Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 19

ГЛАВА 19

* * *
23 Января

Будучи неспособна сидеть или заснуть, Эбигейл Уилсон ходила по комнате, служившей ей личным кабинетом. Хотя она могла спуститься к остальным, собравшимся в Оперативном Зале, глубоко под зданием, бывшим домом для многих самых важных людей в американской истории, Уилсон понимала, что ее присутствие там только усилит нервозность, которая и без того видела в Оперативном центре словно дымка. За многие годы практики Уилсон постигла искусство скрывать эмоции и свое истинное лицо, демонстрируя то, чего от нее ждали. Но были и такие моменты, когда она просто не могла спрятать эмоции подальше, словно большую груду грязного белья. Она никогда не извинялась не перед кем за эту свою черту, которую многие мужчины из ее окружения за глаза называли недостатком. Она просто доверяла своей интуиции, потому что знала, что бывают такие времена, когда мудрость состоит в том, чтобы уйти из поля зрения окружающим и дать волю захлестнувшим чувствам.

Сегодня ее страхи и сомнения полыхнули, как первая весенняя гроза. Сначала это было лишь небольшая мгла на горизонте, настолько далекая, что была едва заметна. Затем поднялись первые слабые порывы ветра, словно Природа колебалась, не зная, хочет ли она дать волю ярости. Но это продолжалось всего несколько минут. В размеренном темпе хорошей мелодии, признаки грядущей бури начали нарастать. По небу понеслись темные облака, затмевая все вокруг. Ветер, наконец, отбросил нерешительность и ударил изо всей силы. Наконец, вдали, словно огромные литавры, грохнул гром, возвещая всем, кто его слышал, что начинается гроза. Наконец, когда все элементы - ветер, дождь, темнота и гром сошлись воедино, гроза ударила со всей своей яростью.

В самом начале своей политической карьеры, Уилсон сбрасывала чувства со счетов, говоря своим близким, что это были не более чем глупые эмоции, которыми следовало овладеть. Но вместе с расцветом политической карьеры и все новыми возможностями, пришла зрелость и осознание того, что не нужно отрицать свою натуру. Она поняла, что сброс своих страхов и гнева в приватной обстановке снимает напряженность и очищает ее душу точно так же, как весенняя гроза дает волю накопившейся ярости природы и порождает ясность и спокойствие, неизбежно приходящие следом.

Поэтому Уилсон решила не присутствовать в Оперативном Зале со своими ключевыми подчиненными, ощущая себя словно на поминках. Она осталась в своем личном кабинете и дала волю мыслям и чувствам. Через несколько часов ей потребуется полный самоконтроль, ибо станут известны результаты операции по захвату немецкого ядерного оружия, операции, которая развернется в нескольких тысячах километров. Когда придет время подсчитывать убитых и раненых, ее бой только начнется.

Уилсон подошла к окну и остановилась. Она смотрела на огни города, на монументы и статуи, делавшие Вашингтон похожим на музей под открытым небом. Даже сейчас движение было оживленным, что не переставало удивлять ее. Она все еще не понимала городов, даже после многих лет жизни в Денвере, и теперь, в Вашингтоне. Это были чуждые ей места с собственными правилами, собственными моральными понятиями, собственным способом жизни.

Во многом, думала Уилсон, ее неспособность понять городскую жизни было родственно нее незнанию внутренней психологии, приводившей в движение военную машину, оказавшуюся сейчас в ее подчинении. Хотя таблицы и списки задач служб и подразделений были просты для понимания, в крайнем случае, с некоторыми пояснениями, ей не хватало реального понимая того, что значит быть солдатом, летчиком или моряком. Ничто, что она узнала за годы пребывания студенткой, матерью, сотрудницей ведущей юридической фирмы Колорадо и губернатором этого штата не давало ей ни малейшего представления о том, могло заставить молодых мужчин и женщин с такой готовностью жертвовать собой ради абстрактных идей и принципов. Насколько мелкими должны были казаться перед лицом смерти такие слова как долг, честь, родина? Или это она сама была мелкой? Возможно, реальный смысл этих слов мог понять только человек, оказавшийся перед лицом собственной смерти?

Уилсон прислонилась лбом к окну и ощутила холодное стекло. Когда она была просто девушкой из Колорадо и ее голова, казалось, была готова лопнуть от моря проблем, она подходила к окну и прислонялась к стеклу. И так или иначе, таинственным и необъяснимы образом, не подверженным никакой логике, мягкий тихий ландшафт за окном и ощущение холодного стекла успокаивали ее.

Больше она ничего не могла сделать. Она сделала то, что сочла правильным. Теперь другие должны были делать то, что необходимо, а ей следовало остаться наедине со своими эмоциями и готовиться встретить последствия своего решения.

* * *
С каждым оборотом колес машина все ближе подходила к базе хранения. Сидевший на переднем пассажирском сидении, сжимая лежащий на коленях автомат, Илванич ощущал, как его сердце бьется все сильнее, все чаще. Как он не старался, он не мог отвести глаз от пулемета, выступающего из бетонного бункера у главных ворот. Илванич знал, что за пулеметом стоял молодой немецкий солдат-десантник, палец которого лежал на спуске, а глаза были прикованы к прицелу, направленному на его машину. В тишине, пока сидящий слева от него сержант Джордж Коувела ровно гнал машину вперед, Илванич ожидал, когда пулемет откроет огонь. На такой дальности было мало сомнений, что и он и Коувела будут убиты первой же очередью. И он не мог ничего с этим поделать. Но так было надо. От него ждали выполнения поставленной задачи. За всю жизнь он понял, что мог рассчитывать лишь на это.

Тем не менее, избавиться от бросающего вызов способности мыслись ужаса было невозможно. Это было похоже на чувство беспомощности, которое он испытывал, сидя на переднем сидении на «американских горках». Медленно и неумолимо вагонетка уходила вниз... Илванич терпеть не мог «американские горки», ненавидел их всей душой. Но чтобы понравиться девушке или порадовать своего маленького племянника он всегда делал то, чего от него хотели. Когда вагонетка подходила к вершине, он не испытывал ничего, кроме безотчетного ужаса, который научился держать в руках, чтобы выглядеть сильным в глазах тех, кто сидел рядом. Как и сегодня, он не мог быть где-то в другом месте. Он был там, где должен был быть, и ничто не могло это изменить. Это была его судьба. Он молча смирился с ней.

* * *
На командном пункте, служившем штабом 2-го батальона 26-й парашютной бригады, оберстлейтенант Якоб Радек встретил сообщение о приближающейся колонне грузовиков с солдатами с четко слышимым вздохом облегчения. Его мольбы полковнику Хаасу, командиру бригады, были услышаны. Было глупостью забрать у него одну из рот и отправить ее в Берлин для борьбы с беспорядками как раз в тот момент, когда американцы подбирались все ближе, и опасность удара по базе хранения была наиболее высока. Радек понимал это. И Хаас тоже.

В ходе бурного разговора, последовавшего за получением этого приказа поздней ночью и, в то же время, всего три часа назад, Радек высказал Хаасу все, что думал об этом приказе, не говоря уже об идиотах в Берлине, которые его отдали. Хотя он понимал, что был неправ, поступая так, он считал, что кто-то, наконец, должен высказать все, что думал в наиболее крепких выражениях. И толи Хаас, то ли какой-то из идиотов в Берлине, наконец, пришли в сознание и поняли, что сделали, что не удивило Радека. Без дальнейших раздумий он приказал фельдфебелю, начальнику караула у ворот, передать командиру вернувшейся роты немедленно прибыть в его кабинет. Радек хотел вернуть третью роту обратно во внутренний оборонительный периметр, где непосредственно хранились ядерные боеголовки. Встав перед выбором, Радек предпочел оставить более мощную внешнюю охрану за счет ослабления внутренней, а не ослаблять внешнюю за счет усиления внутренней. Так как его задача заключалась в удержании ядерных боеголовок, Радек пришел к выводу, что удержание американцев на внешнем периметре охраны позволит ему лучше сделать это. Кроме того, рассудил он, если кто-то все же прорвет внешний периметр, он всегда сможет направить внутрь подкрепления с не атакованных участков. То, что ему больше не придется играть в азартную игру, делая ставку на тот или иной вариант, принесло Радеку большое облегчение.

* * *
Фельдфебель у ворот посмотрел на телефон, затем на стоящего напротив него ефрейтора. В свете постоянных приказов относительно того, что никого ни при каких обстоятельствах не следует впускать на базу, приказ Радека ошеломил его. Это не имело смысла. Конечно, в том, чтобы оторвать от батальона одну из рот и отправить ее в Берлин для недопущения беспорядков, тоже было немного смысла. Тщательно повесив трубку, фельдфебель посмотрел на колонну, стоявшую в данный момент в пятидесяти метрах от него, а затем на ефрейтора. Он покачал головой и поднял руку, давая своим подчиненным знак убрать заграждения и пропустить колонну.

* * *
Илванич знал, что пулеметчик не промахнется. Не будет ни шанса ни увернуться, ни нанести ответный удар. Он погибнет с первой же вспышкой выстрела... Его словно током ударило, когда Коувела крикнул:
- Майор, они открывают ворота! Эти дураки впускают нас!

Оторвав взгляд от зловещей черной морды пулемета, Илванич посмотрел на ворота и увидел, как немецкий ефрейтор махает им, указывая проезжать. На долю секунды Илванич оказался поражен. Но он быстро оправился от удивления и приказал Коувеле двигаться вперед.
- Должно быть, они кого-то ждут и решили, что это мы. Давай, вперед. Вперед, но спокойно.

* * *
В тот же момент, когда машина с Илваничем въехала в ворота, штабной автомобиль полковника Хааса появился из леса и выехал на открытый участок ведущей к базе дороги. Полковник увидел колонну грузовиков, въезжающий на базу, и задался вопросом, а что собственно, происходит. Уже заведенный последним разговором с Радеком, Хаас начал наполняться яростью.

В обычных обстоятельствах, Хаас был рассудительным человеком. Но, как не переставали напоминать ему окружающие, обстоятельства были не обычными. Кроме того, он не привык к тому, чтобы подчиненные спорили с ним по настолько важным вопросам. Хотя он всегда был готов прислушаться к мнению подчиненного, после того, как он отдавал приказ, следовало прекратить все разговоры и приступить к исполнению. Продолжающиеся вопросы и тон Радека привел Хааса в бешенство. Он уже был зол на отношение со стороны собственного начальства. После того, как Радек сделал второй за утро звонок, Хаасу захотелось выбежать из кабинета, прибыть на базу и расстрелять его на месте. Однако у него были другие, более насущные вопросы. Батальон, отправленный им в Берлин для борьбы с беспорядками, проявил полнейшую неспособность выполнить поставленную задачу. Хотя ему и была не по душе эта идея, он приказал каждому из двух других батальонов его бригады, охраняющих две базы хранения ядерного оружия у Потсдама отправить в Берлин еще по одной роте.

Но это была лишь одна из проблем, стоявших перед полковником. Помимо его собственных частей, он обнаружил в Берлине два батальона 3-й панцердивизии. Они прибыли в город в середине ночи, после того, как председатель Бундестага лично обратился к командиру дивизии. К рассвету Хаас выяснил, что председатель бундестага решил, что Руфф запросил в Берлин батальон Хааса чтобы запугать их и ощутил необходимость прибытия в город сил, лояльных Бундестагу. Таким образом, хотя Хаас хотел бы разобраться с Радеком, важнее было встретиться с командиром 3-й панцердивизии в Берлине и убедиться, что все понимают ситуацию и сохраняют лояльность правительству. Последнего, чего хотелось Хаасу, это чтобы подразделения Бундесвера открыли друг по другу огонь из-за недоразумения.

Однако теперь, видя как передовая машина въезжает в ворота на базу, Хаас пожалел о своем решении. Здесь что-то происходило и это что-то ему не нравилось. Хаас крикнул водителю, помогая себе жестами:
- Обойди их! Обойди колонну и направляйся к воротам, давай!

Захваченный врасплох внезапным криком командира, водитель сделал именно так, как ему было сказано. Рванув руль влево, он нажал на газ и ринулся по встречной полосе, чтобы объехать грузовики, которые уже начали въезжать на базу.

* * *
Дежурный ефрейтор у ворот, услышав вой двигателя, оторвался от въезжающий на базу колонны. Глянув на ровную прямую дорогу, он увидел машину, направляющуюся прямо к ним и набирающую скорость. Вытянув правую руку и несколько раз взмахнув ею, он трижды прокричал приказ остановиться. Водитель лишь прибавил ходу. Поняв, что приближается некая угроза, ефрейтор бросился к бункеру, крича десантникам внутри открыть огонь.

* * *
Внезапный приказ остановиться, за которым раздался грохот пулемета заставил Илванича рявкнуть:
- ДАВАЙ ВПЕРЕД!

Как и водитель Хааса, Коувела подчинился без колебаний. Охраняемая зона впереди была едва ли триста метров в поперечнике. Если им повезет, они смогут преодолеть это расстояние в считанные секунды и получить реальный шанс захватить ядерные боеголоки. Коувела рванул вперед, не обращая внимания на Илванича, который пинком распахнул дверь, вскинул автомат, и открыл огонь по ошарашенным немцам, начавшим выбегать из зданий вдоль дороги.

* * *
Когда началась стрельба, Радек только открыл дверь здания комендатуры. Выйдя на крыльцо, он замер от ужаса, видя, как накренившаяся штабная машина с дикой скоростью проноситься мимо. Все произошло очень быстро, но Радек сумел заметить, что человек, сидевший на пассажирском сидении - с противоположной от него стороны - палил из автомата длинными очередями. Радек все еще стоял, сбитый с толку и отказывающийся поверить в происходящее, когда подошел первый грузовик колонны. С кузова слетел тент, явив миру немецких солдат, укрывающихся за тонкими стенками кузова. Как и человек в штабной машине, они вели огонь на ходу. Хотя стреляли они больше наугад, плотность огня это компенсировала. Получив пулю в плечо, а затем в грудь, Радек отлетел обратно, в открытую дверь своего кабинета. Истекая кровью и будучи неспособен ни подняться, ни позвать на помощь, он лежал и слышал, как мимо проносились новые грузовики, рев моторов которых прерывался грохотом выстрелов, криками боли, паническими воплями и случайными взрывами.

* * *
Полковник Хаас выбрался из перевернувшейся машины. Его водитель, обмякший словно груда тряпья, был мертв. О себе он мог сказать, что у него были сломаны обе ноги. Оказавшись на асфальте ведущей на базу дороги, Хаас посмотрел в сторону зияющей бреши открытых ворот. Как и Радек, он лишь беспомощно вслушивался в звуки боя, который перемещался все дальше от него и все ближе к центру базы.

* * *
Специалист Пэйп не обращал внимания на хлещущий в лицо ветер. Вместо этого он изготовился стрелять из пулемета, который холил и лелеял уже несколько дней, но так ни разу и не пустил в дело. Оперевшись на пулемет, Пэйп прижался к прикладу, тщательно прицелился в группу из трех немцев, бегущих к бункеру у ворот и открыл огонь. Первые семь или десять выстрелов прошли над ними, поэтому он немного опустил ствол и снова дал очередь. На этот раз он попал, свалив среднего и заставив бегущего за ним подпрыгнуть, чтобы не споткнуться об убитого товарища. Быстро прицелившись, Пэйп поймал этого немца прямо в воздухе.

Поглощенный этим, Пэйп не заметил, что пулемет в бункере, к которому бежали убитые им немцы, открыл огонь по машине Илванича. Только когда его машина резко дернулась вправо и врезалась в заграждение из колючей проволоки по причине того, что водитель был ранен, Пэйп понял, что происходит. Водитель их грузовика, рядовой Кен Хиллман, резко рванул влево, чтобы не врезаться в машину Илванича. При этом он не справился с управлением и точно так же въехал в заграждение из колючей проволоки. Но в отличие от машины Илванича, тяжелый грузовик смял заграждение и въехал прямо в траншею за ним. Передние колеса проскользили про грязи и передняя часть машины ушла прямо в траншею.

Еще прежде, чем грузовик остановился, сержант Пэйп хлопнул Пэйпа по ноге:
- Давай наружу! Всем спешиться!

Подавшись вперед, Пэйп выдернул чеку, удерживавшую пулемет на турели грузовика, сунулся обратно в кабине и гуськом двинулся к левой двери, крича водителю:
- Патроны не забудь! Возьми короба с патронами!

Когда Пэйп уже выбирался из двери, Хиллман крикнул:
- Уже несу, - и направился за ним.

Распер оказался посередине кабины позади Пэйпа как раз в тот момент, когда очередь разнесла лобовое стекло:
- Вперед, черт тебя подери! Вытаскивай отсюда свою задницу! - От волнения Распер пихнул его в спину.

Потеряв равновесие, Пэйп полетел лицом вперед прямо в грязь заградительной траншеи наперегонки с пулеметом.

* * *
Выпрыгнув из машины, Илванич остановился только для того, чтобы убедиться, что Коувела следовал за ним. Затем, держа автомат в правой руке, вскочил на капот своей машины и схватился левой рукой за верхушку столба, на котором была натянута колючая проволока, подтянулся и перепрыгнул забор. Как любой опытный десантник, падая, он согнулся, изготовившись в случае надобности прокатиться по земле, когда ударится об нее. Однако земля на дне траншеи была более мягкой, чем он ожидал. Ноги ушли в грязь на несколько сантиметров и не сдвинулись с места.

Время он показал безупречное. Акробатические упражнения Илванича привлекли внимание немца за пулеметом в бункере у входа во внутренний периметр. Оторвавшись от грузовика, пулеметчик переместил ствол влево и дал по Илваничу очередь. Тот, однако, исчез в траншее. Матерясь, пулеметчик ударил кулаком по пулемету.
- Какого черта они окапываются прямо перед бункером? Русские должны бросаться на смерть!

Фельдфебель у него за спиной стукнул ему по шлему:
- Заткнись и стреляй по грузовику! Противник разворачивается!

Но прежде, чем пулеметчик успел развернуть пулемет вправо, последний из рейнджеров, бывших в грузовике Распера, выскочил из него и бросился в заградительную траншею около внутреннего оборонительного периметра.

Укрывшись за краем траншеи, Илванич впервые с того момента, как началась стрельба, осмотрелся, чтобы оценить ситуацию. В двадцати метрах слева он увидел сержанта Распера, развернувшего своих солдат в траншее и, подобно ему, осматривавшегося и пытавшегося понять, что делать. За спиной он слышал стрельбу у зданий, мимо которых они прошли. Лейтенант Фитцхью, без сомнения, развернул оставшуюся часть роты и отвлекал большую часть немецкого гарнизона. Хотя Илванич и не понимал, как им удалось продвинуться так далеко, он понимал, что если они чего-то не предпримут в следующую минуту, немцы задавят Фитцхью превосходящими силами. И у них будет достаточно сил, чтобы уничтожить Илванича с рейнджерами, запертыми в ловушке между основным лагерем и внутренней зоной безопасности.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер, снова и снова повторял сам себе Илванич. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Собравшись морально, он крикнул Расперу:
- Сержант! Мы должны выбраться из траншеи и прорваться внутрь, пока немцы не опомнились! Я иду к пулемету. Прикрой!

Распер судорожно думал о том, что Илванич сказал и что имел в виду. И просто повернулся к своим людям и закричал:
- Всем встать и стрелять! Огонь! - Пока они принялись выполнять его приказ, Распер выдернул из разгрузки дымовую гранату и бросил в сторону Илванича.

Подняв тяжелый немецкий пулемет над краем траншеи и оперев его, Пэйп прицелился, как только смог, и открыл огонь по ДОТ-у. Когда пули начали бить по бетону вокруг амбразуры ДОТ-а, немецкий пулеметчик развернул ствол и открыл огонь в ответ. Комья грязи от близких попаданий пуль ударили Пэйпу по лицу.

Увидев это, Илванич сделал глубокий вдох, выбрался из траншеи и, прижав автомат к боку, бросился к ДОТ-у. Немецкий фельдфебель в ДОТ-е обратил на него внимание. Он указал пулеметчику на Илванича пальцем.
- Вон там, слева! Бей гада! - Не отпуская спускового крючка, немецкий пулеметчик развернул ствол, сбив Илванича, преодолевшего уже половину пути.

На несколько секунд воцарилась мертвая тишина, когда Распер и рейнджеры увидели, как Илванич упал и дважды перекатился прежде, чем замереть на спине. После всего, через что они прошли вместе за последние несколько недель, это стало для них шоком. Но это продлилось всего секунду. Распер знал, что Илванич хотел сделать и знал, что это нужно было сделать. Достав вторую дымовую гранату, Распер выдернул чеку и бросил вперед, глядя на поднимающееся облако желтого дыма. Поняв, что все готово, он крикнул своим:
- Я иду к бункеру! Прикройте!

Рейнджеры в траншее снова поднялись и изо всех сил открыли огонь по ДОТ-у. Распер выбрался из траншеи и бросился вперед. И снова немецкий фельдфебель, несмотря на облако дыма, заметил опасность и указал на него пулеметчику. Распер упал без единого звука или стона, распластавшись всего в нескольких метрах от Илванича.

* * *
Звук упавшего рядом тела Распера и странное шипение, с которым из легких вышел последний вздох, привлекли внимание Илванича. Хотя его сознание почти спуталось и он, похоже, не мог пошевелиться и не ощущал тела, Илванич смог повернуть голову, пока не увидел Распера. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сосредоточить взгляд. Когда ему это удалось, Илванич быстро понял, что случилось. Распер лежал с выпученными глазами, половина лица зарылась в грязь, которую он пропахал своим телом, когда упал и прокатился вперед. Он, понял Илванич, последовал его примеру и поплатился за это жизнью.

От внезапного осознания, что все кончено из глаз потекли слезы. Илванич все еще не ощущал никакой боли, но знал, что был тяжело ранен. Он не мог пошевелить ничем, кроме головы. Это было совершенно не то, как хотел бы умереть хорошо подготовленный российский офицер десанта, человек, гордившийся своими способностями и навыками. Не возглавляя глупую атаку, обреченную на провал. Нет, они заслужили лучшего.

Словно судьба продолжала издеваться над ним, Илванич увидел, как еще кто-то выбрался из траншеи и попытался броситься вперед. Они, подумали он, пытались сделать то, что делал он. И все закончилось точно так же, рейнджер схватился за голову и упал обратно, даже не успев полностью выбраться из канавы. Не в силах на это смотреть, Илванич закрыл глаза и принялся молиться всем богам сразу, чтобы они забрали его раньше, чем он увидит, как умрет еще кто-либо.

* * *
Увидев, как рядовой Кен Хиллман упал в траншею рядом с ним, Пэйп сломался. Менее чем в метре от него, его друг Кен Хиллман лежал на спине, схватившись руками за окровавленную голову, крича во все горло и трясясь в судорогах. Бешеный прорыв к воротам внутреннего периметра, разбившийся в канаве грузовик, зрелище того, как погибли Илванич, Распер, а теперь и Хиллман, все это сломало его. Без всякой сознательной мысли, Пэйп заорал, как человек, полностью потерявший контроль над собой. Схватив пулемет, он выскочил из траншеи и бросился к ДОТ-у.

За рассеивающимся желтым дымом, немецкий фельдфебель заметил новую цель, выскочившую из траншеи.
- Господи! Они что, с ума сошли?! Кто эти люди?! - Мгновение он, пулеметчик и помощник пулеметчика в полном изумлении смотрели, как человек в немецкой форме, крича во все горло, бежал в их сторону, прижав пулемет к бедру и паля на ходу. Придя в себя, фельдфебель сказал:
- Убей его. Давай.
Не видя причин спешить, немецкий пулеметчик тщательно прицелился. Изготовившись, он собрался и нажал на спуск.

Ему понадобилась всего доля секунды, чтобы понять, что хотя затвор сработал, пулемет не стрелял. Фельдфебель у него за спиной, который не видел этого, закричал:
- ОГОНЬ! ОГОНЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ!

Нажав на спуск второй раз, пулеметчик убедился, что осечки не было.
- ПАТРОНЫ! НУЖНЫ ПАТРОНЫ! БЫСТРЕЕ!

Застигнутый врасплох и полностью поглощенный творящимся вокруг бардаком, помощник пулеметчика посмотрел на него с отсутствующим выражением на лице. Он просто тупо смотрел на него, пока тот не рявкнул:
- ПАТРОНЫ! ПАТРОНЫ КОНЧИЛИСЬ! БЫСТРЕЕ!

Фельдфебель, увидев замешательство, не стал ждать, пока помощник пулеметчика придет в себя. Вместо этого он наклонился и протянул пулеметчику первый попавшийся под руки короб. Тот, оттолкнув помощника, поднял крышку пулемета, оттянул затвор и вставил ленту. Затем он высунул ствол в амбразуру бункера и дал длинную очередь.

* * *
Фитцхью, возглавлявший оставшуюся часть роты, в ужасе увидел из-за защитной траншеи, как Хиллман упал, а затем Пэйп, как одержимый, поднялся и бросился к ДОТ-у. Увидев, что тот смог добраться до бункера и засунул пулемет в амбразуру, Фитцхью крикнул остальным:
- Так, рейнджеры, вперед!

Не ломая строя, рейнджеры, возглавляемые Фитцхью, бросились в ров через дыру в заборе, пробитую грузовиком, преодолели мутное дно и выбрались на другую сторону. Те, кто укрылись с Распером во рву, присоединились к ним, и вся рота в безумном порыве ринулась во внутренний периметр.

Преодолев траншею, они понеслись вперед, преодолевая оставшееся сопротивление и добивая остатки немецкого батальона, пытавшегося собраться. Фитцхью, запыхавшийся, но все еще горящий энтузиазмом, остановился только на мгновение, когда пробегал мимо Пэйпа, и хлопнул его по плечу:
- Было круто. Ты сделал большое дело. Теперь вперед. За мной!

Однако Пэйп уже пребывал в оцепенении. Опустив ствол пулемета на землю, он оторвал глаза от бункера и посмотрел в сторону траншеи. Ветер уносил последние остатки дыма. Сквозь тонкую желтую пелену он видел неподвижно лежащих Илванича и Распера. И там, в траншее, хотя он его не видел, остался Хиллман. Он знал это. Чего он не знал, так это того, как он оказался там. где стоял. Ни рассказы других, ни слова, зачитанные при вручении Медали Почета*, которую ему вручат после этого, не смогут дать ответа. То, что он сделал за эти самые длинные в его жизни пятнадцать секунд и почему он сделал это, останутся для него загадкой на всю оставшуюся жизнь.

* Высшая военная награда США

* * *
Илванич лежал, слыша, как грохот боя все больше и больше удаляется от него. Это, а также топот бежавших мимо него и Распера, перебиваемый криками Фитцхью, сказало ему, что так или иначе чаша весов склонилась на их сторону. Не имея возможности что-либо сделать, Илванич закрыл глаза и попытался расслабиться. Словно в полусне ему показалось, что он слышит, как морозный зимний воздух разрывают лопасти вертолетов. Хорошо бы. Да, было бы замечательно, если бы морская пехота появилась прямо сейчас. Возможно, тогда это все было бы не зря. Да, было бы просто замечательно.

* * *
А за пределами базы, полковник Хаас сел у обочины дороги, прислонившись к остову своей машины. Подняв глаза, он увидел, как темно-зеленый вертолет с большими черными буквами «U.S. Marine» на борту проносится над ним, направляясь к базе. Не заметив зенитного огня с базы и видя, что следующие за первым вертолеты не предпринимают маневров уклонения, Хаас понял, что все кончено. Великая авантюра канцлера Руффа, направленная на превращение Германии в ядерную державу, потерпела крах. Хаас только подумал, что на этот раз для Германии все закончилось слишком быстро. Хотя в душе он надеялся, что подобного не случиться, призрак мрачного будущего для страны, которую он так любил и которой так долго служил, вдруг стал реальностью.

Эта мысль ударила его по голове, словно дубиной, и он понял, что Германия снова отдала себя в руки амбициозной личности. «Быть может, - сказал он сам себе вслух - мы должны исчезнуть. Возможно, немецкий народ слишком велик, чтобы жить в таком маленьком мире».

* * *
Раздался аккуратный стук в дверь. Эбигейл Уилсон, отпрянув от подоконника, крикнула:
- Входите, пожалуйста.

Дверь открылась, и в кабинет вошел один из ее военных помощников. Хотя он еще никогда не видел своего верховного главнокомандующего в халате и тапках, он сделал вид, что не обратил на это внимания. Вместо этого он зачитал сообщение:
- Госпожа президент, получено подтверждение, что обе базы хранения ядерного оружия захвачены. Несмотря на то, что инспекционные группы, прибывшие с морской пехотой, все еще проводят инвентаризацию устройств, мы уверены, что захватили их все.

Уилсон кивнула, а затем посмотрела на него:
- Потери?

Полковник улыбнулся:
- По поступившим докладам минимальны.

Уилсон посмотрела в пол и нахмурилась. Минимальны. Минимальны для кого? Для них, людей, отдавших приказ? А если бы кто-то сообщил ей, что ее собственный сын был среди «минимальных потерь»? Но нет. Она понимала. Не было времени обсуждать неудачный выбор слова полковником.

Вместо этого Уилсон просто поблагодарила его и снова повернулась к окну. Уединившись в своем кабинете, она станет первой, кто будет скорбеть по тем, кто оказался «минимальными потерями». Кто бы они не были.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198022

Переводчики: Zarevich