Готовый перевод Robin Hobb - Fool's Quest / Робин Хобб - Странствия Шута: Chapter 26 - A Glove

Глава двадцать шестая

Перчатка

О кандидате по имени Любимый, который родился в естественных условиях, у нас сохранились лишь обрывки сведений. Это оплошность Слуг, которые встречали ребенка по прибытии. Хоть он и говорит, что подробно рассказал о своих родителях, братьях и сестрах, но записи или вовсе не сделали, или они затерялись, пока его принимали и размещали. Некоторые утверждают, что кандидат сам выкрал и уничтожил их, но мне кажется, что это маловероятно. Многие из попечителей Любимого слишком переоценивают его сообразительность.

Родные убедили ребенка, что Клеррес – его новый дом, где о нем позаботятся. Поначалу он был послушным и жизнерадостным, но со временем замкнулся и потерял ко всему интерес. Он неохотно делился с теми, кто пытался узнать больше о его семье. Лишь с относительной уверенностью мы можем сказать, что он прожил со своими родными более двадцати лет, и что все трое его родителей состарились и не могли больше заботиться ни о себе, ни о Любимом. Изначально он утверждал, что у него есть две сестры, по которым он сильно скучает. Позднее же отрицал, что у него есть братья или сестры. Мы не нашли ни его родных, ни их потомков и не смогли воспользоваться отпрысками этой семьи, чтобы скрестить с ними Белых из нашего резерва.

Таким образом, Любимый – единственный из его рода, о ком у нас имеются сведения. Попытки получить потомство от Любимого для нашего собственного фонда Белых были тщетны. Он упрям, временами жесток, склонен спорить, и подстрекает к подобному поведению других Белых, если ему позволяют с ними общаться. Было решено заклеймить кандидата, чтобы его могли с легкостью узнать где угодно, однако он сопротивлялся и даже пытался выжечь готовую татуировку со своей спины.

Хоть это и крайняя мера, но я считаю, что его нужно устранить. А записи о его снах изъять из общего доступа и хранить отдельно, поскольку полагаться на них нельзя. Его своеволию нет предела, а уважение ему незнакомо. Я твердо убеждена, что для нас он бесполезен. И даже напротив, его присутствие пагубно, подстрекает к неповиновению и нарушает порядок и мир в Клерресе.

Слуга Яриэль

Следующие сутки после того, как мы сбежали от Двалии, нам с Шан пришлось тяжело. В первую ночь мы примостились под деревом, дрожа от холода и страха. Вокруг ствола огромной ели снежные сугробы создали подобие колодца, внутри которого землю устилала толстая подстилка из опавшей хвои. Согнутые вниз ветви укрывали нас, как шатер. Мы не могли скрыть следы, которые вели в наше укрытие, оставалось только надеяться, что никто не станет нас искать.

Издалека доносились вопли, гневные крики и странные звуки, которые я поначалу не могла распознать.
– Неужели это звон мечей?

– У бледных мечей не было.

– Может, они их стащили.

– Сомневаюсь. Сюда. Постели на землю свой плащ, чтобы мы на него сели, а сама залезай мне на колени. Я укрою нас обеих своим плащом. Так нам будет теплее.

Я удивилась не только великодушию Шан, но и тому, что эта мысль вообще пришла ей в голову. Когда мы устроились, я спросила:
– Где ты этому научилась?

– Однажды, когда я была совсем маленькой, мы с бабушкой возвращались из гостей. Колесо кареты попало в выбоину и сломалось. Была зима, ночь, а наш кучер ускакал за помощью. Она укрыла меня своим плащом, чтобы я не замерзла, – проговорила Шан мне в макушку.

Что ж. В детстве у нее были добрая бабушка и карета.
– Значит, не вся твоя жизнь была ужасна.

– Да. Только последние четыре-пять лет.

– Жаль, что тебе было плохо, – вздохнула я, и к моему удивлению, это была правда. В этот миг мы словно стали ровней, как будто я повзрослела или она стала младше.

– Шшш, – предостерегла она, и я тут же замолкла. По ночному лесу все еще разносились гневные вопли. Раздался пронзительный крик. Казалось, это никогда не кончится. Я уткнулась лицом в плечо Шан, и она крепче обняла меня. Несмотря на то, что мы тесно прижались друг к дружке, все равно было холодно. Мне казалось, что мы – упрямый орех, который громадный темный лес старается расколоть морозом. Донесся стук копыт, и, хотя лошадь проскакала вдалеке, я задрожала от страха. Я ожидала, что в любую минуту калсидийцы найдут нас, схватят и потащат обратно, и на этот раз белая женщина нас не защитит. Или явятся Винделиар с его туманом и Двалия с ее ласковыми, но жестокими руками, и заберут нас к Слугам. Я зажмурилась изо всех сил, жалея, что не могу не слышать.

Нет, волчонок. Уши стерегут тебя, пока глаза спят. Отдыхай, но будь настороже.

– Надо постараться поспать, – прошептала я. – А завтра уходить как можно быстрее и дальше.

Шан прислонилась спиной к дереву.
– Спи, – ответила она. – Я посторожу.

Я сомневалась, что в этом был смысл. Если они найдут нас, удастся ли спастись? От одного или двоих, может быть, получится убежать. Или дать им отпор, убить. Я дрожала от холода, но каким-то образом все равно уснула.

Среди ночи я очнулась от того, что Шан трясла меня.
– Слезь с меня. У меня затекли ноги! – Буркнула она мне на ухо.

Мне не хотелось слезать с ее колен. Когда я пошевелилась, плащ распахнулся, и крохи тепла, которые мне удалось сберечь, улетучились. С тихим стоном она поменяла позу.
– Сядь рядом, – велела Шан. Она сняла один из рукавов своего белого мехового плаща, я нырнула под его полу, сунула руку в пустой рукав, и почувствовала, что она обняла меня. Мне совсем не нравилось сидеть на жесткой промерзшей земле. Я потянула свободный край своего плаща и накинула его поверх нас. Мы съежились. Ночь стала холоднее, темнее и тише. Ухали совы. Я снова провалилась в беспокойный сон.

Когда я проснулась меня колотила дрожь, пальцы на ногах онемели, а спина окостенела. Я спала, зарывшись лицом в мех плаща, но одно ухо все же замерзло и болело. Утренний свет просачивался сквозь заснеженные ветви, под которыми мы ютились ночью. Я напряженно прислушалась, но различила только утреннюю птичью перекличку.

– Шан? Ты проснулась?
Она не пошевелилась, и в приступе ужаса я подумала, что она могла замерзнуть насмерть.
– Шан! – Я не сильно, но настойчиво потрясла ее. Она резко вздернула голову, уставилась на меня, не узнавая, а потом пришла в себя.

– Слушай! – Зашипела она.

– Ага. – Я говорила тихо: – Ничего, кроме птичьего пения. Думаю, надо выбираться и удирать как можно дальше.

Мы неуклюже поднялись. Выпрямиться под ветвями не удавалось. Мне было нелегко выбраться из ее теплого плаща и еще сложнее вытянуть из-под Шан свой собственный и надеть его. Он был ледяным, и в него набилось множество еловых иголок. Внезапно я ощутила голод и жажду.

Я первая вылезла из-под дерева, Шан выкарабкалась вслед за мной. Зимний день оказался таким ясным, что я прищурилась. Потом подняла пригоршню снега и положила его в рот – талой воды оказалось на удивление мало. Я наклонилась, чтобы загрести еще.

– Бери понемногу. Иначе ты еще больше замерзнешь.

Хоть в словах Шан и был смысл, но меня это почему-то разозлило. Я подняла немного снега и положила его в рот. Она снова заговорила:
– Нам надо двигаться в сторону дома. Не стоит идти обратно по следам саней. Если они нас ищут, то будут ожидать именно этого.

– Если они ищут нас?

– Думаю, что солдаты схватились со Слугами. Слуги будут искать тебя, если кто-то из них выжил. Но солдатам, надеюсь, на нас плевать.

– Пойдем в город, попросим помощи? Или на какую-нибудь ферму?

Она отрицательно покачала головой.
– Они натворили дел в том городке и заставили людей забыть, что были там. Думаю, нам лучше туда не соваться. Именно этого они от нас и ждут. Стучать в двери и просить о помощи мы тоже не можем. Сегодня нам лучше уйти отсюда подальше, но не по дороге, где нас могут заметить. Они станут расспрашивать о нас каждого встречного.

Ее слова имели смысл, но я отчаянно не хотела, чтобы Шан решала, что нам делать. Я напряженно задумалась, стараясь быть такой же рассудительной, как она.
– Нам надо идти там, где не проехать саням. И лошадям. Через подлесок. И по склонам.

– Как ты думаешь, в каком направление дом?

– Не знаю, – вздохнула я и подняла глаза к затянутому облаками небу.

Она огляделась вокруг и наугад решила:
– Пойдем в ту сторону.

– А что если так мы еще глубже забредем в лес и умрем там от холода и голода?

– Лучше это, чем то, что может случиться, если они нас найдут. Хочешь вернуться обратно и посмотреть, что будет – давай. А я иду в ту сторону, – и с этими словами она зашагала вперед.

Через секунду я заторопилась вслед за Шан. Ступать по ее следам было немного легче, чем самой торить дорогу в снегу. Она выбрала путь через холмы, прочь от лагеря наемников – это казалось правильным. Со временем склоны становились все круче, а заросли ежевики – все гуще.
– Там внизу должен быть ручей, – заметила я.
– Наверно, – согласилась Шан. – Но сани здесь не пройдут, да и лошади тоже.

Через секунду я заторопилась вслед за Шан. Ступать по ее следам было немного легче, чем самой торить дорогу в снегу. Она выбрала путь через холмы, прочь от лагеря наемников – это казалось правильным. Со временем склоны становились все круче, а заросли ежевики – все гуще.
– Там внизу должен быть ручей, – заметила я.
– Наверно, – согласилась Шан. – Но сани здесь не пройдут, да и лошади тоже.

Шан вела нас вдоль русла и против течения, пока не приметила удобное место, чтобы забраться на крутой берег. Может, подъем мог оказаться и сложнее, но все равно было нелегко. Кусты на этом берегу реки были еще более дикими и колючими. Когда мы, наконец, взобрались наверх, то обе взмокли, и я расстегнула ворот плаща.

– Я так хочу есть, – пожаловалась я.

– Не говори об этом, – сухо посоветовала Шан, и мы снова поплелись вперед.

Когда мы достигли вершины второго холма, у меня так скрутило живот от голода, как будто мне дали под дых. Накатила слабость, раздражение и тошнота. Я представила, что я – волк, и окинула взглядом снежный пейзаж, пытаясь высмотреть что-нибудь съедобное. Холм, на котором мы стояли, был расчищен, и летом, вероятно, служил пастбищем для овец. Из-под снега не торчало ни колоска дикой травы, не было ни деревца, чтобы защитить нас от пронизывающего ветра. Заметь я полевку, то, наверно, схватила бы ее и съела целиком. Но и мышей не было. От бессилия у меня из глаз брызнули слезы, кожу на обветренных щеках защипало.
Пройдет, шепнул мне Волк-Отец.

– Голод пройдет? – Удивилась я вслух.

– Да, пройдет. – Я вздрогнула от неожиданности, когда Шан ответила. – Сначала ты очень хочешь есть. Потом кажется, что тебя вырвет, но рвать нечем. Иногда плачешь. Или злишься. Но если не обращать внимания, то голод пройдет. На время.

Я с трудом брела вслед за Шан. Она вела нас через вершину скалистого холма и вниз в лесистую долину. Когда мы достигли деревьев, ветер стих. Я собрала немного снега, чтобы смочить рот. Губы потрескались от мороза, и я старалась не облизывать их.
– Откуда ты знаешь про голод?

Она ответила бесцветным голосом:
– Когда я была маленькой, и мне случалось капризничать, дедушка отправлял меня в мою комнату и лишал ужина. В твоем возрасте, мне казалось, что худшего наказания не придумать, потому что в те времена у нас служил великолепный повар. Его будничный обед был лучше, чем любой праздничный стол, за которым тебе доводилось сидеть.

Она с трудом плелась вперед. Склон был крутым, и мы спускались наискосок. У подножия холма она повернула и двинулась по равнине вместо того, чтобы начать одолевать новый заснеженный подъем. Хоть я и была благодарна за передышку, но с сомнением спросила:
– Мы пытаемся найти дорогу домой?

– В конце концов, найдем. А пока я пытаюсь увести нас как можно дальше от бандитов.

Я хотела обратно в Ивовый лес. Если бы каждый шаг приближал меня к дому, теплой постели и ломтику поджаренного хлеба с кусочком масла! Я не испытывала желания вновь карабкаться по снежным холмам и постаралась сохранять спокойствие. Через некоторое время Шан заговорила.

– Но я никогда не была взаправду голодна, когда жила у дедушки и бабушки. Я узнала, что такое голодать, когда они умерли, и меня отправили жить к матери и ее мужу. Если я говорила или делала то, что отчим считал неподобающим, он отправлял меня в мою комнату и запирал. Я сидела там иногда по нескольку дней. Однажды прошло три дня, я подумала, что умираю, и выпрыгнула из окна. Тогда была зима, и на кустах под окном лежало много снега. Я отделалась парой царапин и синяков, хромала с неделю, но не убилась. Моя мать встревожилась. Но не из-за меня, а из-за того, что могли подумать ее друзья, если бы я умерла. Или просто исчезла. У нее были планы на мое замужество. Одному ухажеру было лет больше, чем моему дедушке, у него был мерзкий слюнявый рот, и он смотрел на меня, будто я была последним пирожным на блюде. У другой семьи был сын, которого не интересовали женщины, и он хотел жениться на мне лишь для того, чтобы родители оставили в покое его приятелей и его самого.

Раньше я не слыхала, чтобы Шан так много говорила. Она не смотрела на меня, слова слетали с ее губ в такт тяжелым шагам. Я молчала, а она рассказывала, как ее били за дерзость, о младшем брате, который тайком щипал и пихал ее. В таком бедственном положении она прожила больше года, а когда наотрез отказала обоим ухажерам, к ней стал приставать отчим. Проходя мимо, он нахально шлепал ее пониже пояса, а, окончательно осмелев, стал подкрадываться, когда она сидела с книгой, и запускать руки ей в декольте. Большую часть времени она пряталась в своей комнате, заперев дверь.

Однажды она получила записку и поздно вечером улизнула из дома. В глубине сада ее ждала женщина с двумя лошадьми; они сбежали. Шан внезапно остановилась, тяжело дыша.
– Можешь немного пойти первой? – Попросила она.

И я пошла. Только теперь я поняла, насколько тяжела была эта работа, а ведь она выполняла ее с самого утра. Я шла извилистым путем между деревьев и кустов, где снег был не глубок. Мне все равно было нелегко, пот градом катил по спине, дыхание сбилось, и я не могла говорить. Казалось, что и у Шан иссякли слова. Я обдумала то, что узнала о Шан и пожалела, что она не поделилась своими бедами, когда только переехала к нам. Может, если бы я знала о ней больше, то относилась бы к ней лучше. Когда мы остановились отдохнуть, вспотевшее тело вмиг остыло, и я дрожала, пока мы вновь не побрели вперед.

Так долго, как Шан, я не протянула. Чтобы утешиться, я сказала себе, что была меньше ростом, и на каждом шагу была вынуждена высоко поднимать ноги, чтобы пробраться сквозь сугробы, а еще приходилось тащить тяжелый плащ. Когда я стала продвигаться настолько медленно, что у Шан лопнуло терпение, она вновь пошла первой и вывела нас в широкую долину. Я отчаянно надеялась найти там пастуший домик или ферму. Но дымка, поднимающегося из трубы, было не видать, а слышны были только птичьи голоса. Если овцы и скот и паслись здесь летом, то на зиму их угнали домой в загоны.

По мере того, как солнце клонилось к горизонту, на нас ложились тени холмов. Я поняла, что мы идем на восток и попыталась сообразить, значит ли это, что мы приближаемся к Ивовому лесу, но слишком устала, к тому же голод снова давал о себе знать.
– Скоро придется искать какое-нибудь укрытие, – заметила Шан.

Я подняла глаза, так как до того смотрела только ей в ноги. Хвойных деревьев не было, но к югу я заметила оголенные ивы, стоявшие вдоль реки. Под их серыми ветвистыми кронами лежал неглубокий снег.
– Может, под теми ивами? – Предложила я и тут же добавила: – Если не найдем ничего лучше.
Шан согласилась, и мы двинулись в сторону деревьев.

Смеркалось, ясный день, который казался почти погожим, стал мрачным, а холод словно опускался с самого неба. Впереди виднелись заросли кустов, которые обозначали границу очередного водораздела, преграждавшего наш путь.

Нам повезло: наверно, весной ручей был бурным, потому что его русло глубоко прорезало луг, но сейчас его сковывал лед. Корни деревьев извивались по склону крутого берега, как веревочный занавес, за ними зияли глубокие пустоты. Мы отряхнули снег с подолов плащей, раздвинули полог из корней и ступили в темноту.

Тут хорошо. Устройся и отдохни. Я почувствовала, что Волк-Отец расслабился внутри меня.

– Я все еще хочу есть, – пожаловалась я.

Шан устроилась на ночь, надвинула капюшон на голову и притянула к себе колени, пряча их в плаще. Я повторила за ней.

– Спи. По крайней мере, когда спишь, о голоде не думаешь, – посоветовала Шан.

В ее словах был здравый смысл, я положила лоб на колени и закрыла глаза. Как же я устала. И хотела снять сапоги. Я грезила о горячей ванне и пуховой перине. А потом уснула. Мне снилось, что меня зовет отец. Потом – что я дома, и на вертеле в кухне поджаривается мясо. Я чувствовала его запах и слышала, как шипят угли, когда на них капает жир.

Детеныш, проснись, но не издавай ни звука. Будь готова бежать или драться.

Я открыла глаза. Стояла глубокая ночь. Через надвинутый капюшон и занавес корней я увидела огонь. Прищурившись, я разглядела небольшой костер у края реки. Над огнем на вертеле жарилась птица. Никогда не слышала более восхитительного запаха. Между мной и костром мелькнула мужская фигура. Калсидийский солдат. Они нас нашли.

Я могла бы тихонько выскользнуть из нашей берлоги и прокрасться мимо костра, но вместо того, осторожно нащупала под капюшоном губы Шан, а когда она очнулась, плотнее зажала ей рот. Секунду она боролась со мной, а потом замерла. Я не проронила ни звука. Она отодвинула капюшон, и пламя костра отбросило полосы теней на ее замершее от напряжения лицо. Она наклонилась и прошептала мне в ухо:
– Это Керф. Тот, что обещал нам помочь.

Осторожно, предупредил Волк-Отец.

– Я ему не доверяю, – ответила я одними губами.

– И я. Но у него есть еда.

Шан попыталась неслышно вытащить ноги из-под плаща, но Керф повернулся в нашу сторону и сказал:
– Я знаю, что вы там. Не бойтесь. Я пришел, чтобы отвести вас домой. Обратно к семье. Выходите и поешьте.

Несмотря на акцент, его голос казался приятным. Ох, как я хотела ему поверить. Шан легонько оттолкнула меня, давая понять, что пойдет первой. Она выбралась из-за занавеса корней и выпрямилась.
– У меня нож, – соврала она. – Если только попробуешь ко мне прикоснуться, я тебя убью.

– Я не такой, – спокойно ответил он. – Я не насилую женщин.

Она издала короткий злой смешок.
– Хочешь сказать, что ты не калсидиец? Или не мужчина? – Съязвила Шан. Я не хотела, чтобы она его разозлила. Разве нельзя просто притвориться, что мы ему верим, пока не поедим?

– И то, и другое, – признал он и рассмеялся еще злее и горше, чем Шан. – Хотя мой отец согласился бы с тобой. Он говорит, что я слишком долго жил под крылом матери, что меня надо было забрать у нее, когда мне стукнуло семь, как других его сыновей. Но он воевал, так что я остался с ней до четырнадцати лет. Ни я, ни мать не были рады его возвращению.
Он замолчал, опустился на одно колено и перевернул вертел с птицей.
– Пять лет я позорил и разочаровывал его. В конце концов, он отослал меня под присмотром брата, чтобы этот налет сделал из меня мужчину, - на этих словах Керф с досадой покачал головой.

Он не смотрел на нас. Шан поманила меня рукой, чтобы я вышла из укрытия. Я повиновалась и, тихо выбравшись, замерла в отдалении среди теней.
– Я пойду соберу еще дров для костра, – сообщил он и скрылся в темноте.
Мы услышали, как заржала и переступила с ноги на ногу лошадь. Он успокоил ее несколькими словами и двинулся дальше. Шан стремглав метнулась к ручью и перепрыгнула через него. Я тут же последовала за ней. Она упала на колени рядом с костром.

– Еще сырое.

– Мне все равно, – отмахнулась я.

Шан выхватила птицу из огня и начала размахивать вертелом, чтобы немного остудить мясо, но тушка соскользнула и полетела в снег. Я кинулась к ней, подхватила и разорвала пополам. Местами мясо было обжигающим, местами холодным от снега, а местами – просто сырым. Мы жадно ели стоя, не обращая внимания на слишком горячие куски. Я слышала, как Шан глотает, и как хрящики хрустят у нее на зубах. Птица была небольшой, и мы быстро покончили с ней, но я испытала ни с чем несравнимое облегчение – голод отпустил.
– Лошадь, – скомандовала Шан.
Я не хотела покидать костер, но знала, что она права. Меня совершенно не смущало то, что я собиралась украсть лошадь у человека, который поделился с нами пищей. Я поспешила за Шан туда, откуда доносились звуки животных. После света огня моим глазам понадобилось время, чтобы приспособиться к темноте. Лошадей было две: коричневая и белая, обе стреножены. Их седла лежали неподалеку. Я беспомощно посмотрела на Шан. Раньше мне никогда не приходилось седлать лошадь.

– Осторожно, – шепнула я, когда она опустилась рядом с передними ногами белой лошади. Я наблюдала, как она ощупывает веревки.

– Не могу понять, как их распутать.

– Так сними варежки.
Я пыхтела над седлом, которое едва могла приподнять, чтобы подтащить к лошади, и не имела представления, как закинуть его на спину коня.

– Они завязаны на узел?

– Нет, там есть застежка, – раздался спокойный голос Керфа прямо позади нас. – Сейчас положу дрова у огня и помогу вам оседлать лошадей. Если вы действительно хотите ехать верхом в темноте.

Мы замерли. Мне стало немножко стыдно. Шан поднялась.
– Я не в долгу перед тобой. Ты был вместе с теми, кто похитил нас. И хоть теперь ты пытаешься исправить то зло, что нам причинили, мы тебе ничего не должны.

– Я знаю. – Он подошел к костру, ссыпал дрова рядом, сел на корточки и подложил в огонь полено. Казалось, он не заметил, что мы съели птицу, которую он жарил. – Я здесь лишь по одной причине: чтобы отвезти вас обратно к вашим людям.

– И ты ничего не ожидаешь от меня взамен? – Язвительно поинтересовалась Шан.

– Нет. – Он простодушно взглянул на нее. – Не буду врать: я считаю тебя красивой. Об этом ты и так догадалась по моему взгляду. Но я понимаю, что ты ничего не должна мне. Я попытаюсь тобой воспользоваться.

Этими словами он совершенно обезоружил нас. Мы неуверенно вернулись к костру. Я вытянула к огню перепачканные руки и ощутила на лице тепло. Пожиток у него было достаточно: он расстелил рядом с огнем одеяло для нас с Шан. Мы потеснились, чтобы уместиться на нем вместе, но так было только теплее. Себе он постелил с другой стороны костра.

– Я все равно ему не верю, – шепнула я Шан, уже засыпая. Она не ответила.

Калсидиец умел добывать пищу. Когда мы проснулись следующим утром, он уже развел огонь и жарил на нем тощего зимнего зайца. Я не двигалась, свернувшись под своим тяжелым плащом и наблюдала, как он возится с луком и стрелой, которой убил зайца. Я подумала, не он ли стрелял в нас с Персеверансом, когда мы убегали. Не он ли подстрелил моего друга. Мне все еще было тяжело вспоминать события того дня. Те мгновения, когда я была во власти туманного человека, совершенно стерлись. Но я была уверена, что они не вернулись искать мальчишку, которого подстрелили. Я мельком видела его и надеялась, что он вернулся в Ивовый лес, и не был тяжело ранен. Неожиданно я вспомнила мертвого Ревела, который лежал посреди коридора, и судорожно всхлипнула. Шан проснулась.

– Что случилось? – Воскликнула она и быстро села, буравя взглядом Керфа.

– Они убили Ревела, – выдавила я.

Она перевела на меня сердитый взгляд:
– Убили? – переспросила она сухо, но в ее словах не было вопроса.
Мы с Шан мало говорили о том, что испытали и что видели в тот день. Нас слишком одурманил коричневый суп, и озабочены мы были лишь тем, чтобы дожить до следующего дня. Нас не оставляли наедине, чтобы мы могли обсудить то, чему стали свидетелями. Ни одна из нас не хотела изливать душу на глазах у захватчиков.
– Хватит плакать, – одернула меня Шан.
Столь резкий упрек означал, что она все еще считает Керфа врагом. А раз так – нельзя выказывать слабость.

Она права.

Я отвернулась, вытерла слезы о капюшон и медленно села. Двигаться было мучительно: все мышцы болели, а холодный воздух проникал под одежду. Мне хотелось плакать. Броситься наземь, вопить, рыдать и кричать.

– У меня только одна кружка, – извинился Керф. – Придется использовать ее по очереди.

– Для чего? – спросила Шан.

– Для бульона из талой воды и птичьих косточек со вчера. Будем подогревать по одной кружке за раз.

Шан не ответила ни упреком, ни благодарностью. Мы поднялись, поправили одежду и вместе отряхнули и скатали одеяло. Она протянула его мне, как бы говоря калсидийцу, что оно теперь наше. Если он и заметил этот жест, то не подал виду.

Разговоров было не много. Нам с Шан было нечем заняться перед дорогой, кроме как позавтракать зайцем и выпить бульона. Калсидиец растопил снег в оловянной кружке, бросил туда птичьи косточки и подогрел ее над огнем. Шан выпила первую чашку, и он приготовил следующую для меня. Вкус был замечательным, по моему телу разлилось благодатное тепло. Пока я смаковала последние капли, он оседлал лошадей и собрал свои пожитки. Я наблюдала за ним, и во мне зашевелилось смутное беспокойство, причины которого я не понимала.

– Ты возьмешь белую лошадь. Я поеду на другой, девочка – позади меня. Коричневая выносливее и лучше обучена.

Меня затошнило. Я вообще не хотела ехать с этим человеком.

– Именно поэтому мы с Би возьмем коричневую кобылу, – твердо возразила Шан. Не дожидаясь ответа, она подошла к коричневой лошади и с легкостью, которой я позавидовала, запрыгнула в седло. Она наклонилась вниз и протянула мне руку. Я ухватилась за ее ладонь, решив, что заберусь на этого коня, даже если мне придется карабкаться по его ноге. Но прежде чем я успела сделать усилие, калсидиец подхватил меня и усадил на лошадь. Мне пришлось примоститься позади седла и держаться лишь за плащ Шан. Я молча устроилась, однако кипела негодованием от того, что он дотронулся до меня.

– Не за что, – горько усмехнулся калсидиец и водрузился на белую лошадь. Он потянул за узду и направился вдоль ручья. Спустя секунду, Шан тронула бока коричневой кобылы, и мы последовали за ним.
– Почему мы едем в эту сторону? – Спросила я у Шан.

– Здесь лошадям будет легче забраться на берег, – ответил вместо нее Керф.
И оказался прав: обрывистый берег перешел в пологий склон. Мы ехали по следам, которые он, видимо, оставил накануне. Когда мы оказались на ровной поверхности, он снова направил нас по цепочке старых отпечатков на снегу.

– Ты ведешь нас туда, откуда мы пришли! – Набросилась на него Шан.

– Вы шли не в том направлении, – сдержанно ответил он.

– Откуда нам знать, что ты не везешь нас обратно в лагерь к другим солдатам?

– Это не так. Я везу вас обратно к вашим людям.

Некоторое время мы следовали за ним в тишине. Меня угнетало видеть с какой легкостью лошади идут по снегу, по которому мы вчера брели с таким трудом. Поднялся легкий ветер, который гнал в нашу сторону гряду серых облаков. Вскоре калсидиец посмотрел на небо и повернул лошадей с проторенной тропинки.
– Так надо? – Озабоченно прошептала я на ухо Шан.
От ее ответа у меня упало сердце:
– Не знаю. Я запуталась.

Керф повернулся к нам и сказал:
– Я везу вас к вашим людям, честное слово. Вам, наверно, сложно мне поверить. Но это так.

По нехоженому снегу лошади продвигались медленнее. Мы взобрались на холм и оказались на его вершине, внизу раскинулась поросшее деревьями поле. Вдалеке я заметила дорогу, а за ней – небольшую ферму. Из трубы поднимался и исчезал на ветру бледный дымок. Я всем сердцем хотела броситься туда и попроситься внутрь, чтобы хоть ненадолго оказаться в тепле и покое. Как будто услышав мои мысли, Керф сказал:
– Нам надо избегать дорог, мы не можем ехать через города и останавливаться на фермах. Калсидийцев не слишком жалуют в ваших краях, – с этим он развернул коня, и мы двинулись вслед за ним по гряде невысоких холмов.

Когда солнце миновало зенит, и облака начали темнеть с наступлением вечера, Шан заговорила:
– Нам не стоит оставаться на холмах в снегопад. Мы едем весь день. Лучше поискать место для привала до наступления темноты.

Он вздохнул.
– Я на воинской службе второй год. Поверьте мне. Я найду подходящее место для ночевки. Не забывайте, я везу вас обратно к вашим людям. С ними вы будете в безопасности. – Он указал рукой вперед. – Видите вон там, где ели? На ночь мы остановимся в той низине.
Я оглядела поросший лесом склон холма, из которого тут и там между деревьев из-под снега торчали валуны. Наконец я поняла, что меня встревожило раньше.

Я вцепилась в плащ Шан и придвинулась ближе, чтобы сказать ей на ухо:
– Той ночью все только и делали, что дрались и разбегались. Откуда у него две лошади и все, что нужно?

– Ну не все, – прошептала Шан в ответ. – У него нет запасов еды, нет посуды для готовки. Ему просто повезло поймать этих двух лошадей.

– Может быть, – неохотно согласилась я.
Пошел снег, крупные снежинки налипали на плащ и ресницы. Я спрятала нос в плаще Шан. Лицо согрелось, а размеренный шаг коней навеял сон. Почувствовав перемену ритма поступи лошади, я подняла голову. Мы спускались с холма между стволами огромных елей. Тут и там выступали валуны. До меня дошло, что они обработаны, как будто раньше на этом месте возвышались крепостные стены и дома. Наш путь извивался между опрокинутых камней и нависающих ветвей. Здесь сугробы были не такими глубокими, временами мы задевали поникшие ветки, чем вызывали короткий снегопад.

– Уже недалеко, – сообщил Керф, и я почувствовала облегчение. Я устала и хотела спать. Солнечный свет почти не проникал сквозь деревья.

Внезапно Шан напряглась в седле.
– Недалеко до чего? – Настороженно спросила она.

Он повернулся к нам и спокойно сказал:
– До ваших людей.

Я заметила проблеск огня среди деревьев, в этот же миг Шан натянула поводья. Чуть было не свалившись, я вцепилась в ее плащ, она ударила лошадь по бокам и закричала:
– Пошла, пошла!

Но было слишком поздно. Слуги уже были тут – белые плащи делали их практически невидимыми на снегу в тусклом свете. Двое внезапно перекрыли тропу у нас за спиной, а когда Шан попыталась повернуть лошадь в сторону, откуда ни возьмись выпрыгнула Реппин и схватила кобылу под уздцы. Шан попыталась наехать на нее, но лошадь захрапела и встала на дыбы. В следующую секунду я выпустила из рук плащ Шан, потому что другой Белый схватил и стащил меня с крупа.
– Он у меня! Шайсим у меня! – Закричала Алария.

– Не причинять ему вреда! – Скомандовала приближавшаяся к нам Двалия. Шан вопила и пинала лурика, которая держала коричневую лошадь под уздцы. Керф пытался успокоить ее:
– Тише! Ты в безопасности! Я привез вас к вашим людям!

– Ублюдок! – Орала она. – Подлая тварь! Ненавижу! Всех вас! – Она снова попыталась пришпорить лошадь, но Керф успел спешиться и надежно держал ее.
– Что с тобой? Ты со своими, в безопасности!

Я прекратила сопротивляться, но Шан не останавливалась, кричала и брыкалась. Винделиар приветствовал меня теплой улыбкой. Только тут до меня дошло, что они использовали Керфа, чтобы исполнить волю Двалии. Я оказалась в плену у Аларии, которая, крепко держа воротник моего плаща и вцепившись в мою руку, толкала меня к небольшому лагерю. Я боялась увидеть солдат, но там оказалась лишь одинокая лошадь, натянутое между деревьев одеяло, которое служило подобием шатра, и небольшой костерок. Лицо Двалии покрывали синяки. Она бросилась ко мне и схватила за другую руку.

– Быстрее! – Скомандовала она громким шепотом. – Они все еще ищут нас. Двое только что проехали у подножия холма. Надо увести шайсим отсюда как можно быстрее.
Она грубо встряхнула меня за рукав.
– И не надейся снова выдать себя за мальчика! Ты – девчонка. Нас послали не за тобой. Но ты – наша единственная надежда вернуть благосклонность Клерреса. Быстрее! Сделай что-нибудь с этой девицей! Заставь ее замолчать! Из-за нее нас найдут!

Они, наконец, стянули Шан с лошади, Керф крепко держал ее за запястье.
– Что с тобой? Ты в безопасности! – Он все повторял одно и то же.
Она оскалилась, продолжая бороться.

– Держите ее! – Приказала Двалия двум лурикам и толкнула меня в их руки. Алария сжала одну мою руку, а Реппин вцепилась в другую. Они держали меня между собой так, что я почти болталась над землей. Двалия достала из набедренной сумки свиток и необычную перчатку. Я не могла разобрать, из чего она сделана. Она была почти прозрачной, только на кончиках трех пальцев виднелись три сморщенные серебристые пуговицы.

– Я не уверена, что сработает, – сказала Двалия дрожащим голосом. Она развернула свиток и поднесла его к тусклому огню. Костерок был со всех сторон обнесен стеной из снега, чтобы его не было видно издалека. Ей пришлось низко склониться. Она изучила написанное, выпрямилась и скомандовала:
– Подведите их обеих к камню. Я пойду первой, потом Винделиар. Алария, возьми Винделиара за руку и крепко держи шайсима. Реппин, ты возьми шайсима за другую руку, дальше – Керф. Керф, веди сюда девицу. Сула, ты идешь последней. Лошадей придется оставить.

У меня закружилась голова. Снова в плену, снова меня тащат навстречу еще большей опасности. Не верилось, что все это может для нас хорошо кончиться. Я не представляла, зачем Двалия заставляет нас взяться за руки. Реппин так вцепилась в мое запястье, как будто хотела сломать его. Может, так и было. Керф не был столь же груб, но снял варежку и крепко взял меня за другую руку. Вырваться не удастся. Но я попыталась. Он беззлобно улыбнулся моим потугам. Как же я не заметила, что он одурманен?

Из-за деревьев донеслись голоса. Калсидийцы. Они звали друг друга на своем языке.
– Вперед! – Судорожно выкрикнула Двалия.
Я не понимала, что она хотела сделать, а потом увидела камень-свидетель, который пьяно кренился вбок под напором гигантской ели, которая росла почти из-под него.

– Нет! – закричала я, когда Двалия схватила Винделиара и потянулась рукой, затянутой в перчатку, к полустертой руне. – Это опасно! Папа сказал, что это опасно!
Но Двалия прикоснулась к монолиту и исчезла у меня на глазах. Она не отпустила Винделиара, и он канул в камень вслед за ней, а потом – и Алария. Я снова закричала и услышала ответный вопль Шан. А в следующую секунду, меня словно озарило молнией. Я увидела, я поняла. Изменить судьбу. Один крошечный шанс. Не для себя. Мне спастись было практически невозможно. Но я могла защитить Шан. Я оскалилась, резко извернулась к голой руке Керфа, державшей мое запястье, и укусила что было мочи его указательный палец. Зубы вонзились во вторую фалангу, я ощутила во рту вкус крови. Калсидиец завизжал и отпустил Шан, чтобы оторвать меня, но я крепко вцепилась в него руками и зубами и потащила вслед за собой в вязкую темноту, усеянную тусклыми звездами.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/59190/273850

Переводчики: onyxjungle