Готовый перевод «Thunderer» by Felix Gilman / «Громовержец» Феликс Гилман: 2

ГЛАВА 2
В четвёртой редакции печально известного "Атласа" Николаса Мэйна, которую так и не издали, Арарат, вероятно, описывался следующим образом:

"АРАРАТ - священный город, созданный непрестанной работой богов, город тысяч господ, но вам это и так известно. Он всё, что вы видите из окна, и многое из того, что не доступно вашему взору, и куда большее из того, что безжалостно предано земле. Всё написанное здесь, сперва было записано на его улицах, однако тут оно осмыслено и упорядочено.

Всё, что принимается за правду об Арарате в одном месте, считается ложью где-то ещё. Наш долг - постараться воздать ему должное на этих и всех последующих страницах, но мы умоляем вас о снисхождении к нашим ошибкам. Ежели вас рассердила правда, нам не за что извиняться".

...это введение, сочинённое частично Гольбахом, частично драматургом Льянкуром, разумеется, было небольшой шуткой, ибо Арарат - тема всего "Атласа" и даже его многочисленные тома не в силах запечатлеть город: это столь же нелепо как попытка заключить сам "Атлас" внутри одной из его записей.

Араратские поэты и набожные верующие, заправилы городских предприятий и лизоблюды местных владык выражались менее двусмысленно. "Это же Арарат! - славословили они: - благословенный, полный призраков Арарат. Первый средь городов, сердце, а также вершина мироздания, безмерно древний, но перестраивающийся по миллиону раз на дню, где камень, кирпич и железо, плоть и мечты - всё соединяется, распарывается и снова соединяется путями тысяч небесных существ: конденсат намерений в то, что составляет блестящий и величественный город. Каким же жалким и неинтересным кажется остальной мир в сравнении с Араратом!" Пусть ему поют дифирамбы те кто в силах, но Арджун просто сидел под дождём в доках, на причале Гиза, на своём мешке, между двумя вонючими прилавками с рыбой и клоуном-жонглёром в размазавшемся гриме под кожу змеи, и спрашивал себя: "Какого хера - грубое и неблагозвучное ругательство он подхватил на море, но чувствовал, что здесь необходим некий диссонанс - какого хера я делаю".

Миссия Арджуна сподвигла его на плавание по морю, заставила пересечь полмира, но сейчас ему пришла мысль, что он ни разу не продумывал своё долгое путешествие, не позволял себе взглянуть на эту задачу прямо, никогда не замечал, как всё таки смутно и невразумительно представляет себе её выполнение. Вот он и в городе, пора начинать, а ему не известно как. Что если он ошибся? Что если здесь того просто нет? У него почти не осталось денег и ему было негде приклонить голову.

К нему подходили, толкались, кричали и пытались продать свой товар в основном светлокожие люди, некоторые из них были сверхъестественно бледны. Городскому люду не доставало солнца. Прочие же были темнокожи или, во всяком случае, черны от грязи. Золотистый, смуглый Арджун казался уникумом и привлекал любопытные, а, возможно, и враждебные взгляды, кои он встречал с вежливой улыбкой и упавшим сердцем.

Чуть погодя дождь прогнал клоуна. Укрывшийся под зелёным навесом Арджун достал из мешка писчее перо и развернул лист бумаги. Положил его на твёрдый задник своей копии "Приёмов" Джироламо и начал писать: "Отцы, Матери, я уже в городе, приплыл туда по морю в конце лета, привёз с собой наши надежды".

Подобно Арарату Гад расположен в тени горы. Он находится много южнее, почти на другом конце мира. Его фермы построены на каменистой земле, которая поросла тёмным мхом и багровым вереском. Воздух в Гаде очень чистый и прохладный. Там далеко разносятся звуки. Возможно, именно поэтому первопоселенцы услышали Глас.

Певческая единственное большое здание не только в Гаде, но и на мили вокруг. Оно находится в центре города и построено в виде колеса, увенчанного невысоким куполом. По сторонам света возвышаются четыре остроконечные башенки, а пятая, самая высокая, поднимается из середины купола. Стены сделаны из тёмного камня горы, на котором вырезаны и нанесены серебром тёмные замысловатые узоры. Созерцательная тишина внутри открыта горному свету многостворчатыми окнами.

Город Гад спускается по склону холма, его изогнутые кровли из соломы и глины, словно в почтении, склоняются вокруг певческой. Дороги в нём узкие и запутанные, самой широкой из них едва хватает для повозок, которые приезжают с ферм. Других средств передвижения нет. В Гаде всего один рынок, и он никак не называется.

У Гада нет соседей в горах. Единственная дорога спускается в тёплые и шумные прерии. Зимой из-за снегов она становится непроходимой, зато летом Гад потихоньку торгует с равнинными городами, в воловьих повозках отсылая вниз небольшие излишки.

Порой какой-нибудь хорист спускается с повозками в прерии. В пыльных, пропитых животноводческих городах равнин можно наткнуться на грубых людей, но путешествующих хористов никто не трогает, так как любой дурак, что посмел прикоснуться своими лапами к чёрной рясе хориста вскоре столкнётся с правосудием... или с тем, что сходит за правосудие в жарком и шумном мире внизу. И в городах рады приютить хористов то из-за их умения врачевать, то из-за навыков в обращении с животными, то из-за терпения при разбирательстве споров, но, что самое главное, равнинные люди - чья каждодневная жизнь скучна, сурова и деловита - нуждаются в хористах из-за их песни, и тех намёков от священного Гласа из Гада, что может им принести эта песнь.

Бывало, хорист, а ещё чаще хористка, пели до прихода ночи в пыльных котловинах за городом, либо на полянах в редких лесах и затем ускользали. На рассвете хористка обычно приходила туда, где выступала накануне вечером, усаживалась, скрестив ноги, на землю, от чего вокруг неё собирались чёрные одежды, и ждала прихода городских детей. Как правило, она испытывала их весь день, помогая застенчивым в неловких импровизациях на тему своей незамысловатой песни. Внимательно слушала их голоса, пока беспокоящиеся родители ожидали дома. Чаще всего она складывала сумку и покидала город одна. Даром песни обладали лишь немногие дети, и таких она забирала с собой.

Арджун был очень молод, когда его испытала и забрала в Гад мать Абайла. Вскоре он позабыл прежнюю жизнь, за исключением нескольких разрозненных образов. Ему запомнились лошади; коровы; фортепиано, которое наяривало под тёплый дребезжащий перезвон ситаров и пьяные удары тамбуринов в комнате полной длинных, кружащихся ног в пропыленной коричневой коже или ярких кружевах и шёлке; запах пыли, коров, дешёвого рома - и это почти всё. Хористы презирали фортепиано, ситар и тамбурины, и всё же, сочиняя, он представлял себе то дешёвое фортепиано, перезвон и тамбурины крестьян, и эти воспоминания придавали его музыке поразительную живость, совершенно не похожую на упражнения других учеников. Что касается всего остального, он никогда особо не задумывался о том, как бы могла сложиться его жизнь до Гада.

Хористы разрешили ему оставить имя, данное при рождении. Они добавили к нему Дванда - слово, которое в их представлении связывалось с увеличением аккордов посредством удвоения и повтора, но они выбрали его из-за звучания, а не смыла: так чтобы во время зачитанной на распев переклички он стал Арджуном Дванда. Это лучше соответствовало ритму.

Полы певческой были сделаны из прохладного серого камня. Ноги Хористов касались его тихо. Первым же делом он научился ходить бесшумно и слушать внимательно.

Голос Арджуна сломался рано и бесповоротно. Он стал не то чтобы ужасным, просто неинтересным и немного безжизненным: достаточно хороший, чтобы громко петь до заката во время какого-нибудь крестьянского торжества на равнинах; по сути, превосходящий всё то, что можно услышать в остальном мире, но недостаточно хороший для хора. Хор существовал, чтобы вторить Гласу. Только самые безукоризненные певцы годились для такой задачи. Те мальчики, что не оправдывали возложенные на них надежды, к сожалению, отправлялись обратно на равнины.

Арджуну разрешили остаться только из-за исключительного сочинительского дара. Вот самое раннее из его настоящих воспоминаний: он сидит в обшитом деревянными панелями кабинете матери Абелии, в то время как она, мать Джессика и отец Джулиан всё это ему объясняют. Они предложили выбор: он мог остаться либо покинуть певческую, отправившись в Гад, где бы его приняли в какую-нибудь семью. Он чувствовал себя очень маленьким на жёстком деревянном стуле. Матери и отцы не были жестокими, разве что, наверно, жестоко предлагать такой выбор ребёнку, но они говорили очень честно.

Арджун решил остаться. В полдень, когда хор оттачивал свои умения, ему разрешалось исполнять крошечные партии до тех пор, пока он стоял рядом с более сильными певцами. А в сумерках, когда хор пел в зале центральной башни, восхваляя Гласа, ему разрешалось стоять во внешних кругах, где молча слушали менее одарённые ученики.

Угрюмо взращивал он в себе иные таланты.

Хористы достигли мастерства во многих непростых ремёслах. Оно из направлений в рамках хора, чьи мастерские находились в южной башне, сосредоточилось на изготовлении заводных механизмов. Из их рук выходили точные часы и искусно сделанные игрушки: заводной человечек; танцовщица, которая, постепенно замирая, сворачивается, а затем снова разворачивается; мчащиеся лошади с мудрёными копытами, что никогда по-настоящему не касаются нарисованной травы. Был один важный начальник с равнин, друг Гада, который послал в хор двух сыновей и дочь, но сам никогда не мог приехать в горы. Для него сделали диораму Гада с маленькими оловянными фигурками, что по орбите вращались вокруг Певческой, проходя по лабиринту улиц. Так же на равнинах пользовались спросом музыкальные шкатулки, и их туда поставляли, хотя Хористы находили их звук металлическим и фальшивым.

В садах и оранжереях Певческой ещё одно направление выращивало травы, лекарственные растения и специи. Другие хористы в туннелях варили пиво, ром и спиртные напитки. Прочие создавали музыкальные инструменты, большую часть которых оставляли себе; равнинным людям было мало прока от их совершенства. Арджун ударился в сочинительство. Каждый ученик время от времени упражнялся в создании музыки - это было одним из способов приблизиться к песне Гласа - но Арджун занимался этим постоянно, как одержимый. К четырнадцатилетию его письменный стол в библиотеке был забит записными книжками, исписанными плотными рядами закорючек. Исполнять свои сочинения он заставлял других учеников. Его произведения становились всё более сложными и неровными. У них были такие сильные чистые голоса. Он не дотягивал до их изящества, что было очень неудобно и тяготило его.

Благодаря своей музыке он поднялся из внешнего круга учеников во второй круг. Как ему сказали, теперь он стал ближним эхом Гласа и со временем будет всё больше и больше приближаться к нему, пока не начнёт в совершенстве вторить ему. Арджуну разрешили петь маленькие партии в песне по не самым значительным дням календаря. К его имени добавили Атайява, а покои перенесли в восточную башню.

***

В кабинете отца Юлы, расположенном под крышей восточной башни, Арджун обнаружил в себе редкий дар к изучению языков.

Он отправился туда, чтобы обсудить сложности в в написанном им произведении. Сложив пальцы домиком и склонив голову, чернобородый Юла терпеливо выслушал проблему не по годам развитого мальчика. Когда Арджун закончил, Юла на какое-то время задумался и принялся копаться на книжных полках.

- Вот. "Принципы отца Найарена". Когда я был в твоём возрасте, они считались основной частью обязательной программы обучения. Держи. Я хочу, чтобы ты прочитал вторую главу. И... ага!

Юла поднял книгу в обложке из тёмно-красной кожи со змеящимся драконом из золотой фольги, вытисненным на передней и задней стороне. Он открыл её на случайной странице и протянул Арджуну. Вместо букв мальчик увидел ряды, нет - столбцы, замысловатых рисунков, похожих то ли на чертежи одного из механизмов отца Аниаса, то ли на музыкальные ноты, то ли на спутанные корни растений.

- Это акашский. Автора я не знаю. Книга утверждает, что она написана Драконом Лепесткового Дождя из Небесного Собрания, однако я склонен считать, что перо ему держала человеческая рука. Некоторые, скажем так , дефекты, которые он допустил, не отличаются от твоих. Разумеется, ты не сможешь это прочитать, но я смогу, хотя и не так хорошо, как хотелось бы. Я почитаю тебе: "Гаксэ - это значит ученики - слушай..."

Арджун пришёл на следующий день и на следующий, чтобы слушать чтение Юлы. Дело шло медленно, потому что он хотел знать значение каждого слова, произнесённого Юлой на Акашике. А когда книга закончилась, Арджун нашёл другие книги на этом языке. Он разыскал словари и грамматики и принялся самостоятельно изучать его.

За столетия в старинном здании собралась огромная и на удивление разнообразная библиотека, разбросанная по кабинетам хористов, подвалам, кладовкам и мастерским. Арджун рыскал по книжным полкам и прокладывал собственный путь к тайным сокровищам неведомых слов. Он учился с невероятной быстротой. Это было просто ещё одним видом музыки, а музыке учиться легко - ведь в ней эхо Гласа. Не позднее чем через год он освоил Акашик и самостоятельно взялся за Тувар и Мали.

На большинстве языков с ним никто не мог говорить и оставалось только догадываться, как произносятся слова. Настоящего представления об этом не было даже у отца Юлы. Арджун разыскивал поэтические сборники и пытался понять, как странные звуки складываются в размеры и рифмы. В одиночестве своей кельи он разыгрывал диалоги на множестве языков. Для него было крайне важно звучание. Однако, он забросил сочинение музыки и больше почти не пел.

В пятнадцать лет Арджун сбежал вслед за девчонкой. Позже он не мог вспомнить зачем именно, и даже не мог припомнить её лица.

Цурица не была местной. Её семья приехала с телегами, чтобы купить механические штучки и продать их потом на равнинах. Они оставили свой фургон за пределами Гада, на участке земли слишком каменистом для занятия сельским хозяйством и пробыли там неделю, поддерживая ночами костёр.

Цурица была на год или два старше Арджуна. Черноглазая, с удивительно бледной кожей она носила красное платье. Арджун с ещё двумя мальчиками пришёл посмотреть, как она с братьями танцует вокруг костра. Он сел на краю круга света, скрестив ноги и сложив руки. Потом Цурица прекратила танец, взяла у брата скрипку и играла на ней пока другие танцевали. Когда остальные мальчики потихоньку ускользнули, Арджун остался на месте.

Когда Цурица закончила, Арджун крикнул из тени:
- Ты нарушаешь структуру музыки. В самом конце нужно создавать эмоции, а ты даёшь им умереть. Я не знаю, известны ли тебе какие-нибудь специальные термины, но могу помочь играть лучше.

Её брат приказал ему убираться, но Арджун продолжал терпеливо сидеть, пока она не откликнулась:
- Хорошо. Так покажи мне, певчий.

За следующие несколько ночей, она позволила ему научить её некоторым приёмам игры на скрипке; она держала инструмент, а он стоял сзади, положив свои руки поверх её. Она обучила его нескольким словам торгового наречия, и в полях, вдали от Гада и каравана, позволила стянуть с себя грязное платье с оборками.

Когда её семья уехала, он пешком отправился вслед за ними. Он так и не мог понять, что же заставило его так поступить; потом, изредка задумываясь над этим, он вспоминал об ощущении одиночества, о том, как тонул, как исцарапался о колючки и о непреодолимом желании бежать. Он не мог идти наравне с фургоном, ему не хватало еды и питья. Через несколько дней слуги хористов обнаружили его полузамёршего, лежащим на обочине дороги под сельской изгородью.

Его отправили в постель, где он слёг с лихорадкой. Такое чувство словно в тебя вцепились колючки и тянут назад в гнилую воду. В тенях, отбрасываемых свечами, ему чудились колышущиеся водоросли. Тело иссохлось. Дыхание стало отравленным и вызывало отвращение. Его будущее было тёмной рекой. Он ежеминутно ненавидел самого себя иссушающей, холодной, но, совершенно чёткой ненавистью; своё тело, свою келью, свой мир, свой пошлый гнусавый голос.

Травнки не дали лихорадке убить его. Утро прояснилось, когда ему сказали, что он вскоре поправится. А, когда он сможет ходить, то должен быть готов подняться по лестнице в центральную башню и предстать пред Гласом.

Хор не имел истории своего появления. Хористы прекрасно работали руками и голосом, но совершенно не интересовались собственной историей. Они считали себя вечными.

Дети сочиняли истории: воображали одинокого пастуха, ищущего потерявшееся животное, который, следуя едва заметной тропой в горы между скал, нашёл серебристый ручей, а когда склонился напиться, замер с рукой сложенной ковшиком, услышав исходящую от ключа божественную песню без слов; или же кого-то с равнин (говорили, что то ли великого вождя, то ли мальчика, над которым все смеялись), которого во сне посетила мелодия, и он повёл свой народ искать источник музыки. Нечто подобное могло быть на самом деле.

У Гласа было множество иных имён; иногда его называли Великой Мелодией, Аккордом Аккордов, Безупречной Гармонией, Золотой Волынкой, Первым, Последним, Семикратным, Тысячекратным или Бесконечным Эхом. Имена бога настолько же разнообразны, насколько проста его природа, но это недостаток именующего, а не самого бога. Арджун всегда почитал Глас. Почему бы и нет? Он ведь ему отзывался.

Отцы и матери говорили, что Хор - эхо Гласа. И этому эху они посвятили свои жизни, неся его в Гад и вниз на равнины. А в коридорах Хора или снаружи в Гаде иногда можно было услышать тонкий и чистый отзвук самого Гласа, словно принесённый ветром или родившийся сам по себе в окружающей тишине.

Годы спустя, когда они лежали в постели в её квартире в Эбеновых Полях, Арджун пытался объяснить это Олимпии:
- Иногда ты говоришь с кем-то прямо перед собой, и они это слышат, а ты нет. Они разводят руками и замолкают. Улыбаются. Иногда кричат, но с облегчением. Или всё вместе. Мы ждём, когда это пройдёт, так как знаем, на что это похоже. Это крайне важно. Не думаю, что могу описать.
Она не совсем понимала, о чём он говорит, а он и не настаивал.

Отголосками и отражениями Глас присутствовал по всему Гаду, но существовало только одно место, где он звучал постоянно и чисто. Высоко в центральной башне над залом, где в сумерках пел Хор, обитал один лишь Глас. Когда ученик был готов к переходу на следующую ступень, бог посылал хористам скрытый сигнал, и они приводили ученика к его сущности на испытание.

Арджун должен был чувствовать гордость, но лихорадка опустошила его. Когда два дня спустя к нему на рассвете пришли мать Абайла и отец Юла, он покорно отправился с ними.

По винтовой лестнице они привели Арджуна в центральную башню. Он до сих пор нетвёрдо стоял на ногах. Они поднялись в круглый зал, где этим вечером соберётся Хор.

Ступени обвивали внешние стены зала и поднимались к стропилам. Среди них в темноту величественной спиралью уходили серебряные колокола. Ниже всех висел самый тяжёлый и басовитый, который называли Волом, на самой вершине спирали колокольчики были изящны, как маленькие серебристые птички. Отец Юла смахнул рукавом пыль с самого высокого и звуковая волна побежала вниз по спирали доходя до скрытой в тени нижней октавы. Мать Абайла раскудахталась и он стыдливо склонил бородатую голову.

Мать Абайла отперла дверь, скрытую в тени карниза и они прошли через сумрак чердака. Окованная железом лестница в его дальнем конце спиралью вела на крышу. На верху лестницы Арджун откинул люк и выбрался в Покои.

Они занимали самую вершину башни. Палаты с земли разглядеть было невозможно; Арджун удивился, поняв, что они сделаны из стекла. Листы прозрачного стекла крепились в рамах из железных полос и реек из тёмного дерева. Снаружи бледно серело рассветное небо.

Арджун сидел, скрестив ноги, и ждал. Музыки он не слышал. Его окружало лишь тихое потрескивание стекла и железа и дерева в рамах. В щелях свистел ветер. Комната на вершине башни слегка, едва ощутимо раскачивалась.

Он сидел в тишине, слушая потрескивание усталого дерева. Краем уха он слышал тонкий пронзительный визг стёкол, когда рамы под действием ветра прогибались, вдавливались и колыхались. Его разум был абсолютно чист и пуст.

Довольно долго он прислушивался к треску дерева. Звук оказался бессмысленным и хаотичным. Тогда он переключил внимание и точно также пустил в сознание шум ветра. Два звука осторожно боролись друг с другом. Возникли отголоски мелодии и зачатки ритма, такие тихие и слабые, что менее тренированное ухо никогда бы их не распознало.

Аржун уронил голову, вновь расширяя своё сознание, чтобы объять звуки стекла и железа, потом безмолвное звучание камня, потом пение птиц на улице, само здание, тихие тропинки, что протоптали ноги облачённых в рясы хористов, шум города и реки. Он нащупывал некий порядок, взаимосвязь между переменчивыми шорохами.

Он обнаружил это на самом краю восприятия. Оно было таким тихим, слабым и незатейливым, что едва существовало вообще. Музыка шла от стен и с неба, она была под небесами и над небесами. Краешек огромной сущности осторожно проникал в Палаты. Если потянуться, то можно дотронуться до неё. Она преображала все звуки, из которых состояла, она играла невообразимо прекрасную музыку на стропилах Палаты и на куполе мира. Арджун ощущал, как осыпаются вцепившиеся в него колючки. Он чувствовал себя бодрым и совершенно очистившимся, Он чувствовал печаль, но его охватила великая доброта и могущество. Глас шептал и поглощал его.

Вечером он спустился со следами высохших слёз на лице. В почтительном молчании мать Абайла и отец Юла, поддерживая под руки, помогли сойти вниз и и закрыли за ним дверь.

На следующий день Арджун принял постриг и облачился в чёрную мантию. Он переехал из комнаты послушника на второй этаж. Вечерами к нему приходили ученики и он преподавал им языки. Некоторые из них были его возраста или старше. С его талантом никто из них не мог сравниться, но он старался быть терпеливым и внимательным к ним. Вскоре он с этим смирился и даже был доволен.

Арджун был не последним, но почти последним из тех, кто слышал Глас. В том месяце, когда он расстался с его сущностью, его слышало только два ученика - две девочки чуть старше его. Они оказались последними, кого посвятили.

Никто точно не знал, когда от них начал отдаляться Глас. Это всё усложнило. Спустя четыре месяца после того, как ему внимал Арджун, отец Пулли вернулся из залы в смущении и испуге и признался матери Абайле, что вслушивался весь день, но ничего не услышал. Матери и отцы собрались, дабы обсудить его затруднение. Они были весьма обеспокоены. Может, ему не хватило терпения? Может, его что-нибудь отвлекло? Пулли дали понять, что его любят и хотят помочь.

Позже стало понятно, что отец Пулли несомненно был не первым, кто вернулся из Палаты, не услышав Гласа, но единственным, кто признал это. Вспомнилось, что многие из сослуживцев казались отстраненными, раздражительными и смущенными. Сколькие лгали, возможно, неделями? Мать Киннака вернувшись из Палаты утверждала, что слышала Глас, когда уже никто не мог его слышать, но говорила, что он был истощившимся, утратившим силу, .упавшим до уровня шума. Никто не знал верить ли ей.

Могли только утаить это от студентов до поры. Однако их страх и смятение были слишком очевидны, чтобы скрыть. И было уже не возможно услышать Глас плывущий в воздухе. Поначалу отсутствие едва замечали - во всяком случае, это случалось не слишком часто - но шли месяцы и оно становилось все более тягостным.

Хор был подобен замирающему эху. Без Гласа пронизывающего эхом его стены, Певчая была просто большим уродливым мертвым зданием, равнодушным, мрачным и загроможденным. В чем была его суть? Там не было музыки. В буквальном смысле в нем не было никакой музыки: стены и башни были высечены искусно с желобками, канавками и выступами, вылепленные и выраженные стрелами из стали, серебра и стекла, таким образом, что покуда Глас присутствовал, всё строение посвистывало и шелестело нежно неослабно нараспев, с ветром возносясь и опадая . Теперь шум, то пронзительный и однообразный, то неритмичный и бессмысленный, подобно изводящему звуку комариных крыльев, не давал никому спать по ночам. Ежедневные ритуалы казались пустыми и педантичный. Детей, как и любых других детей, которых забрали у родителей, стали засаживать за работу в темных помещениях. Они стали нервными, сердитыми и озлобленными. И не было Гласа, чтобы утешить их. Матери и Отцы были суровыми учителя, безжалостными хозяевами.

Спустя несколько лет Арджун попытается рассказать горожанам каково это; Олимпия проявит учтивость, а вот остальные, множество остальных станут смеяться и закатывать глаза, но никто его не поймёт; слишком уж богат на богов Арарат, чтобы понимать как они обнищали.)

Все меньше и меньше студентов приходило на занятия в кабинет Арджуна. Даже слова гораздо тяжелее доходили без Гласа. Большинство сдалось.

Каждый вечер по пути на ужин Арджун проходил мимо мастерских. Отсутствие Гласа затягивалось, и те всё больше пустели. Из рук учеников выскальзывали проволока и пружины; они теряли терпение и швыряли работу о стены.

Прошло два года. Некоторые из старших студентов поняли, что Глас их больше никогда не призовёт, и ушли в Гад или на равнины. Двое отступников устроились на работу к бургомистру Гада, где подняли острый и неприятный вопрос о налоговом статусе Певческой. Для ведения переговоров с городом Хористы создали специальную службу. Потом на рынке случилась драка между студентами и городскими мальчишками. Споры о том, кого следует наказать вышли напряжёнными.

Через три года, в последний раз спустившись из Залы, отец Пулли повесился в своей келье. Его нашли только через несколько дней. За ним последовали другие, словно смерть Пулли наконец-то выдала им разрешение.

Они продолжали время от времени спускаться на равнину и жители равнины были благодарны им за лекарства, но стало трудно сыскать хоть какую-то песню спетую ими. Жители равнины забирали своих детей обратно, если это были старшие сыновья или они могли пригодится на ферме или в лавке. На испытания приводили только лишних детей. Хористы не могли заставить себя принимать хныкающих, недоверчивых младенцев, даже если те подавали надежды. Они не видели в этом смысла.

Гад более не желал снабжать Певческую, как и Певческая более не готова была делиться с Гадом, поэтому они начали торговать. На пару лет Арджуна приставили к группе отца Уттара работать со счетами. Он полагал, что канцелярия бургомистра мошенничает. Он выступил с докладом в комисии, и переговоры продолжились через его голову. Система подкупа сохранилась, его следующий доклад был проигнорирован и Арджун подозревал, что комиссия закрывает глаза на кое-что взамен, но не имел представления, что это было. Он не мог понять цели того, что он делает.

Глас придавал ему силы. Он держался за него сколько мог, но тот бледнел, истончался и таял, ускользая подобно остальным детским воспоминаниям.

Работая в архивах и копаясь в позабытых текстах, Арджун придумал план. Сначала он пошёл к отцу Юле. Арджун сел на край дивана и раздумывал, как изложить свои соображения.

За головой Юлы висело зеркало. Иногда, во время занятий, он смотрел в него и подравнивал бороду, теперь уже поседевшую, маленькими золотыми ножницами; казалось, ему доставляло удовольствие заниматься этим в компании, однако, сейчас он делал это всё реже и реже. Арджун смотрел на собственное отражение. Худой, смуглый и напряжённый. Он попытался придать своему лицу среднее выражение между благоразумием и страстью. Но на вежливость не было времени, и он заговорил жёстко:

- Отец. Глас ушёл. Мы похожи на расстроенную арфу. Мы пали духом. Он не вернётся.

Юла помолчал.
- Арджун, я всегда старался тебе помочь. Уверен, тебе обо этом известно. Но всё, что я сейчас могу посоветовать - это терпеть. Настали тяжкие времена.

- Потерпеть? Чего мы ждём? Без Гласа мы потеряли цель. Мы не протянем. Может быть, ещё лет десять, не больше. Гад нас сожрёт. Равнины отвернутся от нас. Мы больше не можем принимать студентов. Это будет неправильно. Что мы им можем предложить? Глас не возвращается. И это продолжается слишком долго. Не знаю, сами ли мы прогнали его, или же он не может с нами связаться, или же мы ему надоели... но он не возвращается.

- Помнишь Леба? Не так давно он приходил ко мне и говорил тоже самое. Он покинул нас, Арджун. Я не хочу, чтобы ты поступил также. Ты спрашиваешь меня, можно ли тебе уйти?

Арджун посмотрел в глаза Юлы:
- Да, я прошу разрешения уйти. Постойте. Поймите, однажды я уже убегал. Вы привели меня обратно и удостоили чести подняться к Гласу. На сей раз приведу к вам Глас я.

Он поговорил с Юлой, и поговорил с Абайлой, а затем поговорил с представителями разных служб, и, наконец, в огромной сумрачной зале предстал перед всеми собравшимися на совет хористам, что походили в своих чёрных рясах на больших ворон. Он спросил: слышали ли они о городе под названием Арарат, который находится севернее Гада, на другом конце света.

Они слышали рассказы о нём. Город невероятных размеров и древности отмечался на всех картах хористов полосой на крайнем севере, за которой не было ничего, кроме города, безграничного, не размеченного на картах - один большой знак вопроса. Сотни графов, герцогов, парламентов и церквей сражались за лабиринт этих улиц.

Они слышали истории о богах Арарата. Всё слышали, что тысячи богов бродят по его улицам. Говорили, что сам город порождает богов и полупомешан на поклонении им. Хористы уже прослышали, что город посещает огромная птица, что в театрах за красными занавесами скользит призрак из дыма и отражений, который будоражит сны горожан, что голод обитает в его каналах. В Арарате их возлюбленный Глас стал бы всего лишь одной из многих сущностей. И думать об этом было больно.

Из сваленных в подвале словно хлам текстов, из работ по теологии и трудов араратских учёных Арджун зачитывал хористам избранные выдержки. Он привёл им свои доводы. Во-первых, Глас покинул Гад. Можно сидеть в Зале, вслушиваясь, пока не проголодаешься, и ничего не услышишь. Гад умирает. Во-вторых, Арарат живёт, его улицы - прекрасная почва для божеств; и в-третьих, Арарат притягивает к себе божественные сущности со всего мира, говорил он, тыча пальцем в соответствующие места "Дискуссии о теогении" Камисара (рассматривавшего город, не как паука в центре сети, а в качестве шара, расположенного на каучуковой пластине; считавшего этот случай впадиной на поверхности мира). Жаждая богов, он ворует их у всего остального мира. Он приводил примеры, взятые из исторических книг и надписей на полях древних свитков. Куда ещё кроме Арарата мог уйти Глас? Может сейчас он заблудился на его улицах, или звучит где-нибудь в пустой башне, и, наконец. именно поэтому его можно оттуда увести. Арджун последует за ним, найдёт и вернёт. По крайней мере, если он поищет на улицах города богов, то сможет найти какой-нибудь ключ к пониманию того откуда Глас явился и куда ушёл.

Совет был настроен скептически. Арджун думал, что они не позволят ему уйти, если только Юла их не переубедит; а еще Арджун думал, что Юла уже сделал это, потому что в противном случае он ускользнул бы как тать в ночи, а Юла хотел избавить его от этого позора.

Сам Арджун не питал особой надежды, что сумеет вернуть Глас в Гад. Честно говоря, он даже не представлял, как это можно сделать, и был рад, что ему не задавали слишком много вопросов. Он просто не мог больше ждать; он считал, что если в каком-нибудь переулке отыщет Глас для себя и услышит его ещё один раз, то ему и этого будет достаточно, и это всё, что он мог сделать.

К тому времени, как Арджун наконец-то заручился благословением Хора, снег засыпал тропы, ведущие с гор. Он проводил время в своей келье, читая об Арарате и о дороге туда.

Арджун знал, что путешествие будет опасным. Он нашёл копию "Приёмов: военных и амурных" Эниана Джироламо - придворного, солдата и соблазнителя, и по его рекомендациям практиковался во владении клинком, стараясь следовать иллюстрациям. Узнать, есть ли хоть какой-то прогресс, у него не было никакой возможности.

Он спустился с гор в новом году. Хористы неплохо снабдили его. У него были деньги и запас игрушек и медикаментов для торговли в местах, где не признавали денег. Он прихватил Джилорамо, Камисара, ещё несколько книг и нож. На равнинах в аллейке позади танцевального зала он купил пистоль.

Он медленно шёл на север через сухие равнины. Одно время путешествовал с караваном, сильно напоминавшим тот, где была Цурица, скакал с гуртовщиками, солгав, что умеет обращаться с пистолем и лошадью, но замедлял движение, и они бросили его.

Начался сезон дождей, и небеса повернулись на оси, излив на равнины целое море; мир превратился в грязь и мутные потоки. Он задержался в городишке Хаппал, где присматривал за волами. Ночевал в сарае и пел ночами песни этим пахучим тварям. Когда дожди прекратились, он покинул равнины и оплатил спуск по реке на плоскодонной барже, которая через вонючие болота доставила его на север. Огибая горы, пересёк холмы на спине осла, приобретённого в городе в долинах. Снова пришла зима; он жил в сложенном из сосновых брёвен Хоккбуре с дочерью деревенского доктора Амой, которые нашли его привлекательным и экзотичным; обучал её детей игре на пианино, пока дальнейший путь не стал безопасен. Арджун заплатил за проезд через обширную северную пустыню на огромной машине, которая изрыгала чёрный дым и бежала по железной дороге, проложенной по песку. Он никогда раньше не видел и не слышал о таких машинах, и подозревал, что свирепые смуглые люди, называвшие себя её владельцами, разбираются в её работе не больше его самого.

Тонзура заросла. В пустыне его кожа под чёрной, густой, всклокоченной бородой загрубела и потемнела, став сначала бронзовой, потом цвета крепкого чая, а затем старой тиковой древесины. Он привык к голоду. Всегда слабый и нежный, теперь он стал жилистым. Выпадали случаи воспользоваться оружием.

Море Спокойствия он пересёк на торговом судне из Гента. Арджун спросил, что за товар перевозит такой маленький корабль. Капитан объяснил со щербатой улыбкой, что большие и медлительные корабли могут взять древесину или продукты питания, но настоящие богатство и риск в торговле с Араратом приносят товары, о которых знают немногие. В этом году он взял полный груз звериных зубов различных видов. Если его сведения верны, то орден Уктены швырялся деньгами и до сих пор убеждён в священном значении этих маленьких амулетов. Но это большой вопрос: два года назад он взял груз обращённых зеркал для продажи последователям Лавилокана, да только оказалось, что теперь они по какой-то дурацкой причине решили, что обращённые зеркала - богохульство. Он чуть не разорился. Капитан коснулся мачты на счастье и пожал плечами: "Этот город ненормальный, что уж тут поделаешь?"

Судно прибыло в Бухту солнечным утром. Арджун едва заметил пролёт Птицы. Всё, что удалось разглядеть - белый росчерк, затерявшийся на городском горизонте. Капитан со стоном рухнул на колени. Арджун вежливо подождал, с удовлетворением отметив, что вовсе не напуган. Возможно, это благоприятной знак.

Команда вела судно в гавань в исполненном благоговейного страха, тревожном молчании. Они легко миновали здешнее столпотворение. Их могли остановить, начать задавать вопросы, задержать, чтобы потребовать взятку, но в полном движения, плещущихся волн и щепок беспорядке, что начался в гаване после Птицы, никому не было дела до торгового судёнышка.

Они пришвартовались у причала Гиза. Арджун дотянулся до матово чёрного кнехта и выкарабкался на берег. Он сразу же крепко пожал руку капитану и незаметно исчез в толпе.

Чтобы спросить, как добраться, Арджун остановил человека, судя по виду, служащего торговой компании. Тот суетился и заглядывал за плечо Арджуна, на обломки крушений за его спиной, однако дорогу указал.

Остерегаясь воров, Арджун проталкивался через толпу крепко прижимая свой мешок. Он прошёл под украшенной орнаментом деревянной аркой и покинул доки по широкой мощёной дороге, огибающей величественный Конюшенный холм. По сторонам дороги сквозь зелёный занавес высоких лип виднелась река, квадратные грубо сколоченные склады и закоулки доков. Дорога была забита каретами, украшенными гербами множества лордов, позолоченными паланкинами и грубыми деревянными телегами, везущими грузы с доков. На всём протяжении дороги пассажиры высадились и пялились в небо. Пока он шёл, движение мало-помалу возобновлялось. Начался дождь.

Дорога Катона привела на север ещё под одну арку на этот раз квадратную, сложенную из белого камня с двумя вставшими на дыбы конями на вершине, посвящена она была, как утверждала табличка, некоему Председателю Цименти. Севернее арки маячил ряд величественных мраморных зданий. Широкие ступени сбегали от колоннады фасада к улице, обсаженной по обе стороны рядами деревьев, шеренги безликих окон кабинетов уставились в небо. Позади поднимались шпили и купола многочисленных храмов.

Южнее арки Сименти улица Кларион обрывалась. Как Арджуну и говорили, она привела его в Фойл, к благообразным строениям красного кирпича. Он свернул к Циферблату Муллена, маленькому открытому месту в сердце района, отмеченному кольцом неброских контор специалистов. От дождя чёрные булыжники мостовой глянцевито отблёскивали. Арджун читал номера на латунных табличках, обходя Циферблат по часовой стрелке. Тот, с кем он хотел связаться, жил в доме семнадцать.

Через неделю после того, как Арджун предстал перед Советом, отец Юла вручил ему пожелтевшее письмо, извлечённое из хранилища, куда у Арджуна пока не было доступа. "Почти сто лет назад, - пояснил отец Юла, - автор письма, отец Алай ушёл на север в Арарат. Летописцы не сообщают о причинах его поступка". Юла из милости не сказал очевидного: они сочли путешествие Алая постыдным тщеславием.

Три года спустя пришло письмо. Одному Гласу известно, как ему удалось пересечь такое невообразимое расстояние. Ясно, что это было не первое из писем, которые пытался отправить Алай. Он охотно похвастался, что основал в Арарате небольшой хор, и почти уже причислил Глас к переполненному пантеону Арарата. Алай сообщал, что жители города весьма дружелюбны, добры и щедры. Он оставил адрес.

Откровенно говоря, Арджун сомневался в здравомыслии Алая. Кому бы пришло в голову оставить Глас и отправиться проповедовать в далёкий город? Какое Хору дело до того, кому поклоняется Арарат? Какой смысл в ещё одном Хоре в другом месте за тридевять земель от Гласа? Однако, это была единственная зацепка. Преемники этого человека разумеется помогут ему. Может быть они даже нашли сам Глас. А может он даже перешёл к ним. По крайней мере было откуда начать.

Он стукнул бронзовым молоточком и принялся ждать.

Потом отправился обратно под дождём по дороге Катона. От миссии Алая столетней давности разумеется ничего не осталось.

Потом это место вновь освятили в честь какого-то местного божества, потом снова освятили, потом здесь открылась адвокатская контора. Как же быстро здесь всё меняется! Девушка за дверью заинтересовалась им и его рассказом: её поражало, как прежний владелец затащил огромный орган, занимающий третий этаж, и который, по её словам, нельзя убрать, не разбирая на части. И никаких других следов того человека не осталось.

Он вернулся в доки и уселся внизу на причале Гиза. Арджун поражался, как он мог отправиться в такую даль, не подумав о том, что может случиться и такое. Никто ему не поможет и неоткуда начать. Он даже не знал, что делать дальше и куда идти.

Он написал письмо полное неискренних, фальшивых заверений. "Здорово смахивает на письмо Алая", - подумал он. Сложив листок, Арджун сунул его в свой узелок под обложку Джироламо, размышляя можно ли его хоть как-то отправить, и ожидают ли хористы ответа.

Солнце зашло за высокие крыши округа Барбери. От реки поднялся густой туман, приглушая звуки замирающих к вечеру доков. Из бара за спиной вышел мальчишка и зажёг уличный фонарь. Арджун сидел в одиночестве, окружённый призрачным ореолом. Улица напоминала зев тоннеля.

Он встал, посмотрел на широкий изгиб, ведущей вверх и поднимающейся над серостью дороги Катона, посмотрел в чёрную пасть, глотающую докеров, возвращающихся домой в Барбери и подкинул монетку.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53738/232223

Переводчики: Khalifstork, tamika, elenaougrumova