Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: ЧАСТЬ ПЯТАЯ: К морю: Глава 18

ЧАСТЬ ПЯТАЯ:

К МОРЮ

ГЛАВА 18

* * *
22 Января

- Десять минут! Десять минут до зоны высадки! - Внезапный крик ответственного за выброску десанта нарушил долгое молчание, воцарившееся среди членов экипажа и десантников в древнем С-141. Вид нервных молодых парней, которым было меньше лет, чем этому самолету, несшему их через Атлантику к зоне высадки к западу от Бремерхафена в Германии был не нов для генерал-майора Бенджамина Мэттью. Отдавший Армии более тридцати лет, начиная с последних дней умирающего Вьетнама, он не замечал, чтобы этим утром что-то выглядело или даже пахло по-другому.

Борясь с здоровенными и тяжелыми парашютом и комплектом снаряжения, зафиксированными на нем, Мэттью подался вперед и посмотрел на молодых солдат, которых он вот-вот поведет в бой. Они ничем не отличались от тысяч других молодых десантников, которые много раз в других случаях прыгали из самолета в ад. Разница была лишь в том, что это будет последний раз. Его дивизия готовилась к расформированию. Кто-то в Вашингтоне пришел к выводу, что в двадцать первом веке и новой модели американской армии не было места воздушно-десантной дивизии. «Воздушно-десантная дивизия», - как выразился один блестящий юный штабист из Пентагона, - «Похожа на динозавра: большая, неуклюжая и неспособная адаптироваться к меняющимся условиям поля боя нового века».

Откинувшись обратно на нейлоновое сидение, Мэттью покачал головой. Ну что же, подумал он, по крайней мере я смогу, как и вся моя дивизия, закончить службу в зените славы, делая то, чему был обучен. Мэттью уже решил, что после этой должности уйдет в отставку. Он даже просил о том, чтобы дата его отставки совпала с запланированной датой расформирования 17-й воздушно-десантной дивизии. Раз уж армия была так готова похоронить старого динозавра, сказал он своей жене, пускай горсть земли в могилу бросает кто-то другой.

Но все это будет потом. А сейчас Мэттью был готов начать новую фазу войны в Германии, которая была призвана довести до сведения Германии, что Соединенные Штаты не смогут просто сидеть сложа руки и бросить солдат десятого корпуса на произвол судьбы, не взирая на то, кто был прав, а кто виноват. «Без нас, - сказал он своим солдатам перед отправкой из Форта Брэгг, - Десятому корпусу даже не на что надеяться. Только мы сможем изменить ситуацию. Хотя кто-то из нас погибнет, мы умрем за единственное, что на самом деле имеет смысл - за то, чтобы спасти наших товарищей».

По команде пилота, ответственные за выброску начали подготовку. Открыв люки и развернув щитки, предназначенные для защиты десантников от реактивных струю четырех двигателей, они начали поднимать 122 десантников. В самолете, где находился Мэттью и в еще десятке следующих за ним, мужчины и женщины 17-й воздушно-десантной дивизии начали проверять свое снаряжение и парашюты, ожидая следующей команды ответственных за выброску. Даже Мэттью был занят тем, что в четвертый раз проверял свое снаряжение, когда член экипажа самолета похлопал его по плечу. Подняв глаза, он увидел, что один из ответственных за выброску членов экипажа, придерживая рукой наушники, подключенные к внутренней переговорной сети самолета, наклонился к нему. Перекрикивая рев двигателей и шум ветра, он закричал:
- Генерал, пилот хочет поговорить с вами.
Пилотом этого самолета был не простой приборный ас. Взяв пример с Мэттью и желая спасти репутацию военно-транспортной авиации после фиаско на Зембахе, командир авиадивизии, к которой принадлежала большая часть самолетов с десантном, генерал-майор Эдди Бауэр лично повел главный самолет - с генералом Мэттью. Перед вылетом, он сказал Мэттью, что если не готов рискнуть, то своих звезд не заслуживает. Это ценили все в 17-й воздушно-десантной дивизии.

Стащив шлем и надев наушники, Мэттью про себя понадеялся, что операция не будет отменена по глупой прихоти какой-то тряпки в Вашингтоне, которая внезапно наложила в штаны. Собравшись, он поднес микрофон к губам и нажал на кнопку:
- Эдди, это Бен. Что там случилось?

- Бен, я только что получил чертовски странное сообщение по радио. Немец, который назвался командиром 27-й парашютно-десантной бригады, назвал тебя по имени. Сказал, что хочет говорить с тобой. Вызов пришел на гражданских частотах. Ответишь?

Мэттью покачал головой и подумал. Он два раза встречал полковника, командовавшего 27-й парашютно-десантной бригадой, но не мог вспомнить его имени. Если это был тот, о ком он думал, то это был неплохой человек. Дружественный, но жесткий профессионал и, согласно информации начальника разведывательного отдела дивизии, прямой, как стрела в плане следования приказам. 27-я парашютно-десантная бригада, оборонявшая Бремерхафен, была главной преградой на пути в этот город для 17-й воздушно-десантной дивизии. И на самом деле, 27-я бригада, с тремя батальонами на земле, собравшимися и организованными, представляла большую силу, чем 17-я дивизия в процессе высадки, при условии, что немецкий командир отреагирует быстро и жестко. То, что он знал Мэттью и то, что его дивизия готовилась к высадке и уже была достаточно близко, чтобы выйти на связь, говорило о том, что немецкий командир был готов. Придя к выводу, что терять ему нечего, Мэттью попросил Бауэра переключить связь на его гарнитуру. Когда Бауэр ответил, что все готово, Мэттью переключил рацию:
- Это генерал-майор Мэттью, прием.

Немец, ожидавший ответа, отреагировал немедленно:
- Это полковник Фриц Юнгер, командир 27-й парашютно-десантной бригады. Подразделения моей бригады подготовили зону для вашей высадки. Мы готовы оказать содействие и не окажем сопротивления. Повторяю. Мы готовы оказать вам содействие и не окажем сопротивления. Как поняли, прием?

Ошеломленно взглянув на ответственного за выброску, Мэттью хотел спросить его, верно ли он все услышал, но потом вспомнил, что ответственный не слышал передачи. Вместо этого он щелкнул переключателем:
- Эдди, ты слышал то же, что и я?

- Так точно. Немецкий командир вроде как хочет нам помочь.

Так как рация все еще работала, Мэттью знал, что немец слышал его разговор с Бауэром.
- После разговора с начальником генерального штаба генералом Отто Ланге я приказал своим солдатам оставаться на позициях и не вступать в бой с вашими силами. По согласованию с гражданской администрацией я объявляю Бремерхафен открытым городом. На ваше усмотрение вы можете прыгать или приземлиться на военном аэродроме. Если вы решите прыгать, мой начальник оперативного отдела включит приводные маяки. Все зоны выброски отмечены по стандартной процедуре НАТО, включая дымовые шашки для указания направления ветра. Прием.

Не будучи уверен, что следует делать, Мэттью окинул взглядом своих людей и задумался, пожалуй, над самым сложным вопросом в своей жизни. Довериться немцу, человеку, с которым несколько минут назад он готовился к бою, означало поставить под удар не только операцию и собственную дивизию, но и десятый корпус. С другой стороны, подумал Мэттью, если немец действительно перешел, так сказать, на их сторону, мирная высадка при содействии немецкой армии может сделать большое дело для завершения этого конфликта. Как и все старшие офицеры, Мэттью был проинформирован, что немецкие командующие начали заявлять неповиновение Берлину, и они должны пользоваться этим всякий раз, как это возможно.
- Бен, это Эдди. До зоны выброски шесть минут. Мы готовимся к прыжку. Резко менять курс будет сложно, не говоря уже о том, что опасно. Что будем делать?

Бросив взгляд на лицо молодого десантника, сидевшего напротив, Мэттью принял решение:
- Полковник Юнгер, прикажите включать маяки. Мы начнем высадку, используя подготовленные вами площадки. Прошу вас встретиться со мной на земле как можно скорее. Я появлюсь первым из передового самолета. Как поняли?

- Вас понял. Высадки на подготовленные площадки. Прикажете вашему пилоту переключиться на частоту 27,05 для получения метеосводок и приема сигнала маяков. Генерал Ланге и я встретим вас на земле, прием?

- Это Мэттью. Начинаем высадку через шесть минут. Конец связи.

Собравшись, Мэттью снял гарнитуру, отдал ее ответственному за выброску, и начал надевать шлем. Посмотрев на сержанта, с которым он прыгал уже много лет, он крикнул:
- Хорошо, сержант, твой выход. Понеслась!

* * *
На земле, полковник Фриц Юнгер, генерал-майор Хорст Мондорф и генерал Отто Ланге подняли лица к бледно-голубому утреннему небу, глядя как первые оливковые парашюты бойцов 17-й воздушно-десантной дивизии появились над грязными равнинами немецкой сельской местности. На мгновение, Юнгер посмотрел на своих людей, спокойно располагающихся рядом с зоной высадки, забросив винтовки за плечи стволами вниз. Затем он посмотрел на двоих генералов:
- Я уверен, генерал Ланге, вы понимаете, что нас вполне можно обвинить в предательстве.

Ланге, не отрываясь от созерцания высадки крупного десанта, вздохнул:
- Когда фон Клаузевиц отказался подчиниться французам и присоединился к русским, чтобы бороться против Наполеона, прусский король назвал его предателем. Когда саксонцы, под барабанный бой с развернутыми знаменами промаршировали по Лейпцигским полям, покинув французов и присоединившихся к союзникам, французы, оккупировавшие Германию многие годы, назвали их предателями. Когда граф фон Штауффенберг попытался убить Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года, нацисты назвали его предателем. Если я получу возможность присоединиться к таким людям как они, способным поставить интересы Германии выше собственных, я с гордостью буду поднимать голову всякий раз, как меня назовут предателем.

Юнгер, до сих пор не уверенный в правильности их поступка, собирался что-то добавить, но не стал, не заметив никаких признаков подавленности или сомнений на лице Ланге и Мондорфа. Они просто стояли и смотрели, как американские захватчики спускаются с неба на огромных парашютах, словно это были обычные учения в рамках НАТО. Генералы, подумал Юнгер, были во всем уверены. Они приняли решение и убедили себя, что-то, что они сделали, было правильным. Если это так, и они были правы, думал Юнгер, как я могу поступить иначе? Они были голосом и совестью немецкой армии. И, в конце концов, его долгом было следовать за ними. Уверившись, Юнгер повернулся к своему начальнику оперативного отдела, стоявшему рядом с машиной связи, и приказал ему найти американцев, когда первый эшелон окажется на земле и прежде, чем подойдет второй.

Майор, явно не терзаемый размышлениями о добре и зле, в отличие от своих командиров, принялся выполнять поставленную задачу.

* * *
Как и десятки других отбившихся от своих разгромленных или давно ушедших на север подразделений, Хилари Коул осталась одна, напуганная, голодная, замерзшая и подавленная. Страх и ощущение потерянности вытеснили все остальные эмоции. И относительно того, что она отбилась от своего подразделения, она могла уверенно сказать только то, что она понятия не имела, где она находилась, что происходило вокруг, и что ей делать. В действительности, нельзя было не сказать, что Коул, как и другие пропавшие без вести в ходе Битвы в Центральной Германии, больше не отвечали за свои действия. Никакие знания, полученные в ходе подготовки, и даже самые смелые фантазии не могли подготовить ее к тому, что она будет настолько потерянной, настолько несчастной. Она определенно висела на нижней ступеньке пирамиды Маслоу на самых кончиках пальцев*.

* Пирамида Маслоу - иерархическая модель потребностей человека. Нижняя ступень включает чисто физиологические потребности: удовлетворение голода, жажды и т.д.

Коул брела словно во сне, не имея цели, не разбирая направления. После нескольких дней обрушивавшегося на нее ужаса, это было единственное состояние, в котором мог пребывать ее разум. Даже когда она медленно перебиралась от дерева к дереву в бледном свете наступающего дня, образы мертвых и умирающих стояли у нее перед глазами. Не имело значения, действительно ли она спала или все-таки бодрствовала. Образы приходили сами по себе, подавляя ее попытки обрести чувство реальности и заставляя ее метаться между ощущением глубочайшей подавленности и приступами панического ужаса, от которых она, не разбирая дороги, бросалась бежать куда глаза глядят. Хотя, как и все солдаты и офицеры ее части, проходила базовый курс боевой подготовки и выживания в полевых условиях, никто и никогда не готовил ее к этому карнавалу смерти, участником которого она была еще совсем недавно.

В те редкие моменты, когда она ощущала способность взять себя в руки и ясно мыслить, Коул пыталась осознать, что происходит. Она была одна, потерянная и голодная. Все, что было при ней, это взятый из грузовика бушлат. Не было ни еды, ни воды, ни средств первой помощи, ничего. Хуже всего было то, что она понятия не имела, где она находится и что вообще происходит. Было только несколько вещей, которые Коул знала наверняка. Увидев, как немецкие танки расстреливают технику госпиталя, она убедилась, что немцы убьют ее. Поэтому она не решилась идти обратно, даже после того, как звуки боя стихли. Она также не могла идти туда, где могли быть немцы. Они были врагами. Во всех смыслах этого слова.

Весь день после гибели своего подразделения, Коул бесцельно блуждала по лесу в тщетной надежде каким-то образом найти другое американское подразделение. Это ей не удалось. Большинство «подразделений», если можно было так выразиться, были блуждающими по округе группами потерянных солдат, избегавшими всех и всего. Это означало для Коул еще одну ночь в лесу, который становился для нее тюрьмой. Имея при себе только бушлат, она опустилась на землю и погрузилась в сон, пытаясь справиться с ознобом и рыданиями.

На утро, когда слабые лучи первого солнца начали пробиваться через деревья и осветили лицо Коул, ей потребовалось несколько минут, чтобы понять, где она находится. Когда она, наконец, поняла это, она поняла и то, что положение ее было не лучше, чем ночью, когда истощение заставило ее опуститься на землю и заснуть. Коул заплакала. В этом не было никакого смысла. Плачем никак нельзя было помочь в этой ситуации. Смысла в нем не было. Но смысла более не было ни в чем.

На пике нахлынувшего приступа отчаяния, она услышала голос. Он был не очень сильным и, к тому же, звучал не очень хорошо. Но это был человеческий голос. Хотя она не была уверена, были ли он реальным или же плодом ее воображения, голос стал для нее единственным, что имело значение. Опираясь на дерево, у которого спала, Коул встала и осмотрелась, пытаясь понять, откуда исходит голос. Сначала она не смогла сделать это, так как сознание было все еще затуманено. Деревья словно играли с ней в злую игру, сбивая ее с толку.

Затем, с ее глаз словно спала пелена, и Хилари Коул увидела. Всего в двадцати, может, в тридцати метрах от нее виднелся перевернутый остов какой-то машины, наполовину скрытый деревьями, которые стали для Коул одновременно убежищем и тюрьмой. Она поняла, что провела всю ночь всего в нескольких шагах от другого человека, который, вероятно, был таким же отбившимся от своих, как и она. Как она, даже в таком состоянии, как вчера, могла пройти мимо этого человека и его машины, не пришло Коул в голову. Все, что имело для нее значение в этот момент, было то, что рядом был еще один человек, который, возможно, нуждался в помощи. Помощи, которую она могла оказать.

Несколькими быстрыми движениями Коул направилась к перевернутой машине. Подойдя ближе, она поняла, что перевернутой машиной был «Хамви». Именно в этот момент Коул осознала, что не подумала определить, принадлежал голос американцу или немцу. Она просто бежала через деревья, не думая об этом. Там был еще один человек, настоящий, и это было все, что имело для нее значение. Только оказавшись всего в нескольких шагах от машины, она замедлилась, а затем остановилась. Под перевернутой машиной лежал зажатый и задавленный насмерть пулеметчик. От вида лежавшего под «Хамви» тела Коул затрясло. На солдате, молодом парне, которому не было еще и двадцати, все еще были разгрузка и шлем. Его руки вцепились в турель, а застывшая на лице гримаса боли ясно говорила, что умер он не мгновенно. Похоже, он выжил при подрыве и корчился в агонии, изо всех сил пытаясь выбраться.

Коул отвернулась, но от этого ей не стало легче, потому что в поле зрения попало другое тело. Это тело, лежавшее в нескольких метрах от «Хамви» принадлежало женщине, совсем еще девушке. Коул медленно подошла к ней по кровавому следу, тянувшегося к телу от машины. Подойдя, она медленно опустилась на колени и дотронулась до лица девушки, которое было холодным, словно камень. Женщина, кем бы она не была, была мертва. Коул медленно перевернула тело на спину. Ветер подхватил несколько длинных прядей рыжих волос и те упали убитой на лоб. Если бы не пепельное лицо, со стороны могло показаться, что она просто спит, а вовсе не истекла кровью в снегу. На мгновение Коул задумалась об этой трагедии, и ей показалось невероятным, что эта девушка, которая смотрелась бы уместнее на выпускном вечере, нежели в бою, была ранена и умерла.

- Она промучилась большую часть дня, перед тем, как умереть.

От этих слов, сказанных неизвестно кем, Коул отпрыгнула от тела и в панике бросилась обратно в лес. Замедлится и осмотреться ее заставило только то, что голос раздался снова:
- Нет! Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

Когда Коул все же остановилась и осмотрелась, она заметила говорившего. Еще один солдат, негр, которому было за тридцать, сидел под деревом у небольшой мощеной тропы в лесу, которую она ранее не заметила. На нем не было шлема. Разгрузочный жилет и бушлат были расстегнуты, обнажая майку, потемневшую на животе. Присмотревшись, Коул заметила, что лежавший на животе край бушлата также потемнел и приобрел тот же цвет, который приобретала любая одежда, пропитавшись кровью.

Коул все еще смотрела на него, когда негр снова заговорил:
- Она промучилась почти весь день... Смогла выбраться из «Хамви» и немного отползти... - Он прервался, хватая воздух ртом и сдерживая рыдания, угрожавшие прервать рассказ. - Но она не смогла... А я... - Последовала еще одна пауза, на этот раз дольше. Он едва мог сдерживаться. - Я не мог, просто не мог добраться до нее. Она просто лежала там, говорила со мной почти час, прежде чем, наконец, уже не смогла говорить... На этот раз он не смог сдержать слез. - Она умерла. Прямо там. Прямо передо мной. Она умерла. А я не сделал ни черта. Ни черта! - В последних словах звучала злость, злость сквозь слезы.

Коул одним махом подбежала к негру, опустилась на колени и стала протирать его лицо руками.
- Все хорошо, - автоматически сказала она тем же тоном, которым говорила это раненым в госпитальном приемнике. - Все будет в порядке. Теперь просто расслабься, откинься и дай мне осмотреть рану. - Не дожидаясь ответа, Коул, придерживая одной рукой лицо солдата начала осторожно стягивать с его живота окровавленную майку. Сначала это было несколько трудно, так как засохшая кровь приклеила ее к коже. Медленно и осторожно Коул отлепила ее и оттянула ткань, чтобы посмотреть, что было под ней.

Одновременно с тем, как Коул удалось убрать ткань майки, чернокожий солдат застыл от внезапного приступа боли. Коул ощутила это, но продолжила убирать ткань, пока не увидела рану. Осмотрев ее, она поняла, почему его так скрутило. Она только начала убирать прилипшую ткань, но из-под нее уже начала медленно сочиться кровь, заляпавшая ей руку. Хотя ей и хотелось прекратить, Коул продолжила, желая как следует осмотреть рану. Однако она остановилась, увидев, что из раны начали выпадать внутренности.

Увидев все, что ей было нужно, Коул аккуратно прикрыла рану. Хотя она пыталась сделать это, не причинив солдату боли, это было невозможно. Негр терпел приступы боли с тем же усилием, с которой Коул пыталась сделать все как можно аккуратнее. Когда она закончила, а солдат пришел в себя, Коул посмотрела ему в лицо и сказала:
- Я медсестра. А ты ранен, и тяжело. Я не знаю, смогу ли я что-то сделать, но сделаю все, что смогу. Хорошо?

Все еще не полностью придя в себя от боли и прилагая усилия, чтобы не закричать во всю глотку, негр просто кивнул. Он даже не смог открыть глаза.
- Хорошо солдат. Я пойду к «Хамви» и посмотрю, может смогу найти комплект первой помощи. Хорошо?

Положив левую руку солдата ему на живот, чтобы хоть как-то прикрыть рану, Коул снова взглянула на него.
- Я сейчас. Я пойду к вашей машине и поищу комплект первой помощи. Хорошо?
Ответа не последовало. Только легкий кивок. Коул встала и посмотрела на солдата. Сняв с себя бушлат, она осторожно накрыла его, повернулась и направилась к «Хамви». Встав на четвереньки и проползя в открытую дверь, через которую, наверное, выбрались этот солдат и погибшая женщина, Коул начала искать комплект первой помощи, протискиваясь между ногами мертвого пулеметчика и разнообразным барахлом, коробками с патронами, картами и другими вещами. Но ее усилия были вознаграждены тем, что она нашла не один комплект, а два. Обрадовавшись, она выбралась из машины, стараясь не смотреть на мертвого пулеметчика, выползла на дорогу и встала на ноги.

В этот же момент кто-то на дороге крикнул:
- Хальт!
Резко обернувшись, Коул увидела в менее чем пятидесяти метрах двоих немецких солдат, один из которых вскинул винтовку и направил ее на Коул. Враги. Они вернулись. Сделав шаг назад, Коул бросила взгляд на чернокожего солдата.

Заметив движение Коул, раненый смог достаточно повернуть голову, чтобы увидеть, что она попала в беду. Собрав все силы, который у него еще остались, он сбросил бушлат Коул, схватил повязку левой рукой и прижал ее так сильно, как только мог. Протянув правую руку, он схватил лежавшую рядом винтовку М16 и положил себе на колени.

Ближний к Коул немец, также заметивший ее реакцию, глянув туда, куда глянула она, увидел раненого, который пытался вскинуть винтовку. Увидев, что сам был в опасности, немец отвел ствол от Коул, быстро прицелился в чернокожего, и дал короткую очередь.

На таком расстоянии проблем у немца не возникло. Коул в ужасе увидела, как первая пуля ударила черному солдату в левое плечо. Вторая, по причине того, что винтовка немца подскочила от отдачи, ударила ему в голову. На третьем выстреле винтовка подскочила еще выше, и пуля ударила в дерево над головой раненого. Но Коул этого не видела. Увидев, как голова раненого дернулась от второго попадания, а безжизненные глаза закатились, Коул бросила два комплекта первой помощи, которые она держала в руках, повернулась в бросилась обратно в лес. Вслед ей полетели шальные пули, когда оба немца заметили, что упустили ее, но она продолжала бежать.

Наконец остановившись, Коул снова осталась одна, заблудившаяся в лесу и напуганная больше, чем когда-либо. Последние остатки мышления, которые ей удалось собрать этим утром, исчезли. Обливаясь потом от нагрузки, но без бушлата, который защитил бы ее от пронизывающего ветра, начавшего завывать в лесу, Коул медленно побрела вперед, без всякой мысли, без всякой цели. И когда ее силы иссякли, она просто упала на землю, свернулась калачиком и заснула.

И только весной, когда лес засиял пышной зеленью и яркими цветами, а последний снег давно растаял, тело Хилари Коул было найдено.

* * *
- Возможности отступить больше нет, госпожа Президент. И на этом чертовом пути я не могу поддержать вас.

Реакция Питера Соареша не удивила Эбигейл Уилсон. В последние несколько дней, хотя все еще оставаясь госсекретарем, он искал способ дистанцироваться от ее администрации. Использование ее последнего решения в качестве предлога было логичным и, ввиду его позиции, даже желанным.
- Видите ли вы разумную альтернативу, господин госсекретарь?

Ответ Уилсон подействовал на него, словно пощечина. Выражение его лица в одно мгновение сменилось с гневного на простое, почти застенчивое.

Не требуя объяснений и даже не пытаясь развить эту тему, Уилсон посмотрела на лежавшие перед ней на столе бумаги. Когда она заговорила, в ее голосе звучала слабая тень удовлетворения.
- Я нахожу странным, господин государственный секретарь, что тот самый человек, который менее месяца назад в этом самом зале в погоне за собственными амбициями наиболее энергично поддерживал спровоцировавшее международный кризис решение вторгнуться в суверенное государство, теперь выступает против операции, направленной лишь на спасение жизней наших соотечественников. Я не вижу никакой логики.

Соареш не мог поверить, что Уилсон обратилась против него. Он видел, как она осаживала других людей, словно детей, ставя их в неловкое положение и заставляя выставлять себя дураками. В прошлом он с удовольствием наблюдал, как его оппоненты извиваются под тонкими расчетливыми атаками Уилсон. Во время ее восхождения к власти, он даже был автором нескольких подобных сцен. Но теперь, когда мишенью стал он, он также не смог справиться.
- Госпожа президент, пускай судьями нам станут американские избиратели.

То, что Соареш думал о политике в такой момент, было крайне неприятно. Как кто-то, подумала Уилсон, мог думать о выборах в тот момент, когда жизни американских граждан и роль США в качестве лидера свободного мира висели на волоске? Наступило такое время, подумала Уилсон, когда истинное лидерство заключалось в том, чтобы принимать решения, а политические соображения следовало послать подальше. Подавшись вперед и положив руки на стол, Уилсон ответила четко и уверенно:
- Пусть судьей мне будет бог, Питер.

В этот момент масла в разожженный Соарешем огонь подлили сидевший в конце стола Эд Льюис.
- Вы же понимаете, господин государственный секретарь, что Великобритания и Франция, не говоря уже об остальных странах НАТО, поддержат расширение операции в Германии только если мы обеспечим захват ядерного оружия, которое мы потеряли после провала вашей авантюры. Хотя, конечно, мы бы предпочли подождать, пока десятый корпус не доберется до побережья...

Соареш, в глазах которого был огонь, перегнулся через стол и рявкнул на Льюиса:
- Кто ты, говнюк, черт подери такой, чтобы лезть со своими сраными схемами и действовать, словно ты здесь госсекретарь?!

Не в силах сдержать желание дать Соарешу пинка, Льюис откинулся на спинку кресла и улыбнулся:
- Ну, мне показалось, что кто-то должен исполнять обязанности госсекретаря, раз уже больше некому.

От этих слов лицо Соареша вспыхнуло от гнева. Прежде, чем Уилсон успела что-либо сказать, он вскочил на ноги и затряс кулаками перед Льюисом:
- Ты, ублюдок! Ты, мелкая скользкая погань!

Уилсон, поначалу растерявшаяся от реакции Соареша, хлопнула ладонью по столу.
- Господин госсекретарь! Это совещание не стоит превращать в кабацкую потасовку. Сядьте и успокойтесь. Нам предстоит многое сделать.

Соареш глянул на Уилсон безумным взглядом:
- Если и так, то это многое вы будете делать без меня! Заявление об отставке будет у вас на столе в течение часа.

С тем замечательным самоконтролем, который провел ее через тяжелые выборы и сделал эффективным губернатором, Уилсон отбросила гнев. Она посмотрела на Соареша без малейших признаков разочарования или сожаления.
- Я искренне сожалею, что вы решили покинуть свой пост в такое время. - Всякое влияние Соареша на нее иссякло. Тот стоял, с каждой минутой наполняясь бешенством и глядя, как эта женщина едва сдерживает улыбку. Тем не менее, он дал ей закончить.
- Я не могу выразить, насколько ваши мудрые советы помогли мне в прошлом. Я признательна вам за них. Тем не менее, я понимаю вашу позицию и принимаю вашу отставку. - И затем, словно ничего не случилось, а Соареша в кабинете уже не было, Уилсон повернулась к председателю Объединенного комитета начальников штабов. - Итак, генерал, вы говорите, что генерал Малин счел проведение операции «Взятие на проходе»* разумным и начал предпринимать шаги, чтобы подготовить свой корпус к ее проведению?

* Шахматный термин, обозначающий специальный ход пешки, при котором она берёт пешку противника, перемещённую сразу на два поля

Также не удостоив Соареша взглядом, председатель ответил:
- Так точно, госпожа президент. Я говорил с ним по телефону как раз перед тем, как мы прервались...

Пока генерал говорил, а остальные слушали, Соареш осознал, что так или иначе, он потерял свою власть. Он внезапно превратился из сильного человека в тени трона в объект всеобщего презрения. Уилсон переходила от одного члена Совета Безопасности к другому, и сердце Соареша упало. Он потерял все. Ему оставалось лишь сидеть, сложа руки, смотреть и надеяться, что Уилсон где-то запнется, а он окажется не запятнан позором ее поражения, сможет занять пост лидера партии и через несколько лет выдвинуть свою кандидатуру на пост президента. Не сказав ни слова и видя, что никто, кроме Эда Льюиса, не обращает на него внимания, Соареш встал и вышел из зала.

* * *

Раздался легкий стук в дверь. Затем раздался голос адъютанта:
- Генерал Малин, вернулся генерал Прентис, сэр.

Малин, механически читавший толстую стопку докладов и сводок, без большого энтузиазма поднял глаза.
- Замечательно. Скажи ему, что я хочу видеть его как можно скорее, а лучше еще раньше. - Затем он добавил: - И скажи начштаба, что мне нужно увидеть его после того, как я закончу с Прентисом.

Зная, что первое, что у него спросит начальник штаба, будет то, что именно Малин намеревается обсудить с ним, адъютант спросил:
- Сэр, вы бы хотел обсудить с начштаба некий конкретный вопрос?

Взмахнув рукой над заваленным докладами, отчетами и сводками столом, Малин хмыкнул:
- Да. Я хотел бы, чтобы он разобрался со всей этой ерундой, которой Пентагон начал заваливать нас после того, как мы восстановили с ним связь. Половина всего этого абсолютная чушь, не имеющая никакого отношения к происходящему, так что я не намерен что-либо слать в ответ.

Адъютант, занимавшийся корреспонденцией генерала, точно знал, о чем говорил Малин. Хотя официально десятый корпус порвал все связи с национальным военным командованием, когда Малин стал «предателем» и начал свой поход на север Германии, отдельные каналы связи были сохранены. Информация от разведывательного управления министерства обороны, которую корпус не мог собрать своими силами, свободно поступала Малину. Поскольку она отправлялась всем крупным американским соединениям, а не только десятому корпусу, ничто не компрометировало администрацию Уилсон. Единственной прямой двусторонней связью между Малином и Председателем Объединенного комитета начальников штабов был телефонный разговор каждый вечер после получения сводок за день. Это позволяло Председателю докладывать президенту о ситуации в конце дня. Количество людей, вовлеченных в эту цепочку, было сокращено до минимума. Хотя никто не сомневался, что заговор Уилсон-Льюиса-Малина в конце концов будет раскрыт, чем дольше они смогут поддерживать легенду о генерале-предателе, тем будет лучше, особенно в международных отношениях.

Начало открытых боевых действий, отказ канцлера Германии от разумных переговоров с Уилсон, внутренний конфликт канцлера с парламентом, требование к Руффу принять план перемирия под эгидой ООН и его отказ, все это изменило международную обстановку. Осторожные манипуляции в средствах массовой информации и круглосуточные переговоры со странами-членами НАТО, медленно смещали прежнюю официальную линию. Малин рассматривался многими уже скорее не как безумный индивидуалист, а как герой, человек, нашедший достаточно мужества, чтобы выступить против агрессивного реваншиста во главе Германии, стремящегося изменить политический, военный и ядерный баланс в Европе. В сочетании с заверениями Уилсон, данными американской общественности в том, что она не будет сидеть сложа руки, пока немцы будут уничтожать десятый корпус, позволило ей начать эскалацию конфликта, заручившись поддержкой американской общественности и ключевых членов НАТО.

Таким образом, стала возможна переброска в Бремерхафен 17-й десантной дивизии под круглосуточным прикрытием авиации с баз в Великобритании, а также развертывание на Балтике экспедиционных сил морской пехоты. Одновременно открылись каналы связи, принеся настоящую лавину сообщений, запросов на предоставление информации, директив и прочих полезных советов от далеких от ужасов поля боя штабных офицеров Пентагона. Решая задачу по обновлению собственных сведений, штабные сразу же завалили Десятый корпус запросами на информацию, которую тот не имел возможности или не считал нужным хранить. Было такое чувство, что будучи сам за себя, Десятый корпус ощущал себя более счастливым, свободным от проклятия современных средств связи, позволявших вышестоящему командованию запросить почти кого угодно, угрожая парализовать систему подобными запросами.

Эти запросы были связаны с необходимостью определения действий в текущем сражении, разработкой новых планов, включающих прибытие в зону военных действий других американских подразделений, а также необходимых перемещений в двенадцати- и двадцатичетырехчасовые периоды. Связанный необходимостью ведения текущих операций и подготовки следующих, штаб 10-го корпуса почти полностью игнорировал запросы и советы из Вашингтона. Когда это стало ясно, некий вашингтонский штабной офицер из самых лучших побуждений доложил командиру, поручившему ему подготовить отчет, что 10-й корпус отказывается взаимодействовать. Офицер более высокого ранга в Вашингтоне, в свою очередь, направил сообщение вышестоящему офицеру 10-го корпуса, повторив просьбу. Офицер более высокого ранга в Германии, у которого было не больше времени на выполнение внешних запросов, чем у его подчиненного, поступил так же, как и его подчиненный: проигнорировал сообщение. В Вашингтоне это положило начало целой новой цепочке звонков, сообщений и прочего, пока, наконец, почти все запросы не стали перенаправляться непосредственно генералу Малину. Система шла в разнос, и Малин не намеревался терпеть этого.

Ему пришлось это сделать, потому, что важные приказы и сведения терялись в каналах передачи данных среди бессмысленной переписки. Операция "Взятие на проходе", подписанная самим председателем Объединенного комитета начальников штабов, затерялась среди потока менее важных сообщений. Только когда Председатель позвонил Малину и спросил его оценку плана операции, Малин, который еще даже не увидел директивы, был застигнут врасплох, и начал осознавать серьёзность перегрузки каналов передачи данных. Даже его начальник оперативного отдела, бригадный генерал Джерри Прентис не знал о плане операции "Взятие на проходе". Белый поиск показал, что план операции терпеливо дожидается своей очереди в недрах Вашингтонских компьютеров, ожидая передачи по спутниковым средствам в штаб 10-го корпуса.

Не имея возможности планировать операцию в установленном порядке, Малин, Прентис и некоторые офицеры штаба быстро собрались и разработали свою часть операции "Взятие на проходе", а затем рассыпались по частям корпуса, чтобы лично передать указания задействованным в ней силам. Прентис, как старший из привлеченных офицеров, был лично отравлен к наиболее важной силе - роте "А" 1-го батальона рейнджеров 77-го пехотного полка.

Джерри Прентис вошел без стука, пробрел в кабинет Малина и сел за стол.
- Еле нашел их.

Большой Эл, радуясь любой возможности оторваться от этого бумагомарака, улыбнулся и откинулся на спинку стула.
- Что, Джерри, карта была мелкая?

Прентис покачал головой.
- Нет, с картой было все в порядке. Лучшей и не быть не могло. Проблема в том, что они слишком хорошо укрылись. - Зная, что командир корпуса любил занятные истории и понимая, что ему и самому нужно было немного отвлечься, Прентис откинулся на спинку стула и взял чашку кофе у появившегося словно по волшебству адъютанта.
- По карте, рота Илванича располагалась вроде бы, в центре большого заброшенного складского комплекса неподалеку от города. Вот здесь. Водитель подвез меня к главному въезду, но мы обнаружили, что он блокирован большим разбитым грузовиком. Мы направились за угол и нашли другой въезд. Он тоже был заблокирован. Вернувшись обратно, мы зашли с третьей стороны. Угадайте что мы там увидели?

- Въезд тоже был заблокирован.

Прентис, видя, что Большой Эл получает удовольствие от истории о его мытарствах, хлопнул себя по колену.
- Точно. Откуда вы знаете? И вот, мы остановились и начали изучать карту. Четвертая сторона склада упиралась в лес, где не было ни автомобильной, ни железной дороги. Именно поэтому мы сначала не подумали пойти туда. Но, не видя другого пути, я решил, что, черт побери, надо попробовать. Водитель остановил «Хамви» и я пошел туда вдоль забора.

- Пошел?! У меня штабные еще и пешком ходят? Поверить не могу!

Он определенно получал удовольствие, подумал Прентис. За последнюю неделю это был первый раз, когда Большой Эл смеялся. Так что Прентис продолжил:
- Да, сэр. Пешком. Как-то читал, что так можно. Вроде бы в армии постоянно так делают. Ну и вот, иду я вдоль забора и нахожу что-то вроде входа, точнее, наспех забранной дырки в заборе. Посмотрев в лес, я не увидел никаких следов шин, но в нескольких метрах за деревьями виднелась тропа. Подошел я обратно к забору и взялся за проволоку, пытаясь пробраться внутрь. И в этот момент слышу щелчок затвора и такое тихое, торжественное «стой, кто идет?»

- И что же ты сделал?

- Я, сэр, сделал то, что сделал бы любой уважающий себя генерал. Замер на месте. Не забывайте, что это были рейнджеры. Минуту или около того караульный смотрел на генерала, который замер на месте и изо всех сил пытается не обделаться, а потом к забору подошел сержант в американском бушлате, немецких форменных штанах и черт знает чьих ботинках и спросил у меня пароль.

- Только не говори, что ты его забыл.

Прентис покачал головой.
- Сэр, я его не знал. Это задача моего водителя. И вот, я стою там, руки за заборе, ноги на ширину плеч, жду, пока сержант что-то сделает, а караульный держит меня под прицелом. И тут появляется Илванич. В российской армейской кепке, немецком бушлате, американских камуфляжных штанах, сапогах на меху и с дробовиком, который достал черт знает где. Подходит ко мне, становится лицом к лицу и спрашивает на прекрасном немецком: «вас воллен зи?»*.

* «Что вам угодно?» (нем.)

Улыбка Большого Эла растянулась от уха до уха.
- Хотел бы я там быть. Мне согрело бы душу видение того, что кто-то напомнил генералу, что он такой же человек, как и все.

- Ну, если бы вы там были, я не сомневаюсь, что вас тоже поставили бы к забору рядышком. Но я все-таки убедил Илванича, что я тот, за кого себя выдаю. После того, как достал документы, положил их на землю и отошел на десять метров, что, кстати, означало в лес, и подождал, пока он проверит мои документы.

- Что же, Джерри, я рад, что в этом корпусе кто-то еще помимо меня знает, как следует встречать генерала.

- Да уж, - продолжил Прентис. - Затем, они, наконец, провели меня на склад, на котором расположились, и предложили мне завтрак в виде свежего хлеба, горячих сосисок и холодного пива, в общем, подарков от немецкой армии. Вы знаете, эти ребята по сравнению с нами жируют. Пока я был там, я не увидел ни одного солдата, одетого одинаково и никакой американской техники. Но видел довольно красноречивые номера на машинах. Они готовятся к встрече с 1-й панцердивизией.

- Боевой дух, без сомнений, выше всяких похвал.

Прентис кивнул.
- Они выглядели готовыми, отдохнувшими, чистыми и полными сил. Все оружие, которое я видел, было почищено и смазано. За исключением неуставного внешнего вида, они были лучшим подразделением в корпусе, которое я видел за последние две недели.

Малин посерьезнел:
- Меня это нисколько не удивляет. Это хорошая часть, и у них уже большой послужной список. Они сделали много грязной работы и справились со всем просто блестяще. А когда мы позволяли им действовать по обстановке, они проворачивали просто удивительные трюки с большой выгодой для нас, постоянно давали немцам по шее, а самое замечательное, не потеряли ни одного человека.

Последняя фраза Малина стерла с лица Прентиса улыбку. Видя изменение его настроения, Большой Эл тоже убрал улыбку с лица и посмотрел на край стола. Они оба понимали, что задача, которую они только что поставили Илваничу и рейнджерам роты «А» обернется, в лучшем случае, кровавой бойней. Наконец, Прентис продолжил:
- Затем Илванич собрал командный состав. Я разложил карту и показал место хранения оружия, окрестности и оперативные данные. Пока я вводил их в курс дела, они не сказали ни слова. Когда я закончил, все посмотрели на Илванича, а он на них. Наконец, он посмотрел на меня и сказал: «это нужно сделать». Без вопросов, без жалоб, без страха и сомнений, без всякого показного героизма. Простая констатация факта.

Откинувшись в кресле, насколько это было возможно, Малин сложил руки на животе и сказал:
- Интересно, как бы выглядели эти тонкие мыслители в Вашингтоне, которые все это придумали, если бы их поставили лицом к лицу с людьми, которым предстоит исполнять их высокие замыслы?

- Согласен, сэр. Но пока есть молодые, которые готовы принимать приказы от старых, вроде нас, такие люди, как эти в Вашингтоне, будут продолжать изобретать задачи и отдавать приказы.

Малин кивнул, но не ответил. Вместо этого, он еще минуту подумал о роте «А» 1-го рейнджерского батальона и поставленной ей задаче, прежде, чем выбросить из головы эту операцию и освободить в ней место для следующего вопроса, который ему нужно было обсудить с Прентисом.

* * *

Проведя большую часть часа в одиночестве в углу кабинета, Илванич, наконец, подозвал Фитцхью, обоих командиров взводов, взводных сержантов и командиров отделений. Стены кабинета были увешаны картами, снимками, таблицами и графиками, касающимися базы хранения ядерного оружия к западу от Потсдама, которое им предстояло захватить. Так как большинство собравшихся уже слышали зачитанный им Илваничем приказ Прентиса, Илванич решил обойтись без формальностей. Развернув на стоящем посередине кабинету столе карту, которую он использовал при разработке своего плана, Илванич начал излагать его:
- Операция очень похожа на ту, которую мы проводили на Украине. Наша задача захватить оружие и подготовить плацдарм для высадки сил второго эшелона. Эти силы представлены вертолетным десантом морской пехоты с эскадры, действующей на Балтике. Когда они прибудут, мы окажем им поддержку в обеспечении безопасности объекта, пока боеголовки будут изыматься, а затем эвакуируемся. - Илванич прервался, обводя взглядом командование роты, осмысливающее информацию. Они, как и он, знали, что на этот раз будет по-другому.

Сделав соответствующую моменту паузу, Илванич сложил руки на груди и продолжил:
- Но в отличие от операции на Украине, мы будем в меньшинстве. Объект охраняет 2-й батальон 26-й парашютной бригады, одного из лучших подразделений Бундесвера. То есть легкая бронетехника, тяжелые минометы и в шесть раз больше личного состава. Кроме того. Фактор внезапности будет минимален, так как немцы ожидают попытки захвата этого оружия. Поддержки силами флота, морской пехоты и ВВС не будет в течение первых двадцати-тридцати минут, так как планировщики в Вашингтоне не хотят выдать цель операции направляющимися к объекту вертолетами, пока оружие не будет захвачено. А самое замечательное, что база хранения, построенная Красной армией в 1950-х, со всех сторон окружена голой равниной. В радиусе двух километров нет места, где можно было бы укрыться.

Сержант первого класса Распер пробормотал:
- Они сразу нас заметят.

Илванич взглянул на него:
- Точно. То есть скрытный подход невозможен.

- Значит, - добавил Распер - идем в нахалку.

Опустив на карту карандаш, которым он пользовался в качестве указки, Илванич вздохнул:
- Да, это так. Мы воспользуемся немецкой техникой. Хотя немцы, охраняющие объект, заподозрят, что мы не их подкрепления, наверняка наши намерения они знать не смогут. Мы подойдем настолько близко, насколько будет возможно, а когда они попытаются остановить нас, проложим себе путь пулями.

Опять воцарилось молчание. Наконец, второй лейтенант Фитцхью задал вопрос, который вертелся в головах у всех.
- Майор, они действительно полагают, что мы сможем добраться до боеголовок и захватить и их, и плацдарм?

Проведя последние несколько недель с американскими рейнджерами как их командир, командир на словах и на деле, Илванич посмотрел в лицо каждому из собравшихся. Вытянув руки по швам, он покачал головой.
- Нет. Я не думаю. Хотя генерал не отличился многословием, морская пехота не ожидает застать многих из нас живыми.

Голос Распера отчетливо выдал его гнев.
- Почему тогда, черт подери, нас бросают на убой? Разве не они должны сделать это, сэр? Почему нас?

Наклонившись вперед и оперевшись на стол костяшками пальцев, Илванич посмотрел на Распера:
- Нас не бросают на убой. Это отчаянная мера, которой требует отчаянная ситуация. Чтобы заручиться поддержкой стран Европы и ввести в дело 17-ю воздушно-десантную дивизию и ВВС из Великобритании, президент США пообещала немедленно захватить немецкие боеголовки. Чтобы провести такую операцию как эта с минимальными потерями и хорошими шансами на успех, требуется много времени на сбор сведений, разработки плана, тренировки и организации взаимодействия всех участвующих сил. Но когда время не позволяет этого, как в данном случае, требуется халтура. То есть сляпать что-нибудь из того, что есть, и надеяться, что все получиться.

Немного расслабившись, Илванич снова выпрямился и продолжил. Офицерский состав роты "А" слушал его в ледяной тишине.
- Немцы готовы к воздушному десанту. Они ожидают его. Тяжелое вооружение размещено таким образом, чтобы получить максимальный угол и максимальный прострел всех предполагаемых зон высадки. Если морпехи десантируются там, даже после обработки авиацией, они будут мертвы прежде, чем первый вертолет коснется земли. Наша единственная задача - войти туда и нарушить немецкую оборону. Мы должны попытаться пробить дыру в немецком периметре, в которую сможет войти морская пехота. В противном случае, мы должны связать немецкий батальон боем до прибытия морской пехоты. - Илванич медленно прошел по комнате, кладя руку на плечо каждому, мимо кого проходил. - Вот почему каждый боевой командир из вас изучает план со мной. Если я будут убит, лейтенант Фитцхью должен знать, чего ожидать и как действовать. Если будет убить он, роту возглавит сержант Распер. Затем сержант Джонсон, затем командиры этих отделений. И даже если будут убиты все, кто присутствует здесь, я ожидаю, что каждый из рейнджеров продолжит делать свое дело.

Илванич остановился, встав спиной к собравшимся. Слегка повернул голову, он посмотрел через плечо. Его голос был торжественным, почти нерешительным.
- Мы, и американский генерал, и я, не одобряем самоубийственные задачи. Это не является военной традицией ни моей страны, ни вашей. Но, как сказал мне он, и как я говорю вам, отчаянные времена требуют отчаянных действий. Поэтому я попросил у генерала разрешить остаться здесь любому, кто не захочет идти на это. Это задача для добровольцев. - Медленно повернувшись, Илванич заложил руки за спину и еще раз посмотрел на каждого. - Возвращайтесь к своим людям и скажите то, что я сказал вам. Скажите им, что мы будет делать и почему. И пусть каждый решает, сам за себя. Я не буду устанавливать сроков или каких-либо особых условий. Если, когда сегодня вечером мы будут грузиться на машины, кто-то не захочет идти, так тому и быть. Это понятно?

После того, как все кивнули или пробормотали приглушенные ответы, Илванич вернулся к столу и продолжил.
- Пусть каждый командир отделения приведет сюда своих бойцов, изучит карты и снимки и обсудит с каждым план. Я хочу, чтобы каждый боец роты знал, где находится огневые точки противника и ключевые элементы немецкой обороны. Если вопросов нет, все свободны.

Собравшиеся отсалютовали и, ни говоря ни слова, вышли, оставив Илванича наедине с картами, снимками и схемами.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198021

Переводчики: Zarevich