Готовый перевод «Thunderer» by Felix Gilman / «Громовержец» Феликс Гилман: 3-4

ГЛАВА 3
В первые часы после побега, Джек держался тени и переулков, избегал прохожих, неистово несясь по улицам в стремлении проложить как можно большее расстояние между собой и Домом Барботин.

Затем начало моросить. Холодный мелкий дождь сменился затяжным ливнем, от которого гнулись деревья и переполнялись сточные канавы. Вскоре тонкая, пронизанная шёлковыми нитями рубашка Джека промокла насквозь. Ему стало по-настоящему страшно. В Барботине капли дождя барабанили по наружным стенам, рождая внутри гулкое эхо - и, боги знают, часто сквозь трещины проникала сырость - но ничего подобного не было. Джек обнаружил, что боится этого падающего неба.

Он укрылся в первом подвернувшемся убежище: под кирпичным навесом позади пивоварни, рядом с закутом для телег. Близость лошадиных тел успокаивала, была воспоминанием детства. Дождь во внутреннем дворе лил стеной. Джек подставил ладонь, чтобы его словить, а немного позже высунул голову и заставил себя поднять глаза, заглянув в пучину падающей воды. Он моргнул, поперхнулся, глаза начали саднить; он смотрел вверх снова и снова, пока дождь не пошёл на убыль. А затем, смахнув воду с лица, пробежался рукой по скользким, чёрным волосам.

Джек понял, где оказался. Такие однообразно-серые улицы в районе под названием Шатлоу. Местные обычно произносили "-лоу" с подвыванием кошачьего "мяу". Так их и узнавали. Здесь он родился. На севере находился серый откос из обнажившейся горной породы с Масс Хау наверху; Шатлоу лежал под ним, словно нечто второсортное, оставленное на пороге для благотворительных организаций.

Он помнил дорогу к своему дому, хотя хранящуюся в памяти карту моль побила сильнее, чем он надеялся. Да и изменилось столь многое, и ещё больше из прежнего стало мёртвым и заброшенным, проёмы домов были забитыми досками или заложены кирпичами. Шатлоу никогда не считался процветающим районом, но теперь выглядел даже меньше и грязнее. Здешний, работающий в мелких конторах народ, казался нервным и затюканным. Джек какое-то время блуждал, ибо остро сознавая странность своей одежды, боялся спросить дорогу.

Дом, где он родился, всё ещё стоял на своём месте, но теперь в нём никто не жил. Его переделали под конторы. На уровне улицы повесили вывеску, извещавшую: "Импортно-экспортная торговля Гиза", а нарисованная преувеличено большим шрифтом надпись в верхних окнах обещала услуги дантиста и нотариуса.

Выходит, его семья исчезла. Наверно, родители умерли. Они были пьяницами, самцом и самкой, равнодушными к своему выводку зверёнышей: Джек не стал бы о них сильно скучать. Он вырос без них. А как быть с братьями и сёстрами? Они где-нибудь взаперти? Мертвы? Может, их разбросало по всему городу? В голову не приходило ни одного способа, как напасть на след. В любом случае, ему была чужда чувствительность.

Другое дело сам дом: к нему Джек испытывал привязанность, и это причиняло боль. Он обогнул угол, ведя пальцем по стене. Память хорошо сохранила её трещины и отметины. Здесь, под окном, был грубо выцарапанный рисунок высотой с фут, на котором человек нёс что-то вроде молота. Джек вспоминал его с нежностью. Края рисунка стёрлись до гладкости за поколения проводивших по нему пальцев. Похожие изображения попадались по всему Шатлоу, да, пожалуй, и по всему городу, перемежаясь метками банд, объявлениями, зарубками нищих и всеми прочими городскими настенными надписями и рельефно вырезанными символами. На стене дома напротив был выцарапан ещё один знак, более-менее похожий на кошку.

Ты наносил одну из таких царапин на сакральную материю города, если тебе доводилось увидеть, как в том что его составляет, обнаруживается присутствие божье, и после этого события ты оставался нетронутым или хотя бы без шрамов. Хозяева Дома использовали слово "богоявление". Обычный люд мог сказать "чудо", "волшебство", "откровение", либо "показуха", желай он показаться трезвомыслящим, холодным и равнодушным. Увидеть такое было или огромной удачей, или большим несчастьем. Дабы напомнить каждому, кем именно сотворён город, и отметить это событие, ты вырезал знак.

На том, что под его пальцами был изображён Атену, чернорабочий. На рисунке через улицу - Ямайя, загадочная прародительница-сфинкс. Будь у Джека нож, он бы вырезал крылья в мягком влажном дереве под ладонью. "К утру их наверняка запечатлеют по всему городу", - подумал он.

Ни одно божество не навещало их в коридорах Дома. Даже Тибр, Огонь, во славу которого заправляли Домом, держался отстранённо. Может, оно и к лучшему: некого винить за Барботин, кроме создавших его людей. А думать иначе было слишком больно.

Пошарив несколько минут Джек нашёл отметину сфинкса. Её скрывало тонкое, растрёпанное растение, которое здесь не росло прежде. Он присел рядом с ним и вглядывался через улицу в окна конторы "Торговли", пока какой-то молодой человек не поднялся из-за стола и не встал в дверях, с подозрением поглядывая на него, так что Джеку пришлось отступить в переулок.

Той ночью он обернулся вокруг чахлого дерева на пустыре и спал на жёсткой земле. Его едва не убил холод.

Ему снился Дом Барботин. Сон был сумрачным.

То скудное солнце, что проникало в Барботин, попадало через узкую, открытую небу световую шахту. Наружу вела всего одна дверь, на уровне земли, и ты проходил в неё лишь однажды - ребёнком. На верхних этажах ему приходилось в полутьме работать с шёлком, скручивать волокна и делать нити, обслуживать машины. В заточении глухих железных стен ночи были непроглядными и суровыми. Летом Дом превращался в печку, а зимой промерзал.

И кому пришла в голову мысль такое построить? Джек знал эту историю: часть - из уроков хозяев, часть - из слухов. В здании некогда располагался склад, которым заведовала торговая компания "Эргамот", некогда могущественный концерн, который обанкротился по вине паранойи своего последнего президента; строение на улице Плесси лишь одно из незначительных проявлений той болезни.

Когда компания пошла ко дну, разоритель-президент назло своим кредиторам подарил здание церкви Тибра. Когда церковь победоносно отделалалась от последовавшей за этим тяжбы, в ней не знали что делать с выигранным безобразием. Несколько лет сооружение простояло без дела, а затем отцу Барботину явилось видение: городские боги явно создали этот огромный, неизбежный и неприступный сейф для того, чтобы он стал школой.

Сначала отец Барботин, было, задумал, использовать здание, дабы оградить цвет церковной молодёжи от искушений города и заставить её учиться, но его собратья-священники не пожелали запирать своих сыновей в железной клетке посреди нечестивого Барбери. Так что пришлось тому предложить - Джек прямо видел, как он это произносит, очень живо представляя себе образ длиннобородого отца, чью чёткость ума обострила ненависть - использовать здание как работный дом, чтобы удерживать и усмирять беспризорную портовую молодёжь. И, потом, так оно окупилось бы: этих ребят можно было приставить к полезной работе, которая способствует воспитанию духа и востребована на рынке. Этот план должным образом подправили и вскоре пустили в ход. Тибр воплощал собой мистическую силу правосудия, карающее и очищающее пламя; не удивительно, что его церковь решила расширить свою деятельность и открыла мануфактуру.

Бюст Барботина стоял посреди каждого этажа, в узком колодце света. Загадочной улыбкой, в которой не было ни жестокости, ни сопереживания, попрекал он жильцов Дома. Может, он ненавидел их за то, как подло извратили его мечту, когда то, что он надеялся сделать убежищем для прекраснейших юношей города, превратили не более чем в ещё один работный дом для его отбросов? Они-то его точно ненавидели.

В Доме никогда полностью не отказывались от приверженности Барботина идее образования. Мальчики весь день работали с машинами, но по вечерам их гурьбой сгоняли на уроки. Хозяева отнюдь не были великими учёными - в таком месте соглашались влачить свои дни только самые жалкие из служителей церкви - однако перед тем как вернуть ребят на улицы, их как попало, зато усердно обучали богословию. Джек стал грамотеем странного, узколобого толка. Он получил все необходимые знания, чтобы читать катехизис как священник, или спорить с богословами о религиозных догмах. Хотя, разумеется, ему никогда не удастся ни того, ни другого; пятно Барботина не прощается.

Поэтому Джек так внимательно слушал, когда господин Гаронд - долговязая, почти незаметная тень, ссутулившаяся над столом - читал классу со страниц "Стража" предсказание о возвращении Великой Птицы. Впоследствии Джек взял книги из маленькой библиотеки Дома и отравился в световой колодец их изучать. Ловко спрятал в ладони ножницы и нить из мастерских, украл шёлк из кладовки и приступил к своему ритуалу. А затем подрался с Даллоу.

В Барботине за место в прачечной приходилось бороться. Даже старшие из ребят с трудом поворачивали огромные гладильные катки, зато работа была относительно безопасной. Безопасней, чем за шелкопрядильными машинами. Хотя, куда важней то, что в Доме недоставало катков для имеющихся объёмов стирки. Бывали дни, когда избыток белья относили на крышу, чтобы его просушили ветер и солнце, и команде работников прачечной тоже ненадолго разрешали притащить свои бледные тощие тела на свежий воздух. Ребята за это сражались: они были жалки и знали это, но у них было не так уж много того, за что стоит драться.

Джек выбрал грубого, всеми нелюбимого, бородача Даллоу, который когда-то был юнгой на корабле из Аязулука, пока не надебоширил в городе во время увольнительной на берег. Джек сказал, что поступил так потому, что хотел защитить от требований Даллоу малыша Саймона, и отчасти это было правдой, но он бы всё равно его побил. Он застал Даллоу врасплох, сделав ему сзади подсечку, и сломал ему пальцы, наступив на них.

А когда его сделал, Джек нагнулся к орущему во всю глотку, злому Даллоу и прошептал:
- Прости, приятель, но ты сделал бы то же самое.
"Даллоу достаточно взрослый, - подумал он. - Наверно, восемнадцать. Два, три года, которые отделяют его от меня кажутся широкой, тёмной пропастью. Теперь, когда Даллоу не годится для работы, его, возможно, отпустят раньше. Я считай что сделал доброе дело, правда." Повернувшись к наблюдавшим мальчишкам, Джек сказал:
- Я заполучил его билет, ясно? Никто не желает отобрать?

Четыре ночи назад он вынул кое-какие жизненно важные штыри и болты из троих гладильных катков. В наказание за этот возмутительный поступок должны выпороть двенадцать мальчиков. Джек не попал в их число, но не видел способа предложить себя вместо них, не отказываясь от своего замысла. А хозяевам теперь изо дня на день придётся повести работников прачечной на открытую солнцу крышу, и в нужную минуту он будет на месте.

Он начал видеть сон о появлении Птицы. На мгновение его разум наполнился видениями белых крыльев, а затем сон как рукой сняло, и он увидел, что уже наступило утро.

***

В переулках, прилегающих к улице Мура сновали дети, такие же, как и он сам: Джек заметил, что они тоже боятся и прячутся.. Некоторые носили куртки из грубой серой шерсти, что выдавало в них беглецов из работных домов. Одежда была такой грязной и рваной, словно её владельцы провели месяцы на воле беспризорными.

Он проследил за некоторыми и заметил, как они пропадают и появляются из остова заброшенного паба на южном конце улицы. Всё ещё висевшая табличка именовала его "Чёрная Луна", но заколоченные окна указывали на его смерть. (Джек вспомнил уроки наставников: "Верующие в Длоэна кладут монеты на глаза мертвецов") Три этажа мокрых потемневших брёвен. Здание, казалось, наваливалось на соседний ломбард, словно медлительный гигант в поисках поддержки. Когда-нибудь они соприкоснутся.

По двое, по трое и в одиночку дети приходили и уходили, проскальзывая через сад мимо калитки в дырявом заборе сбоку от здания. Некоторые выглядели нагло, другие - воровато. Некоторые - мелкие зверьки не старше восьми-девяти лет, другие - возраста Джека, лет по четырнадцать, пятнадцать или шестнадцать - бродячие уличные воришки, исхудавшие, с едва пробивающимися жиденькими бородками. Джек наблюдал за ними весь день. Он замёрз и проголодался, но боялся совершить ошибку. Из бочки в переулке он глотнул стоялой дождевой воды.

Вечером, обойдя калитку, он прокрался в заросший сорняками сад и залез в заднее окно. Лежащий чуть ниже уровня дороги бар на первом этаже "Луны" был освобождён от мебели и заполнен детьми, спящими по углам на краденном тряпье или на голых досках. Выбитые окна заделали газетами и одеялами. В углу слабый огонь лизал пару ножек старого кресла лежащих поверх горки пепла.

Здесь было холодно и воняло, но это место давало защиту от дождя. Джек сел в свободный уголок.

С дюжину пар глаз с подозрением уставились на него. Джек огляделся и встретился взглядом с тем, кого посчитал самым старшим из мальчишек - высоком, тощем, белобрысом создании с искоркой любопытства во взгляде.

- Я остаюсь на ночь, - сказал Джек, - не собираюсь создавать проблемы, но я остаюсь.

Мальчик помладше с лицом, изуродованным чем-то вроде оспы, вскинулся:
- Это что, наезд?

Джек не спускал налитых кровью глаз с белобрысого, и, несмотря на голод и слабость, взгляда не отводил.

- Да брось ты, - сказал белобрысый, - Глянь на него. Он слишком измучен, чтобы навредить.

Рыжий кивнул:
- Оставайся пока. Ничего не трогай и сиди в своём углу. Утром решим, что с тобой делать.

ГЛАВА 4

- Я весьма сожалею...

Вытянувшись по струнке, Арландес стоял в гостиной усадьбы Гильдебранда, заикаясь и уставившись на ноги, на свои чёрные, масляно блестящие сапоги, на пыльный, позеленевший от плесени или могильного мха ковёр. Сам господин Гильдебранд, отец Луизы и, даже сейчас, ибо смерть явно не достаточно законный повод для расторжения помолвки, тесть Арландеса, сидел в красном кожаном кресле, аккуратно сложив на коленях руки, и торжественно кивал седой головой. Арландес предпочёл стоять.

Оба мужчины оделись в чёрное.

Усадьба располагалась в дымном, шумном и смрадном заводском Агдоне, и хотя здание располагалось на холме в плотном окружении деревьев и лужаек, в полдень портьеры опускались, чтобы оградить помещения от испорченного воздуха.

- Таким образом, сэр, я сожалею о...

Он запнулся, голос дрогнул, и Арландес начал заново.

Моряки военного флота графини - подчинённые Арландеса в основном представляли собой городское отребье, насильно призванных портовых бичей, и обычно Арландеса их смерть не особо печалила, в крайнем случае печалила не больше утраты хорошо обученной собаки; но офицеры само-собой набирались из лучших рядов, из числа юношей с родословной, и когда, по тем или иным причинам, эти юноши встречали свою смерть, Арландес всегда считал своим долгом выразить соболезнования их родным. Графиня поощряла такое поведение из тех соображений, что наличие благородной скорби капитана может подавить в зародыше обиду и кровную месть.

Но в случае гибели милой Люсии, он не находил слов.

- Ваша дочь, сэр...

Старик продолжал кивать, по-видимому в такт громкому тиканью часов. На стол между ними служанка поставила чайный сервиз на серебряном подносе. Чай пикантно пах анисом и влажным мхом - заварили смесь с каким-то корешком, выкопанным из сырой придорожной канавы северного округа Собачьего Рыка; она недавно вошла в моду для траурных и скорбных случаев.

- Сэр, я сожалею о том, что случилось на похоронах. Я весьма и весьма сожалею о том, что случилось на похоронах.

Старик поднял голову и взглянул Арландесу прямо в глаза. Один его глаз был мутен и слеп. Другой, сине-зелёный и яркий, смотрел бесстрастно и проницательно. Мертвенно-бледное, широкобородое лицо избороздили морщины. В нём не было ни намёка на красоту или невинность Люсии. Он представлял собой делового человека до мозга костей, начальника сурового до нельзя. Старик взглянул Арландесу прямо в глаза, пожал плечами и неловко, вымученно улыбнулся.

Почести, с которыми провели похороны, были не те, которых заслуживала девушка.

Арландес сделал всё возможное. Он всё спланировал также тщательно, как обычно. Благодаря милости графини, похороны Люсии разрешили провести в дальних внутренних округах Дома Савана, словно девушка была героиней или лордом города. Арландес присутствовал на похоронах в окружении самых преданных своих офицеров; одетые в смоляной черноты тесную военную форму с чёрными аксельбантами, позвякивая саблями о чёрные сапоги, они все вместе в молчании шли по тёмным коридорам Дома Савана; сапоги щёлкали по камням мостовой. Служитель Дома безмолвными жестами проводил их по коридорам. Они собрались на Седьмом Участке под рваными тенями вощёного сукна, там, где тело медленно и благоговейно расчленят.

Дом Савана проводил различные ритуалы погребения. Господин Гильдебранд являлся последователем сурового и пламенного Тибра; его состояние, состояние Люсии, состояние, которое получал при женитьбе Арландес, и которое теперь значило для него не больше, чем пепел и грязь, складывалось из процентов от доходов с многочисленных заводов и работных домов церкви Тибра в том числе: Гармонии, Весёлой Долины, Барботина и Бродвея. Естественно, что господин Гильдебранд требовал, чтобы его дочь сожгли. Арландес, как и большинство военных, не отдавал предпочтений конкретному божеству. Сама Люсия почитала Лавилокана зеркального, что и не удивительно, ведь она была всего лишь ребёнком, застенчивой милой девушкой. Она верила, что видит мерцающий лик бога в отблесках, тенях, в уголке своего гардеробного зеркала, а может, так оно и было. И само-собой Арландес настаивал, чтобы церемонию провели Свидетели Лавилокана. Господин Гильдебранд пожал плечами, и позволил Арландесу поступать, как тот хочет. Он не был набожен.Это могло не понравиться деловым партнёрам, но он решил, что лучше разойтись во мнениях с ними, чем с капитаном.

Трое Свидетелей перекрестили пол спереди и позади смертного ложа Люсии; зеркальца пришитые к их бархатным одеяниям звенели и побрякивали. Когда служители приблизились к Арландесу, он отразился в зеркалах стаей вспугнутых ворон. Они вели службу по толстым книгам с пустыми серебряными страницами, на которых, по их словам, по полосам и углам бесконечных отражений, читают слово божье.

Разум Арландеса был пуст и хрупок, как зеркальные маски Свидетелей.

Арландес с офицерами застыли слева от ложа. Когда лейтенант Дункан попытался обнять свободной рукой содрогающиеся плечи капитана, тот отшвырнул её, словно его попытались ударить. Дункан стоял рядом с капитаном на палубе "Авангарда" в битве при Львиной Пасти, когда в воздухе было черно от пороха и дыма, и Арландес горячо любил его, но его прикосновение - любое прикосновение, кроме её, было невыносимо.

Господин Гильдебранд стоял справа в окружении, кажется, деловых партнёров. Мать давно умерла, присутствовала древняя, сморщенная рыдающая служанка, скорее всего няня.

Графиня не пришла; городские заботы сделали это практически невозможным. Гольбах присутствовал, то ли в качестве доверенного лица графини, то ли от своего имени; Арландес этого не знал, да и знать не хотел. Полное лицо учёного позеленело от осознания вины. Один из его учёных помощников - какой-то женоподобный юноша, или девушка, дерзко надевшая мужской траурный наряд, схватил его за пухлую руку и что-то прошептал. У него хватило ума не приближаться к Арландесу.

Один из служителей Дома, господин Лемюэль, одетый в чёрное худощавый, низенький чиновник (именно он привёл в пристойный вид изломанное тело; именно он расставил лилии и разложил ножи на стальном подносе, и именно он осмелился пожать безжизненную руку Арландеса) стоял справа от Гольбаха и отпускал неуместные замечания так громко, словно смотрел пьесу (и притом скверную), поставленную исключительно ради его развлечения. Когда Свидетели начали читать по своей пустой книге, Лемюэль произнёс театральным шёпотом:
- Готов поспорить, они просто запомнили слова. Как думаете, сколько их в одной из книг?
Гольбаху по крайней мере хватило элементарной порядочности, чтобы отшатнуться и покраснеть, но он продолжал терпеливо сносить болтовню Лемюэля. Когда Свидетели взяли острые блестящие ножи и принялись аккуратно и методично слой за слоем, сустав за суставом расчленять и измельчать тело Люсии, пока один окровавленный кусок не стало невозможно отличить от другого такого же куска, пока тело не потерялось в сплошном облаке собственных отражений самого себя (процедура на практике куда менее элегантная, чем в теории; даже закалённые офицеры Арландеса бледнели и сдерживали рвотные позывы), Лемюэль усмехнулся и фыркнул:
- Мерзость. Да, это паршивый район города.
Оцепеневший Арландес сжал рукоять сабли. Лейтенант Дункан снова удержал его руку, и тот, оставив оружие в ножнах, продолжил стоять, замерев и выпрямившись.

Задним числом Арландес подумал, что вряд ли Люсия действительно выбрала бы такой конец. Она была милым созданием; их брачные отношения, ещё такие недавние, она встретила с подобающим трепетом и великолепной, очаровательной смелостью. Она бы хотела более скромного и тихого конца. Но, разумеется, любой конец ужасен. Ужасны любые божества с их ритуалами и жертвоприношениями.

В частном порядке провести церемонию было невозможно; здесь же присутствовали ещё многочисленные кумушки и зеваки, несколько праздных родственниц графини, в ужасе прижимавшие к лицам носовые платки, а три ханыги-репортёра в потёртых костюмах набрасывали заметки.

А ещё запоздалое явление, прибывших как раз тогда, кода Свидетели в помутневших от запёкшейся крови зеркальцах заканчивали свою работу, семерых мужчин и трёх женщин в белых или грязно-белых рясах или в длинных свободных халатах. Все они были грязны, волосы у всех всклокочены. Продираясь через толпу, они скулили, умоляли и стонали. Одна худая седовласая женщина метнулась к Гольбаху и сбила его с ног. Один из мужчин бросился на Свидетеля и они повалились с громким звоном бьющихся зеркал. Остальные с криками: "Её коснулась Птица! Её коснулась Бог-Птица", - потянулись грязными пальцами и смочили их в крови Люсии. Одна из женщин дотронулась пальцем до своих губ и закатила глаза под лоб. Другой мужчина, казалось, пытался разрисовать лицо кровавыми крыльями. Несколько служителей Дома кинулись вслед за ними и попытались вышвырнуть прочь, птицепоклонники бросились в рассыпную, начали прыгать и скакать, отрывая ноги от земли. Господин Лемюэль расхохотался. Это явилось последней каплей, после которой Арландес выхватил саблю.

Прежде чем холод и онемение покинули разум и уступили место стыду и осознанию безысходной тщетности, и он, рыдая, рухнул на смертное ложе, намочив одежду кровью, Арландес, шагнув вперёд, быстрым выпадом, на которые был мастер, одного за другим достал четверых птицепоклонников. Трое из них, хоть и не сразу, умерли с разрубленным горлом или грудиной. Удары были чистыми, а смерти - нет. Всё, что было священным таинством и благолепием, превратилось в пол мясной лавки! Одного из свидетелей вырвало и он сорвал зеркальную маску, показав желтоватое, испуганное, потное, похожее на баранью отбивную лицо, искажённое от возмущения и омерзения.

Трое были мертвы, четвёртому повезло остаться в живых - он извернулся и принял удар сабли плечом. Однако эти люди ничего не значили - всего-лишь последняя волна безрассудного безумства, что теперь покидает город, и графиня гарантировала, что за их убийство никаких последствий не будет. Однако, из-за этого неловкого инцидента Арландес не смог предъявить Дому претензий относительно поведения господина Лемюэля.

- Не могу передать, насколько глубоко я сожалею...

- Не берите в голову, капитан.

- Сэр, мне невероятно стыдно...

- Вполне объяснимое происшествие..

- Сэр, я не только о происшествии на похоронах. Сэр, обстоятельства её... её кончины, сэр...

Он вспоминал её тело, её опрокинувшееся на траву изломанное тело в белом, окровавленном платье.

Старик прихлёбывал чай:
- Ерунда, капитан, ерунда. Девушка была храброй, не так ли? Мы ей очень гордились. - Он поставил чашку и впервые взглянул в глаза Арландеса. Его взгляд изучал лицо Арландеса осторожно, с опаской, почти умоляюще. - Очень гордились. Случайность. В такого рода делах всегда присутствует риск, не так ли, капитан. Мы не держим зла. Вы не позаботитесь о том, чтобы передать графине, что мы не держим зла?

Не в силах сказать ни слова, Арландес кивнул.

- Не уверите ли вы её в том, что это честь... честь быть причастным к её великой работе? Мы очень гордились, что таким образом связаны с вашей графиней. Очень гордились, капитан. Когда вы попросили у меня руки Люсии, я говорил вам до чего горд. Здесь ничего не изменилось, не в том, что касается меня. Я рад, что вы сюда сегодня пришли, капитан. И трагедия этого не меняет.

Арландес продолжал молчать.

- Как... корабль? Ваша новая команда? Удивительная штуковина. Грядут возбуждающие деньки, не так ли? Может, совершенно новый порядок вещей. Как раз то, что нужно этому городу: сильная рука, чтобы привести всё в божеский вид. В сей штуковине я вижу город полный новых возможностей. Надеюсь, графиня не позабудет о тех, кто принёс ради неё жертвы, впрочем, вы же передадите ей, что мы не держим зла, верно? Хотя, изволь она предложить что-то вроде возмещения, мы бы не стали отказываться. Вот и всё, что я могу здесь сказать. Но, надеюсь, о нас не забудут. Надеюсь, мою дорогую Люсию не забудут. Вот и всё.

Арландес кивнул и показал взмахом руки на дверь, молча испрашивая соизволения уйти.

Он поймал своё отражение в висевшем в коридоре зеркале, запыленном, безвкусно украшенном. Чёрные волосы, налитые кровью глаза, бледность, на фоне которой выделялся дуэльный шрам над глазом, казавшийся воспалённым и багрово-синим - он не узнавал собственное отражение. В этом зеркале не было ничего святого, ни следа того, что видела в серебряных глубинах стекла Люсия - лишь усталый, больной человек, постаревший за этот день.

Вернуться в небо будет облегчением. Его уже мучительно тошнит от земли.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53738/232224

Переводчики: Khalifstork, tamika, elenaougrumova