Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 21

ГЛАВА 21

* * *
24 Января

Хотя выпуск закончился несколько часов назад, Джан Филдс-Диксон не могла заставить себя покинуть студию «World News Network». В Германии, где сейчас была середина дня, поток подразделений Десятого корпуса наводнил периметр, образованный 17-й воздушно-десантной дивизией к югу от Бремерхафена. Съемочные группы, расположившиеся у контрольно-пропускных пунктов вдоль южного края этого периметра, снимали то, что некоторые корреспонденты называли окончанием самого великого военного марша с тех пор, как Ксенофонт вывел свои десять тысяч греков из Персии в 400-м году до нашей эры. Эксперты, реальные и выдающие себя за таковых, вместе с обычными зрителями сидели перед экранами телевизоров, недоверчиво качая головами и глядя, как солдаты десятого корпуса заканчивали то, что многие считали невозможным. «Каждый мужчина и каждая женщина десятого корпуса», - заявил один отставной полковник, с которым Джан беседовала утром, - «Должны гордится тем, что они сделали».

Бдительно просматривая записи в попытке хотя бы краем глаза увидеть своего мужа, Джан не видела ни малейшего намека на гордость в глазах выживших солдат, проносящихся мимо телевизионных камер. Казалось, мало кто там, в Германии, разделял дикую радость, охватившую американцев теперь, когда великий поход к морю завершился. Когда репортерам удавалось пробиться к группе солдат, их вопросы часто оставались без ответов, так как те не могли связать двух слов или вовсе словно впали в оцепенение. В одном из районов сбора, где собирались остатки танкового батальона, репортеры обнаружили, что все солдаты и офицеры разместились на крышах своих танков и спали. Это, заявил репортер, оператор которого снимал спящих, говорило, что несмотря на страшные тяготы и лишения, только упрямая гордость толкала солдат десятого корпуса вперед. Теперь, когда все закончилось, закончились и последние силы.

Уже давно имея дело с военными, Джан знала лучше. Люди, такие как ее муж Скотт, его начальник оперативного отдела Гарольд Серро, командир корпуса Эл Малин, все они делали то, что часто нельзя было объяснить и противоречило всякому здравому смыслу, просто потому, что не могли иначе. Ее мужа и людей, следовавших за ним, вела вперед через опасности, разымая и трудно поддающаяся определению сила под названием долг. Джан, как и многие другие, знала, что значило это упорное бессмысленное достоинство, в сочетании с детской тягой к риску и первобытной тягой к разрушению. Но это само по себе не могло оправдать или объяснить то, что Скотт сделал в жизни. Как не могли такие высокопарные слова, такие как долг, честь, родина, справедливость, оправдать жестокость, которую порождали своими действиями Скотт и такие как он, и ответную жестокость, которой подвергались они сами. Это было что-то, бросавшее вызов любым попыткам это объяснить. Это что-то удерживало Диксона в армии, и это что-то позволило солдатам и офицерам десятого корпуса сделать то, что в Вашингтоне назвали невозможным.

Хотя подобные мысли никогда не отпускали ее, перед Джан стояли и другие, более насущные тревоги. Ибо, несмотря на то, что конец был очевиден, темные и туманные силы, двигавшие вперед 10-й корпус, все еще действовали. И с той же слепой и безумной решимостью, что держала 10-й корпус на ходу, немецкие части, все еще подчинявшиеся приказам канцлера, продолжали уничтожать арьергардные части потрепанного корпуса Большого Эла. По словам одного из ее коллег, как минимум некоторые немцы не могли признать поражения, пока у них была возможность атаковать американское подразделение. Забыв на мгновение, что муж Джан все еще был частью этой истории, ее подруга предсказывала, что предстоит еще одна последняя смертельная лихорадка, последний бессмысленный бой, сколь бы бессмысленным он ни был, прежде, чем начнутся серьезные переговоры. И хотя в душе она надеялась, что в Германии все тихо уляжется, в глубине Джан понимала, что пока такие люди, как ее Скотти, находятся по обе стороны линии фронта, такому не бывать.

И потому, смотря видеозаписи, поступающие в прямом эфире из Европы, она просто молилась за то, чтобы в каком-то из них мельком заметить его лицо...

* * *
Сопровождаемая министром обороны Терри Ротенбергом и председателем Объединенного комитета начальников штабов, президент Уилсон шла по коридору с такой скоростью, что сторонние наблюдатели могли подумать, что она пытается сбежать от них. И они не понимали, насколько были правы. Устав от бесконечных совещаний по военной ситуации, Уилсон искала любой повод, чтобы избавиться от военных чиновников и генералов. Поэтому, увидев совершенно случайно вышедшего из углового кабинета в конце коридора Эда Льюиса, Уилсон крикнула:
- Эд, пока вы не вернулись в госдепартамент, нам нужно кое-что обсудить с вами.

Она повернулась к Ротенбергу, не удостаивая его даже вежливой улыбкой
- Терри, если позволите, мне нужно обсудить некоторые дела с госсекретарем прежде, чем он уедет. - Не дожидаясь ответа, Уилсон оставила Ротенберга и его банду. Схватив Льюиса за руку, она оторвала его от собственного помощника и направилась в Овальный кабинет так быстро, как только могла. Только когда они оказались там, а охранник из секретной службы закрыл за ними дверь, она отпустила руку своего вновь назначенного госсекретаря.

Покачав головой, Уилсон прервала Льюиса.
- Нет, я не об этом. Я знаю о контратаке, которую готовят немцы. - Повернувшись, она сложила руки на груди. - Нет, я говорю о том, как скоро все поймут, что мы обманули их с помощью генерала Малина?

Льюису незачем было думать над этим вопросом.
- Никогда, - сказал он. Какое-то время Уилсон молча смотрела на Льюиса, и тот продолжил. - Есть только четыре человека, которые точно знают, что произошло и как все началось. - Льюис поднял четыре пальца и начал загибать их, перечисляя заговорщиков. - Начнем с вас. Однако же я не думаю, что вы намерены пойти на национальное телевидение и заявить "Дорогие американцы, я вас обманула". Нет, даже если вы испытаете непреодолимое желание покаяться в своих грехах, эта страна пережила слишком серьезные времена. Последнее, что сейчас нужно, это чтобы следом за украинской авантюрой и немецким кризисом последовал скандал вроде этого.

- Но тогда сказка о «генерале-предателе» будет разоблачена.

- Четвертый, госпожа президент, это полковник Скотт Диксон.

- Это тот Диксон, который муж Джан Филдс, ведущей с WNN?

* * *
Так как дороги на запад были, наконец, очищены от обломков, порождаемых непрекращающимися воздушными ударами и орд беженцев, появлявшихся словно из воздуха, генерал-майор Эрих Дорш получил свободу действий для своей 2-й панцердивизии. Хотя у него было мало шансов нанести серьезный урон американской 4-й бронетанковой дивизии, Дорш испытывал определенное удовлетворение от возможности отбить и раздавить какие-то части этой дивизии точно так же, как те сорвали его наступление в центральной Германии неделю назад. Удар 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии в его левый фланг замедлило, а затем остановила наступление, лишив его победы. Он был настроен заставить каждого солдата и офицера этой дивизии поплатиться за это. И с той же беспощадностью, с которой он когда-то командовал мотострелковым полком народной армии ГДР, он двинул 2-ю панцердивизию вперед. Последний бой, пообещал он сам себе, будет только его боем.

* * *
Канцлеру Руффу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он был в кабинете не один. Сидя за столом, отведя в сторону ногу, чтобы уменьшить боль, Руфф смотрел на открытую коробку, переливающуюся в ярком свете настольной лампы. Так как свет в кабинете был погашен, полированная коробка с яркой красной подкладкой, на которой лежал нож в черных ножнах, блестела, словно в лучах прожектора. Поджив руки на подлокотники своего кресла, Руфф уже долго сидел и смотрел на этот нож.

Шепотом, отчего его вопрос звучал еще более обвинительно, Каспер спросил:
- Зачем?

Лицо Руффа перекосилось. Он уже забеспокоился:
- Что «зачем», полковник? О чем вы говорите?

- Зачем эта дурацкая война, херр канцлер? Мы столько потеряли и не получили ничего. Ничего!

Руфф откинулся на спинку кресла:
- Вы полагаете, полковник Каспер, что мы ничего не добились? Вы думаете, все было зря? Вы не поняли, что мы должны были бороться? Как вы можете быть настолько слепы?

Каспер не двинулся с места. Стоя рядом у стены рядом с дверью, он сказал:
- Мы ничего не добились. Драгоценного ядерного оружия, ради которого все это затевалось, у нас больше нет. Мало того, немецкая армия оказалась неспособна остановит в пять раз меньшие вражеские силы и развалилась при этом, потому что это жалкое выступление породило раскол в офицерском корпусе и бросило армию в пучину неопределенности. Люфтваффе отвернулось от армии и опозорило себя и Германию. Улицы наших городов сотрясаются от беспорядков, в то время как полиция просто стоит в стороне и смотрит на происходящее. Международные структуры, страны, которые когда-то были нашими союзниками, осуждают нас. Годы, потраченные на терпеливое восстановление нашей страны и ее образа, потрачены впустую. Есть ли хоть что-нибудь, чем бы вы могли оправдать все это?!

Руфф медленно поднялся, отодвинув стул от стола. С тем взглядом, который помог ему побеждать на все новых выборах, он выпятил грудь, оттянул фалды пиджака и вытянул руки вдоль боков.
- Мы, полковник, сохранили нашу честь и достоинство.

Испытывая глубочайшее чувство страха, Каспер посмотрел на пол у собственных ног. Руфф продолжил:
- Впервые за более чем шестьдесят лет, полковник, Германия оказалась почти освобождена от оккупационных сил. После того, как эти внутренние глупости будут урегулированы, мы снова сядем рядом с теми, кого вы назвали нашими бывшими союзниками. С той же решимостью и мастерством, с которым мы добились вывода русских войск из Германии, мы будем вести переговоры об эвакуации остатков разбитых американских и прочих войск. Освободившись от тяжелого бремени оккупации и клейма нашего поражения в Последней войне, Германия сможет занять главенствующую роль в Центральной Европе, принадлежащую ей по праву. Разве вы не понимаете, Каспер? Я сделал именно то, что сделал Арминий в 9-м веке нашей эры, объединив германские племена в их ненависти к римлянам и преследуя римские легионы, пока они не были уничижены. Мы на волоске от того, чтобы сделать тоже самое с американцами! Разве вы не понимаете? Разве вы не видите?

- То есть, херр канцлер, вы намерены продолжать эту войну?

Руфф сделал глубокий вдох:
- Я не вижу никаких других вариантов, имеющих смысл. Я сражаюсь за сердце и душу Германии. За то, чтобы Германия снова стала прежней. Но мы должны иметь мужество, чтобы сражаться за наши убеждения. Мы должны делать то, что правильно, независимо от последствий, независимо от цены. - Руфф прервался. Он снова заговорил, таким тоном, словно разговаривал с малолетним сыном: - Вы же знаете, полковник, быть немцем никогда не было легко. Мы, наш народ, всегда находились на перекрестке европейской истории. Иногда мы были мостом между западом и востоком, иногда щитом запада, защищавшим его от ужасов востока. Но мы всегда были гордым, свободным и сильным народом. С чувством коллективной вины и вечным искуплением за холокост, с оккупацией иностранными войсками нужно покончить! Пришло время отбросить все эти глупости и идти вперед, как наши предки? Вы понимаете это?

Вытянувшись, Каспер, наконец, смог отойти от стены и подошел к канцлеру.
- Вы правы, херр канцлер. С глупостями нужно покончить. Но ища ответы не в нашем темном прошлом. Сравнивая себя с таким героем, как Арминий, вы очерняете его имя и память. Ваши действия не принесут нашей земле ни славы не свободы. Нет, они принесли чуму, ту же чуму, что принес нашему народу Адольф Гитлер. Разглагольствования о том, что в этом есть что-то хорошее, есть преступление против логики и человечности. И я пришел сюда, чтобы положить этому конец.

Руфф посмотрел на Каспера. Он был совершенно не готов к тому, что его верный военный советник будет разговаривать с ним подобным образом. Рухнув в кресло, Руфф посмотрел вверх и собирался как-то продолжить увещевания, когда увидел в плотно прижатой к боку руке Каспера пистолет. Руфф медленно опустил голову, твердо посмотрел на ствол, а затем посмотрел Касперу в глаза.
- А вы, стало быть, решили стать новым графом фон Штауффенбергом.

Подняв пистолет на уровень живота, Каспер покачал головой:
- Нет, херр канцлер. Я не фон Штауффенберг. Вы во многом правы. Германия слишком долго жила в тени своего прошлого. Но мы должны наконец освободиться от собственной кровавой истории, а не барахтаться в ней.

- И вы полагаете, что убив меня, вы решите проблемы Германии? Вы находите то, что я делаю для ее блага ошибкой?

Каспер покачал головой:
- Нет. Мы не вернем того, что было, но можем бороться за будущее. Вы должны понести ответственность за преступления против нашего народа. Вы должны быть привлечены к ответу, и должны понести ответственность.

Руфф улыбнулся. Указав на Каспера пальцем, он сказал:
- Хорошо, да будет так. Мы пойдем в суд. Я предстану перед немецким народом, и пусть он меня судит. И когда он меня рассудит, я клянусь вам, что вы пожалеете. Ибо немецкий народ и история увидят, что я прав и вы, и все прочие, кто желает оскопить нашу великую нацию и оставить ее жалкой прислужницей иностранных хозяев, увидят свою ошибку.

Не желая слушать это дальше, Каспер сделал два глубоких вдоха, словно собираясь с силами, чтобы довести до конца то, что начал. Собравшись, он начал, не спеша, словно зачитывая заранее написанную речь.
- Нет, херр канцлер, не будет никакого публичного разбирательства. Никакой возможности снова выставить Германию на посмешище. И даже если вас признают виновным, вы будете жить, потому что у нас нет смертной казни, даже для таких убийц, как вы. Нет. Вы не сможете изливать свое извращенное видение нашего будущего ни из зала суда, ни даже из тюремной камеры. Нет, херр канцлер. Ваши мечты, ваше изнасилование моей страны закончатся здесь и сейчас.

Положив обмякшие руки на подлокотники кресла, Руфф слегла улыбнулся.
- Стало быть, правосудие возьмет в свои руки простой полковник немецкой армии?

- Нет, херр канцлер. Как я уже сказал, я не граф фон Штауффенберг. Я не могу сделать то, что считаю нужным. - С этими словами Каспер бросил пистолет на стол. - Я хочу дать вам возможность собственными руками положить конец своему безумию.

Руфф недоуменно посмотрел на пистолет, а затем на Каспера.
- И что заставляет вас думать, полковник, что я сделаю это?

- То, херр канцлер, что демоны, которых вы выпустили в своей личной жажде кровной мести американцам, наконец, насытились. Даже вы должны понимать, что после того, как последние части десятого корпуса достигнут позиций американской воздушно-десантной дивизии, все закончится. Не будет боев, не будет мертвых американцев.

Руфф посмотрел на Каспера в полном изумлении, пытаясь понять, как он выдал свою глубокую темную тайну. Неужели его обоснование этой войны было настолько прозрачно? Как этот полковник смог заглянуть в его душу, под личину немецкого патриотизма? Как он выдал себя?

Увидев по молчанию и выражению лица Руффа, что он попал в цель, Каспер продолжил:
- На открытом процессе все это будет звучать не слишком хорошо. Ваши попытки делать высокопарные заявления о действиях во имя Германии и немецкого народа станут лукавыми словами лжепророка. То, что вы сделали в прошлом, будет забыто. Ваше имя будет день за днем не сходить с газет, когда истинная цель этой войны выйдет на свет. И превратившись из главы государства в сумасшедшего убийцу, вы очень скоро пожалеете об этом. Вы станете объектом презрения и насмешек.

Осмыслив сказанное Каспером, Руфф окинул комнату взглядом и снова уставился на Каспера. Он сказал, пытаясь выдавить из себя улыбку:
- И, херр оберст, вы полагаете, что я приму ваше предложение и покончу с собой собственными руками?

- Я даю вам только эту возможность.

- А если нет?

Каспер, замерший с жестким выражением на лице, ничего не ответил. Руфф подождал немного, но понял, что полковник сказал все, что хотел сказать. Он собирался попытаться сказать что-то еще, но не стал. Он знал, что сказать больше было нечего. За последние несколько недель он сказал все, что было возможно. И, что еще более важно, сделал все, что планировал сделать. Дело его жизни было закончено. Больше ему было делать нечего. Его цель - наказать тех, кто разрушил его страну, убил его отца и заставил его семью страдать, была выполнена. Взглянув на пистолет, Руфф поблагодарил своего советника, попросил его выйти на пять минут, и напомнил ему закрыть за собой дверь.

Когда тяжелая деревянная дверь его кабинета закрылась, Руфф протянул левую руку и достал деревянную коробку. Правой рукой он взял пистолет и поднес его к виску. Посмотрев на кинжал члена Гитлерюгенда, он пожалел, что так и не смог применить этот заветный символ из детства по назначению. Да, подумал он. Мне не повезло. С этой мыслью он нажал на спуск.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198024

Переводчики: Zarevich