Готовый перевод «Thunderer» by Felix Gilman / «Громовержец» Феликс Гилман: 7

ГЛАВА 7
Арландес очнулся ото сна. Ему пригрезилась танцующая Люсия. Во всех сновидениях она либо танцевала, либо падала, а порой и то и другое.

Униформа лежала на туалетному столике орехового дерева в его жилище, где оставил её капельдинер. Арландес до сих пор носил чёрное, и пока не видел причин прекращать.

Арладндес оделся машинально, с полузакрытыми глазами, словно до сих пор не проснулся. Вытащил коричневый кожаный чемоданчик из-под койки. Посидел на нём несколько минут с коробкой на коленях. Пора, определённо пора. В своём сне, без раздумий или возможности раздумывать, он уже решил, что пора. И шагнул под ослепительно-голубое небо утра.

Каюта Арландеса находилась на корме. Он пересёк пустую палубу, быстро проскочив под прохладной, изменчивой тенью воздушного шара, и оказался на носу. Было такое чувство, что ноги легки как воздух; на этом огромном корабле казалось лёгким как воздух всё.

Здесь не было ни крена, ни качки, и лишь ветер медленно сносил надменный, величественный корабль, а ноги Арландеса к такому не привыкли.

Здесь не было приливов. Когда дули ветра - а ветра здесь, наверху, дули яростно - команда хваталась за шляпы, но "Громовержец" даже не качался. Что бы ни приводило его в действие, оно не зависело от ветра.

Звуки были странными. Здесь отсутствовали трески, шлепки или плеск настоящего корабля. Хлопки и шелест огромного шара наверху... немного напоминали паруса. Бряцали цепи и потрескивала древесина, но эти звуки почему-то не умиротворяли, казались невесомыми. Или, не совсем невесомыми. Не придумали ещё таких слов, чтобы описать какими они были.

Арландес отнюдь не был поэтом, чтобы измышлять для них новые слова. Корабль - оружие и летит, куда направляет его он... куда ему велит направить судно графиня.

Когда бы они ни причаливали - причал представлял собой что-то вроде лесов, как будто виселица для казни гигантов, и был построен на склоне холма в поместье графини, возвышаясь над дворцом, на том месте, где шесть ещё месяцев назад росли прекрасные дубы - Гольбах был тут как тут, уже болтался неподалёку, потирая пухлые руки и просясь на борт. Он жаждал изучить своё устройство в действии. Гольбах водил компанию с поэтами, драматургами и разного рода выродками, и, по всей видимости, один из них сумел бы найти название звукам, которые издаёт корабль. Однако Арландес твёрдо решил, что толстяк-учёный и его дружки, никогда не поставят ногу на палубу корабля, разве что графиня не иначе как лично прикажет ему обратное.

- Капитан, мы всю ночь следовали вдоль реки на север, а сейчас взяли курс на запад и летим над Графтоном и... - Арландес взмахом руки отпустил лейтенанта Дункана, в одиночестве продолжив свой путь по палубе.

Корабль направится, куда велено. Шторм ему не помеха, волны его не потопят. Арландес вообще сомневался, что его присутствие необходимо.

Там, где некогда возвышались мачты, остались только дубовые обрубки, окованные медью. Эти обручи и надраивали Гибсон с Даутри. Они отдали честь и сразу же вернулись к чистке. Были не настолько глупы, чтобы желать Арландесу доброго утра, очень хорошо зная, что тот не одобряет излишнюю непринуждённость.

Больше никто не нарушал его уединения. Команду "Громовержца" уменьшили, корабль двигала собственная непостижимая сила, и на долю человека осталось немногое - только пушки.

Нет солёных брызг, от которых зудит кожа и краснеют глаза, а свет почему-то стал ярче, и ветер суровее, чем на земле.

Люди тоже другие: в походке появилась какая-то пружинистость, смеются больше. Одноглазые, старые матросы с покрытыми шрамами лицами и сединой в волосах внезапно ловят себя на том, что хихикают, будто служанки на празднике. Возможно, причина в лёгкости воздуха или близости солнца. Возможно, в том, что их город так изменился: исчезли закоулки, грязь, нищие, тени; остался только шелест флагов, флюгеры, показывающие направление ветра, высокие сверкающие окна да золотые копья шпилей, а чаще всего - только облака и птицы. Один лишь Арландес серьёзен.

Разумеется, за спиной о нём болтают.

Он перегнулся через нос, украшенный резной гальюнной фигурой с молниями. Он был один: управление - те сложные, таинственные механизмы, которые он не понимает, да и не желает понимать - находилось в трюме. Несомненно, внизу за машинами приглядывал лейтенант Дункан либо кто-то ещё.

Беспорядочная застройка внизу из кирпичных домов, кожевенных заводов и фабрик, наверняка, Графтон. Не тот район, который знаком Арландесу.

На сегодня назначена торговая встреча между зажиточными горожанами Графтона и "Стросс Эндской торговлей": тусклыми серо-коричневыми сюртуками из компашки Правителя. Должны присутствовать и банкиры Старейшины. Задача "Громовержца" в том, чтобы просто побыть там, повисеть в небе, у представителей над головами, чтобы его увидели.

А Арландес... что с собой делать Арландесу, пока судно парит без дела? Временами его так и тянет пальнуть из тяжёлых, чёрных пушек.

С писком крошечных клювиков, хлопаньем и шелестом крыльев прилетела и вьётся вокруг носа стая чёрных дроздов. Она рассыпается и огибает непрошеного гостя, улетая в сторону правого борта. Одна махонькая пичуга перед тем, как вернуться к стае, на мгновение задерживается, одиноко и безумно кружа над палубой.

Арландес прислоняет к леерам и распахивает чемоданчик. Внутри него тщательно сложенное белое платье, покрытое пятнами крови.

Под ним распростёртый город. Самые высокие здания Графтона - его джутовые фабрики, что, любопытствуя, тянут к Арландесу шеи своих дымовых труб, чьи выхлопные отверстия со столбами дыма похожи на далёкие чёрные точки. На западной границе Графтона один из притоков реки увязает в болезнетворных болотах и топях, по которым разбросаны стоящие меж шипастых деревьев хижины и царапины, перекинутых над липким илом мостов. Ещё западнее холмы завершены глыбами покрывающих их подобно коросте башен, которые почему-то выглядят необитаемыми; Арландес не уверен из-за чего у него возникло такое впечатление. Может, что-то с окнами, ведь в далёких оконных стёклах совсем не сверкает солнце. Наверно, мёртвая область. А за этими холмами тянутся мили глубоких лощин, затем на самом пределе видимости снова начинаются холмы, из которых, будто грибы, растут купола и минареты. Над усеянным куполами холмом разражается буря, и небо вдалеке заволакивается пеленой дождя, и Арландесу больше ничего не видно.

А повернись он на север, узрит весь путь к горе; он чуть ли не видит облака у её вершин, и башни у её склонов, и саму их густоту. Вся команда избегает смотреть на гору; они все завели одну и ту же привычку опускать глаза, когда нужно поворачиваться в ту сторону. Стоит развернуть корабль на север, и окажешься там всего через несколько дней. Поговаривают, что улицы, которыми изрезана гора, странны и опасны.

"Может, гора меня прикончит, если повезёт", - думает Арландес.

Некогда он полагал, что с воздуха город покажется меньше. Гольбах как-то сказал: "Вообразите себе, капитан: весь город лежит перед нами и его можно охватить в целом". Ошибались и он, и Гольбах. Дальние стены города невидны, каждый раз скрываются где-то далеко за затянутым дымкой горизонтом, и по-прежнему не более, чем слухи.

Да он ещё и меняется! Под ним изогнутые и перекрученные, будто покоробленная древесина, улицы, которые тоже меняются! Как менялись, складки и окровавленные кружева её падающего платья. Разумеется, об этом говорят. В самом деле говорят. Как говорят: "Боги приспосабливают нас под свои цели. Они всё время ткут". Тем не менее, когда видишь эти перемены, видишь их сверху чётко и полностью, они страшны и отвратительны сверх меры.

Например: две ночи назад, низко пролетев над улицей Карвалью, они заметили свет из Грачиных Гнездовий. Он исходил от сверкающих золотом, пурпуром и зеленью факелов и газовых светильников, что повсеместно висели на дверях и окнах баров, борделей, игорных домов, бойцовских ям и закусочных. От их огней в ночном небе замерцало северное сияние. И Арландес, который не мог заснуть и расхаживал по палубе, наблюдал, за тем как это сияние ширится, поднимается и достигает небес; наблюдал, как оно, будто дым или прилив, постепенно спускается по улице Карвалью; наблюдал, как этот прилив низвергается в толпы, что, воздевая руки, трясутся в экстазе, пока сквозь них проползает светящееся божество. Кое-кто ослепнет; другие могут никогда не увидеть ничего, кроме многоцветья, сверкания и ослепительного пламени звёзд. Это сияние меняло то, к чему прикасалось. Разумеется, это был Дух Огней. Арландес, которого отвлекли великолепие раскалённого света и собственный страх, забыл его правильное имя. Когда свет неожиданно мигнул и пропал, его исчезновение было подобно слепоте, а небо вдруг стало казаться до ужаса чёрным. Всё это Арландес мог бы увидеть с земли, но лучше бы он оказался внутри сияния и не видел его чётко и полностью. Лишь с воздуха было заметно, как преобразились улицы после божества; как выше и ярче запылали огни трущоб новыми цветами витражного стекла в насыщенных оттенках сочно-красного и льдисто-голубого; как прямее и шире стала Карвалью; как лился на новые бульвары свет притонов; как сгустились тени в пропойных переулках Карвалью, став ещё глубже и чернее, чем прежде.

Что за жертвоприношение взял бог за свою работу? Слепота - это лишь начало. Арландес спустился вниз и приказал рулевому: "Уводи нас отсюда". Его до сих пор бросало в дрожь от этих мыслей.

Люсия мало где путешествовала. Она была единственным ребёнком в семье, и отец не отпускал её далеко от дома. Она не знала на какие жестокости способен город. Арландес запустил руку в коробку и начал поглаживать пальцем белое кружево платья, пока не наткнулся на пятно, где кружево стало хрупким от запёкшейся крови.

Внизу лежал расколотый сумраком и тьмой Графтон. Под выбросами с фабрик растекались нефтяные пятна трущоб. Фабричные рабочие Графтона ушли на работу, и на улицах царили тишина и спокйствие, но безмолвие было обманчиво как поверхность пруда, из которого в любую минуту может подняться нечто тяжёлое и тёмное.

Арландес перегнулся, прислонившись к леерам правого борта, и смог увидеть реку позади, в чьих мутных, зеленоватых водах было столько барж и углевозов, что они мешали друг другу. Он вспомнил, что в былые времена моряки не спускали на воду ни одного мало мальски значимого судна, не принеся в жертву дитя. Им мог мог оказаться ребёнок моряка или какой-нибудь сирота, которого приволокли с улицы и скормили реке. Теперь обычаи стали цивилизованней. Ему подумалось о смерти Люсии, как она падала, а "Громовежец" поднимался, словно они два груза, которые вращаются вокруг некой нелепой, невидимой оси, заставляя работать чудовищный механизм. Богам всё время мало. Внутри у него всё перевернулось, и он сжал в кулак окровавленное кружево. Его тошнило от этого города. Будь его воля, он бы никогда покидал воздух. Внезапно Арландесу пришла мысль, что спускаться не обязательно. Он же может забрать корабль и попросту улететь. Если до этого дойдёт, Дункан последует за ним; так же поступит и часть остальных, и остальных будет более чем достаточно. С какой стати ему использовать чудо, ради которого отдала жизнь Люсия, чтобы грозить и запугивать в интересах графини? Он же может улететь! Графиня его никогда не поймает, не вернёт. Но куда же ему лететь? Чем заняться? В нём кипели гнев, страх и чувство вины.

С низким не то рёвом, не то стоном, Арландес вытащил платье из коробки. Поднял его к лицу и глубоко вдохнул. Ткань пахла лишь кисловатым металлическим запахом крови. За спиной смутно сознавалось присутствие Гибсона с Даутри, которые бездельничая, опирались о швабры и наблюдали за ним. После долгого-долгого ожидания налетел сильный ветер, и платье затрепетало, развеваясь в воздухе, и тогда Арландес выпустил его из рук.

Сначала ветер унёс платье ввысь к сверканию солнца и яркому серебру облаков, а затем оно упало, меняя форму, извиваясь и клубясь. Арландес думал о том, какой увидел Люсию впервые: тогда она тоже танцевала. Падающая белизна надулась, а затем опала. "Пора", - подумал Арландес, - "пора отпустить Люсию". И всё же, он совершил ужасную ошибку. Ему этого не вынести. Он рванул на нос, как будто для того, чтобы снова схватить Люсию. Сильно ударившись грудью о леера, Арландес издал глухой, отрывистый звук, внезапно вспомнив, как ему, в общем-то неромантичному человеку, пришла на ум романтичная мысль швырнуть её платье ветрам: всё началось с оперетты "Заяц и Изабель", где принц разбросал обрезки золотистых волос возлюбленной и поклялся в верности её памяти с самого высокого возвышения, что только возможно соорудить на сцене. Арландес не помнил слов драматурга и не имел собственных, да и миг всё равно ушёл, потому что теперь её платье, вращаясь и падая, исчезало из видимости. Тогда он следил не за игрой актёров, а за Люсией, за тем как она перегнувшись через латунные поручни их высокой ложи, высунулась в напряжённую темноту театра, смеясь и плача. Ему не хотелось её отпускать. Он настолько безрассудно метнулся за платьем, что едва не вывалился за борт. Но было слишком поздно, и её поглотил серый дым фабрик Графтона.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53738/232233

Переводчики: tamika, Khalifstork