Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 17

ГЛАВА 17

* * *
21 Января

Пока что Джан приходилось заниматься выслушиванием полковника Эдварда Дж. Литтлтона-младшего, полковника армии США в отставке. Литтлтон, находящийся в отдельной студии, излагал ситуацию в Германии. Джан, с хорошо отработанной улыбкой на лице, сидела и смотрела на монитор с лицом Литтлтона, излагавшего ситуацию в центральной Германии, как он видел ее из Вашингтона, округ Колумбия. Наконец, в крошечном наушнике, скрытом в ее правом ухе, раздался голос режиссера, сказавшего, что они были готовы к прямому эфиру из Германии. Обрадованная возможностью закончить с этим напыщенным ослом, Джан выпрямилась и оборвала Литтлтона на полуслове:
- Прошу прощения, полковник, но мне только что сообщили, что у нас на связи Боб Мэнниг, наш корреспондент в Германии.

Когда камера сосредоточилась на лице Джан, она подалась вперед и с обеспокоенным выражением сказала в камеру:
- Боб? Боб, вы меня слышите?
Человек, с которым она пыталась связаться, был Робертом Дж. Мэннингом, британским корреспондентом, работавшим на WNN. Сейчас он и его съемочная группа готовились предоставить по спутниковой связи прямой эфир для ее утреннего выпуска.

Как только техники в диспетчерской получили четкую картинку, изображение Джан было в мгновение ока передано Бобу.
- Да, Джан, я слышу вас. - Одетый в британский армейский камуфляж и черную шерстяную шапку, надвинутую на уши, Боб Мэнниг явно больше беспокоился о своей жизни и о том, как бы не замерзнуть, чем о том, как он будет выглядеть на экране телевизора в семи тысячах километров. Решение насчет камуфляжа было принято очень быстро, после того, как среди корреспондентов появились первые потери. Ярко желтые или интернациональные оранжевые куртки и ветровки, похоже, привлекали к себе пули. Мысли о том, что к корреспондентам будет какое-то особое отношение, быстро улетучились, наряду с другими иллюзиями после того, как напряженность и интенсивность боев начали возрастать.

- Боб, у вас сейчас конец дня, не так ли?

Прежде, чем он успел ответить, нечто, напоминающее треск малокалиберной автоматической пушки неподалеку от него, заставило Мэннинга вздрогнуть и посмотреть направо. Убедившись, что непосредственной опасности не было, Боб повернулся обратно к камере и ответил на вопрос Джан, пытаясь делать вид, что ничего не случилось.
- Да, Джан, здесь сейчас день. Однако, похоже, время суток не имеет никакого значения в этой битве. Немецкая механизированная пехота непрерывно атаковала американский арьергард вчера вечером, ночью и сегодня утром. Американское кавалерийское подразделение ведет игру со смертью с тех пор, как заняло позиции за рекой, на противоположном от меня берегу в городе под названием Бургхаун.

Взглянув на цифровую карту центральной Германии, на которой ситуация отображалась для зрителей, Джан обратила внимание что города с таким названием на ней не было.
- Прошу прощения, Боб. Но где именно вы находитесь?

- Джан, мы в четырех или пяти километрах к северо-западу от Хюнфельда. Если вы помните, немцы заняли Хюнфельд 19-го числа, но оказались не в состоянии продвинуться дальше из-за быстрого развертывания заслонов силами 10-го корпуса. Но сейчас мне представляется, что немецкие силы смогут форсировать реку Фульда на этом участке и соединиться с силами 10-й панцердивизии на западе.

- И это приведет, - Джан засомневалась, что сможет изобразить отстраненное отношение, - к окружению американских войск?

Но она увидела, как Боб покачал головой.
- Нет, Джан. Все наоборот. Американские силы, которые немцы намеревались окружить, прорвались на север, выйдя из ловушки. В значительной степени это связано с умелыми и героическими действиями кавалерийских частей, вроде тех, что развернулись в районе этой реки. Стало почти обыденным то, что американские кавалерийские части занимают некий город или просто линию обороны и ждут день или два, пока появятся немцы, пытающиеся их догнать. Иногда немцы первыми обнаруживают американцев и выдвигаются осторожно. Но в большинстве случаев, бои начинают американцы, как правило, в форме засад. Этим утром случилось нечто подобное.

Указав на частично разрушенный мост, Боб сказал своему оператору навести камеру на тлеющий остов немецкой БМП «Мардер», стоящий на мосту.

- Когда перед рассветом немецкие силы потеряли контакт с американским арьергардом, они двинулись дальше. По какой-то причине, когда они прибыли сюда, они полагали, что мост свободен. Две «Мардер», это аналоги наших боевых машин пехоты «Брэдли» вышли на мост и начали переправляться. И тогда американцы в Бургхауне открыли огонь и сожгли их. Вы сами можете видеть результаты.

Пока Боб говорил это, а камера показывала сгоревший «Мардер», Джан ощутила холод. Становилось все труднее смотреть на эти кадры и делать вид, будто они для нее ничего не значили. Если остальная группа просматривала поступающие кадры, ища что-то интересное или сенсационное, Джан просматривала эти материалы, стараясь получить хоть какое-то представление о том, где находился ее муж. Особенно тяжело было просматривать материалы, на которых были запечатлены американские раненые или убитые, замершие в лужах собственной крови. И хотя она не знала, сможет ли выстоять, опознав в одном из них Скотти, она не могла не смотреть. Так было нужно. Это нельзя было отрицать. И она просто смотрела и молилась о том, чтобы не увидеть то, чего она боялась.

В ту же секунду, когда Боб закончил говорить, раздались какие-то выкрики. Оператор, поняв, что они значили, отвел объектив от «Мардера» на мосту и снова навел его на город за рекой. Он проявил великолепную реакцию, запечатлев разрыв полудюжины немецких артиллерийских снарядов и порожденный им оглушительный грохот. Глядя в ту же сторону, Боб начал импровизировать:
- То, что вы видели, Джан, это немецкий артиллерийский обстрел предполагаемых американских позиций.

Глядя на монитор, Джан покачала головой
- Да, Боб, мы это увидели. Можете ли вы видеть какую-либо американскую технику или личный состав?

- Нет, Джан, и сомневаюсь, что немцы сами что-либо заметили. Более чем вероятно, что американцы, подорвавшие мост и уничтожившие эти «Мардеры» уже давно ушли. Кавалеристы проявили замечательные способности по части не давать немцам сидеть на месте.

С выражением легкого удивления на лице, Джан спросила:
- Но если немцы не видят американцев, почему они ведут огонь по городу? Ведь это немецкий город и там, без сомнения, живут их соотечественники.

Боб снова указал на «Мардер» на мосту:
- Потребовалось не слишком много таких случаев, как этот, чтобы убедить солдат этого подразделения сначала стрелять, а уже только потом высовываться.

- Боб, вы считаете, что можете попасть под огонь американцев? - Спросила Джан и только потом поняла, что ляпнула.

Джан обругала себя. Это, подумала она, был действительно идиотский вопрос. Конечно, он был в опасности.

- Конечно, Джан, всегда есть угроза попасть под шальной снаряд, летящий в нашу сторону, но, по большей части, мы не подвергаемся реальной опасности. Пока что американцы были очень тщательны в плане того, где использовать артиллерию и вообще стрелять. Хотя никто этого не признает, единственный на моей памяти раз, когда населенный пункт попал под обстрел, стреляли сами немцы.

Прежде, чем Джан смогла задать следующий вопрос, лицо Боба исчезло с экрана. Джан подалась назад, взглянула на экран, а затем на техника в контрольной будке. Тот, стянув наушники, ответил, что передача была оборвана с той стороны. Очевидно, немецкому пресс-офицеру, контролирующему канал, не понравилось последнее заявление. Джан посмотрела в камеру и сделала то, что делали большинство ведущих новостей крупных каналов, столкнувшись с неожиданным прекращением трансляции.
- Похоже, у нас возникли некоторые технические трудности с прямым эфиром из Германии. Мы продолжим после рекламы.

Пока они ждали, Джан откинулась в кресле, слушая шум из контрольной будке, где обсуждали, что делать далее. Логичным было вернуться к Литтлтону. Вопросы, однако, вызвало то, как связать сказанное Бобом с позицией Литтлтона. Пока она думала об этом, Джан услышала, как режиссер предложил ей вернуться к беседе с Литтлтоном и задать ему вопросы по материалам из прямого эфира. Взглянув на него, Джан захотела сказать «в жизни бы не подумала, Холмс», но не стала. Она могла бы сказать, что более чем прекрасно понимала это и не нуждалась в настолько мудрых советах. Но вместо этого Джан просто улыбнулась, кивнула и приготовилась продолжить интервью.

Когда на камере перед ней загорелась красная лампочка, Джан начала:
- Доброе утро, если вы только что присоединились к нам. Сегодня с нами в студии в Вашингтоне полковник армии США в отставке Эдвард Дж. Литтлтон-младший. - Повернувшись к монитору, на котором появилось лицо Литтлтона, Джан убрала улыбку, придав лицу серьезное выражение.
- Полковник Литтлтон, в последние несколько дней мы видели, как американские силы, находящиеся в меньшинстве в центре Германии, последовательно смогли побеждать немецкую армию, на протяжении веков имевшую репутацию одной из лучших армий мира. Немецкая военная система, не говоря уже о навыках планирования и ее генеральном штабе, была образцом для многих армий мира, в том числе американской. Как вы можете объяснить то, что в последние две недели она показала себя, если можно так выразиться, не с лучшей стороны: Казалось бы, имея силы, превосходящие десятый корпус, должно быть просто остановить его.

Когда камера переместилась на Литтлтона, он улыбнулся:
- Миф о немецком военном превосходстве оказался на редкость живучим. Хотя немцы имели впечатляющие военные силы, начиная с середины 1800-х годов, они были не безупречны и далеко не совершенны. - Подвинувшись в кресле, Литтлтон словно отодвинулся от центра камеры. - Дело в том, Джан, что немецкая армия не воевала с 1945 года, тогда как армия США, имела, так сказать, неоднократную возможность пролить кровь своих военных. Кроме того, - продолжил Литтлтон, указав в камеру пальцем, - есть и более приземленные причины. С распада Советского Союза немецкая армия не провела ни одних крупных учений. В основном, они обходились командно-штабными учениями на батальонном уровне, в котором участвовали лишь офицеры и компьютеры. Насколько мне известно, ни один командир дивизии, участвующей в боях на настоящий момент, за последние годы не участвовал ни в одном полевом выходе. Дополнительной проблемой является создание, фактически, многонациональных сил. Немцы, фактически, вывели свои подразделения из состава многонациональных сил НАТО, в которых на ключевых должностях зачастую находились офицеры других стран, попытки немцев заполнить все должности немецкими офицерами в разгар крупной кампании создали крупную проблему на всех уровнях командной иерархии, и эта проблема до сих пор не решена.

- То есть, полковник, вы хотите сказать, что американская армия просто лучше.

Литтлтон снова улыбнулся:
- Нет, Джан, я хотел сказать, что американская армия лучше обучена и оказалась лучше подготовлена к этому конфликту. Американский корпус спаян и находится под управлением знающих и опытных офицеров и сержантов, и когда пришло время, эта разница заявила о себе. К сожалению, немцы тоже учатся. В данном случае, на том мосту, урок стоил им двух БМП и их экипажей. Наши солдаты, обученные до начала конфликта, сейчас сталкиваются с набирающими опыт ветеранами, которым приходится учиться на собственных ошибках.

От слов Литтлтона, Джан пробила дрожь. На мгновение ее лицо стало пустым и напряженным. Видя это, режиссер скомандовал переместить камеру на Литтлтона. Только когда Джан взяла себя в руки и успокоилась, он разрешил переместить камеру на нее. Джан через силу задала следующий логичный вопрос:
- Сможет ли этот новоприобретенный опыт заявить о себе и позволить немцам остановить десятый корпус?

Сделав глубокий вдох, Литтлтон обдумал вопрос и посмотрел на Джан.
- Возможно. Сейчас трудно сказать. Сражение входит в завершающую фазу, и Берлин и Вашингтон теперь должны оценить его результаты. Действительно трудно сделать какие-либо выводы. Десятый корпус победил, но дорого заплатил за это. Немцам расквасили лицо, и теперь они отошли, чтобы перевести дух и понять, что делать дальше. Мы можем быть уверены только в одном, Джан. Когда они сойдутся вновь, сражение будет куда более жестоким и кровавым. Американцы должны понимать, что сейчас они сражаются за свои жизни.

- А немцы, полковник? Как отреагируют немецкие солдаты?

Литтлтон снова задумался прежде, чем ответить. Как и весь остальной мир, он не был ни в чем уверен. Общественность в Германии была твердо настроена против войны. Антивоенные протесты во всех крупных городах вне зоны боевых действий привели к введению военного положения и направления резервных частей на борьбу с беспорядками вместо укрепления боевых подразделений, противостоящих десятому корпусу. И все же немецкие силы продолжали маневрировать, готовясь к следующему раунду. Сделав еще один глубокий вдох, Литтлтон, наконец, ответил:
- Боюсь, Джан, на этот вопрос пока не смогут ответить даже немецкие командиры.

* * *
А пока Джан Филдс-Диксон и полковник в отставке Эдвард Дж. Литтлон-младший задумывались о том, что будет дальше, капитан Нэнси Козак потеряла последние иллюзии по поводу того, как будут вести себя немецкие солдаты. Стоя на краю дороги, Козак холодным и бесстрастным взглядом смотрела, как двое солдат ее 1-го взвода осторожно уложили истерзанное и обгоревшее тело своего командира батальона на накидки. Хотя они действовали осторожно, в их действиях не было эмоций. Как и у всех в роте «С» 3-го батальона 3-го пехотного полка, у них уже не осталось никаких чувств. Стресс и напряжение боя, бессонные ночи, долгие периоды скуки, перебиваемые внезапными приступами ужаса под названием бой, выхолостили практически все эмоции. Как и Козак, они еще реагировали, но уже ничего не чувствовали. Было уже слишком поздно.

Донесшееся с дороги рычание двигателя «Хамви» начштаба батальона не смогло оторвать Козак от созерцания солдат, выполняющий мрачную работу по извлечению из разбитой «Брэдли» командира батальона тел членов экипажа. Даже когда «Хамви» начальника штаба остановился, а сам он спешился, Козак никак не отреагировала на его присутствие. Она просто продолжала смотреть, как ее солдаты заворачивают еще один труп в камуфляжную накидку. Встав рядом с Козак, начштаба бросил краткий взгляд на происходящее и, не обращая внимания на запах горелой плоти, от которой его нос начал подергиваться, обратился к ней:
- Что случилось?

Козак ответила, не отрывая глаз от солдат и тел. Ее голос звучал чуть громче шепота:
- Командир батальона погиб.

Начальник штаба посмотрел на Козак. Его глаза моргнули. Это он знал. Она сама доложила ему. Не приняв такого ответа, начальник штаба продолжил:
- Да, это я знаю. Я имел в виду, как это случилось?

Все еще не глядя на начальника штаба, Козак ответила все тем же слабым безвыразительным голосом:
- Немцы убили его.

И только после этого на начальника штаба начало доходить, что подобные ответы Козак, а также то, что она не отреагировала на его появление, было не проявлением неуважения. Это было лучшее, на что она еще была способна. Как и большая часть солдат ее роты, Козак находилась на пределе, физически и морально. После двух недель, в течение которых она выдавала все, что могла и даже немного больше, у Козак мало что осталось. И в данный момент, если бы кто-то подошел к ней, направил в голову пистолет и пригрозил бы ее застрелить, была вероятность, что она бы никак не отреагировала. Иногда душа умирает задолго до смерти тела.

Но начальник штаба, а теперь и командир 3-го батальона 3-го пехотного полка еще не закончил с Козак и ее ротой. Батальон, ставший теперь арьергардом 1-й бригады и всей 4-й бронетанковой дивизии, должен был выполнить очередную важную задачу. Хотя смерть командира батальона была тяжелым ударом, такова была солдатская доля. Командир батальона это понимал. Начальник штаба это понимал, и Козак это понимала. Да, гибли люди, думал начальник штаба, гибли люди, которые, как и командир батальона, были хорошими людьми. Но десятый корпус вышел из-под удара 2-й и 10-й панцердивизий и марш должен был продолжаться.

Взглянув на солдат, занимающихся своим мрачным делом, начштаба встал между Козак и местом происшествия. Наконец избавленная от необходимости смотреть на своих солдат, которых продолжали гибнуть, Козак подняла глаза и посмотрела на начальника штаба. Увидев проблески жизни, молодой майор начал отдавать приказы:
- Нэнси, мне нужно, чтобы ты переместила свою роту примерно на два километра далее по этой дороге к месту под названием Вайтероде на окраине Бебры. Займешь оборону, ориентируясь на юго-запад. Нам приказано удерживать шоссе 27 до полуночи. Рота «А» выдвинется дальше и развернется к северу от Бебры по мере продвижения на север. Рота «Д» будет прикрывать вас с юга. Рота «Б», сильно потрепанная сегодня утром, расположится в Бебре и будет выступать резервом.

Хотя Козак смотрела ему в глаза, не мигая, и кивнула в знак согласия, начальник штаба не был уверен, что она поняла его слова. Он терпеливо попытался объяснить важность того, что они делали.
- Послушай, Нэнси, это очень важно. Весь корпус меняет направление наступления. Вместо того, чтобы выдвинуться от Касселя прямо на Ганновер, мы смещаемся на северо-запад в сторону Падерборна. Командующий корпусом полагает, что это лучше, чем проход через гористую местность. Ты меня понимаешь?

Козак снова кивнула, безучастно глядя ему в глаза. Начальник штаба задался вопросом, как долго полковник Диксон сможет осуществлять управление бригадой. Он понимал, что когда офицеры, подобно Козак, начинали балансировать на грани полного истощения, конец был не за горами. И он не мог допустить такого. В данный момент он был командиром батальона, и ему была поставлена задача.
- Хорошо, Нэнси, тогда выдвигай свою роту. Я хочу, чтобы вы заняли позиции, пока не стемнело. Это понятно?

Козак снова посмотрела на него и кивнула. Поняв, что больше ничего не добьется, начальник штаба покачал головой, развернулся и двинулся прочь. Он собирался садиться в свой «Хамви», когда Козак окликнула его:
- Майор...

Остановившись, начальник штаба повернулся и посмотрел на нее.
- Майор, все хорошо. Просто... Просто было пара тяжелых дней. Я... Я не думаю, что...

Козак снова замолчала, и он просто смотрели друг на друга. Впервые за несколько дней начальник штаба испытал сочувствие к другому человеку. Кивнув, он немного помолчал и сказал:
- Я понимаю. Поговорим об этом в Вайтероде. Хорошо?

- Так точно, сэр. Все нормально. Спасибо.

Начальник штаба посмотрел на Козак и осознал, что ей требовалось не просто очередная вводная. Ей хотелось услышать спокойный ободряющий голос, чтобы кто-то поговорил с ней, понял и помог справиться с беспокойством и усталостью. Но он не мог этого сделать, по крайней мере сейчас. В нескольких километрах его ждал другой командир роты, который тоже ждал от него получения приказов. Начальник штаба не сомневался, что тот будет не в лучшем состоянии, чем Козак. Хотя Козак выглядела потерянной, начальник штаба ничего не мог с этим поделать. Война продолжалась, им была поставлена задача, очень важная задача. Потом, после того, как рота Козак займет новые позиции, у него будет время, много времени, поговорить с ней. Много времени.

С этими словами он повернулся, сел в свой «Хамви» и направился по дороге на поиски роты «Б», чтобы исполнить аналогичный номер для очередного командира роты. Начальник штаба не знал, что ему оставалось быть командиром батальона менее тридцати минут. Как и предыдущему командиру батальона, ему было предрешено судьбой стать лишь сухой строчкой в оперативной сводке.

* * *
С каждым днем совещания в кабинете канцлера Руффа становились для генерала Ланге все более и более невыносимыми. И сами совещания, и люди, на них присутствовавшие, беспокоили его. Беспокоили как профессионального военного, как немца, как человека.

Справа от Ланге сидел Рудольф Ламмерс. Пока начальник оперативного отдела выступал с докладом, Ланге осторожно изучал человека, который, как министр обороны, был для него непосредственным начальником. Тем не менее, за последние три дня, Ламмерс не направил Ланге не одного указания, и это было очень нехорошо. Хотя внешне он являл собой ощущение, что все было под контролем, сам он находился где-то очень далеко. Всякий раз, когда Руфф требовал каких-либо действий или если нужно было принимать решение, Ламмерс спешно отыскивал взглядом Ланге и, широко раскрыв глаза, просто спрашивал: «И что вы об этом думаете?»

Далее за Ламмерсом сидела Бруно Рук, министр иностранных дел. Если Ламмерс, по крайней мере, пытался делать вид, что держал ситуацию в руках, Рук даже не пытался притворяться. Все в нем, в том числе запах, исходящий от немытого тела, говорило о том, что он сломался. Для мирового сообщества, именно он, Бруно Рук, был человеком, который вел дела с другими странами до этого кризиса. И теперь он видел, как одна страна за другой более не желали иметь с ним дел. Если Руфф мог закрыться в своем кабинете, в окружении верных приближенных и помощников, Руку приходилось лично видеть, как к нему относятся дипломаты, которые когда-то называли себя его друзьями. Это, в сочетании с собственническим отношением Руффа и его наклонностью игнорировать тех, кто утратил веру в его идеи, было для Рука слишком тяжело. Он просто нуждался в друге, в том, кому мог довериться, и никто, кроме Ланге, этого не замечал.

Из всего внутреннего круга, казалось, только Томас Фельнер, министр внутренних дел, держал себя в руках. Это, подумал Ланге, вероятно было оттого, что он, хотя и был членом внутреннего круга, не был человеком Руффа. Из всех присутствующих, только Фельнер продолжал сохранять достоинство и думать о благе немецкого народа. Хотя он и поддерживал Руффа, который, в конце концов, был законно избранным канцлером, Фельнер, без всяких сомнений, стоял только за Германию и немецкий народ.

Замыкал этот круг, тащивший Германию в темную бездну, сам канцлер Руфф. Если Фельнер стоял за Германию и немецкий народ, за кого же стоял Руфф?

До первой крови, Ланге удавалось убедить себя, что все было оправданно. Все было понятно. Возмущение Руффа действиями Соединенных Штатов, не поставивших Германию в известность об операции на Украине, доставка в страну захваченного ядерного оружия в нарушение всех договоров, даже использование армии для блокады американского десятого корпуса в Чехии. Все эти действия Ланге поддержал. Он думал, надеялся на то, что это был блеф. Однако теперь, после боев в центральной Германии, Ланге, наконец, начал понимать, что Руфф тогда не блефовал. Он сознательно шел на вооруженное столкновение с американцами. Но почему? Почему, черт побери, человек, заслуживший безупречную репутацию разумного политика, объединившего Германию в неспокойное время, толкнул свой народ в войну, которая могла разрушить десятилетия напряженного труда, не говоря уже о гибели тысяч своих соотечественников?

Подавшись вперед, Ланге опер подбородок на руку. Осторожно бросив на Руффа косой взгляд, он несколько мгновений изучал его. Что происходило в голове этого человека, не знал никто, даже его самые ближайшие союзники. Но что же там было? Что могло заставить человека жертвовать жизнями своих соотечественников таким вот образом? Возможно, когда-то эта же мысль посещала и офицеров генерального штаба нацистской Германии. Возможно, они тоже слишком часто смотрели на главу своей нации и задавались вопросом, что заставляло этого человека так распоряжаться своей страной.

Размышления Ланге о своем верховном главнокомандующем были прерваны гражданским помощником министра внутренних дел, который, получив разрешение войти, подошел прямо к Фельнеру и протянул ему конверт. Не глядя на выступающего офицера, Фельнер разорвал его, шурша листами бумаги так громко, как только мог, и сделал вид, что читает их. Закончив, он сложил бумаги и повернулся к Руффу. Продолжая игнорировать выступающего начальника оперативного управления, Фельнер сказал:
- Итак, господа, слухи об уничтоженном полевом госпитале оказались абсолютно верны.

После воцарившегося на секунду молчания, Фельнер продолжил:
- Сегодня рано утром, американцы сопроводили британскую и французскую съемочные группы к месту инцидента и позволили им заснять раненых и убитых, мужчин и женщин в машинах, четко обозначенных символами Международного Красного Креста. Эти кадры в настоящее время транслируются каждой новостной программой всех стран свободного мира. Британский корреспондент был наиболее мягок, назвав произошедшее «бойней». Французский корреспондент предпочел термин «сознательное убийство».

Не выдержав злорадства Фельнера, Руфф вскочил на ноги, хлопнув ладонью по столу.
- Сволочи! Кем они себя возомнили?!
Внезапная вспышка удивила всех присутствующих, кроме Фельнера и Ланге.

Руфф, с покрасневшим лицом, не в силах сдерживать свой гнев, обвел собравшихся взглядом, глядя на каждого из них, пока они не отводили глаза. Только Фельнер и Ланге ответили Руффу вызывающим, почти презрительным взглядом. Придя в себя, Руфф повернулся к Фельнеру:
- Я хочу, чтобы вы убедились, что у нас есть полный контроль над иностранными корреспондентами. Мы не можем позволить им свободно работать, распространяя ложь и пособничать американцам в пропагандистской войне против нас.

- Но херр Руфф, - поспешил напомнить ему мягким голосом Фельнер - корреспонденты, снявшие это видео, находились на американской стороне линии фронта. Как показали последние несколько дней, мы не можем контролировать происходящее на территории, занятой противником.

Обернувшись, Ланге взглянул на Фельнера. Было ли его последнее замечание оскорблением немецкой армии? Он собирался сказать это, но Фельнер опередил его:
- Конечно, мы могли бы решить данную проблему, предприняв усилия для того, чтобы наша армия воздерживалась от совершения подобных злодеяний хотя бы на контролируемой нами территории.

Сомнений не осталось. Фельнер заявил неповиновение, хотя от ярости Руффу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать это. Ланге понял. С этого момента, военный кабинет начал рушиться. Это было началом конца. Но что этот конец будет означать для них и для Германии? Как долго, спросил он сам у себя, Руфф будет продолжать вести эту безумную игру?

Руфф бросился на Фельнера, словно тигр, попавший в капкан:
- Как ты смеешь?! Как ты смеешь говорить со мной, с нами, таким образом?!

Фельнер спокойно поднялся и посмотрел Руффу в глаза:
- А как вы смеете, херр канцлер, предавать немецкий народ?

- ПРЕДАВАТЬ?! Вы, херр Фельнер, с ума сошли! Если и есть какая-то измена, то предатель здесь вы, а не я! Без всяких сомнений, вы никогда полностью не поддерживали это правительство во время этого кризиса. И продолжаете действовать во вред нашим целям!

- А каковы, - воскликнул Фельнер, - эти цели? Разрушить Германию, третий раз за менее чем сто лет? Что вы, черт побери, делаете? - окинув взглядом зал, Фельнер обратился ко всем присутствующим. - Что мы все делаем? Мы что, снова сошли с ума? Мы опять тащим Германию и весь ее народ в пропасть? Это мы делаем?

В наступившей тишине, в зал вошел капитан из оперативного отдела и направился к Ланге, пока не понял, что здесь происходит. Застыв на месте, капитан посмотрел на Ланге и подался обратно к двери. Он уже собирался развернуться и пойти, когда Ланге дал ему сигнал подойти. Хотя и столь же неохотно, как прыгая в море, полное акул, капитан осторожно подошел к Ланге и вручил ему депешу. Пока Руфф и Фельнер молча смотрели друг на друга, Ланге начал читать ее.

Закончив, он поблагодарил капитана и сказал ему идти. Капитан выбежал из зала. Тем временем, Ланге встал, откашлялся, и начал говорить. В каждом его слове ощущался сарказм.
- Господа, извините за то, что прерываю вашу, кхм, дискуссию. Однако я боюсь, ситуация в центральной Германии несколько изменилась. Американцы вошли в Падерборн и движутся в северо-западном направлении на Мюнстер и Оснабрюк. Противнику удалось прорваться из окружения.

Ошеломленный Руфф переключил свое внимание с Фельнера на Ланге.
- Как такое возможно? Всего пять минут назад ваш начальник оперативного отдела проинформировал нас о том, что 7-я панцердивизия заняла блокирующие позиции перед Падерборном. Что случилось?

Глянув в депешу, Ланге нашел нужные сведения. Он ответил, не глядя на Руффа:
- Похоже, что позиции 7-й панцердивизии оказались скомпрометированны.

- Скомпрометированны? Что, черт, побери, означает скомпрометированны?

- Это означает, херр канцлер, что вражеские действия заставили командира этой дивизии отойти.

- А какие потери, - требовательно спросил Руфф. - 7-я панцердивизия успела нанести американцам, прежде, чем отступить?

- Я не знаю, херр канцлер. В данном рапорте об этом не говориться.

- Хорошо, херр генерал, а какие потери понесла 7-я панцердивизия прежде, чем сдать Падерборн?

Быстро опустив глаза, Ланге нашел соответствующий пункт и зачинал его:
- 7-я панцердивизия потеряла троих человек ранеными, когда танк «Леопард-2» протаранил грузовик при отходе из Падерборна.

- Троих?!

- Да, херр канцлер, троих. Сегодня нам очень, очень повезло.

* * *
Словно в хорошо отрепетованной пьесе, колонна американских танков и боевых машин пехоты 55-й механизированной пехотной дивизии подошла к мосту, удерживаемому подразделением 7-й панцердивизии. Когда ведущая «Брэдли» стала отчетливо видна, старший немецкий офицер, панцергренадерский капитан, вышел на середину дороги. Увидев немца, командир «Брэдли» скомандовал остановиться и сообщил об этом. Через несколько минут, старший в колонне американский офицер, майор-танкист, подъехал вперед на своем танке. Остановившись в тридцати метрах от немецкого капитана, американский майор не торопясь спешился и подошел к нему.

Выполнив положенные военные церемонии, немецкий капитан заговорил:
- Мне было приказано, херр майор, занять позиции у этого моста и не допустить прохода американских войск.

Американский майор ответил по-немецки, также изложив поставленную ему задачу:
- Мне приказано, херр хауптман, занять этот мост и создать плацдарм на противоположной его стороне.

Немецкий капитан ответил:
- Я должен оказывать сопротивление, пока моя позиция не будут окончательно смята.

Американский майор кивнул.
- Я понимаю.
Затем, повернувшись к командиру боевой машины пехоты «Брэдли», стоявшей позади него, он взмахнул рукой и указал на мост. Не долго думая, командир «Брэдли» скомандовал завести двигатель, и машина помчалась к мосту, сметая немецкие заграждения мимо частично укрытой немецкой БМП «Мардер», прикрывавшей подход к мосту.

Когда американская «Брэдли» достигла моста, немецкий капитан, наблюдавший за этим, повернулся к американскому майору:
- Прошу простить меня, херр майор. Моя позиция смята. Я должен отвести остатки моего подразделения на следующий рубеж обороны в семи и двух десятых километрах дальше по этой дороге.

- Я понял вас, капитан. Ауф Видерзейн.

Отдав честь, капитан повернулся и направился к своей роте.

* * *
Сразу за транспортной развязкой к западу от Ронсхаузена, майор Гарольд Серро увидел одинокий «Хамви», наполовину скрытый деревьями, и две фигуры, стоявшие рядом с ним. Зная, что одной из этих фигур был его начальник, полковник Скотт Диксон, Серро приказал водителю остановиться.

Обычно, когда ему приходил вызов от командира явиться на совещание в изолированное место в середине ночи, Серро едва не выпрыгивал из машины раньше, чем она успевала остановиться, и буквально бежал к Диксону, чтобы получить новые вводные или приказы, которые у того всегда были наготове. Диксон и Серро проработали вместе так долго, что начали понимать друг друга с полуслова, общаясь едва ли не знаками, и, при этом, не теряя смысла. Сегодня, например, Диксон вызвал командный пункт бригады и приказал Серро направляться к командному пункту 3-го батальона 3-го пехотного полка. Серро понял, что у Диксона есть важный приказ, и нет времени возвращаться на командный пункт бригады лично.

Однако он не выскочил из «Хамви», когда тот остановился. Вместо этого, он немного подождал, словно думая о том, что делать дальше. Серро пришлось собираться с силами, чтобы выбраться из машины. Для него, как для любого солдата бригады, от последнего рядового до Диксона включительно, наступил предел. Сражение в Центральной Германии, как окрестили происходящее американские средства массовой информации, отнимало не только жизни и технику. Все, и американцы и немцы, работали на износ. И усталость была не только физической, но и психологической. Страх, напряжение, дикие переходы от околокоматозного состояния к бешеному ужасу, бросавшему вызов даже способности контролировать свое тело, надрывало душу не меньше, чем тяжелый физический труд утомлял тело. Война, как верно выразился фон Клаузевиц, была поединком не только силы, но и разума и воли.

Собираясь с силами чтобы подойти к двум полковниками, Серро посмотрел на них. Они были такими разными. Полковник Воришнов выглядел русским офицером из популярной литературы. Он был очень крупным для танкиста. Российская армия все еще продолжала набирать в танкисты низких солдат и офицеров, чтобы конструкторы могли создавать танки с низким силуэтом. Однако, в отличие от многих своих сверстников, Воришнов не раздался в талии, хотя толстая парка добавляла его животу объема. Диксон, человек среднего роста, рядом с ним казался мелким. До начала сражения в центральной Германии эта разница в телосложении была предметом шуток. Ощущая соответствующее настроение, Воришнов подошел к Диксону, склонившемуся над картами или документами, и вставал между ним и лампой. Заметив тень от высокого русского, Диксон оторвался от дел, посмотрел вверх и с притворным ужасом на лице воскликнул «Боже мой, они же три метра ростом». В ответ Воришнов протянул руку, перебирая пальцами, словно держа мяч и зловещим голосом, словно из глубины страшной пещеры ответил: «если бы мы тогда знали, что вы такие мелкие, мы бы давно вас разбили». Тогда эта сцена довела штаб 1-й бригады до истерики

Глядя на них, Серро осознал, что те дни прошли. Война вязала свое. Шутки кончились. Светлого вообще было мало. Даже теперь, после оценки результатов боев, Серро сомневался, что у них была надежда. На данный момент не было никаких признаков того, что решимость немецких солдат продолжать бой в любом случае как-то снизилась. Запасов топлива у десятого корпуса практически не осталось, потери в отдельных ротах доходили до 50 процентов, поврежденная техника, которую было невозможно отремонтировать на месте, уничтожалась силами экипажей, а морозы, делавшие почву твердой и позволявшие свободно маневрировать, тоже начали ослабевать. И, столкнувшись со всем этим, они преодолели всего половину пути к побережью. С такими радостными мыслями, Серро устало поднялся с переднего сидения своего «Хамви» и поплелся к Диксону и Воришнову.

На этот раз не было не шуток, ни даже приветствия. Никто даже не хмыкнул при появлении Серро. Диксон лишь с места в карьер начал:
- Хэл, ты принимаешь командование 3-м 3-го. Джим Дженсен, принявший командование после ранения их начштаба, срочно запросил бригаду о назначении нового командира. - Сделав паузу, Диксон добавил: - Ты знаешь ситуацию и задачу, поставленную батальону. Мне не нужно рассказывать тебе, как важно сдерживать немцев. Мы не можем допустить еще одного такого инцидента, как тот, что произошел прошлой ночью с полевым госпиталем и инженерной ротой. И нам еще повезло. Ты ведь в курсе, что менее чем в двух километрах по дороге далее стояла колонна с десятком бензовозов с дизельным топливом. Если бы мы потеряли их, а не госпиталь, это была бы реальная беда.

Ни Серро, ни Воришнов не ощутили отвращения к сказанному Диксоном. Все были согласны, что было бы гораздо хуже потерять бензовозы. Не потому, что за эти несколько дней они стали бесчувственными нелюдями. Все знали, что означал «инцидент» с 553-м полевым госпиталем для его персонала и раненых. Но у них, перегруженных текущими проблемами, уже просто не осталось энергии скорбеть по погибшим и раненым. Что было, то прошло. Сейчас было критически важно вести бригаду к морю. Война не прекращалась. Убийства не прекращались. Следующие двадцать четыре часа имели критическое значение. Командующий корпусом, Большой Эл, надеялся закончить последние сражения со 2-1 и 10-й Панцердивизиями и перегруппировать корпус для предстоящего сражения с 1-й и 7-й, которые в настоящее время формировали так называемый ганноверский рубеж обороны. Если он будет прорван, уже ничто не помешает корпусу достичь моря.

Для этого Диксон провел оценку эффективности подразделений бригады, определяя, какие части все еще были способны вести наступательные действия, а какие годились только для обороны, и расположил их соответственно. 3-й батальон 3-го пехотного полка, хорошо проявивший себя и, на бумаге, все еще мощный, менее чем за шесть часов потерял двоих командиров. В сочетании с серией скоротечных, но жестоких столкновений с частями 2-й панцердивизии, это ставило его командование и личный состав в подвешенное положение. После быстрого обсуждения ситуации с майором Дженсеном, Диксон пришел к выводу, что тот был не способен собрать батальон и продолжать исполнять обязанности арьергарда, определенные ему Диксоном. Роль арьергарда, предполагающая повышенную опасность в самых лучших обстоятельствах, требовала от командира здравого суждения, железной воли и, как Серро однажды выразился в ходе учений, «стальных яиц».

Первой реакцией Серро было замешательство.
- Почему не полковник Йост? - Выпалил он.

- Потому что, Хэл, Йост нужен мне как начштаба бригады. Ты прав, он может. Но я предпочту потерять линейный батальон, чем «поезда» снабжения. Йост единственный, благодаря кому части обеспечения бригады все еще сохраняют работоспособность.

То, что Диксон был готов списать Серро вместе с батальоном, отданным по его командование, чтобы спасти части обеспечения бригады, не обеспокоило Серро. В конце концов, это был просто констатация факта. Бригада имела четыре линейных батальона, два танковых и два механизированных. И только запасы, содержащиеся в «поездах» обеспечения позволяли обеспечивать их едой, топливом и боеприпасами. Без снабжения бригада умрет. За некоторое время. Серро беспокоило то, что его назначали на нижестоящую должность. Дженсен, начальник оперативного отдела 3-го 3-го, был следующим человеком в цепочке командования и тем, кто должен был занять эту должность. То, что Диксон освободил его от обязанностей, заменив пришлым офицером, было явным признаком того, что или с Дженсеном, или с батальоном, или и с тем и с другими, что-то было очень не в порядке. Хотя Серро хотел узнать, что именно, он понимал, что у Диксона на это не было времени. Кивнув, Серро прост сказал:
- Так точно, сэр. Я направлюсь на их КП, передам машину Дженсену и отправлю его в бригаду. Какие-либо новые задачи или приказы?

Попав на командную должность при аналогичных обстоятельствах в ходе войны на Ближнем Востоке, Диксон подумал, что должен дать Серро совет, или какое-то напутствие, чтобы тот успокоился. Но не стал. Что он мог сказать? Какие слова в этой ситуации были бы лучше? Не надо. Серро был профессионалом и ему придется делать эту работу. Все просто.

Диксон решил оставить все, как есть. Он просто покачал головой:
- Нет, новых вводных пока нет. Ты знаешь, что делать.

На этом они разошлись. Серро направился в батальон, чтобы сменить человека, которого считал другом, а Диксон с Воришновым направились к командиру следующего батальона, находящегося дальше по дороге.

Прибыв на командный пункт 3-го батальона, Серро с удивлением обнаружил, что майор Джим Дженсен ждал его снаружи. Машина едва успела остановиться, когда тот отдал Серро честь.
- Я говорил с полковником Диксоном. Он сказал, что я должен погрузить свои вещи в ваш «Хамви», как только вы прибудете сюда, и прибыть в распоряжение полковника Йоста. Я готов.
Обернувшись, он рванулся к своему «Хамви», стоявшему в паре метров, но остановился, словно с ним что-то случилось.
- О, я забыл сказать, штаб батальона уже собрался внутри. Они ждут вас. Я полагаю, вы захотите поговорить с ними. - Затем, не дав Серро ответить, Дженсен направился за своими вещами.

Серро, застигнутый его поведением врасплох, крикнул «Джим, стой!». Подойдя к Дженсену, он положил правую руку ему на плечо и собирался что-то сказать, но остановился. Что, черт подери, он мог сказать другу, которого собирался сменить на должности командира? Серро знал, что это, особенно в нынешних условиях, разрушило Дженсену всю карьеру. Как только Дженсен сядет в его «Хамви» и уедет, он будет рассматриваться всеми как шкура, как солдат, не прошедший испытание боем. Для боевого офицера это хуже смерти. Это оставит ему душевную рану на всю оставшуюся жизнь. Серро знал это. Дженсен тоже знал это. Так что, подумал Серро, я могу сказать ему?

Думая об этом, продираясь через свой утомленный разум в поисках нужных слов, Серро услышал, как Дженсен смущенно сказал:
- Хэл, я сам попросил о замене.

Ошеломленный словами Дженсена, Серро посмотрел своему другу в глаза и оказался не в состоянии справиться с отвисшей челюстью.
- Да, все так. Когда полковник Диксон и тот русский были здесь, я попросил о замене. - Дженсен отстранился, сбрасывая рыку Серро, безвольно упавшую с его плеча. - Я не командир. Я просто не могу. Ты ведь знаешь эту систему. Ты знаешь, что такое армия мирного времени. Майоры, желающие быть подполковниками, должны быть успешными начштаба или начоперами. Так устроена система и я, как и ты, играл в ней. Я никогда не собирался на войну, и совершенно, черт возьми, уверен, что не готов быть убит или ранен. Все, что я хотел, это выйти в отставку после двадцати лет службы в звании подполковника. Я не могу. Ты можешь. Я не могу. Мне очень жаль, но так все и есть. Так что не волнуйся.

Повернувшись, Дженсен двинулся прочь, но снова остановился. Слегка повернув голову, он посмотрел на Серро, который все еще ошарашено застыл и добавил:
- И да, поздравляю с назначением, Хэл. И удачи.

* * *
Хотя ему был сказано ждать кого-то из Берлина, генерал-майор Хорст Мондорф, командующий 7-й панцердивизии, не ожидал, что это будет начальник генерального штаба генерал Отто Ланге. Когда его адъютант вышел, чтобы проводить Ланге в кабинет, Мондорф встал, обошел стол, поправил мундир и стал ждать. Стоя и глядя на дверь, он повторяя себе, что он был прав. Его решение отступить привело к развалу всего Ганноверского рубежа. Без 7-й панцердивизии, у 1-й не было никакой возможности удерживать его. Его приказ открыл американскому 10-му корпусу дорогу к морю и, как он надеялся, избавил немецкий народ от новых страданий. Ради будущего Германии, Мондорф был готов пойти на такое, подобно своим коллегам из Люфтваффе, поступившим так неделю назад. Он позволил своей совести вести себя и послал последствия к чертям.

Мондорф ощущал странное спокойствие, ожидая Ланге. Его отстранят от командования и, несомненно, жестоко раскритикуют за отказ выполнить свой долг по защите Германии и нарушение традиций немецкой армии. Тем не менее, он сделал то, что счел правильным. Он следовал за своей совестью и считал, что ради блага Германии и немецкого народа с этим безумием следовало покончить. Хотя он понимал и то, что его действия сами по себе не могли закончить эту горькую историю, он сделал для этого все, что мог. И был готов ко всему, что бы не сказал и не сделал Ланге.

Адъютант аккуратно постучал, объявив о своем возвращении, и открыл дверь. С точностью, которой следовало ожидать от офицера его звания и должности, адъютант объявил:
- Херр генерал, начальник генерального штаба генерал Ланге.
Отойдя в сторону, он пропустил Ланге. Тот остановился у двери и посмотрел на Мондорфа. Могло показаться, что он сомневается, стоит заходить, или нет. Два генерала стояли, глядя друг на друга, и Мондорф не мог не заметить, что лицо Ланге, обычно суровое и бесстрастное, осунулось и имело обеспокоенное выражение. В его глазах Мондорф увидел тень сомнения, беспокойства и неопределенности. В голове Ланге что-то происходило, и годы обучения и самодисциплины не могли это скрыть.

Придав себе, наконец, более военный вид, Ланге вошел в кабинет и отпустил адъютанта, который без лишних слов закрыл дверь и исчез. Подойдя к креслу и сняв пальто, Ланге смотрел в пол, ничего не говоря Мондорфу и явно не желая что-либо слушать. Он опустился в кресло и посмотрел на Мондорфа, продолжавшего стоять по стойке смирно оценивающим взглядом. Ланге знал, что сделал этот генерал, один из старших офицеров немецкой армии, и знал, почему он так поступил. Теперь, подумал он, хватит ли ему мужества сделать то же самое? Был ли он готов к тому, чтобы последовать примеру младшего по званию и отвернуться от священного долга перед своей страной и ее руководством и сделать то, что считал по-человечески правильным? Мондорф мог ошибаться. Старшие офицеры люфтваффе, подавшие в отставку и пилоты, перелетевшие со своими самолетами в Голландию, могли ошибаться. Командиры кораблей Крингсмарине, ушедшие в норвежские фьорды, бросившие там якоря и отключившие связь, могли ошибаться. Резервисты, уклоняющиеся от призыва, могли ошибаться. Ошибаться могли все.

Но если они все не ошиблись? Что, если их действия, а не распоряжения канцлера Руффа, были правильными? Что вообще сейчас было правильным, а что неправильным? Все было крайне запутанно. Единственное, что было ясно Ланге, и что точно было ясно Мондорфу, это то, что пришло время принимать решение. Каждому офицеру, как ему и Мондорфу пришло время сделать свой выбор. Кабинетный анализ, уставы, приказы и философские дискуссии были более не приемлемы. Ланге понимал, что для Германии настал критический момент, и только от него теперь зависело, чем он обернется.

Увидев, что его командир ничего не сказал и не сделал, Мондорф медленно повернул голову к нему. Ланге сидел, погрузившись в собственные мысли. По нахмуренным бровям и остекленевшему взгляду Ланге, Мондорф мог понять, что тот пытается собраться с некими крайне тяжелыми мыслями. Чуть расслабившись, Мондорф повернулся к Ланге и тихо сказал:
- Когда приходит время, долг от совести отделить непросто. Возможно, я боюсь, мы были военными слишком долго, херр генерал.

Ланге посмотрел на Мондорфа. Конечно, тот был прав. Абсолютно прав. Как старший командир, Ланге понял, что позволил совести и чувству долга сойтись воедино. Он внезапно понял, почему старшие офицеры, находясь далеко от поля боя, испытывали такие проблемы с принятием этого решения, в то время как младшие офицеры ясно понимали, что нужно сделать и просто делали это. Для них выбор был прост - сражаться или отойти в сторону, пропуская американцев. Наконец он понял, что должен был сделать.

- Да, Хорст, вы правы. Я забыл это. - Затем, как любой человек, внезапно принявший тяжелое решение, Ланге вскочил на ноги. - Но я не забыл того, что я немец, а только потом военный. Вы и другие люди, слава Богу, этого не забыли. - Потянувшись за пальто, Ланге почти крикнул, словно одержимый. - Хорошо, Хорст. Нам нужно многое сделать и у нас не так много времени.

- И куда, херр генерал, мы направляемся?

- В Бремерхафен, прямо сейчас. На моем вертолете. Оставьте за старшего своего начальника штаба.

Тем не менее, сбитый с толку, Мондорф заколебался, когда Ланге бросился к двери. Тот уже преодолел половину пути, когда заметил, что Мондорф не следует за ним. Остановившись, Ланге повернулся к нему:
- Собирайтесь. Нам нужно найти наших десантников раньше американцев.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198020

Переводчики: Zarevich