Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 16

ГЛАВА 16

* * *
20 Января

Хотя вечернее совещание в тот вечер было коротким, представленная на нем информация была тяжела для Большого Эла Малина. И пусть даже он был в состоянии сидеть и слушать, никто их штабных офицеров не мог просидеть больше десяти минут на одном месте, чтобы его не начинало смаривать. Несмотря на все усилия, предпринятые, чтобы организовать штабным офицерам и прочему персоналу штаба десятого корпуса какой-то отдых, мало кому из них удалось сколько-нибудь выспаться. Так было не потому, что дела шли плохо. Напротив, ситуация по большей части соответствовала плану, который этот же персонал разработал и начал претворять в жизнь тридцать шесть часов назад. Бои и маневры американских и немецких сил за это время, в основном, соответствовали тому, на что рассчитывал Большой Эл.

Реальной проблемой для Большого Эла и его офицеров стала та, с которой сталкивались все старшие офицеры в современную эпоху. Хотя они и отдавали приказы, имели возможность начинать сражение и определять, где и когда будут вестись бои, они никак не могли повлиять на ход этих боев. В данный момент Большой Эл и его офицеры могли мало что сделать, кроме как обсуждать произошедшие события. Ни он, ни его офицеры, несмотря на все их оборудование для управления войсками, все свои знания, мудрость и опыт, не могли сделать ничего, чтобы повлиять на серию сражений на уровне взводов и рот, разгоревшуюся в лесах и долинах, холмах, городах и селах Центральной Германии. Офицеры штаба корпуса могли координировать огневую поддержку, поддерживать ведущие бои подразделения ударными вертолетами или артиллерией. Они могли направлять подкрепления. Но чего Большой Эл и офицеры его штаба не могли, так это броситься в бой и забыть о своих страхах, сомнениях и опасениях.

Приказы Большого Эла привели в движение дивизии. Командиры дивизий издали собственные приказы, отправив свои бригады в атаки почти во всех направлениях. Командиры бригад уже поставили командира батальонов задачу атаковать, указав конечную цель атаки, или оборонять некую ключевую позицию. Далее были отданы приказы командирам рот. На этом уровне, сидящие в темном пространстве своих бронемашин командиры рот отдали приказы своим взводным, столь же замерзшим, грязным и подавленным, как и солдаты, которых им предстояло повести в бой. И когда это цепочка окончиться, молодым лейтенантам или старшим сержантам придется находить и уничтожать противника огнем, напором и маневром, и ждать новых приказов, которые для многих станут смертными приговорами.

Во время долгого и страшного ожидания новых сведений о состоянии подразделений, ведущих бои и о результатах этих боев, Большой Эл периодически бросал взгляд на карту, висящую на стене его штабного фургона. Каждая синяя отметка для него что-то значила. Это был не просто пластмассовый флажок, это была чья-то плоть и кровь. Это были его солдаты. И от его приказов зависело, сколько из них останутся в живых и сколько погибнут. Это понимание сильно выматывало его. Как и любой компетентный командир, он делал все возможное для того, чтобы получить всю информацию и принимать разумные и обоснованные решения. Хотя информация час за часом лилась в штаб корпуса бурным потоком, она означала отвратительно мало для тех, кто доложен был принимать решения на высшем уровне. Требовалось время и квалифицированный персонал, чтобы просеять и отсортировать нужное, то, что было нужно Большому Элу, чтобы принимать решения относительно своих планов или отдавать новые приказы. И пока так не будет сделано, Большому Элу оставалось лишь смотреть на перемещающиеся по карте отметки и вести собственный бой со своими страхами и сомнениями, со своей совестью.

Оперативная карта выглядела похожей на шахматную доску. Подразделения десятого корпуса, рассеянные по всей центральной Германии, разыгрывали драму, которая бросала вызов способности определить или описать ее. Не было фронта, тыла или флангов. Не было направлений главного удара. Все, что штаб корпуса мог предстать ему этим вечером, было набором атак отдельных бригад и батальонов, пытавшихся выполнить поставленные Большим Элом накануне задачи. На западе, 1-я бригада 55-й механизированной пехотной дивизии нанесла удар на юг против 3-й бригады 10-й панцердивизии. 2-я бригада 55-й дивизии атаковала на запад, а 3-я, переданная 4-й бронетанковой дивизии, наносила удар на север и северо-восток в попытке остановить наступление 1-й и 3-й бригад 2-й панцердивизии.

1-я бригада Скотта Диксона также атаковала 3-ю бригаду 2-й панцердивизии на одном направлении атаки, одновременно оказывала на противоположном направлении давление на 2-ю бригаду 2-й панцердивизии, а также нанося удары по тыловым службам дивизии. Соседняя бригада 4-й бронетанковой дивизии, 2-я, в примерно пятнадцати километрах от бригады Диксона, отправила один батальон на северо-восток, чтобы нанести удар по 2-й бригаде 2-й панцердивизии. Второй ее батальон оставался на месте, сдерживая наступление 3-й бригады 2-й панцердивизии, а третий батальон наносил удар на юг, по 1-й бригаде 2-й панцердивизии. В общем, как сухо отметил в тщетной попытке пошутить помощник начальника оперативного отдела, шла высокотехнологичная кабацкая драка.

Мысль, что он был не в состоянии как-либо повлиять на эту серию казалось, разрозненных сражений, которые вели командиры отдельных бригад его корпуса, выматывала нервы Большому Элу по мере того, как штабные офицеры один за другим выходили для доклада. Они, в свою очередь, начали ощущать раздраженность со стороны своего командира, который сидел без дела, глядя на карту и на них. А ведь им предстояло получить указания от Большого Эла, и оставаться с ним во время объезда командных постов дивизий. Они ощущали себя, как выразился один из офицеров штаба, как туристы, готовящие ужин и видящие наблюдающего за ними медведя.

И хотя Большой Эл старался не слезать в дела штаба, начальник штаба корпуса ощутил необходимость немного расшевелить и отвлечь своего командира. В результате, он оторвал больше офицеров штаба от их обычных обязанностей, с целью создать для командира корпуса непрекращающийся поток сведений. Хотя офицеры штаба действительно предоставляли своему командиру нужные сведения и были готовы получить дополнительные указания, общая измотанность нервов давала о себе знать. Некоторые даже держали пари, сколько времени пройдет прежде, чем Большой Эл сорвется и наброситься на кого-либо.

Жертвой, без всякого основания, стал артиллерийский майор. Около середины совещания, пока майор, помощник офицера огневого взаимодействия, излагал свой доклад, Большой Эл, сделав круговое движение указательным пальцем правой руки, дал начальнику штаба сигнал, что нужно поскорее заканчивать. Начальник штаба заерзал на стуле и кашлянул, пытаясь привлечь внимание майора.

Однако молодой майор не заметил жеста Большого Эла и не понял, почему кашлянул начштаба. И вместо того, чтобы ускориться или завершать доклад, он продолжил заваливать своих вынужденных слушателей грудами цифр и других данных, словно заслуженный профессор, читающий занудную лекцию, в которой не было ничего нового и полезного. Хотя Большой Эл не сомневался, что эти сведения имели значения для кого-то, поток цифр и монотонный голос майора действовали на его измотанные нервы, словно кто-то царапал гвоздем по тарелке.

Когда стало очевидно, что до майора не дошло, Большой Эл, не в силах более сдерживаться и не желая давать начштаба второго шанса, встал, сказал начальнику штаба раздраженное «спасибо» и начал выбраться из фургона. Хотя он понимал, что ведет себя грубо, а молодой майор будет маяться от мысли, что чем-то довел командира, Большой Эл больше не думал о таких мелочах. С перекошенным от злости лицом, злости, от которой он больше не мог делать что-либо полезное и даже делать что-либо вообще, Большой Эл рванулся через штабных офицеров, которые едва не впечатали друг друга в стенки, пытаясь убраться у него с дороги. Застигнутый врасплох адъютант бросился за своим командиром, пытаясь не отстать и, в то же время, захватить его шлем, куртку и блокнот. Большой Эл распахнул двери командной машины и выскочил в ночь.

Адъютант догнал Большого Эла уже у края проволочного заграждения, окружавшего командный пункт. Стоя у обочины дороги, Большой Эл просто стоял и смотрел на колонну грузовиков и санитарных машин. Подойдя сбоку, адъютант встал так, чтобы Большой Эл смог заметить его боковым зрением. Как и все адъютанты, он умел давать знать о своем присутствии, не привлекая внимания и не вмешиваясь в разговоры начальника. Остановившись в нескольких шагах от Большого Эла, он начал ждать, пока генерал протянет руку и возьмет куртку и шлем. Но тот не двинулся, не подозвал его. Тишину морозной ночи нарушали лишь непрекращающийся шум грузовиков на дороге и гул генератора, обеспечивающего энергией командный пункт корпуса. В тусклом желто-сером свете фар, адъютант видел, что Большой Эл играет желваками от выворачивающих его нервов. Хотя адъютант понятия не имел, что твориться на душе его командира, он видел, что Большой Эл просто сбежал сюда.

После целого дня, проведенного в теплом командно-штабном фургоне, наполненном множеством людей ни разу не выйдя наружу, адъютанта начало пробирать ночным холодом. Обеспокоенный тем, что его начальник тоже мерзнет, адъютант собрался приблизиться к Большому Элу, и протянуть ему куртку. Но в последний момент он остановился. Видя, что выражение лица большого Эла не изменилось, он отступил назад и начал ждать. Хотя Большому Элу явно было холодно, адъютант понимал, что что-то беспокоит его командира, и тот полностью ушел в свои мысли. Хорошие адъютанты быстро учились понимать, когда стоит встревать, а когда нет. Они знали, когда командир хотел, чтобы адъютант подошел, а когда следовало просто встать в сторонке и тихо ждать, пока командир позовет. Сейчас, понял адъютант, было лучше стать такой тенью.

Вид движущейся на север колонны санитарных машин мало помог Большому Элу справиться с опасениями и ощущением собственной неполноценности. От этого зрелища, его чувство подавленности лишь усилилось. Прямо перед ним были плоды его трудов. Санитарные машины и грузовики с оборудованием госпиталя были ужасным напоминанием о том, что на своем командном пункте он руководил отнюдь не учениями. Решения, которые он принимал, и приказы, которые отдавал он и офицеры его штаба, оплачивались кровью солдат, которым правительство и страна поручили защищать себя. Как ужасно, подумал Большой Эл, если все, что он сделал из лучших побуждений, не будет соответствовать их жертве. Как ужасно.

* * *
Сидящая в кабине своего грузовика Хилари Коул увидела двух человек, стоявших у обочины дороги. Один, очень маленький, без шлема и куртки, просто стоял и смотрел на проходящие мимо грузовики. Он стоял, скрестив руки на груди и, хотя она не могла видеть его лица, выглядел очень важно. Второй, державший в одной руке куртку и во второй шлем, стоял в паре метров от маленького и словно ждал, пока тот обратит на него внимание. Хотя Коул понятия не имела, кто это были, было очевидно, что маленький был большим человеком.

Но, подумала Коул, для нее это не важно, особенно сейчас. Важно то, что она могла на некоторое время отдохнуть от пережитых за этот день ужасов. В кабине было тепло, ровный гул двигателя грузовика заглушал крики, которые все еще стояли у нее в ушах. Хотя эта кабина была и не самым удобным местом в ее жизни, Коул здесь было достаточно хорошо. Она прислонилась к двери грузовика, подложив на нее принесенное с собой одеяло. Устроившись, Коул сложила руки на груди. Если повезет, она сможет немного поспать. Она знала, что было важно использовать любую возможность поспать, так как она понимала, что как только они остановятся, ей нужно будет многое сделать. Помимо нуждающихся в уходе раненых, которых они забрали с предыдущей стоянки, несомненно, будут новые. Ей сказали, что сражение еще не достигло своего апогея. Это означало, что ее и других медсестер ждало еще больше раненых, еще больше страданий, еще больше ужасов.

Медленно засыпая, Коул задалась вопросом, имел ли тот маленький человек, стоявший у обочины, какое-то отношение к боям. И если да, подумала она, действительно ли он понимал, что на самом деле означали его приказы для солдат, которые пострадали в результате их исполнения. Наверное нет, подумала она. Если бы он видел это, видел страдания, вызываемые его приказами, он бы не смог отдавать их. Никто не смог бы отправлять людей на смерть, если бы сам видел это. Ни один здравомыслящий человек, увидев то, что увидела за этот день она, не смог бы посылать людей в бой. Нет, подумала Коул за мгновение до того, как заснула, ни один генерал такой-то, сидящий на теплом и уютном командном пункте, понятия не имел, чего стоили для других его великие планы. Ни один.

* * *
Внезапное появление батальонного офицера снабжения напугало хауптмана Фридриха Зейдлица. Хотя он все еще стоял, высунувшись из люка своего танка «Леопард-2», он крепко спал. Только сильно встряхнув его, офицер снабжения смог разбудить Зейдлица. Осмотревшись вокруг, Зейдлиц подскочил, заставив офицера снабжения рассмеяться:
- Ну что же, Фридрих, я рад видеть, что защитники Фатерлянда сохраняют бдительность и готовность.

Хотя он еще не видел лица говорившего, Зейдлиц узнал его голос. Понимая, что провалился в сон, но непосредственной опасности рядом не было, Зейдлиц откашлялся и ответил:
- Пошел нахрен, Руди.

Хлопнув Зейдлица по спине, хауптман Руди Буле рассмеялся еще громче:
- Ну, я рад видеть, что война не уменьшила твоего обаяния и красноречия, дорогой Фриц. - Известный своей легкой дружеской манерой, Руди Буле никогда не лез за словом в карман. Он был скор на улыбку, которая могла ободрить самого мрачного человека. И если кому-то только ее и не хватало, так это Фридриху Зейдлицу.

Оставленный с одной своей ротой прикрывать участок фронта, который несколько часов назад занимал батальон, Зейдлиц находился на грани нервного срыва. Весь вечер танковые взводы его роты, растянутые настолько, что не могли видеть друг друга, бомбардировали его сообщениями о наблюдаемых целях. Враг все еще был где-то впереди и дважды напоминал о себе артиллерийским обстрелом, когда снаряды рвались впереди, по бокам, или позади. От усталости, Зейдлиц просто не обратил внимания, что оба раза обстрелы начинались через несколько секунд после того, как он выходил на связь с командным пунктом бригады, докладывая обстановку. Ему просто не приходило в голову, что американцы использовали радиопеленгацию, чтобы обнаружить его роту.

Буле сел на башне танка и начал ждать. Зейдлиц потянулся и зевнул. Ощутив некоторую бодрость, он повернулся к Буле:
- Я вижу, ты, наконец, решился выйти в ночь, чтобы найти нас.

Буле хмыкнул:
- Наконец? Ты сказал наконец? Да я носился туда-сюда с самого утра, пытаясь найти батальон! Где вас, черт побери, носило?

- Мы были здесь весь день. Ты что, не читал приказов по батальону?

Сложив руки, Буле откинулся назад:
- Дорогой Фридрих, я не видел копий приказом по батальону почти уже неделю. Я просто разъезжал по окрестностям во главе своей маленькой колонны снабжения, больше похожей на цыганский табор, и спрашивал каждого встречного: «Ах, извините, дорогой херр, вы не видели 26-й танковый батальон? Да, танковый батальон, там такие танки и солдаты». - Пока Буле говорил, Зейдлиц следил за его жестами. Затем Буле остановился и подался вперед.

- А знаешь, Фриц, что самое интересное? Я был вынужден прекратить спрашивать местных. Я не мог полагаться на людей, в которых не могу быть уверен. Один старик, которого я встретил сегодня утром, сказал, что видел вас и дал мне подробные указания, как мне вас найти. А когда мы оказались черт знает где, я понял, что старый козел нас обманул. А ведь он немец. Наш соотечественник. И он мне наврал.

Беззаботность Буле испарилась. На смену ей пришла смесь растерянности и презрения. Хотя Зейдлиц знал, что не все немцы были согласны с действиями канцлера Руффа, преднамеренные помехи военным, о которых говорил Буле, были чем-то совсем иным. Они были изменой.

После долгой и напряженной паузы, пока Буле пытался успокоиться и отдышаться, Зейдлиц протянул руку и пожал Буле плечо:
- Все будет в порядке, дружище. Что там нового?

Хотя слова Зейдлица прозвучали не слишком убедительно, Буле кивнул:
- Да, да, я знаю. - Собравшись с силами, он продолжил рассказывать. - И сейчас я спрашиваю только у военных. И даже они не слишком много знают. Господи, Фриц, вся дивизия превратилась в черт знает что. Бригады и батальоны перемешаны в кучу. Транспортные колонны и артиллерия спотыкаются друг о друга. Командование опирается на сведения, которые давно устарели. И даже фельдъегеря не знают, что делают. В начале вечера они направили меня южнее. Они сказали, что американские силы и диверсионные группы бродят по всей округе, и весь батальон ушел отсюда сегодня. Весь тыл носиться, словно недорезанные куры. И тебе, Фриц, еще повезло. Ты хотя бы знаешь, где находишься, и что тебе делать.

Когда Буле закончил, Зейдлиц задумался над его последней фразой. У Буле, несомненно, были проблемы. Но представить себе, что лучше выставить задницу вперед и ждать, пока кто-то даст пинка, было невозможно. Мысль о том, что он, Зейдлиц, знал, что делает, также не внушала доверия. Тем не менее, он ничего не ответил. Он слишком устал, а предстояло сделать еще очень многое. Роте нужно было принять боезапас и топливо. Но он не мог позволить Буле сказать последнее слово. Хотя могло показаться странным, что он защищает Фельдъегерей, то есть военную полицию, тыловую службу, Зейдлиц не смог устоять перед желанием подколоть толстопузого снабженца. Подавшись в его сторону, Зейдлиц похлопал Буле по плечу.
- Руди, фельдъегеря отчасти правы. Остальная часть батальона ушла отсюда во второй половине дня Они выдвинулись в район сбора на юг, чтобы подготовиться у атаке на запад. Здесь находится только наша рота.

Внезапное осознание того, что его, казалось, бесцельные скитания отнюдь не кончились, было для Буле тяжело. Даже в темноте Зейдлиц мог видеть, как поникли его плечи. За те два года, что он знал Буле, Зейдлиц никогда не слышал, чтобы он так говорил, и ни разу не случалось, чтобы он был не в состоянии сострить в ответ. Осознав, что шутки не вышло, Зейдлиц хлопнул Буле по руке:
- Не унывай, старина. Все могло быть и хуже. Вы могли бы сидеть на обочине и ждать, пока фельдъегеря во всем разберутся, а ты не получили бы заработанных честным трудом топлива и боеприпасов. Кстати говоря, роте нужно и то и другое.

Сделав два глубоких вдоха, Буле приготовился слезть с танка Зейдлица, но остановился:
- Знаешь, по мне лучше оказаться под огнем противника, чем быть вынужден сказать солдатам, что отдых отменяется. Они уже на ногах не стоят.

Зейдлиц рассмеялся:
- Не трынди, Руди. Твой водители весь день ногами только на педали давили.

Буле усмехнулся:
- Да, действительно. Так, что вдавили их себе в задницы. Ладно, давай займемся делом. Почему-то мне кажется, что впереди будет долгая ночь.

* * *
Хотя когда она проснулась, они были всего в пяти километрах к северо-западу от Бад-Херсфельда, Хилари Коул не имела возможности узнать этого. Она проснулась словно с дикого бодуна, и только на то, чтобы понять, что грузовик стоит на месте, а двигатель работает на холостых оборотах, а водитель, прислонившись к двери, крепко спит, ей потребовалось несколько минут. Выглянув в окно, они поняла, что они стояли на обочине дороги, всего в паре метров от грузовика, стоящего впереди. Хотя она и задалась вопросом, почему они встали, ей не захотелось выйти на холод, чтобы выяснить это. Водитель оставил обогреватель включенным, в кабине было тепло, ровный гул двигателя действовал успокаивающе, а даже если бы она узнала, в чем дело, она ничего не могла бы сделать. Без сомнения, их остановили какие-то военные полицейские, чтобы освободить дорогу или пропустить другую колонну. Военная полиция постоянно так делала.

То, что они стояли позади колонны машин инженерного подразделения с понтонными парками, также не имело для Коул значения. Значение для нее имело то, что все было тихо и она могла еще какое-то время поспать. Без сомнения, кто-то имевший больше сил, находился там, в холодной ночи и пытался наладить движение колонн. А для нее лучше всего было оставаться в кабине и еще немного поспать, пока была такая возможность. Она знала, что так будет продолжаться недолго.

* * *
Заправка танков Зейдлица и погрузка боекомплектов заняли больше времени, чем хотелось бы Буле. Это не было неожиданностью. Солдаты, и его, и Зейдлица, смертельно устали. Во время погрузки боеприпасов и заправки, они бродили туда-сюда, словно зомби, едва понимая, что они делают. Или даже не понимали вовсе. Буле смотрел на это, и его поразило, как кто-то мог ожидать, что в таком состоянии люди вообще смогут делать что-либо, не говоря уже о томи, чтобы вести бой. Возможно, подумал он, это и имели в виду, когда говорили, что война сводит с ума.

Хотя он предпочел бы остаться с танками Зейдлица еще на несколько часов и дать своим водителям немного поспать перед тем, как снова уйти в ночь, информация, что батальон готовился продолжить атаку на запад требовала немедленных действий. Ибо, если ресурсов у них осталось столько же, сколько у танков Зейдлица, оставшаяся часть батальона далеко не уйдет. Так что Буле с большой неохотой приказал своим водителям заводиться, формировать колонну и выбираться на дорогу.

Когда колонна Буле достигла места, где лесная дорога выходила к шоссе с твердым покрытием, которое приведет их обратно в Хюнфельд, Буле похлопал своего водителя по плечу и указал направо. Полусонный водитель просто повернул руль и вывел машину на шоссе. Затем он замедлился, так как грузовикам требовалось время, чтобы выполнить поворот и догнать маленький штабной «Фольксваген» Буле. Дабы убедиться, что все грузовики по-прежнему следуют за ним и выполняют поворот, Буле приоткрыл дверь, высунул голову и посмотрел назад. Штабс-фельдфебель, находящийся в кабине последнего грузовика, даст ему сигнал зеленым фонариком, когда его машина окажется на дороге. А пока что Буле просто держал дверь правой рукой и смотрел в темноту, ожидая сигнала.

А это, подумал Буле, было не так и плохо. Холодный воздух обдувал шею и освежал его. Это помогло проснуться и прочистить голову. Он должен был оставаться начеку. Он должен был следить за тем, чтобы он, его водитель, и каждый человек в колонне не спали и были начеку. Пока эта ночь не кончиться, Буле предстояло использовать все свои командирские качества, навыки и хитрости, которые только могли придти в его усталое сознание.

Словно свет в конце туннеля, замигал зеленый фонарик. Но сначала Буле на это не отреагировал. Прошло несколько секунд, прежде чем его усталый ум установил связь между зеленым фонариком и тем, что он должен был двигаться дальше. Наконец, это дошло до него. Буле сел, повернулся к водителю, и приказал ему набирать скорость. И поэтому он пропустил замигавший впереди, всего в нескольких метрах прямо перед его машиной красный фонарь.

Однако его заметил водитель Буле. Пока Буле оправлялся от ступора, вызванного внезапной вспышкой красного света, от которой по глазам пошли красные пятна, водитель вскочил в кресле, схватился за руль обеими руками и ударил по тормозам, не отпуская сцепление, остановив «Фольксваген» и швырнув Буле на лобовое стекло. Внезапный удар сзади, сотрясший машину, сказал Буле, что следовавший за ними грузовик шел близко, не соблюдая никакого подобия установленного интервала и также оказался застигнул врасплох внезапной остановкой. Мысль о том, что его маленький «Фольксваген» мог легко был быть раздавлен огромным «Манном», не пришла Буле в голову. В этот момент он мог думать только о чем-то одном.

Поднимаясь с передней панели, Буле посмотрел на водителя широко раскрытыми глазами. Он до сих пор понятия не имел, почему водитель, сейчас глядящий вперед, разинув рот, остановился. Он не понял этого, пока не услышал стука по стеклу сбоку. Буле отвернулся от водителя и увидел, что его машины была окружена несколькими фигурами. Откуда, черт подери, подумал он, они взялись? Настала очередь Буле посмотреть широко раскрытыми от удивления глазами на появившихся из ниоткуда людей.

После нескольких показавшихся вечностью секунд, солдат, стоявший у двери, открыл ее. Посветив красным фонариков сначала на Буле, потом на водителя, потом снова на Буле, он ничего не сказал. И только теперь до Буле, ослепленного, несмотря на светофильтр, светом фонаря, начало доходить, что он не только понятия не имел, кто это такие, но даже не знал, на чьей стороне они находились. В заторможенное сознание начали медленно вкрадываться слова Зейдлица относительно вражеских диверсантов.

Увидев его растерянность, солдат с фонариком остановился, но продолжал светить им в лицо Буле:
- Извините, херр хауптман. Я просто хотел убедиться, что вы и ваш водитель в порядке. Для вас, кажется, все случилось довольно неожиданно.

Как и все этой ночью, тот факт, что стоявший в дверях говорил с тяжелым, очень формальным северо-восточным акцентом, потребовало несколько секунд на осознание. Когда оно свершилось, Буле ощутил облегчение. Стоявший также заметил реакцию Буле и представился:
- Извините, что причинил вам такие неудобства, херр хауптман. Оберстлейтенант* Крамер, 75-я фельдъегерская рота.

* подполковник (нем.) Очевидно, автор перепутал звание с оберлейтенант (старший лейтенант), так как в дальнейшем он сокращает его до «лейтенант»

Пока его слова медленно доходили до Буле, замотанного нехваткой сна и нервотрепкой блужданий по окрестностям в поисках своего батальона, оберлейтенант Крамер продолжил:
- Однако, боюсь, должен остановить вашу колонну. Эта дорога закрыта для немецкого транспорта.

Несколько придя в себя, Буле покачал головой:
- Вы имеете в виду, что американские силы действуют так далеко в нашем тылу?

- Да, херр хауптман. Они очень, очень близко.

Ввиду того, что фельдъегерь светил фонариком ему в глаза, а его сознание все еще не могло настроиться на что-либо за пределом самых непосредственных и очевидных моментов, Буле не обратил внимания на солдат за спиной лейтенанта. Как и его водители, которые, не упуская шанса на минуту опустить головы на рули и передохнуть, не заметили солдат, появившихся из лесу по обе стороны дороги и подкравшихся к кабинам их машин.

Выпрямившись и отступив от двери машины Буле, лейтенант фельдъегерской роты по фамилии Крамер убрал красный светомаскировочный фонарик от лица Буле и повернулся к хвосту колонны. Буле, желая поговорить с лейтенантом Крамером, начал выбираться из своего «Фольксвагена». Из-за этого он не заметил, как Крамер поднял красный фонарик и что-то просигналил кому-то в хвосте колонны, но заметил, как кто-то просигналил зеленым светомаскировочным фонариком оттуда.

На мгновение он задумался, что означал зеленый фонарик. Его фельдфебель, он был в этом уверен, уже сообщил ему, что все грузовики повернули на эту дорогу. Почему же он снова дал сигнал? Возможно, фельдфебель устал так же, как и он сам, и хотел убедиться, что Буле увидел сигнал? Или, может быть, он решил, что Буле остановил свою машину, думая, что грузовикам нужно догнать его и это он, хауптман Буле, сигналил красным фонариком? Ну да ладно. Все решиться за пару минут. Повернувшись к лейтенанту Крамеру, Буле увидел дуло пистолета в считанных сантиметрах от своего лица.

Потряся головой, дабы убедиться, что это не обман зрения, Буле отпрянул от него, но Крамер прошептал, так, чтобы только Буле мог его услышать:
- Если вы будете умны и осторожны, вы и ваши люди останетесь живы. Если нет, вы все умрете. Для меня и моих людей это не имеет значения.

Все еще не понимая, что происходит, и исходя из того, что перед ним был лейтенант фельдъегерской роты, Буле запротестовал:
- Что, черт побери, все это значит? Вы что, с ума сошли?

Звук взводимого бойка прямо перед носом Буле был единственнымответом майора Николая Илванича. Но этого оказалось достаточно, чтобы Буле убедился, что фельдъегерь был не тем, за кого себя выдавал и что у него, Буле, большие проблемы.

Не отрывая взгляда от Буле, Илванич крикнул по-английски:
- Сержант Распер! Лейтенант Фитцхью и его ребята готовы!

Не испытывая необходимости в каких-либо дальнейших указаниях, сержант первого класса Распер роты «А» 1-го рейнджерского батальона три раза нажал на гудок экспроприированной Илваничем немецкой штабной машины. Три гудка напугали задремавших немецких водителей и дали сигнал к действию для остальной части роты «А». Как один, солдаты роты выскочили из кустов по обе стороны дороги и начали распахивать двери кабин немецких грузовиков сразу с обеих сторон. Некоторые водители, прислонившиеся к дверям, с криками попадали на дорогу. В ответ на их крики американские рейнджеры совали им под нос стволы своих М16. За несколько секунд и без единого выстрела вся колонна, с драгоценным топливом, 120-мм снарядами и 7,62-мм патронами, которые могли быть использованы американскими танками, оказались в руках Илванича.

Отвернувшись от Илванича, Буле попытался понять, что происходит. Хотя он мало что мог видеть, он все слышал. Удивленные крики и ругань водителей раздались в ответ на крики рейнджеров выйти и положить руки за голову. Время от времени раздавались выстрелы из автоматов или пистолетов, заставлявшие определиться колеблющихся. Сидя и глядя, как его подразделение было захвачено врагом, Буле начал наполняться злостью. И поняв, что он не мог ничего с этим сделать, Буле потерял последние остатки самоконтроля и заплакал. Он был захвачен врасплох и взят в плен. Повернувшись к Илваничу, который протянул руку и вытащил из его кобуры пистолет, Буле, по щекам которого стекали слезы, промямлил на немецком:
- Кто вы, черт возьми, такие?

Илванич про себя улыбнулся. Это был подходящий момент для небольшой доли того странного юмора, который так очаровал его с тех пор, как он оказался командиром американской роты. Он ответил Буле на своем неказистом английском, так, чтобы слышали собравшиеся вокруг рейнджеры:
- Мы, херр хауптман, хорошие ребята. А вы наш пленный. - Сильно взмахнув рукой, Илванич добавил: - От имени американской армии и Российской Республики* я благодарю вас за эти замечательные грузовики и припасы. Могу вас уверить, им будет найдено достойное применение. - Стоявший с другой стороны машины Буле и держащий тяжелый немецкий пулемет направленным на его водителя, специалист Пэйп расхохотался.

* В начале 90-х годов такое название российского государства часто употреблялось в американских художественных фильмах и книгах. Однако с 1991 года Россия именовалась Российской Федерацией.

Возмущенный тем, что стал объектом насмешек и потерял самоконтроль, Буле обернулся к Илваничу. Топнув ногой, Буле закричал:
- Что вы собираетесь делать со мной и моими людьми?

Пожав плечами и бросив пистолет Буле в кусты за своей спиной, Илванич хмыкнул:
- Вы и ваши люди меня не интересуете. Можете убираться к черту. Только пожалуйста, отойдите в сторону или мы будем вынуждены отогнать вас пинками. - Подняв руку над головой, Илванич сделал ею несколько круговых движений и закричал: - Ладно, рассаживаемся и готовимся к движению. - Словно это, его приказ пошел от рейнджера к рейнджеру, пока из самого хвоста колонны не раздались три длинных гудка, данные лейтенантом Фитцхью.

Непринужденно двинув пистолетом, Илванич скомандовал Буле выбираться из машины. Пэйп, стоявший с другой стороны, выгнал из машины водителя, который отдал ему свое место. Усевшись на место Буле, Илванич повернулся к все еще сердитому немецкому капитану. - Я бы на вашем месте не дулся так сильно. Полагаю, что где-то сейчас одно из ваших подразделений делает то же самое с нашим. На войне бывает всякое, знаете ли.

Буле не мог понять, действительно ли Илванич пытался ободрить его, или просто продолжал издеваться. Не то, чтобы это имело значение. Он был все еще слишком зол на себя и на странного американского офицера, который обсмеял его в самый неприятный момент в его жизни.

Глядя, как его грузовики, вместе со всем своим драгоценным грузом, теперь управляемые американскими рейнджерами, катятся в темноту, Буле задумался над тем, как он объяснит потерю всего этого без единого ответного выстрела. Прошло несколько минут с тех пор, пока последний грузовик исчез в морозной ночи, прежде чем Буле понял, что у него нет ни карты, ни фонарика. Он и его люди, оставшиеся без теплых машин, оружия, грузов и целей в жизни, превратились в толпу бездомных бродяг, которым оставалось только терпеть жестокость погоды и вести безнадежный бой с завывающей вьюгой.

* * *
А пока Буле стоял посреди пустой дороги и пытался понять, что делать дальше, его друг Фридрих фон Зейдлиц был занят своей ротой. Взбодрившийся и в некотором роде уверявшийся, что все хотя бы в какой-то мере вернулось в нормальное русло, Зейдлиц начал обход позиций своей роты, как только колонна Буле удалилась. Когда он закончил и вернулся в собственный танк, его наводчик сообщил ему, что его вызывал начальник оперативного отдела бригады. На то, чтобы подтянуться и забраться на танк, Зейдлиц истратил большую часть оставшихся сил. Хотя голова несколько прочистилась, тело было далеко несвежим. Натягивая танковый шлем на грязные волосы, он не сообразил пригладить их, чтобы они не сбились под наушниками. Встав на крыше кормы своего танка и опершись на крышу башни, Зейдлиц посмотрел в открытый люк, дабы убедиться, что рация была настроена на частоту бригады. Убедившись, что это было так, он переключил микрофон, подождал мгновение, а затем начал вызывать начопера бригады:
- «Данциг-пять-ноль», это «Лео-четыре-семь». «Данциг-пять-ноль», это «Лео-четыре-семь», прием.

Начальник оперативного отдела бригады ответил без малейшего промедления. Он словно сидел у рации где-то там, далеко в тылу, и ждал вызова от Зейдлица.
- «Лео-четыре-семь», это «Данциг-пять-ноль». Смена задачи, прием.

Застигнутый врасплох быстротой ответа начальника оперативного отдела и не ожидавший ничего, кроме новой сводки, Зейдлиц оказался захвачен врасплох. Понимая, что ему нужна была карта и что-то пишущее, он крикнул наводчику кинуть ему карту, записную книжку и фонарик. Развернув, насколько это было возможно карту и раскрыв записную книжку на первой свободной от записей странице, и приготовился записывать. Наводчик не забыл и о том, что фонарик не был светомаскирующим. Так же быстро, как и его командир изготовился принять приказ, наводчик вытащил накидку и, встав на крыше башни, прикрыл ей Зейдлица от возможного обнаружения с американских позиций. Увидев, что делает его наводчик, Зейдлиц посмотрел вверх и быстро пробормотал «спасибо», прежде, чем снова переключил рацию на прием.
- «Данциг-пять-ноль», это «Лео-четыре-семь». Готов принять указания, прием.

- «Лео», это «Данциг». Вражеские силы, атаковавшие вашу позицию, перенесли основной удар на восток. Они атакуют «Дюссельдорф», оттесняя его к северу от автобана Е40. Нужно срочно сделать что-то, чтобы уменьшить это давление. Ваша задача: покинуть нынешнюю позицию, переместиться на север к Бад-Херсфельду, атакуя вражеские тылы. Прием.

«Дюссельдорф», то есть 2-я бригада 2-й панцердивизии должна была наносить вспомогательный удар. Почему он и его рота должны были быть принесены в жертву, предприняв очевидно самоубийственный маневр ради обеспечения вспомогательной атаки, было выше понимания Зейдлица. Дабы убедиться, что он верно понял приказ, Зейдлиц вызвал начопера:
- Это «Лео». Я должен переместить свою роту на север через линию фронта в сторону Бад-Херсфельда и автобана Е40, атакую вражеские тылы на своем пути. Я верно понял, прием?

- «Лео», это «Данциг». Все верно, прием.

Зейдлиц остановился, пытаясь понять. Ошибки не было. Его собирались принести в жертву, чтобы спасти чью-то задницу. Решив, что лучше сдохнет, чем просто покатиться вперед в ожидании уничтожения, Зейдлиц запросил оперативного офицера бригады:
- «Данциг», я «Лео». Как долго мне следует продолжить действовать и куда отходить после того, как я сделаю все, что смогу, прием?

Задержка подтвердила подозрения Зейдлица. Эти сволочи, подумал он, об этом не подумали. Его и его роту действительно собирались отправить на смерть. Наводчик, слушая разговор, посмотрел на Зейдлица. В слабом свете фонарика, на его лице Зейдлиц видел отражение собственных мыслей. Наконец, начальник оперативного отдела бригады ответил:
- «Лео», я «Данциг». Действуйте в тылу врага по собственному усмотрению. Цели опередите сами. Когда поймете, что сделали все возможное, прорывайтесь на восток, затем выходите на север от автобана Е40 на соединение с «Дюссельдорфом». Конец связи.

Это, подумал Зейдлиц, была полная чушь. Конечно, он не принимал во внимание, что ситуация по всей 2-й панцердивизии быстро ухудшалась. Он не мог этого знать. Занятый весь день созданием тонкой линии обороны, Зейдлиц понятия не имел, что происходит всего в пяти километрах от его позиций. И то, что командование дивизии быстро утрачивало всякую надежду перерезать американцам путь на север и победить их, не приходило Зейдлицу в голову. Не знал Зейдлиц и того, что вопрос о победе сменился вопросом борьбы за существование отдельных бригад, имевших мало припасов и подвергающихся атакам с нескольких направлений. И даже тот факт, что командование 1-й бригады, которой теперь была придана рота Зейдлица, поставило ему задачу, которая казалась бессмысленной и самоубийственной, не подсказало ему серьезность положения. Не подумал он и о том, что офицеры штаба бригады могли быть столь же усталыми и пребывать в таком же замешательстве, как и он сам. В немецкой армии ожидалось, что высшее командование всегда будет на высоте, всегда мыслить ясно и всегда будет отдавать четкие и продуманные приказы. Мысль о том, что штабные офицеры были всего лишь людьми, которые, как и он, были подвержены усталости и ошибкам, была чужда Зейдлицу. Они должны были знать, что происходит. Должны были.

Тем не менее, Зейдлиц продолжил инстинктивно провоцировать начальника оперативного отдела:
- «Данциг», это «Лео». Когда мне начинать действовать, прием?

Уставший от вопросов Зейдлица и озабоченный тем, чтобы вернуться к совещанию, которое командир и другие офицеры штаба бригады проводили всего в нескольких метрах от него, начальник оперативного отдела ответил кратко:
- Как только будете готовы. - А затем запоздало добавил: - Как у вас с топливом, прием?

То, что ему была поставлена задача без предварительного уточнения того, сможет ли он ее выполнить, не ускользнуло от внимания Зейдлица.
- Это «Лео». Завершили прием боекомплектов и топлива час назад, прием.

Голос начальника оперативного отдела выдал его удивление:
- «Лео», кто предоставил вам топливо и куда они делись?

Почему, удивился Зейдлиц, это было для него так важно? Или были проблемы, о которых он не знал? Возможно. Но было не время задавать вопросы. Поэтому он просто ответил:
- Колонна снабжения нашего батальона. Они ушли некоторое время назад, направившись в район сосредоточения остального батальона, указанный мне командиром батальона. Прием.

Пока Зейдлиц ожидал ответа, начальник оперативного отдела бригады повернулся к одному из своих фельдфебелей и сказал ему связаться с командиром 26-го панцербатальона и узнать, прибыла ли к ним батальонная колонна снабжения. Пока фельдфебель занялся этим, начопер ответил Зейдлицу:
- «Лео», есть ли еще вопросы, прием?

Секунду посмотрев на карту и свои скудные пометки, Зейдлиц пришел к выводу, что узнал все, что ему было нужно. Дело в том, что приказ был настолько расплывчатым, что давал ему почти полную свободу действий. А запрашивать дополнительные указания, которые могли обернуться новыми вводными и приказами, означало рисковать эту свободу уничтожить. Если он воспользуется этой свободой, был шанс что он и его рота переживут эту ночь. Придя к такому выводу, Зейдлиц ответил, что более ни в чем не нуждается, и закончил разговор.

Вытянувшись и посмотрев на карту, Зейдлиц пробормотал несколько ругательств и услышал смешок наводчика:
- Все хорошо, херр хауптман?

Зейдлиц, поняв, что допустил оплошность, показал недовольство командованием перед лицом подчиненного, посмотрел вверх. Не было смысла, подумал он, скрывать правду. Зейдлиц снова взглянул на карту:
- О, гораздо лучше, чем вы можете представить себе, фельдфебель. Я понятия не имею, где противник, где наша 2-я бригада, не имею ни малейшего представления о том, доступна ли огневая поддержка, и не имею ни малейшего представления, знает ли кто-либо помимо штаба 1-й бригады, в особенности, люфтваффе, о том, что мы идем во вражеский тыл. Короче, нам надо высунуться из сортира и заползти десятому корпусу в жопу. Если, конечно, мы сможем найти эту самую жопу.

* * *
А пока Зейдлиц получал этот размытый приказ от начальника оперативного отдела бригады, дежурный сержант подразделения артиллерийской разведки десятого корпуса выскочил из своей машины и направился к капитану, начальнику оперативного отдела:
- Мы поймали ублюдков. У нас, наконец, появились хорошие данные по командному пункту немецкой бригады к югу от Бад-Херсфельда. Вот координаты, сэр. - Не дожидаясь ответа, сержант подошел к висящей за спиной у капитана карте и поставил отметку там, где находилось то, что дивизионный взвод радиоэлектронной разведки и радиоэлектронной борьбы, сокращенно взвод РЭР и РЭБ, определил как командный пункт вражеской бригады.

Капитан, уставший от этого долгого дня, за который го командный пункт дважды менял позицию, и уже собиравшийся пойти спасть, медленно встал и подошел к карте. Посмотрев на свежую отметку, он на минуту задумался:
- Уверены, что это командный пункт бригады?

Сержант разведки, желая сделать нечто, что имело бы смысл, кивнул:
- Так точно, сэр. Вражеское подразделение, находящееся в семнадцати километрах от Бад-Херсфельда, не двигалось весь день. Последний перехват был длинным разговором между ним и штабом бригады. Офицер взвода РЭР полагает, что это был какой-то оперативный приказ.

Капитан поднял брови:
- Полагает?

- Конечно, сэр, переговоры были шифрованы. Мы не смогли взломать их, но они говорили достаточно долго, чтобы мы точно опередили местонахождение передатчика, который, как мы полагаем, принадлежит штабу бригады.

Капитан скрестил руки на груди. Он знал о вражеском подразделении в семнадцати километрах к югу от Бад-Херсфельда. За день несколько артиллерийских батарей вели по нему огонь без особого эффекта. Местоположение и длительность пребывания на одном месте означала, что в этом месте проходил фронт батальона или разведывательного подразделения. Так как переговоры других подразделений со штабом бригады были коротки, ни разу не хватало времени, чтобы получить хорошие координаты того, что они считали штабом, вероятно, 1-й бригады 2-й панцердивизии. Взглянув на карту, капитан понял, что будет глупо снова открывать огонь по самому подразделению. Если оно уже пережило два обстрела, переживет и третий. Приняв решение, капитан повернулся к собственной оперативной секции.
- Сержант Мирс, примите копию данных и передайте на батарею РСЗО. Убедитесь, что данные будут сохранены.

Сержант подумал об этом. Один залп, то есть двенадцать ракет реактивной системы залпового огня, будет иметь разрушительные последствия, но, возможно, его будет недостаточно. Зная, что его командир ждал определения координат командного пункта немецкой 1-й панцербригады весь день, сержант решил убедиться, что они сумеют в полной мере воспользоваться этими данными, когда они, наконец, их получили.
- Сэр, это командный пункт вражеской бригады. Командный пункт бригады, который управляет вражескими силами, угрожающими перерезать автобан А7. Вам не кажется, что мы должны сбросить на них побольше, просто для надежности?

Артиллерийский капитан подумал об этом, глядя на красную отметку на карте. С улыбкой, он кивнул головой.
- Вы правы. Они этого действительно заслуживают. Сержант, Мирс, давайте натянем их реально жестко. Три залпа РСЗО, а потом сразу же по схеме «время на цели»* батальоном восьмидюймовок.

* Схема артиллерийского огня, рассчитанная таким образом, чтобы все снаряды приходили к цели одновременно. Возможно, из каждого орудия по разным траекториям, однако скорострельность 203-мм орудий М110 такого не позволяет

Сержант-разведчик взглянул на сержанта, сидящего за пультом компьютера системы TACFIRE. Оба сержанту ухмыльнулись. Сержант-оператор TACFIRE подмигнул, а затем повернулся и начал вводить необходимые параметры для постановки огневой задачи.
- Выполняю, сэр.

Сержант Мирс начал общение с ракетными и артиллерийскими батареями, разбросанными по всей зоне ответственности 4-й бронетанковой дивизии через компьютеры и цифровые системы связи. Компьютер, приняв координатную сетку и местонахождение цели, предоставленные Мирсом, опередил все параметры огневой задачи для систем залпового огня и гаубиц, и передал их в считанные секунды. Когда компьютеры всех подразделений доложили компьютеры Мирса, что они были готовы, по той же самой компьютерной системе пошел приказ открыть огонь, начав артиллерийский удар, который уничтожил командира и штабных офицеров бригады, которые отдали Зейдлицу последний в своей жизни приказ.

* * *
21 Января

Снова проснувшись, Хилари Коул ощутила полнейшую дезориентацию. Она огляделась, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что они не двинулись с того места, где их остановили несколько часов назад. Сев, она ощутила резкую жгучую боль от мышц, которые свело судорогой после того, как она несколько часов лежала, прислонившись к двери грузовика, от которой ее отделяло лишь тонкое армейское одеяло. Замерев, Коул подождала, пока боль уйдет, прежде, чем снова попробовать двинуться. Ожидая, она бросила взгляд на часы. Три часа ночи. Она спала четыре часа. Она смогла проспать целых четыре часа. Это был самый долгий сон с тех пор, как они покинули Словакию.

Казалось, это все началось год назад, а не всего две недели. Две недели поездки через сплошной ад, как бы этот ад не был похож на обычную пустую лесную дорогу, как этим вечером.

Ощутив, что была готова, Коул снова села. Сев, она осознала, что у нее болит голова, а все тело скручивает ломотой и болью. Тем не менее, она была рада, что никто не беспокоил ее последние четыре часа. Но эта мысль вскоре сменилась мыслью о раненых. Как они там? Поняв, их нужно было проверить прежде, чем попробовать еще немного поспать, Коул решила выйти, размяться, найти какой-нибудь аспирин и проверить раненных, находящихся в шести санитарных машинах, находящихся сразу за ее грузовиком. Глянув на крепко спящего водителя, Коул медленно открыла дверь.

Она еще не успела открыть ее полностью, как в лицо ударил холодный воздух. Это ее не обеспокоило. Скорее, она даже почувствовала себя лучше, свежее. Распахнув дверь, Коул аккуратно высунула ноги и нащупала подножку грузовика. Оперевшись на нее ногой, она выскользнула из кабины, повернулась лицом к забеспокоившемуся водителю, а затем закрыла дверь так тихо, как только могла. Убедившись, что вокруг тихо, Коул опустилась на землю, натянула бушлат, застегнула его и накинула капюшон. Хотя она подумала, что похожа на что-то из русского модного журнала, она была в тепле и защищена от холодного ночного воздуха.

Идя по обочине дороги, она увидела в бледном свете луны колонну, протянувшуюся почти до изгиба дороги. Грузовики, стоявшие перед санитарными машинами ее госпиталя, переводили странные, похожие на лодки конструкции. Инженерное подразделение, подумала она. Должно быть. У них было много всяких странных штук. Перед дюжиной инженерных машин по центру дороги стоял одинокий «Хамви» военной полиции. Одинокий военный полицейский стоял за пулеметом М60 на крыше «Хамви», а другой, закинув винтовку на плечо и кутаясь в куртку от холода, медленно ходил взад-вперед по дороге перед «Хамви». Коул не могла сказать, был ли он начеку и ожидал кого-либо, или просто ходил, чтобы не замерзнуть.

Но, как бы то ни было, подумала Коул, они знали, что им делать. А она знала, что следовало делать ей. Отвернувшись от полицейских и инженеров, она направилась к первой санитарной машине. Из-за этого она не заметила, как пеший полицейский замер на месте и снял с плеча автомат, вслушиваясь в какой-то шум вдали.

* * *
Несясь по лесным просекам и грунтовым сельским дорогам в шести километрах к северо-западу от Бад-Херсфельда, Зейдлиц начал понимать, что проказы, казавшиеся до нелепости простыми, становилось все труднее и труднее выполнять. Выведя попарно свои танки, он собрал роту и начал движение, как ему было приказано. Хотя попытки выйти на связь с бригадой и доложить о том, что он начал движение, окончились безрезультатно, Зейдлица это не взволновало. У него был приказ, и этот приказ был подтвержден. Теперь все, что он должен был сделать, это выполнить его настолько, насколько сочтет возможным.

Но это оказалось столь же изматывающим, как и многочасовое сидение на одном месте в ожидании атаки или артиллерийского обстрела. Бредя куда-то в темноту, рота Зейдлица умудрилась избежать любых контактов с американскими силами. на пути в, как он полагал, вражеский тыл, не было никаких признаков присутствия противника. Словно никаких американцев и не существовало. Он гнал свою измученную роту все дальше и дальше на север и постепенно все больше и больше смелел, увеличивая скорость и направляясь к местам, которые выглядели подходящими позициями для баз снабжения и других тыловых объектов.

В обычных обстоятельствах, Зейдлиц мыслил бы верно. Но ситуация с десятым корпусом была необычной. Вместо того, чтобы расположиться и развернуться, вспомогательные подразделения десятого корпуса были обеспокоены только тем, чтобы выбраться из ловушки, которую все еще пытались захлопнуть 2-я и 10-я панцердивизии. Поэтому вместо того, чтобы прятаться по лесам, где Зейдлиц вел охоту, добыча старалась находиться под открытым небом, в походном порядке и на дорогах, в ожидании своей очереди, чтобы продолжить долгий путь к морю.

Решение Зейдлица оставить леса и двигаться по дорогам, не было результатом озарения. Не было оно и результатом долгой мысленной дискуссии. Скорее всего, он просто устал уворачиваться от бесчисленных веток, хлеставших его по мере того, как его «Леопард» рвался вперед по разбитым лесным дорогам. От мороза эти ветки были больше похожи на холодные каменные руки. К черту, сказал он сам себе около 3 часов ночи и отдал краткий приказ на частоте роты, который прозвучал почти как крик. Зейдлиц приказал движущимся впереди танкам остановиться, чтобы без спешки изучить карту и решить, куда двигаться дальше. Убедившись, что правильно установил местонахождение роты, Зейдлиц с радостью отметил, что всего в нескольких сотнях метров впереди передового взвода находится дорога с твердым покрытием.
- Туда. Это то, что мне нужно.

Наводчик Зейдлица, ожидавший приказов, решил, что Зейдлиц кричит ему.
- Что такое, херр хауптман? Проблема?

- Нет, Эрнст. Проблем больше нет. Мы собираемся выйти из этих чертовых лесов и двинуться на восток. - Складывая карту, он осмотрелся. - Если здесь и есть американцы, они лучшие специалисты по маскировке в мире. Мы же прошли на север, как нам было приказано, и начали искать американцев. Свою задачу мы выполнили. Настало время закончить этот дурдом.

Щелкнув переключателем рации, Зейдлиц связался с фельдфебелем Вильгельмом Занглером, командиром передового взвода, и приказал ему повернуть налево, как только они достигнут дороги, после чего двигаться по ней до первой деревни. Там они повернут к автобану и, следуя приказу, направятся на восток. Для всех людей, даже для немецких солдат, есть свой предел. Зейдлиц выполнил поставленную задачу и полагал, что командиры взводов и отдельных танков с ним согласятся. Продолжать носиться по лесам означало глупо растрачивать силы хороших солдат и ресурс хороших машин.

Радуясь тому, что ему больше не придется беспокоиться о ветках деревьев, Занглер вывел танки своего взвода на дорогу, как ему было приказано, и сразу же начал набирать скорость. Хотя он должен бы был понимать, что это оставит остальные танки роты в лесу и им будет необходимо догонять его, усталый ум не мог думать обо всем таком. Поэтому, когда танк Занглера вылетел из-за поворота и нарвался прямо на автомобиль американской военной полиции, его взвод мгновенно оказался наедине с противником. Не было времени думать, не было времени отступать. Без каких-либо раздумий Занглер скомандовал наводчику открыть огонь и передал командирам остальных танков своего взвода приказ подтянуться и следовать за ним в атаку.

* * *
Хилари Коул как раз подошла к корме первой санитарной машины, когда треск пулеметного огня взорвал тишину ночи. Обернувшись на звуки стрельбы, Коул увидела, как большая темная тень, извергающая оранжевые языки пламени, выехала из-за поворота и без всяких усилий протаранила «Хамви» военной полиции. Она в ужасе увидела, как левая гусеница танка подмяла под себя машину, а затем раздавила ее прежде, чем все, кто был внутри, включая стоявшего за пулеметом военного полицейского, успели выбраться.

Замерев от увиденного, Коул заметила, как еще один танк показался рядом с первым, который все еще продолжал давить «Хамви» военной полиции. Он замедлился, заметив колонну инженерной техники. Хилари увидела, как второй танк грозно развернул длинное орудие, потратил секунду на прицеливание, а затем выстрелил по первой машине, достойной траты на нее танкового снаряда. Цель он выбрал хорошо. Взрыв бензовоза в голове колонны инженерной техники разнес машину на мелкие обломки, выбросив в небо огромный шар желтого пламени и осветив всю колонну.

Коул, стоявшая более чем в ста метрах от взорвавшегося бензовоза, ощутила жар огненного шара. Глядя на растекающееся по дороге и текущее в кюветы горящее топливо, Коул поняла, что стоит на краю ада и не может ничего с этим поделать. Без каких-либо сознательных мыслей, без какого-либо самоконтроля, она повернулась и бросилась бежать в лес как раз в тот момент, когда третий «Леопард» показался из-за поворота и двинулся по дороге, поливая пулеметным огнем все, что стояло у него на пути.

* * *
Занглер осознал, что таран американского «Хамви» не был хорошей идеей. Это оказалось несколько труднее, чем он думал. Из-за того, что он все еще продолжал давить то, что когда-то было «Хамви» военной полиции, два танка обошли его. Взглянув на дорогу, он увидел, как эти два танка, встали почти борт о борт и двинулись по дороге, стреляя во все, что видели. Левый «Леопард», развернув башню на сорок пять градусов, был занял расстрелом американских солдат и машин в упор из обоих пулеметов, которые экипаж мог пустить в дело. Правый «Леопард» сосредоточился на грузовиках дальше по дороге. Так как он стрелял на большую дальность, он пулеметный огонь из спаренного пулемета периодически прерывался выстрелами из орудия. Так как заряжающий был занят орудием, он не мог стрелять из своего турельного пулемета. Не то, чтобы это имел значение. К тому моменту, как он второй раз выстрелил 120-мм бронебойным кумулятивным снарядом, воцарившиеся хаос и неразбериха были полными. Не говоря уже о нанесенных разрушениях.

В виду невозможности возглавить взвод или обойти американскую колонну, Занглер приказал механику замедлиться. Взглянув назад, он увидел, как, наконец, подошел четвертый танк его взвода. Замахав руками, Занглер скомандовал его командиру встать справа от его собственного танка. В результате образовалась вторая пара танков, занимавшая всю дорогу, от края до края. Затем Занглер взмахнул рукой и скомандовал своему механику и командиру второго танка двигаться по дороге в пятидесяти метрах за передними танками, обстреливая из пулеметов любых солдат или технику, которую пропустят передовые танки его взвода.

* * *
Огненный шар от взрыва бензовоза стал для Зейдлица первым признаком того, что передовой взвод вступил в бой. Он сразу же попытался связаться с Занглером, но его вызовы остались без ответа. Сам он все еще не достиг дороги с твердым покрытием, но уже слышал устойчивый грохот пулеметного огня, перемежующийся отдельными выстрелами танковых орудий. Не понимая, что происходит, он скомандовал механику увеличить скорость, а заряжающему переключить свою рацию на частоту взвода Занглера.

Наклонив голову вниз, чтобы уклониться от хлеставших его со всей силы веток, Зейдлиц снова попытался поймать переговоры Занглера. К своему удивлению, он не услышал ни нервных криков, ни путаных приказов, которые обычно можно было услышать по рации от командира вступившего в бой подразделения. Но рация молчала. Взглянув на пульт своей радиостанции, Зейдлиц убедился, что она работала и была настроена на нужную частоту. Убедившись, что все было исправно, он щелкнул переключателем и вызвал Занглера:
- «Лео-один-пять», я «Лео-четыре-пять». Доложите, прием.

Занглер без промедления ответил:
- Атаковали колонну грузовиков. Инженерное подразделение, я полагаю. Продолжаю атаковать. - Хотя его голос был спокоен, то, что Занглер не использовал позывные и установленный порядок доклада говорило о том, что он был поглощен ведением боя либо руководством действиями взвода. Так как он уже вступил в бой, Зейдлиц мало что мог сделать.

Тем не менее, он полагал, что был обязан что-то сказать. Зейдлиц переключил рацию:
- «Лео-один-пять», продолжайте атаку и уничтожить все на дороге. Повторяю, уничтожить все на дороге. Подхожу с остальной ротой, конец связи.

Ответив лишь быстрым «Вас понял», Занглер принял приказ командира и начал раздавать приказы своим подчиненным.

Когда очередь дошла до машин с красными крестами на белом фоне дальше в колонны, командиры танков Зандлера не заколебались. Не по причине неразберихи и паники посреди ночи. В этот момент, они превратились в бесчувственные машины смерти. Быть может, они просто не видели в пытающихся спастись людях и технике что-то иное, нежели врага, который мог и должен был быть уничтожен. Быть может, они стремились отплатить ублюдкам, которые весь день накануне молотили по ним артиллерией, заставляя забиваться в свои танки, мочиться в штаны всякий раз, когда рядом разрывался снаряд, и молиться за то, чтобы пережить следующую минуту. Быть может, кто-то даже думал о чем-то высоком, о защите Германии от захватчиков. Быть может.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198019

Переводчики: Zarevich