошел!» и, не дожидаясь приказа Диксона, выстрелил из орудия. Как и ранее, БКС попал в цель.

* * *
Внезапный грохот выстрела из танкового орудия и серия взрывов, вызванная попаданием в один из его «Ягуаров» прямо посреди железнодорожной станции застали хауптмана Альбрехта Бенена и его роту врасплох. В одно мгновение темнота станции была разорвана ярким красно-желтым светом, когда огненный шар от взрыва боекомплекта и воспламенения топлива в «Ягуаре» подпрыгнул в ночное небо. Каждый из солдат и офицеров обернулся на взрыв и увидели танк Диксона и огромное 120-мм орудие, поворачивающееся в их сторону. Это заставило их удвоить свои усилия. Настало время сделать выбор. Бежать или сражаться.

* * *
Внезапное появление десятка вражеских машин, некоторые из которых все еще были на железнодорожных платформах, но все из которых разворачивались в их сторону, шокировало Диксона, Воришнова и наводчика. Они оказались по уши в дерьме и не могли чего-то сделать. Диксон знал, что уже исчерпал все запасы удачи, и нужно было спешно отходить, пока была такая возможность. Даже механик-водитель, осознав их участь, без приказа ударил по тормозам как раз перед тем, как Диксон начал изо всех сил кричать, требуя дать задний ход, повторяя его даже тогда, когда танк двинулся обратно.

* * *
Взрыв «Ягуара» посреди железнодорожной станции и появление нескольких целей менее чем в ста метрах впереди, поразили Эллерби не меньше, чем Диксона. Однако, как и остальных танков его взвода, у него было преимущество. Все немцы смотрели в другую сторону. Каким-то образом он сумел понять, что они оказались у немцев в тылу и на идеальной позиции, позволяющей расстрелять их с тыла. Не глядя, было ли для этого достаточно места, Эллерби переключил шлемофон на частоту взвода и приказал танкам развернуться по обе стороны от себя и открыть огонь по усмотрению.

Не дожидаясь подтверждения от командиров своих танков, Эллерби отпустил микрофон рации и начал торопливо, если не сказать несколько растерянно, отдавать приказы наводчику. Однако того не интересовало ни содержание команды, ни цель, по которой Эллерби командовал стрелять. Наводчик Эллерби уже навел прицел на корму «Ягуара», стоявшего на платформе с поднятой и готовой к стрельбе пусковой установкой. Как только Эллерби провизжал команду открыть огонь, наводчик ответил быстрым «пошел!» и нажал на кнопку на правой ручке управления.

* * *
Если уничтожение одного из «Ягуаров» стало для солдат роты Бенена неожиданностью, то выстрел из танкового орудия и взрыв еще одного «Ягуара» за их спинами поверг их в шок. Хауптман Альбрехт Бенена обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как еще один американский танк приблизился к тому, который только что произвел выстрел, и навел орудие на «Ягуар» совсем рядом с ним. Зная, что сейчас будет, Бенен бросился под платформу как раз в том момент, когда второй американский танк выстрелил, уничтожив еще один «Ягуар».

Перевернувшись на живот и приподнявшись на локтях, Бенен осмотрелся. Он понял, что надежды на спасение в этом сражении, шедшим в одну сторону, не было. Хотя он и не знал, что его рота численно превосходила атаковавших американцев, это не имело значения. Он уже был не в состоянии воспользоваться своей техникой и не мог оправиться от шока. Лежа под вагоном, Бенен увидел, что его солдаты бросили свои попытки ввести «Ягуары» в бой и, подобно ему, начали разбегаться по сторонам или искать укрытие. Все мысли о долге, чести и стране были забыты. Бенен полз по бетонным шпалам через лужи машинного масла, грязь и слякоть, ища безопасное место.

* * *
Хотя чаша весов снова склонилась в их сторону, прошло еще несколько минут прежде, чем Скотти Диксон и члены его экипажа осознали это. И даже когда это произошло, ни он, ни кто-либо в танке не изъявил желания вернуться в бой. Они сделали то, на что надеялись: спасли свои жизни. То, что в процессе собственного спасения они убили других людей, значения не имело. Значение для них имело только то, что они остались живы, что они все еще были вместе, что они все еще могли надеяться вернуться домой, что их путь стал ближе и реальнее. Не было ни радости, ни гордости. Были только четверо обливавшихся потом людей, которых объединяло только то, что они как-то смогли выжить.

Наконец, Воришнов со своим ставшим привычным упрямством нарушил молчание, оторвав Диксона и остальных членов экипажа от собственных мыслей.

Высунувшись из открытого люка заряжающего, Воришнов посмотрел в сторону железнодорожной станции, скрытой извилистой улицей, но хорошо обозначенной множеством пожаров и взрывов. Сняв шлем и вытерев со лба пот, Воришнов посмотрел на Диксона и указал на него пальцем. Его лицо посветлело:
- Знаете, полковник, с автоматом заряжания было бы намного лучше. Так крутиться, заряжая орудие, это уж слишком для одного человека, особенно, такого старого, как я. Вы должны сказать своим генералам, что вам нужны автоматы заряжания.

Диксон рассмеялся:
- Идет, полковник, только напомните мне об этом, когда доберемся до Бремерхафена.

Воришнов согласно кивнул:
- Напомню. Уж будьте уверены.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198017

Переводчики: Zarevich