Готовый перевод «Thunderer» by Felix Gilman / «Громовержец» Феликс Гилман: 5

ГЛАВА 5
Арджун снял жильё в "Золотом Кипарисе", что находится в дешёвом конце улицы Мура, где Шатлоу переходит в Барбери.

Как ни странно, но "Кипарис" выжил. Имя осталось от прежней жизни улицы Мура, когда верфи располагались выше по реке, и моряки из тёплых морей приходили туда за выпивкой. Толпы народа давно сошли на нет, и название казалось, увы, неуместным на этой тёмной мощёной булыжником улице. Пивной дворик на задах постоянно находился в тени стоящих по бокам складов, и там скапливался холодный туман с каналов.

На улице Мура до сих пор существовало некое подобие той буйной жизни, что была ещё несколько лет назад, но одни торговые компании закрылись, другие переехали, докеры ушли выпивать в иные места, и пабы начали закрываться. "Кипарис" каким-то чудом уцелел, в то время как "Чёрная Луна", "Борона" и "Красная Птица" прогорели и стояли заколоченные, отданные во владение нищим и отчаявшимся городским бездомным. "Кипарис" удержался на плаву на сгорбленных спинах немногих хмурых стариков, которые угрюмо пили, сидя за разными столиками.

Позади пивной мадам Дефур содержала дешёвые номера. Кусок картонки, приклеенный на замызганное окно обещал КРОВ И СТОЛ ЗА УМЕРЕННУЮ ЕЖЕНЕДЕЛЬНУЮ ПЛАТУ. Чуть более крупным и размашистым почерком было накорябано предупреждение: НИКАКИХ ПРОХОДИМЦЕВ, НИКАКИХ ПЬЯНЧУГ, НИКАКИХ ЖЕВАТЕЛЕЙ КАТА*, НИКАКИХ "ВОЛЬНЫХ ФИЛОСОФОВ". Внутри пахло капустой, анисом, облупившейся краской и застарелым запахом постояльцев - пожилых холостяков и рассеянных беспомощных вдовцов.
____________________________________
*Кат - лёгкий наркотик растительного происхождения

Дефур оказалась шустрой, похожей на птичку маленькой женщиной. Кутаясь в серую шерстяную шаль и жалуясь на холод, она побеседовала с Арджуном в своём тесном кабинете и заявила:
- Терпимо. Моложе, чем хотелось бы, но вы новичок в городе. Вам стоит подыскать работу. Это поможет сохранять спокойствие.

Арджун решил, что это местечко ничем не хуже любого другого, к тому же недорогое. А снаружи город, полный недостижимых башен, дико проложенных переулков и странных богов. Его напугала мысль, что карты в библиотеке Певческой неспособны определить его границы. Шатлоу оказался пыльным маленьким уголком этой бескрайности - районом предназначенным для утомительной, выматывающей офисной работы, для людей, влачащих жалкое существование на небольшую пенсию, для унылого вида робкой добропорядочности. Едва ли можно вообразить, что здесь натолкнёшься на какого-нибудь спятившего бога. Для начала это было безопасным местом.

Он снял комнату на втором этаже - неудобную маленькую жёлтую коробку. Полочку над кроватью заполонили потускневшие оловянные статуэтки и идолы, оставшиеся от прежних постояльцев. Их позы и выражения лиц для него оказались загадкой.

Арджун принялся рассказывать свою историю. Не правду, а совершенную ложь, якобы он прибыл в город "в качестве представителя моего ордена, Хора, в надежде наладить между нами торговлю...". Но она не проявила особого интереса, и он оставил эту тему.

Днём он бродил по городу. Каждое утро он отправлялся разной дорогой, случайным образом выбирая маршрут, и гулял пока не начинало темнеть и не приходилось возвращаться на улицу Мура. Он сходил на север через унылый Шатлоу и вверх в Масс Хау, где поразился огромным печам для обжига глины. Граница между районами была чётко видна даже приезжему: скучные, покрытые мусором и конским навозом улочки Шатлоу резко обрывались, встречаясь с суетливыми дворниками Масс Хау. Он добрался даже до Хоральной Пустоши, вскарабкался на холм старой обсерватории и посмотрел вниз через луг за реку. На следующий день он прошёл под аркой Сименти в проход Гошен и, прогуливаясь мимо широких фасадов, смотрел в наглухо закрытые окна, пытаясь представить за ними двигатели торговли за работой и жизни, заключённые внутри.

Однажды он добрался до кафе, театров и парков отдыха Фужера, где потратил на кофе больше, чем мог себе позволить. Новые впечатления показались ему настолько же отвратительными, насколько и притягательными. Он провёл вечер, слоняясь среди ювелиров Аркад, где созвездия огней словно дымка висели под пологом серебра и зеркальных стёкол. Официантки, одетые, как принцессы, зазывали прохожих в бары и кафе. На него они не обращали внимания - слишком уж очевидна была его бедность. Арджун задержался там надолго, и, с опаской возвращаясь домой в темноте, завидовал пассажирам проезжающих мимо экипажей.

Он купил чистый перекидной альбом в канцелярском магазине на улице Януса и методично составлял карту, занося туда улицы, по которым проходил; на каждой странице выросло чернильное дерево, разрастаясь от начальной точки на улице Мура и охватывая Северное и Южное Шатлоу и Масс Хау. По мере своего разочарования, он одну за другой обводил улицы. Его карманы были набиты обрывками исписанных листков, изгрызенными остатками карандашей и сухой чернильной пылью.

Прохожие, замечавшие, как он рисует свои схемы, бросали неприязненные взгляды. В чём причина Арджун не знал; казалось, они считают это оскорблением или хамством. Один раз краснолицый толстяк выхватил альбом у него из рук и плюнул туда. Он попытался запоминать улицы, по которым проходил, и наносить их в одиночестве ночью в номере. Не получилось - они совершенно не задерживались в памяти. Он мог довольно точно вспомнить каждую ноту, каждый ключ, каждую коварную, едва заметную нотку в печально известном двадцать первом опусе отца Юлы, но улицы сбивали с толку. Временами ему казалось, что они меняются день ото дня. Вскоре Арджун сдался и позволил улицам водить его, как им будет угодно.

Он обошёл и южные улицы между трущоб, лачуг и разрушенных до основания бетонных многоэтажных домов Четвёртого округа. Пробираясь по потрескавшимся, грязным улочкам, шатаясь вокруг мазанок, выросших на каждой улице, в каждом котловане, на замусоренных пустырях, он постоянно держал на виду нож. Он перешагивал через распростёртые в грязи то ли мертвецки пьяные, то ли мёртвые тела. Он облазил каналы до грубых заводов Барбери. Арджун остановился перед огромным бетонным строением под вывеской, на которой он прочитал СКЛАД ПТИЦЫ №7. Грохот и вонь погнали его домой.

Повсюду стояли храмы и церкви. Он не заходил внутрь. Не был готов. Арджун старался держаться подальше от монастырей и гетто различных культов создавших имя городу, где действовали странные религиозные законы. Всякий раз, замечая, что на улицах буйным цветом расцветают люди в ярких рясах или вырастают странные статуи, он резко разворачивался и уходил.

Под вечер он сидел через улицу от одной из церквей Тибра - здания с высокими арками в Третьем округе. Присев на край пересохшей каменной поилки для лошадей, Арджун наблюдал, как толпы людей втекают и вытекают из церковных дверей. Витражи изображали огненный столп поднимающийся над стилизованными золотыми крышами. Он остановил вышедшую из церкви женщину и спросил, что это означает. Она странно посмотрела на него и заявила, что это ничего не символизирует. "Тибр - это огонь, - сказала она ему, - он горит на севере на площади заполненной зданиями судов и тюрьмами; ясными ночами из Третьего округа, если забраться повыше, можно разглядеть зарево". Арджун поблагодарил её, подумав, что Глас по сравнению с вызывающими чудесами города показался бы весьма мелким и провинциальным.

Вечером Арджун вернулся домой. Он кивнул бармену, стоявшему за стойкой в тени груды медной и стеклянной посуды и протиравшему грязный стакан замызганной тряпкой и мутной водой, получил короткий кивок в ответ, спустился по ступенькам в заднем конце бара в тёмный сад и прошёл в дом.

Дефур сидела в столовой, играя в карты при свечах с Хиди, одним из жильцов. Ее склонившиеся над картами плечи, были задрапированы слоями пыльно-серой шали. Как только Арджун вошёл в вестибюль, она откинулась назад, прижимая карты к груди, и окликнула его.

-Вы присоединитесь к нам сегодня вечером?

- Вряд ли, сказал Хиди. Его покрытые перхотью белые волосы были сально зачесаны назад. Он был одет в потертый костюм, с неуместно ярким и нарядным красным платком в петлице. - Замкнутый тип. - Хиди щелчком выложил карту. - Выше наших простых удовольствий. Без обид.

- Ну, он тут новичок. Представляю, как здесь всё отличается от Геда. Осмелюсь предположить, что город его ошеломил.

- Гада, - поправил Арджун.

- Разумеется, - она с решительным хлопком покрыла карту и ухмыльнулась, разглядывая оставшиеся на руках. Для своего возраста у хозяйки был слишком вызывающий макияж, когда она щурилась, он осыпался вокруг её глаз. Хиди откинулся и посмотрел на Арджуна:

- Согласен, он ошеломляет, - согласился Арджун, - сегодня гулял по мосту Скорбящих. Разглядел всё вверх по реке. Берега застроены на сколько хватает глаз, даже склоны горы. Он кажется нереальным. Интересно, кто-нибудь составил карту верховьев?

- Осторожнее. Никому здесь этого не говорите, - рявкнула Дефур, - Такого рода вещи навлекут неприятности. Город не должен наноситься на карту такими, как мы. Не знаю, как в других местах, но здесь святая земля, - Она рассортировала свои карты и снисходительно улыбнулась, - Должно быть замечательно иметь столько времени, чтобы шататься без дела.

- Очень важно, - усмехнулся Хиди, - с пользой проводить досуг джентльмена. Аристократически, так сказать.

- Однако, можно только гадать, приносит ли это такое же удовлетворение, как ежедневная тяжёлая работа, господин Хиди.

- Я всегда считал, что мужчина должен работать. Впрочем, это не моё дело.

- Как думаете, не следует ли нам обеспокоиться? Его средства к существованию... недостаточны? Он опозорит мой дом?

- Ну, вы же миритесь все эти годы с Норрисом.

Дефур положила карты и сверкнула глазами:
- Знаете, господин Хиди, вам не стоит так говорить. У господина Норриса была нелёгкая жизнь. Мы все должны быть ему благодарны.
Хиди смутился.

- Ладно, спокойной ночи, - Сказал Арджун в тишине.

Дефур обернулась к нему:
- Завтра оплата. Надеюсь, проблем не будет. Хотя я не вижу, как вы при таком образе жизни можете заплатить.

- Разумеется. Спокойной ночи, - Арджун вымученно вежливо улыбнулся, напомнив себе, что "Кипарис" очень дёшев, а сам он слишком беден, чтобы быть гордым.

В Аркадах струнный квартет играл под стеклянным куполом. Стоял холодный осенний день, но здесь было тепло и ярко под гирляндами газовых ламп, развешенных между арками. В воздух, где плавали ароматы специй, благовоний и духов из магазинов и киосков, светильники испускали миазмы, от которых болела голова.

Арджун остановился позади толпы, стараясь не выделяться. Люди были хорошо одеты: мужчины - в ярко зелёные и красные костюмы; женщины - в искусно пошитые, ниспадающие складками платья. Его же одежда была измята и потрёпана, покрыта пылью пройденных равнин и пустынь; он опасался, что таким же было лицо. Арджун соскрёб с себя грязь и побрился на мойке в подвале "Кипариса", но так и не чувствовал себя отмытым. Он подозревал, что похож на разбойника или какого-нибудь конокрада. Квартет заиграл сентиментальную мелодию. Молодой аристократ по соседству устроил целое представление, вытирая слёзы с глаз. Время от времени он театрально издавал душераздирающий вздох. В толпе таких было несколько. Арджун решил, что здесь в моде не скрывать сильных чувств.

Квартет был вполне профессионален, а мелодия производила впечатление, хотя, разумеется не настолько, чтобы вызвать у слушателей такое слезотечение. Если бы её написал студент Певческой, её сочли бы мастерской.

«Нет, так нечестно, жестоко и мелочно», – подумал Арджун. – «Её привлекательность – случайность». Он возвращался на следующий день, и на следующий, и слушал, как квартет раз за разом проигрывает свой репертуар. После первого дня мелодия уже не казалась ему такой изящной. Не было даже отголоска той музыки, которую он искал.

На одной из узких улочек, которая змеясь ныряла и выныривала из-под Аркад, Арджун провёл вечер наблюдая за уличным музыкантом-флейтистом, каждый час бросая мелкую монетку в его шляпу. Слепой на улице Барлоу выдувал военные марши на надтреснутой трубе. Он был одет в полинявший и замызганный солдатский мундир, может быть его собственный, а может и нет. В Фужере девушки в тряпье проходили мимо кафе, останавливались стайками и, в надежде продать цветы, спички или иконы, пели проникновенные песни, в романтическом духе описывающие, как трудна их жизнь и смерть, . Арджун ходил за группой девушек, пока те не остановились и с опаской не посмотрели на него. Он понял, что напугал их своим вниманием. Должно быть их часто грабят незнакомцы. Он оставил девушек в покое.

На углу улицы Мура по вечерам на шарманке играл старик, притоптывая ногой и подпевая надломленным голосом. Арджун послушал, сходил за блокнотом и записал названия всех песен, которые знал старик. Он посетил Мельничный Ряд, где печатнике вдоль всей улицы развесили на стенал отпечатанные песни. Как бы они не были дёшевы, всё равно ему не по карману, поэтому он медленно прогуливался туда-сюда по улице, напевая их про себя, положившись на память.

Город был переполнен и церковной музыкой. Одетые в рясы хоры расхаживали по улицам, прославляя различные силы. С церквей нёсся колокольный звон и призывы к молитвам. Через их лвери просачивались звуки органа. Утробы одержимых, которых ломало от божественных видений, изрыгали гимны. Он избегал всякой типично духовной музыки, думая, что найдёт, что искал неожиданно, по счастливой случайности среди мирского и торгового шума города. Именно в нём он надеялся услышать эхо Гласа, некий намёк на слабый ритм, некий обрывок печальной мелодии, некую едва уловимую гармонию, что могли бы напомнить о Нём. Казалось, словно Он постоянно где-то на краю слышимости, но Арджун ни ни разу Его не слышал.

Дефур нравилось угощать своих постояльцев в столовой пансиона. Это была тёмная, затхлая комната, и даже развешенные по стенам выцветшие афиши мюзик-холла мало оживляли её. Но все жильцы представляли собой одиноких бедных мужчин и не могли себе позволить отказаться от бесплатного обеда. Они рассаживались в центре комнаты вокруг круглого, застеленного кружевной скатертью стола. В двух покрытых чёрным налётом супницах находилась тушёнка, приготовленная из жирного солёного мяса какого-то чудовища, выловленного в гавани. Чадили сальные позеленевшие свечи, вокруг которых кружилось несколько мелких мотыльков.

Толстый, похожий на школьного учителя господин Драббл отрезал небольшой кусочек предложенного ему мяса и держал над свечой, пока тот не опалился:
- Во имя Тибра, - воскликнул он, отвечая на недоуменный взгляд Арджуна, - Жертва. И в таком случае почему бы и не во имя Лавилокана, Бладуда и ... - он быстро протараторил перечень имён; остальные походя предложили других, так словно судачили о старых школьных товарищах. Они быстро прервали перечисление и уткнулись в тарелки, пока еда не успела слишком остыть.

Дефур завязала беседу:
- Может, наш новый гость расскажет, где он сегодня побывал? Интересно, чем на сей раз поразил его наш большой город?

- Ходил в Оптическое Кабаре. Дневные билеты на стоячие места продавались за пол цены. Хотелось послушать песню "Дочь крысолова".

- Дворец! - воскликнула Дефур, - Как он вам?

На Арджуна он не произвёл впечатления:
- Интересно, - сказал он и добавил в повисшей тишине, - Мне показалось, что певцом был мужчина, одетый, как женщина. Довольно неожиданно.

Господин Хэйкок фыркнул:
- С тех пор, как его купил этот расстрига содомит, это уже не то место. Заметьте, я не оспариваю его право на покупку. Пошлость высокого стиля, насколько я наслышан.

- Видели бы вы его в те дни, - Дефур мотнула седой головой в сторону афиш на стене.

- "Искусство Продаж" с холма Колпак продали его ему. Мерзость.

- Вы часто там бывали? - спросил Арджун.

- Я была там примой, не верите? Видите? Грейси Дефур. Это я.

- Говорят, он пытается делать вид, что это ради классического образования, - подал голос Хэйкок, - Один из этих. То, что надо: можно брать дополнительную плату за претензии на интеллектуальность.

Хэйкок, похожий на карлика мужчина, чей свирепый, кривой, вздёрнутый нос бросал вызов миру из-под лысины, продавал раритетные издания и редкие вещицы: не только порнографическую писанину, но и церковные тексты, своды законов, научные труды и работы по искусству - груды остатков запрещённых или просто нераспроданных тиражей. Иногда его клиенты были подозрительными, иногда - знаменитыми, а иногда - и теми и теми сразу; он ненавидел.их всех одинаково. Он не вёл свои дела в каком-то определённом месте, а действовал через сеть киосков и лавок, либо через почту, поэтому никогда не перерабатывал. Хэйкок почти без умолку трещал о такого рода деловых сплетнях. Арджун считал, что тот судит слишком категорично. И он и Хиди; перепалки между ними напоминали странную схватку фехтовальщиков-тугодумов. Арджун, не обращая на него внимания, спросил Дефур:
- Значит, вы купили этот пансион, когда ушли на пенсию? Наверное, скучаете по сцене.

Она, было, сердито глянула на него, но затем пожала плечами.
– Думаю, вы не знаете. Так что не говорите-ка. Только не той, что вытянула билет.

Арджун ощутил укол уже привычного разочарования. В этом городе ему приходилось блуждать в потёмках, постоянно оступаясь при необъяснимых поворотах разговора.
– ...билет? – спросил он.

Дефур на миг прижала к сердцу сплетённые в восьмиконечном жесте пальцы и сказала:
– Той Паучихи, – и обратила его внимание на маленькую черноногую брошь у горла. А затем начала объяснять (Хейкок тем временем развлекал остальных присутствующих за столом описанием извращений, доступных его покупателям).

Она была помощницей модистки, а потом вышла на сцену. Большинство из тех, кого она знала провалились, а некоторые из них даже голодали. Ей повезло. Она была примой в "Алхимике", пока его не перекупил "Дворец". Слышал ли Арджун "Что ты сделаешь, любимый?" или "Леро, Леро"? В те дни, она исполняла эти песни. Они заставляли толпу реветь; её любили даже больше, когда она, чтобы поддразнить, отказывалась их петь. Чтобы она не сделала, любовь толпы только росла.

Потом к ней за кулисы пришло письмо: плоский бурый конверт, подписанный неровным детским почерком, сунули под зеркало. Она поняла, что это значит, и вполне могла бы не читать, но прочитала.

Следуя инструкциям, изложенным в письме, она отправилась в небольшой огороженный парк в Фойле, где уже собралась разномастная толпа. Нищие и господа, отпихивая друг друга, рвались к обычному деревянному ящику, стоящему на лавочке. Каждый протягивал руку и вытаскивал наугад билет, а потом молча и незаметно ускользал домой.

Её билет приказывал выпустить голубя на сцене во время представления. Она вздрогнула: взяла случайный билет; как же он смог так точно попасть в цель по отношению к ней? Но, разумеется, знала как. Дефур выполнила приказ, а почему бы и нет?

И выполняла остальные инструкции, которые несколько лет приходили на маленьких карточках. Многие касались небольших самовольных изменений в роли. Поклонники всё больше обожали её; её сценарии уже вышли из под контроля, и с каждой неделей становились всё более странными и запутанными. Один из них приказывал выйти замуж за некоего ткача с Солёного Болота - её первого супруга, да покоится он в мире. Иногда ей приказывали писать собственные билеты и оставлять возле мрачных церквей Паучихи, чтобы их вытащил какой-нибудь незнакомец. "Возьмите девочку из работного дома и обучите её", - писала она, когда чувствовала, что надо быть хорошей; "Украдите золото из храма", - писала она позже, рискнув побыть плохой

Поначалу она боялась, но, словно заигравшись в лотерею, с отчаянной решимостью бросалась в каждую новую перемену. Билеты и письма являлись цепью, связующей её с чем-то невероятным, сверхъестественным - силой, что таится в центре паутины и дёргает за невидимые нити, меняя чужие жизни. Говорят, никто не видел Паучиху воочию, никто не знал, где она обитает, но получая билет, она оказывалась на конце той нити, что соединяла её с другими людьми по всему городу, которые брали или писали билеты, кем бы они ни были и сколько бы их ни было. Это походило на явление бога. Иногда ей снилось, что по ночам в комнате появляется чёрная блестящая спина Паучихи; она во всём своём великолепном безразличии смотрит на неё своими зеркальными глазами и щёлкает механическими лапами.

Возможно она открыла письмо из опасения, что только слепая удача сделала её той, кем она стала, и новый бросок костей швырнёт её обратно; паучихина лотерея предоставляла шанс рискнуть и сделать случайность священной. Но скорее всего она просто в душе почувствовала, как богиня притягивает её к себе.

В последнем билете говорилось: «Поменяйся участью с тем, кого увидишь из окна первым, и никогда больше не тяни жребий». Так она и заняла место толстяка-владельца «Кипариса»; трясущиеся руки нервно обменялись одинаковыми билетами, поле чего Дефур с толстяком позабыли друг друга. И лишь Паучихе известно, как он распорядится её жизнью. Дефур знала, что некоторые досужие сплетники – не подлежало сомнению, что в их число она включает господ: Хайкока, Клемента и Драббла – любят плести небылицы о состоянии, которое она сколотила в дни выступлений на сцене; она посоветовала Арджуну не питать на сей счёт нелепых идей. О, на её последнем представлении поклонники стонали так, словно их ранили прямо в душу! Но это дела давно минувших дней. Её быстро постигло забвение:
– А чего ещё от них ждать, – она повторила, – чего ждать.
Билет как билет. Бывают лучше, а бывают и много хуже. Она ничего не потеряла. Это же призвание свыше! Она казалась одновременно дерзкой и огорчённой, и Арджун отвёл взгляд.

***

Ночью Арджун перечитывал свою небольшую библиотеку при свете свечи, которой снабдила его Дефур (и не забыла включить в счёт).

Он отметил некоторые места в "Рассуждениях" Вардари относительно пропавшего жреца, "оригинальной личности в одежде из перьев и склонностью к созданию неуместных проблем", который явился из джунглей Луала в поисках бога-ягуара, исчезнувшего из трёхглавых храмов. "Он говорил мне, что идёт по следу бога, - писал Варади, - и, глядя на его поведение, я ему поверил, правда, сложно объяснить почему; на мой взгляд его методы: обнюхивать следы, стоя на четвереньках на улицах, пробовать на вкус кору деревьев, и тому подобные, казались весьма странными и совершенно не религиозными. Полагаю, он нашёл, что искал; к сожалению, жрец исчез раньше, чем я успел его спросить. Позже я ещё расскажу об этом". Но, к раздражению Арджуна, Варади так и не вернулся к этой истории.

Арджун перечитывал и "Приёмы" Джироламо. Будучи искушённым придворным, тот советовал приезжим и уроженцам города, что по делам вынуждены бывать в каком-нибудь незнакомом районе, сначала представиться местным властям или главам Поместий, которые держат в этих местах бразды правления. Cолдатом Джироламо много путешествовал по другим странам, и с его точки зрения зрения склочные владыки Арарата куда ревностней относятся к должным знакам уважения, чем правители менее раздробленных государств.

Совет показался Арджуну разумным. Если он хочет помощи горожан, лучше соблюдать их традиции. Разумеется, сведения Джироламо об отдельных правителях, с которыми тому довелось иметь дело, устарели на много десятилетий. Аджун нуждался в совете от ныне здравствующего человека, но его круг знакомств был мал. После недолгих раздумий, он подошёл к двери Хиди и тихо постучал.

Хиди - один из городских присяжных, профессионал. Доход не большой, зато весь его, как с большой гордостью и кучей подробностей объяснил он Арджуну при их первой встрече. В Арарате такое множество судов и законов, что проверенные присяжные, которые заведомо не вынесут неугодное решение, всегда пользуются спросом. Когда не проверяли соответствие Хиди имущественному цензу*, он заседал при рассмотрении любых дел, в противном случае те шли своим чередом. Бывало, он каждое утро спускался к зданиям судов, чтобы предоставить себя в их распоряжение. Он никогда не уделял большого внимания фактам, те бы его лишь отвлекали. И, определённо, он не многому научился касательно законов любого из судов. Да и кто бы смог? Их было так много, и подсудность человека, совершившего преступление, за юрисдикцию которого спорили два или более суда, решалась голосованием; порой разбирательства оказывались испытанием хуже приговора. Тем не менее, Хиди научился в точности угадывать желания судьи и голосовал как тому нужно, а это, что ни говори, было куда более важным цензом.

_________
* Имущественный ценз — термин имущественный ценз (англ. property qualification) означает ограничение в правах людей, имущество (или доход) которых меньше некоторой определённой величины.

Конечно, не всегда это был "судья": при дворе Илоны его называли "инквизитор", а у Мансонджа суд вершили "священники"; при дворе Безумной Ананинии выносить решения предоставляли лошади, но какими вопросами её потчевать на самом деле решал чиновник. Хиди знал из своего профессионального опыта, что все они на одно лицо и просто хотят иметь дело с надёжными людьми, которые не доставляют хлопот и знают как выказать уважение для своего же блага. Так что время от времени его приглашали снова. Пожалуй, он мог бы сказать, что создал себе скромную репутацию.

В особенности ему нравились уголовные дела (предпочтительно сексуального толка), зато славный затяжной семейный спор из-за имущества месяцами служил источником приличного дохода... хотя Хиди был не в том положении, чтобы перебирать. Впрочем, самое лучшее начиналось, когда на крючок попадался какой-нибудь инакомыслящий или еретик.
- Но не эти дуралеи, жалкие уличные горлопаны. Те просто наводят уныние. Я про хитрожопых. Мнят о себе не весть что, понимаете? - Хиди очень гордился тем, что в бытность молодым и смышлёным выступил тридцать первым присяжным заседателем на слушании по громкому делу богохульника Николаса Мейна и внёс свою лепту, избрав весьма заслуженный приговор об изгнании, чтобы помочь блюстителям нравов и Старейшине защитить благопристойность простых людей.

Арджун сомневался в почтенности профессии Хиди, но этот человек явно знал кто есть кто и к кому обратиться. К тому же Хиди обрадовался возможности помочь. Он прямо лучился самодовольством. Был счастлив дать совет, а в уплату Арджуну пришлось его выслушать.

- Знаешь, а ты хороший слушатель, - сказал ему Хиди, - никаких непочтительных возражений и жажда знаний.

- Меня воспитали слушателем.

- Гордиться особо нечем. На жизнь так не заработаешь.

Однажды утром Арджун последовал за ним в укреплённое поселение Старейшины Сименти в Гошен Тор**. Они вышли в путь затемно, и отправились вниз, к реке. Когда занялся рассвет, они переходили Пасть, затем поднялись по холму к Тору. Показывая с целью примера на внушительные конторы окрест, Хиди читал Арджуну наставления о потребности чего-нибудь достичь в жизни.
_____________
** Гошен (Гесем) - регион в древнем Египте, восточнее дельты Нила. Был дарован царём египетским Иакову и его наследникам, которые там и обитали до исхода (Бытие 45:10). Место мира и процветания. Тор - скалистая вершина холма.

Когда они приблизились к поселению, Хиди рассказал Арджуну то, что знает о Старейшине.
- Во-первых, он глава одного из Поместий, что заявляют права на Шатлоу. Догадываюсь, официально он там просто занимается благотворительностью, но он большой человек в тех местах, и не вздумай это забыть. Во-вторых, он банкир. Старейшина - большой человек и заправляет всеми концернами Сименти, а они владеют, ну, большинством того, что ты видишь оттуда, где стоишь. Ну очень богатый. Налоги на имущество тоже хорошие. Не то чтобы это имело значение для тебя, ты выше таких вещей. Должно быть, это здорово. Что ж, а в-третьих, он не держит орды одетых в униформы бездельников-головорезов как в большинстве других Великих Поместий. Нет, я не имел в виду, что от них нет пользы, потому что она есть. Они поддерживают мир. Поддерживают порядок. Это богоугодная работа. Так о чём я говорил? А, Старейшина. Он тратит свои деньги на соглядатаев и доносчиков. Поэтому следи, что о нём говоришь. В-четвёртых, как я говорил, он банкир. Ему нравятся люди знающие своё дело. Деловые люди. Предприимчивые дельцы. Ха! Удачи тебе, юноша.

- Я так понял, он большой покровитель искусств. На ряде концертов я видел флаг с его гербом.

- Ну, раз ты так говоришь, я согласен. Вон туда. Ну, ступай. - Хиди показал ему в какой стороне конторы Старейшины и ушёл поджидать возле здания суда в надежде на работу.

Арджун обратился через медную решётку к элегантной молодой женщине:
- Доброе утро. Я Арджун Дванда Атайява из Гада. Представляю Хор с далёкого юга. Я здесь, чтобы выразить уважение Старейшине.

Он повторял это снова и снова множеству разных улыбающихся лиц, превратив своё имя в речитатив: женщина из приёмной провела его по вестибюлю, за дверь позади конторки, в зал с высокими окнами, где ряд за рядом сидели клерки, сосредоточенно изучавшие тяжёлые книги со столбцами цифр. Она препоручила Арджуна клерку, с которым тот поднялся по лестнице в конец зала, прошёл через комнату с женщинами, печатавшими на странных устройствах наподобие маленьких квадратных клавесинов, что стрекотали и выплёвывали бумагу, усеянную густо-чёрными оттисками. Арджун понял, что птица с заводным механизмом, которую он принёс в подарок, не такая уж и впечатляющая. Клерк передал Арджуна каменнолицему начальнику, и тот провёл его по коридору мимо хранилищ. И так далее, вверх, кругами, пока смущённая секретарша не впустила его в кабинет с золочёной отделкой, занятый белокурым, изящным молодым человеком, который рад был принять от имени Старейшины знаки уважения Арджуна, в качестве одного из его не каких-нибудь, а личных секретарей, после чего выразил гостю наилучшие пожелания Старейшины и препроводил его на улицу по какому-то коридору, ведущему на задворки здания, прежде чем Арджун успел объяснить цель своего приезда в Арарат или попросить о помощи. Дорога наружу оказалась куда быстрее дороги вовнутрь. Что ж, значит, эта дверь в город закрылась.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53738/232228

Переводчики: Khalifstork, Neperditi, tamika, elenaougrumova