Готовый перевод GEORGE W.M. REYNOLDS THE MYSTERIES OF LONDON / Тайны Лондона: 51-55

Глава 51.

Диана и Элиза.

На следующее утро после событий, которые были описаны выше, миссис Арлингтон сидела за завтраком в симпатичной маленькой гостиной великолепного особняка, который граф Уоррингтон подобрал для нее на Довер-стрит, Пикадилли.

Было около одиннадцати часов; И Чародейка была одета в восхитительное домашнее платье. Положив маленькие ножки на пуфик возле каминной решетки, и устроив свои прекрасные формы в большое кресло, она разделила свое внимание между шоколадом и колонками «Утреннего вестника». Она неизменно затягивала утреннюю трапезу как можно дольше, просто потому, что это помогало убить время, пока не наступал час для одевания. Затем она принимала визитеров, заполняя временной промежуток между тремя и четырьмя часами, когда к двери подъезжала карета. Катание в парке или посещение магазинов (в зависимости от погоды), заполняли ее время от шести до семи. Затем опять смена туалета к ужину. Вечером тет-а-тет с графом Уоррингтоном, который, иногда, приезжал к обеду, или посещение театра, оперы или концерта, - а в полночь спать, а чаще, позже, гораздо позже.

Такова была рутина существования Чародейки.

Граф Уоррингтон вел себя очень мягко по отношению к ней. В первый день каждого месяца он присылал ей чек для своего банкира на две сотни гиней. Он поставлял ей вино из своего подвала и часто делал ей самые великолепные подарки в виде драгоценностей, тарелок, кашемиров и т. Д. Мебель для ее особняка стоила полторы тысячи фунтов; И все счета были оплачены на ее имя. Она не была расточительной, как многие женщины в ее ситуации, и поэтому, не делая долгов, она экономила деньги.

Мы не можем сказать, что граф Уоррингтон по-настоящему любил ее. Его первый любовный жизненный опыт был настолько разрушителен, что можно было сказать, что они были погребены в могиле несбывшихся надежд и устремлений. Поэтому он считал, что никогда не сможет снова полюбить. Но ему нравилась миссис Арлингтон; И у него были все основания полагать, что она верна ему. Он был очарован ее разговором и манерами: он видел в ней женщину, которая не требовала все для себя, а напротив, всячески угождала ему, - она никогда не пыталась возбудить его ревность, или демонстрировала порывы страсти, просто ради утверждения своей независимости или чтобы показать свою власть над ним, —и в ее обществе он забывал о политике ( которая его глубоко интересовала) и все эти маленькие неприятности, -
реальные или мнимые, от которых зависит каждый человек в этом мире, будь его состояние не столь благополучным!

И Диана была верна ему. Она была женщиной, естественно склонной к добродетели: - обстоятельства сделали ее такой, какой она была. Она смотрела на графа Уоррингтона как на благодетеля; И, хотя она на самом деле не любила его больше, чем он любил ее, он нравился ей почти с тех же позиций, что и она нравилась ему. Ее тщеславие было удовлетворено тем, что она поразила такого красивого человека, чье богатство и высокий ранг стали предметом желания со стороны всех дам, такого статуса как Диана; более того, он нашел ее приятным компаньоном, добрым и снисходительным, и, таким образом, их связь продолжалась на такой основе, когда не было ничего такого, что могло бы угрожать их связи или ослабить ее.

Они никогда не говорили о любви в свете их связи. Граф никогда не стоял на коленях у ног его любовницы; И он не давал обеты постоянства и верности каждый раз, когда видел ее. Она действовала по тому же принципу. Между этими двумя людьми была большая реальная дружба и доброе чувство, но не было даже искорки слащавой сентиментальности. Граф мог доверять Диане: он делился с ней своими планами и судебными разбирательствами, будь то в отношении его политической карьеры или управления имением; И она неизменно давала ему совет, который наиболее соответствовал его интересам. Поэтому он выразил ей полное доверие, и, мы видели, как он выполнял все свои щедрые планы по отношению к Элизе Сидней.

Но продолжим.

Миссис Арлингтон сидела за завтраком, как мы уже говорили, когда вошел слуга и сообщил ей, что мисс Сидней просит с ней встречи. Диана немедленно приказала принять Элизу.

- Простите это раннее и бесцеремонное посещение, мой дорогой друг, - сказала Элиза, ласково пожимая протянутую руку, чтобы поприветствовать ее.

- Для вас, Элиза, я всегда дома, - ответила Чародейка. - Но вы так бледны! Проходите - сядьте рядом со мной, и скажите мне, каким образом я могу услужить вам.

- Мой дорогой друг, - продолжала Элиза, - я должна раскрыть вам секрет, - рассказать о позорном поступке.

- О, вы тревожите меня, Элиза! .. Что плохого случилось с вами?

- Нет, слава богу! Угрызения совести одного человека спасло меня от позора и разорения, но прочтите это, и все поймете.

И с этими словами Элиза протянула миссис Арлингтон письмо, которое Стивенс сунул под ковер на лестнице предыдущим вечером.

Диана внимательно прочитала письмо; И вспышка возмущения оживила ее прекрасное лицо, когда она, таким образом, узнала о жестоком заговоре, задуманном Гринвудом против чести Элизы Сидней.

- Какой же злодей, этот Джордж Монтегю! - воскликнула Диана, прочитав письмо.

-Простите меня, дорогой друг, - сказала Элиза, взяв руку миссис Арлингтон и сжав ее своими руками, - простите меня, если я утаила один секрет своей жизни от вас. Этот Джордж Монтегю, человек которого я когда-то любила!

- Вы! - воскликнула пораженная миссис Арлингтон.

- Да, Диана, я когда-то любила этого человека - перед фатальным разоблачением, которое привело к моему тюремному заключению, - но он вел себя как злодей, - он старался воспользоваться моей любовью, - и я подавила чувство в своей груди!

- О, вы смогли это сделать, чтобы победить страсть, которая была бы фатальной для вашего счастья, - и никогда вашим надеждам не было суждено сбыться—с честью для себя, - добавила миссис Арлингтон, понизив голос почти до шепота.

- Увы, вы правы! Я стояла на краю пропасти - я убежала, - но Монтегю или Гринвуд, - какое бы имя он не выбрал - преследует меня, чтобы добиться моего бесчестья.

- Преступления этого человека безграничны, а его настойчивость безудержна, - сказала Диана.

- Что я могу предпринять, - требовательно спросила Элиза, - чтобы избежать его махинаций? Какой системе я должна следовать, чтобы избежать его преследований? Представьте сегодня мой ужас, когда проснувшись утром, я вспомнила, что вчера уснула не в своей постели и что я не могла думать ни о чем, как только о том, что произошло вчера со времени ужина! Тогда я обнаружила, что колокольчик в моей спальне был отрезан, и оружие, которое я привыкла держать под подушкой с тех пор я впервые появилась на вилле, исчезло! О, как я была встревожена - я содрогнулась, хотя это был светлый день и все было спокойно и тихо. Наконец я вызвала прислугу - и она вошла, принеся мне письмо, которое она обнаружила под ковровым покрытием на лестнице, за несколько минут до этого. Это то письмо, которое вы сейчас читали, объяснило все. Скажите мне, скажите, Диана, как я могу избежать преследования и бороться с интригами этого человека?

- Увы, мой дорогой друг, - ответила миссис Арлингтон, после нескольких минут раздумья:- Я не знаю эффективного метода, кроме как отъезда из Лондона.

- И если я покину Лондон, я уеду из Англии, - сказала мисс Сидней. - Но я ничего не могу сделать без согласия того, перед кем у меня такие глубокие обязательства.

- Вы имеете в виду графа Уоррингтона? - заметила миссис Арлингтон. - Я восхищаюсь чувством благодарности, которое воодушевляет вас. Граф сделает все возможное, чтобы посодействовать вашим взглядам и внести свой вклад в ваше счастье. Вы проведете день со мной, Элиза, здесь, по крайней мере, вы в безопасности, - а я немедленно напишу записку графу и попрошу без промедления приехать ко мне.

- Его светлость, возможно, будет раздражена....

- Ничего не бойтесь, Элиза, я увижусь с графом в другой комнате, и пусть его нежелание встретиться с вами не причиняет вам боль: вы хорошо знаете мотив его поведения. Память о вашей матери....

- Я хорошо понимаю, что у него не может быть никакой антипатии ко мне из-за меня самой, - перебила ее Элиза; -
Иначе он не мог бы поступать со мной таким образом, который вызывает только благодарность!

Миссис Арлингтон отправила записку лорду Уоррингтону, а затем поспешила одеться, чтобы принять его.

Через час прибыл граф.

Он и миссис Арлингтон удалились для совместного обсуждения.

Было четыре часа, когда дворянин ушел, а Диана вернулась в комнату, где оставила Элизу Сидней.

- Граф Уоррингтон, - сказала Чародейка, и ее лицо оживилось от радости, - с вниманием выслушал рассказ о подлости Джорджа Монтегю Гринвуда, который я рассказала ему. Его светлость и я, поскольку он сделал мне честь проконсультироваться со мной, - обсудили наилучшие способы обеспечения вашего спокойствия и безопасности; И мы пришли к выводу, что вам лучше оставить Англию на некоторое время. Непоколебимость этого наглого дурного человека, опирающегося на его богатство, может достичь вашей гибели - вы сами остаетесь невиновным при виновном участии! Граф рекомендовал Италию как страну, которая, скорее всего, порадует вас, и тем более, что он сам владеет очаровательной виллой в Кастельчикале.

-Как его милость добра ко мне! - воскликнула Элиза, и слезы благодарности полились из ее глаз.

-Несколько лет назад, - продолжала Диана, - граф отправился в континентальный тур и провел два года в Монтони, столице Великого Герцогства Кастельчикала. Он был так очарован этим восхитительным городом, что купил небольшое поместье в пригороде, желая время от времени проводить лето среди итальянских пейзажей и под итальянским небом. Однако эта идея так и осталась идеей, в связи с новыми занятиями и новыми интересами, и на долгое время вилла в Монтони оставалась пустой, не считая старого швейцара и его жены. Дом расположен на берегу реки, которая протекает через Монтони и окружен самыми восхитительными пейзажами. Эта вилла может стать вашей резиденцией на столько времени, насколько вам захочется. И граф договорится со своими лондонскими банкирами, чтобы ваш доход регулярно выплачивался их агентами в Монтони. Его светлость, кроме того, поручил мне предоставить вам необходимые средства для ваших расходов на путешествие.

- О! мой драгоценный друг, как я могу засвидетельствовать свою признательность.....

- Ни слова больше, ни слова! - прервала миссис Арлингтон, игриво закрывая губы Элизы рукой. -Граф понимает, что он выполняет священный долг в память о его покойном дяде, таким образом заботясь о вас, о потомке дочери дяди, и, с моей стороны, Элиза, это удовольствие оказать вам услугу, Но я еще не закончила. Граф отправился прямо в Ричмонд, чтобы повидать некоего графа Альтерони - благородного изгнанника из Великого Княжеского Кастельчикала - с которым, похоже, граф был знаком еще в Италии. Его задача состоит в том, чтобы получить для вас несколько писем для входа в некоторые лучшие семьи Монтони, так что вам может и не понадобиться другое общество.

- Я буду таким образом жить в уединении, - сказала Элиза, - но этот дополнительный акт доброты был едва ли необходим.

- У графа есть свои собственные соображения; И, может быть, эти письма могут оказаться полезными для вас - кто знает? - воскликнула миссис Арлингтон. -Но я должна заметить, что я не могу думать о том, чтобы расстаться с вами, пока вы совсем не покинете Англию. Через три-четыре дня будут завершены необходимые приготовления к вашему путешествию: вы должны остаться здесь в качестве гостя. Граф сам рекомендовал такой шаг; В том случае, - добавила миссис Арлингтон, - если мой дом и мое общество будут вам приятны ....

- О, как такая мысль может прийти вам в голову? воскликнула Элиза, обнимая Диану с самой горячей благодарностью. - Ах, и это всего лишь через несколько часов с того момента, как я сказала, что была бы счастлива, назвать вас Сестрой.

- И вы не краснеете, Элиза, называя меня вашей сестрой? - сказала глубоко тронутая миссис Арлингтон.

- Краснеть называя вас моей сестрой! - воскликнула мисс Сидней, как бы возмущенная самой мыслью. - О, нет, никогда, никогда! Вы самая благородная из женщин, и я люблю - я почитаю вас!

- Тогда мы будем сестрами по сердцу, если и не по крови, - сказала Диана, возвращая объятия ее подруги; - И, возможно, наша привязанность друг к другу будет более искренней, чем существующая между многими теми, кто действительно является отпрысками одних и тех же родителей.

Миссис Арлингтон дала указания своим слугам, что ее «нет дома» для всех, кроме графа Уоррингтона; И поездка в парк - посещение магазинов - театр вечером - все были принесены в жертву Дианой ради удовольствия быть в обществе Элизы.

Мисс Сидней отправила записку на виллу в Верхнем Клэптоне, объявив о своем намерении остаться на несколько дней с миссис Арлингтон. А вечером, только что вернувшаяся Луиза из той поездки, куда направило ее фальшивое письмо, написанное Стивенсом, появилась на Дувр-стрит, с одеждой и прочим для своей хозяйки, а затем она получила указания относительно предполагаемого отъезда на Континент.

Глава 52.

Ложе больного.

А мы возвращаемся в жилище Ричарда Маркхэма в тот день, когда Элиза Сидней обратилась к своему другу, миссис Арлингтон, как это было в предыдущей главе.

Ричард очнулся от своего долгого и болезненного сна.

Он открыл глаза и незаметно огляделся вокруг. Он был в своей постели, и рядом с ним сидел Уиттингем.

- Слава Богу! - воскликнул преданный старый слуга;—и представив себе, что по случаю счастливого выздоровления надо цитировать Библию, он произнес громким и торжественным голосом первое предложение, которое всплыло в его памяти,—"мой язык - это перо готового писателя".

-Как долго я болел, Уиттингем?» - спросил наш герой слабым голосом.

-Четыре благословенных дня, когда вы были лишены своих ощущений, мастер Ричард, - ответил он; - И самыми страшными были мои опасения, что вы больше никогда не придете в себя. Я поддерживал себя молитвой днем и ночными бдениями у вашей постели, мастер Ричард, и могу сказать, не погрешив против истины, что с тех пор, как вы вернулись домой, я ни разу не сменил свою одежду.

- В самом деле, Уиттингем, я глубоко признателен вам, мой добрый друг, - сказал Ричард, сжимая руку верного старого слуги. -Но неужели я был действительно очень болен?

-Болен! - воскликнул Уиттингем; -Да за эти четыре дня вы ни разу не открыли глаза, и до этого момента только бредили! Но в вашем бреду был хаос - вы так рыдали, так стонали! Я полагаю, мастер Ричард, у вас нет даже отдаленной идеи о том, как вы вернулись домой?

- Понятия не имею, Уиттингем. Все, что я помню - это как я бежал по Ричмонд-роуд, среди ночи - со смерчем в голове ...

-И вы, должно быть, упали в полной усталости, - прервал дворецкий; - Два погонщика подняли вас и отвели в свой дом поблизости. Люди в коттедже обыскали ваши карманы и нашли вашу карточку, поэтому они отправили сюда посыльного, я взял фаэтон и привез вас домой.

- И в таком состоянии я пребывал четыре дня! - воскликнул Маркхэм.

-Да, но вы еще не знаете, что произошло в этот период, - сказал дворецкий, торжественно встряхнув головой.

- Расскажи мне все новости, Уиттингем: дай мне знать, что произошло во время моей болезни.

-Я повторю вам аллегорически все, что случилось , - продолжил Уиттингем, готовясь перечислить на пальцах различные инциденты. - На первом месте - дайте вспомнить,- ... да, это случилось раньше всех - старая свинья опоросилась. Это первый комментарий. Затем обрушился ужасный шут гороховый, - я имею в виду тайфун, - и свалил водосточную трубу. Это второй случай. Третье - молодая девушка родила незаконного ребенка, и поэтому я сказал ее матери, чтобы не позволю ей снова работать здесь, так как мы не поощряем аморальные поступки. Это третий случай. Далее, здесь есть бедный Бен Холлидей, который не оплатил дорожный взнос в Холлоуэйе, потому что у него не было никакой дороги перед его домом, так вот, продали с торгов все подчистую, и поэтому я дал ему пару гиней. В-четвертых, и в последних, прибыл дворецкий джентльмена - не того йоркстерского злодея или как там его звали, - приехал на лошади и в фаэтоне, и оставил ваш багаж, не сказав ни слова.

- Мой багаж! - воскликнул Ричард, на чьем лице промелькнул лучик надежды. - И вы его распаковали?

- Еще нет. У меня не было на это времени.

- Поднеси его к кровати, положи его на пару стульев и сразу открой, - поспешно сказал Маркхэм. - Быстрее, Уиттингем: Мне хочется посмотреть, нет ли там какой-нибудь записки - или какого-нибудь письма - чего угодно....

Пока Ричард нетерпеливо подгонял дворецкого, тот вытащил дорожную сумку из-под кровати, куда он сам ее положил, и поставил ее по правую руку от своего хозяина. Сумку быстро открыли, распаковали и скрупулезно осмотрели; развернули одежду и белье; И взгляд Ричарда внимательно следил за осмотром с самым болезненным любопытством. Но ни письма, ни записки от кого-либо из домочадцев графа так и не было.

В его сознании внезапно возникло воспоминание. Был ли документ, подписанный в «Темном доме» среди его документов? Он помнил, что вручил его графу; но что с ним стало потом, он вспомнить не смог. Беглый осмотр подтвердил, что документ к нему не вернулся. Сначала это обстоятельство вызвало у него раздражение, - а потом он с удовольствием подумал, - и это поразило его - что, в конце концов, его содержание могло быть просмотрено графом и его семьей, когда улеглось волнение той роковой ночи. Но как стереть страшное обвинение в соучастии, брошенное ему Могильщиком, в отношении кражи со взломом - о! Это была самая болезненная и все же самая необходимая задача для решения всех проблем!

Маркхэм опустился на подушку и задумался, когда в дверь его комнаты раздался осторожный стук. Уиттингэм отворил дверь и представил мистера Монро.

Старик воплощал саму картину озабоченности и убогой нищеты: - признаки голода, кроме того, были на его запавших щеках. Глаза были мертвы и безжизненны, - его шея, запястья рук были ни чем иным, как кожей да костью. Несмотря на чистоту его облика, поношенное убожество его одежды не могло не бросаться в глаза даже самому поверхностному наблюдателю.

Маркхем не видел его несколько месяцев; И теперь, забыв о собственной болезни и собственных заботах, он был потрясен ужасными изменениями, превратившими человека в старика в этот промежуток времени. Со своей стороны, мистер Монро не менее удивился, увидев Ричарда в постели больным.

- Мой дорогой друг, - сказал Маркхэм, - вы больны, вы страдаете, и вы не приходите ко мне ...

-Ах! Вы проникли в мою тайну, Ричард! - горько воскликнул старик. - Хорошо, я больше не буду скрывать правду: да, я и моя бедная дочь - мы медленно умираем.

- Боже мой, и вы были так горды, что не пришли ко мне! О, как искренне, с каким желанием я предложил бы вам половину того, что у меня есть ...

-Как я мог прийти к вам, Ричард, - прервал старик, расплакавшись, - когда я уже и так разорил вас?

- Нет, не вы, не вы, - сказал Маркхэм, - вы были жертвой негодяя, и, действуя из лучших побуждений, потеряли все!

- Бог знает, как вы верно говорите! - горячо воскликнул старик. - Но скажите мне, что вас беспокоит, и как долго вы болели? -

-День или два, - это ничего! Не обращайте на меня внимания - со мной все хорошо - во всяком случае,гораздо лучше: -Давайте поговорим о вас и ваших собственных делах.

-Моя судьба, Ричард, наводит уныние, моя судьба, к сожалению, грустна! Будучи на вершине богатства и процветания, я оказался низвергнутым до самой низкой точки нищеты и страдания! Но я не жалуюсь - не настолько я страдаю сам! Я уже привык ко всяким разочарованиям и лишениям: - но моя дочь - моя бедная Эллен! Боже мой! Это ради нее я пришел к вам сегодня утром, чтобы умолять о буханке хлеба!

-Милосердные небеса, мистер Монро, неужели вы с этим смирились? - воскликнул Ричард, пораженный ужасным рассказом, переданным ему в нескольких словах.

-Это правда: мы голодаем! - ответил старик, опустившись на стул и горько зарыдав.

Уиттенгем подошел к окну и несколько раз вытер глаза.

- А! Я рад, что вы, наконец, пришли ко мне, - сказал Маркхэм. - Я максимально помогу вам - я никогда больше не позволю вам снова страдать! О! Это все злодей Монтегю! Сколько сердец он уже сломал - и сколько еще сломает!

- Он является причиной всех этих глубоких страданий, - заметил Монро. - Но я не один такой, кто упоминает это имя с ненавистью и ужасом: несомненно, есть и другие, кто был его жертвами. Я узнал, что по какой-то причине он изменил свое имя и сейчас успешно занимается тем же в Уэст-Энде, чем он занимался в Сити.

- Изменил имя!- воскликнул Маркхэм. - И как он называет себя сейчас?

- Гринвуд, - ответил Монро.

-Гринвуд! Джордж Монтегю и Гринвуд - один и тот же человек! - воскликнул Ричард, внезапно вспомнив имя человека, которому граф доверил свой капитал. -Ах, вы говорите о новых жертвах - я знаю одного, чье банкротство, возможно, к этому времени завершено. Быстро, быстро, Уиттингем, дайте мне письменные принадлежности: я отправлю предупреждение, хотя боюсь, что уже слишком поздно!

В то время как Уиттингем занимался дорожной сумкой своего хозяина на покрывале кровати, Маркхэм размышлял о взаимоотношениях графа Альтерони с человеком, которому он доверил свое состояние, и которого он благосклонно считал претендентом на руку его дочери. Анонимные письма были противны самой природе гордого и открытого характера Ричарда, и он колебался, посылать ли записку от своего имени, опасаясь, что ее могут бросить в огонь как раз в тот момент, когда нужно оценить и воспринять ее содержание должным образом. Призвать графа было невозможно: отправить мистера Монро было неприемлемо. Для общения была необходима важная информация. Но как ее передать? И в его мозгу появилась мысль: - он напишет графине и понадеется на ее естественное женское любопытство, чтобы обеспечить прочтение его письма. И соответственно, он написал следующее послание:

- Мадам,

- Несмотря на то, что я был оговорен в присутствии графа Альтерони, не будучи допущенным к оправданию себя, и, даже погублен, по вашему мнению, без возможности объяснения, я, поверьте мне, искренне в душе, все еще волнуюсь о благосостоянии вашей семьи. В соответствии с некоторыми доказательствами, позвольте мне сообщить вам, что мистер Гринвуд, которому граф Альтерони доверил свой капитал, является авантюристом и злодеем. Я несколько раз небрежно говорил вам, что всю мою собственность разграбили прежде, чем я стал совершеннолетним и мог лично управлять своим капиталом. Мой попечитель, мистер Монро, нанял некоего мистера Аллена, чтобы играть на бирже вместо него, и этот мистер Аллен был безжалостно ограблен и лишился всего, чем он владел, и всего, что он смог реализовать, и всех своих друзей, поддерживавших его, злодеем по имени Монтегю. С этими подробностями, о которых я никогда раньше не упоминал, теперь считаю нужным вас ознакомить. Мадам, этот Джордж Монтегю - ваш мистер Гринвуд!

- Остаюсь, мадам, вашим преданным слугой!

Ричард Маркхэм.

Это письмо было отправлено в тот же вечер в Ричмонд.

Глава 53.

Обвинения и объяснения.

Было семь часов вечера.

Граф Альтерони потягивал свой портвейн; Графиня читала новый немецкий роман;Синьора Изабелла сидела в задумчивом и меланхоличном настроении, видимо, занимаясь какой-то вышивкой или другим рукоделием, но на самом деле предавалась своим собственным болезненным размышлениям.

Настроение этой очаровательной девушки было томительным и печальным; И время от времени слеза наворачивалась в ее больших темных глазах. Эта хрустальная капля, повисшая на бахроме ее ресниц, казалась росой, повисшей на черной раме окна.

Нежный оттенок розы, обычно окрашивающий ее щеки, и появляющийся как бы под кожей слабого темно-коричневого цвета, и указывающий на ее итальянское происхождение, исчез; И ее прелестные лепестки губ больше не раскрывались в улыбке.

-Изабель, любовь моя, - сказал граф, - ты сегодня слишком часто задумываешься. Что ты за глупышка, чтобы противостоять своей собственной властью моим беспокойным надеждам и пожеланиям твоего благосостояния, тем более, что я знаю гораздо лучше и больше, чем ты, что для тебя хорошо, а что нет.

-Я думаю, - с глубоким вздохом ответила Изабелла, - что у меня нет тиранической воли, чтобы противостоять командам вашей светлости.

- Команды моей светлости! - довольно сердито повторил граф. -Разве я не приказал забыть здесь наш ранг и статус - в Англии? А что касается требований, Белла, - добавил дворянин, смягчаясь, - я просто выразил свое желание, чтобы ты дала мистеру Гринвуду возможность доказать его бескорыстную привязанность и защиту вашей чести - особенно в свете нашего приближающегося визита к нашим друзьям Тремординам.

- Мой дорогой папа, - ответила синьора, - я честно обещала вам, что если мистер Гринвуд и завоюет мои чувства, ему не стоит напрасно надеяться на мою руку.

- Это разновидность компромисса, который я не очень понимаю, - воскликнул граф. -У тебя какое-то особое отвращение к нему?

-У меня нет отвращения, но у меня, конечно же, нет и любви, - твердо ответила Изабелла; - А если нет любви, дорогой отец, вы ведь не заставите меня выйти за него замуж?

- О, что касается любви, - сказал граф, уклоняясь от прямого ответа на этот вопрос, - время неизменно отвергает те суровые решения и возражения, которые молодые девушки иногда выбирают для развлечений в противовес желаниям своих родителей.

- Мой господин, у меня нет власти над вашим волевым решением, - воскликнула Изабелла, с трудом сдерживая слезы.

- Это провокативно, Изабелла! - сказал граф, быстро выпивая свой портвейн. - Этот человек во всех отношениях достоин вас - он богат, благороден, красив. Что касается его звания - это правда, что у него нет титула: но что для нас эти звания и титулы, изгнанных, с родной земли ...

-О, мой дорогой отец! - воскликнула Изабелла, вытирая глаза. - Не думайте обо мне так плохо, когда полагаете, что я томлюсь по рангу или забочусь о чести! Нет, позвольте мне либо обладать тем званием, которое отражает ваше собственное в Кастельчикале, или позвольте мне быть просто синьорой Изабеллой на чужой земле. Помпезность и высылка, гордость и изгнание - это чудовищные несоответствия!

- И это говорит моя собственная дочь! -
воскликнул граф. - Мои печали по поводу моего собственного жребия уменьшила философия и стойкость, с которой вы и ваша дорогая матушка поддерживаете наши перемены в судьбе; и, увы! Я вижу, что мало шансов на другой повторное действие в нашу пользу. О моя дорогая страна! Увижу ли я тебя еще? Ты когда-нибудь узнаешь тех, кто действительно любит тебя?

Наступила глубокая тишина: ни одна из дам не решилась прервать раздумья патриота; И он сам встал и взволнованно заходил по комнате.

- И это отчаяние, когда я размышляю над моими перспективами на будущее, - продолжил дворянин, после долгой паузы, - побуждает меня скореее принять решение и обеспечить мою милую Изабеллу. Какой может быть другой мотив кроме того, как желать ей добра?

- О! Я это знаю... я знаю это, мой дорогой отец, - воскликнула прелестная девушка, - И это убеждение, которое делает меня несчастной, когда я думаю, что в этом случае подчиняюсь вам с неохотой. Но не печальтесь, мой дорогой отец, и не сердитесь на меня! Я буду буду вежливой и дружелюбной с мистером Гринвудом как только могу, и если... если....

Красивая итальянка не могла больше говорить: ее сердце переполнилось - оно почти разрывалось; И бросившись в объятия матери, она горько разрыдалась.

Граф, который был страстно привязан к своей дочери, был глубоко поражен и сильно потрясен демонстрацией ее чувств. Он льстил себе, что ее отвращение к мистеру Гринвуду не так уж глубоко, и это всего лишь результат страхов и беспокойств молодой девушки, которая обнаруживает, что не слишком романтично привязана к своему жениху. Но он не подозревал, что она питает искреннюю и нежную страсть к другому - страсть, которую она напрасно пыталась превозмочь.

- Белла, моя дорогая, - воскликнул он, - не предавайся скорби: ты же не можешь думать, что я пожертвую тобой ради золота -
всего лишь золота? Нет-ни за что и никогда! Утешься, тебя никогда не потащат как жертву к алтарю!

- Мой дорогой отец, - воскликнула Изабелла, поворачиваясь к графу и нежно обнимая его. - Бог, который видит все мои действия, знает, что я принесу любую жертву, чтобы угодить вам, чтобы оградить от удара, чтобы направить ваши взгляды! О, поверьте мне, я слишком хорошо осознаю ту серьезную ответственность, которую я испытываю по отношению к родителям, слишком глубоко проникаюсь благодарностью за вашу доброту ко мне, но не готова подчиняться вашим желаниям!

- Я не буду жертвовать тобой, драгоценная моя девочка, - сказал граф. - Успокойся и не плачь.

В этот момент раздался громкий стук во входную дверь дома; И едва Изабелла успела прийти в себя, как было объявлено о визите мистера Гринвуда.

-Дамы, извините за столь поздний визит, - сказал финансист, вплывая в комнату с самой сладкой улыбкой на лице.
- По правде говоря, у меня был бизнес неподалеку, и я просто не смог пройти мимо, чтобы не остановиться на несколько минут в особняке со столь притягательным предметом.

Эти последние слова были обращены непосредственно к Изабелле, которая откликнулась на комплимент лишь холодным поклоном.

- Граф, - сказал мистер Гринвуд, обращаясь теперь к дворянину, - я не видел вас со времени вашего приключения на шоссе! Но я был рад узнать, что вы не получили никакого увечья.

- Единственно о чем я сожалею - это то, что я не стрелял в злодеев, - ответил граф. - У вас был еще один документ, чтобы заменить похищенный у меня в том инциденте?

- Я дал моим адвокатам необходимые инструкции, - ответил Гринвуд. -В течение нескольких дней--

- По любому поводу вы говорите "в течение нескольких дней", Гринвуд», - несколько демонстративно прервал граф. - Такое дело не заняло бы и одного дня, чтобы прихватить копию, из офиса вашего адвоката, и это было бы признаком любезности с вашей стороны ...

- Умоляю, не обвиняйте меня! - воскликнул финансист, с улыбкой, демонстрирующей его очень белые зубы, которыми он, казалось, немного гордился. - Я считаю, что для человека, у которого в процессе так много дел и столько интересов, за которыми приходится наблюдать и заботиться, я столь же аккуратен в своих делах, как и большинство людей.

- Я не говорю о недостатке пунктуальности в делах, - сказал дворянин, - но я намекаю на пренебрежительное отношению к вопросу, который для вас может казаться тривиальным, а для меня жизненно-важным.

- О, мой дорогой граф, мы исправим эту небольшую ошибку послезавтра или на следующий день, ответил мистер Гринвуд: -
Мне бы хотелось, чтобы каждый клиент был таким же открытым и пунктуальным со мной, каким я пытаюсь Быть с другими, а пунктуальность с моей стороны, мой дорогой сэр, стала источником моего состояния. Я не люблю говорить о себе, дамы - я ненавижу эгоизм, но на самом деле, - добавил он с другой улыбкой, - если вас атакуют, как вы понимаете ...

В этот момент в комнату вошел дворецкий и вручил письмо графине, которая тут же открыла его, взглянула на подпись и почти невольно воскликнула: «От Ричарда Маркхэма!»

-Ричард Маркхэм! - воскликнул мистер Гринвуд: - Я считал, что как я вас понял, этот джентльмен перестал посещать или переписываться с вами?

- Так я сказал - и поэтому буду придерживаться этого! - воскликнул граф. - Дорогая, мы вернем это письмо не читая.

-Но я уже начала его читать, - сказала графиня, не отрывая глаз от бумаги: и ...

-Тогда больше не читайте, - сердито воскликнул граф.

-Простите, но я все же прочту - ответила графиня, - а вы как хотите....

- Что это значит?- воскликнул граф. -Я потерял все полномочия в собственном доме? Мадам, я приказываю вам....

- Я закончила, и умоляю вас прочитать его. Его содержание очень важно и никоим образом не связано с некоторыми недавними событиями. Действительно, он намеренно избегал любых вещей, которые могут показаться навязчивыми, как в форме объяснения, так и извинения.

Граф неуклюже взял письмо и попросил разрешения мистера Гринвуда прочитать его. Конечно же, это было позволено; и аристократ начал читать. Однако, не прочитав и половины, он начал судорожно хватать ртом воздух, и недоверчиво поглядывать на мистера Гринвуда (который заметил его эмоции) и поспешно взглянул на оставшуюся часть письма.

Затем он сложил письмо и, казалось, на некоторое время погрузился в глубокую задумчивость. Мистер Гринвуд заметил, что в записке был намек на него самого, и подготовился к любому объяснению или возмущению.

Бледная и несчастная графиня, сидела в глубоком раздумье, а взгляд Изабеллы с волнением переходил от одного к другому.

Наконец, граф, голосом, который показал, с каким трудом он подавил вспышку своего раздражения, резко повернулся к мистеру Гринвуду, воскликнув: - Прошу вас, сэр, сколько времени прошло с тех пор, как вы перестали быть неким Джорджем Монтегю?

Мистер Гринвуд не был ошеломлен. Это был вопрос, на который у него всегда был ответ, и к которому он всегда был готов. Он, соответственно, ответил своей обычной дружелюбной улыбкой следующим образом:

-О, мой дорогой сэр, я полагаю, вы знакомы с тем, что мое имя было когда-то Монтегю, поскольку вы задали мне этот вопрос. Я также могу предположить, что кто-то сообщил вам об этом, желая нанести мне ущерб в ваших глазах. Но я могу заверить вас, что никакой коварной цели в изменении моего имени я не имел. Моим единственным мотивом была просьба старой леди, которая некоторое время назад оставила мне значительную собственность.

-А вы можете объяснить характер ваших отношений с неким мистером Алленом? - с пошатнувшейся уверенностью потребовал граф из-за спокойствия с которым мистер Гринвуд встретил обвинение, и которое, по мнению дворянина, должно было быть встречено со смущением.

-Мой дорогой сэр, - ответил финансист, весьма далекий от того, чтобы в чем-то допустить смущение что бы он ни чувствовал; - Я могу объяснить это и все другие действия моей жизни. Я сам был введен в заблуждение - меня обманули - я был вовлечен в аферу, которая повлекла за собой полное мое разорение и всех, связанных со мной. Я страдал вместе с остальными и сдался всем кредиторам. Однако мне удалось снова воссоздать свою судьбу при помощи оставленного мне имущества и серии успешных операций. Все люди в коммерческих и финансовых делах могут запутаться и разориться: самые осторожные могут излишне рискнуть и пуститься в спекуляции, и при этом просчитаться, и разве меня можно обвинить больше, чем другого?

- Я признаю, что конкретное предприятие может потерпеть неудачу, - сказал граф, - но автор этого письма объяснил мне одним или двумя примерами достаточно, чтобы я мог понять весь механизм мошенничества, который вы приводили в действие, чтобы получить деньги от общественности, и хотя он никогда не упоминал никаких имен до сегодняшнего дня, в его письме я мог бы ...

- У каждого человека есть свои враги, - спокойно сказал мистер Гринвуд, - я не могу надеяться, что у меня их нет. Они могут утверждать, что выбирают они: честные и беспристрастные люди никогда не прислушиваются к односторонним заявлениям. Но, возможно,автор этого письма ...

-Он -мистер Маркхэм, о котором я часто говорил с вами, и о котором вы всегда задавали мне вопросы. Я не мог понять, - продолжал граф, - почему вы так любопытны, чтобы вникать в его дела, тем более что когда я упомянул вас при нем по имени Гринвуд, он, похоже, ничего не знал о вас, но теперь я могу понять, почему вы хотели бы знать что-то о человеке, которому вы разрушили жизнь.

- Я разрушил! - воскликнул мистер Гринвуд, впервые разволновавшись с начала этого диалога и говоря с неистовым изумлением. - Это, должно быть, какая-то ошибка! У меня никогда не было никаких отношений с ним в жизни, что могло привести к его гибели или способствовать его процветанию.

- Вы, кажется, обо всем очень хорошо позаботились, не будь последнего, - сказал граф. -Но, возможно, письмо мистера Маркхэма объяснит вам то, что вы, как видно, забыли.

Граф Альтерони передал письмо мистеру Гринвуду, и тот с интересом и беспокойством просмотрел его содержание.

Граф, графиня и синьора не сводили глаз с его лица, пока он читал. . Владеющий искусством двуличия, как он это умел, - во всех хитростях лицемерия и обмана, он не мог сейчас скрыть свои эмоции. В этом письме было что-то такое, от чего он побледнел, и судороги прошли по всему его телу.

- Это действительно странно! - пробормотал он, переворачивая в руке письмо снова и снова. - Кто бы мог предположить, что Аллен был просто агентом? кто мог предвидеть, где должен был произойти крах? Странное стечение неудачных обстоятельств.

-Прав ли автор письма в своих притязаниях? властно потребовал граф.

- Информация, предоставленная вам мистером Маркхэмом насчет потерь, которые понес какой-то мистер Аллен, верна, - ответил мистер Гринвуд, очевидно, испытывая большое волнение. -Но я призываю Бога в свидетели, что до этого момента я не знал, что мистер Монро или мистер Маркхэм были каким-то отдаленным способом связаны с этим делом, и я также торжественно заявляю, что я скорее отдал бы всю вселенную, чем нанес ущерб любому из них!

-Значит, вы признаете, что вы обманули людей, которые в то время вкладывали средства в ваши руки? сказал граф.

- Я не признаю ничего подобного, - ответил финансист, постепенно приходя в себя: - Я не признаю ничего на чем основывается ваша инсинуация.

-Тогда почему вы так нервничали, когда просматривали письмо мистера Ричарда Маркхэма?

- Граф Альтерони, я не думаю, что должен объяснить вам свои личные чувства. Это правда, я был взволнован, и я все еще глубоко огорчен, полагая, что мое необдуманное решение и умение предвидеть конечный результат в определенной операции должны были поучаствовать в разорении тех, кому я желаю только хорошего. Но я пострадал так же, как они - я потерял столько же тысяч, сколько и они, - продолжал мистер Гринвуд, снова влезая в эту систему правдоподобных, благовидных и обманных рассуждений, которые убаюкали так много подозрений и закрыли глаза столь многих людей, относительно его настоящего характера. - И хотя я не сделал ничего такого в чем меня может обвинить мир, я все еще могу упрекнуть себя, когда узнаю, что другие, о ком я заботился, пострадали от моих необдуманных операций.

Граф был поражен этим объяснением и благородным проявлением чувств со стороны того, кого он несколько минут назад он рассматривал как эгоистичного искателя приключений, черствым ко всем гуманным эмоциям и филантропическим чувствам.

Мистер Гринвуд продолжил: -

-Когда произошли эти неудачные спекуляции, я был недостаточно опытным в коммерческих перипетиях финансового мира, каким являюсь сейчас. Я потерял все, и передо мной встала угроза нищеты.

Голос мистера Гринвуда дрогнул, и в его голосе снова прозвучали неописуемые нотки тщеславной лжи.

-Но благодаря какой-то удаче и тяжкому труду, а также неутомимому занятию делами, я смог улучшить свое положение. Теперь, ответьте мне откровенно, граф Альтерони, есть ли в моей карьере что-то бесчестное? Будете ли вы бесстрастно судить человека за его положение? Или же, все это принимается, пока это не расскажет кто-то другой? И если бы все люди рассматривали свои дела под одним углом зрения, были бы дела для гражданских трибуналов? Нет ли противоречия между взглядами истца и ответчика? Если это не так, то зачем им прибегать к закону? Вы можете разрешить мистеру Маркхэму и мистеру Монро принимать их точку зрения, но позвольте и мне наслаждаться своим мнением?

- Мистер Гринвуд, - сказал граф, - я боюсь, что был слишком суров или даже груб в своих наблюдениях. Вы простите меня?

- Мой дорогой сэр, не говорите ни слова, - воскликнул финансист, посмеиваясь над своей триумфальной победой, которую он с легкостью одержал над подозрениями итальянца.

В этот момент в комнату вошел слуга и сообщил графу Альтерони: - Граф Уоррингтон в гостиной и просит встретиться с вами; его светлость пообещала не задерживать графа свыше десяти минут.

Граф, желая, чтобы мистер Гринвуд остался до его возвращения, извинился за свое временное отсутствие и направился в гостиную, где его ожидал граф Уоррингтон.

Аристократ встал, когда вошел граф; И этим гордый, богатый и высокопоставленный английский аристократ выразил глубокое уважение и почтение итальянскому изгнаннику.

- Ваша светлость, - сказал граф, - я надеюсь вы извините меня за вторжение в столь неподходящий час.

- Я всегда рад графу Уоррингтону, - прервал граф Альтерони; - И хотя я не могу оказать ему княжеский прием в Англии, то я был бы горд сделать это в Италии; таковы мои средства, а не моя воля - вот в чем причина.

- Дорогой друг, я умоляю вас не делать намеки на какое-то несоответствие в этом отношении - несоответствие, о котором я могу сожалеть только по отношению к вашей светлости, а отнюдь не для себя, - сказал граф. -
Действительно, я настолько эгоистичен в данной ситуации, что пришел попросить об одолжении.

-Назовите дело, в котором мои бедные услуги могут быть полезны вашей чести, - ответил граф, - и я заранее обещаю выполнить ваши пожелания..

- Мой господин, - сказал граф Уоррингтон, - я должен сообщить вашей светлости, что меня немного интересует моя двоюродная сестра по имени Элиза Сидней. Эта женщина любила мужчину, который был недостоин ее - негодяя, занимающимся мошенничеством, и который обогащается за счет неосторожных и доверчивых клиентов. Этот бессердечный негодяй, на которого я намекаю, и вся мера гнусности которая открылась для меня в этот день, стремился овладеть Элизой самым гнусным и жестоким способом.
Дорогой друг, он нанял бандита, чтобы подсыпать ей снотворные препараты; но Провидение тронуло сердце преступника и расстроило дьявольские планы.

-И может ли такое поведение остаться безнаказанным в этой стране превосходных законов и безгрешной справедливости?- спросил граф.

-Ах, дорогой друг!, - ответил граф, - этот человек владелец большого богатства и, следовательно, имеет большое влияние, потому что в Англии деньги - это сила! Более того, требуется вся цепочка доказательств, и к тому же, уязвимость женщины в такой ситуации почти равна клейму позора и и стыда! В продолжении моего короткого рассказа, друг мой, могу сказать, что у этого человека дьявольское сердце, и он будет преследовать мою кузину Элизу до самой смерти. Моя знакомая леди также может рассказать историю о непревзойденной гнусности этого Джорджа Монтегю Гринвуда ...

-Что!- воскликнул граф; - Я действительно это слышу или мой слух обманывает меня? Каким именем вы назвали злоумышленника, который подсунул наркотики женщине с самыми грязными намерениями?

-Джордж Монтегю Гринвуд, - повторил граф.

- О Боже! - воскликнул граф, откинувшись на спинку стула и закрыв лицо руками; - Благодарю тебя, что ты вмешался, пока не стало слишком поздно, чтобы не допустить этой страшной жертвы моей дочери!

-Простите меня, милорд, - воскликнул граф, - если я пробудил какие-то неприятные воспоминания или произвел впечатление ..

-Ваша светлость оказала мне бесконечную услугу, полностью открыв глаза на мерзавца, чья проклятая софистика завуалировала его преступления таким обманчивым лоском, что заворожила слух, разглагольствуя о своем поведении.

И произнеся эти слова, он пожал руку английского аристократа с самым дружелюбным и благодарным теплом.

-В другой раз, друг мой, - продолжил благородный итальянец, - я объясню вам причину моих нынешних эмоций. Тогда вы поймете, насколько подтверждается подлость этого Гринвуда. Пока что, расскажите мне, как я могу помочь вашей светлости?

- Я собирался сообщить вам, милорд, - продолжал граф Уоррингтон, - что мисс Сидней встревожена и потрясена преследованием этого человека, который, похоже, не жалеет ни расходов, ни преступных действий для достижения своей цели, которую он поставил перед собой. Моя кузина решила некоторое время пожить на континенте. Ваша светлость знает, что у меня есть скромная вилла в пригороде Монтони... ...

-Прекрасная резиденция на другой стороне, - сказал граф; -И где, - добавил он со вздохом, - в счастливые времена я имел честь воспользоваться вашим гостеприимством.

-Да, ваша светлость оказала мне честь и удостоила своим обществом в этом приюте, - сказал граф с низким и почтительным поклоном. - Именно на ту виллу я сейчас предлагаю отправить мою двоюродную сестру, чтобы она могла избежать преследований и интриг этого мерзавца Гринвуда. Цель моего нынешнего визита
попросить вашу светлость снабдить мисс Сидней несколькими письмамии, чтобы ввести мисс Сидней в некоторые из этих семейств в Монтони, с которыми она может испытать прелести полезного интеллектуального общества.

- С большим удовольствием! - ответил граф. - Когда мисс Сидней предполагает оставить Англию?

- Послезавтра, милорд.

-Завтра вечером ваша светлость получит письма, которые потребуются мисс Сидней. Разумеется, они будут раскрытыми - в соответствии с правилами этикета, и из-за таможни в странах на континенте, но я прошу вашу светлость позаботиться о том, чтобы в Англии их не читали.

- Понимаю вас, милорд. Инкогнито, которое ваша светлость предпочитает сохранять в этой стране, не должно быть нарушено какой-либо неосмотрительностью с моей стороны или тех, кто связан со мной.

И граф Уоррингтон откланялся.

В тот момент, когда он ушел, граф позвонил в колокольчик и сказал слуге, который явился на звонок: -Попросите мистера Гринвуда составить мне компанию в этой комнате!

В следующую минуту финансист появился в салоне, по которому сбивчиво и нервно расхаживал граф.

- Мистер Гринвуд, - сказал итальянский дворянин, - я думаю, вы припоминаете тему нашего разговора, когда меня отозвал визит графа Уоррингтона?

-Отлично, - ответил финансист, который понял, что снова что-то пошло не так. -Я помню, что вы выдвинули против меня множество обвинений, и на все я наиболее удовлетворительно дал ответ, так что вы очень извинялись за жесткость ваших оговоров.

- Тогда, сэр, - продолжил граф, с трудом удерживая нетерпение, пока мистер Гринвуд всеми силами выпячивал себя, - если вы действительно настолько благородны и ранимы, как вы себя позиционируете, и настолько скорбите, когда слышите, что ближний разорился вследствие неудачных спекуляций, будьте так любезны вернуть мне деньги, которые я доверил вам, и дайте мне возможность думать о вас так, как вы бы хотели, чтобы о вас думали. Сказать по правде, я уже устал от этих неопределенных спекуляций, и предпочту вовсе выйти из этого предприятия.

- На самом деле, мой дорогой сэр, - сказал мистер Гринвуд, - это требование настолько не отвечает правилам, и так невероятно некомпетентно, как ...

- Мы не назовем это "ситуацией бизнеса" сэр, - перебил граф решительно;- мы назовем это "основой чести".

- Честь и бизнес всегда со мной, дорогой друг, это синонимы, - сказал с улыбкой финансист.

-Тем лучше! -воскликнул граф: -Я вижу, что мы не будем спорить по этому вопросу. Все подытожено в нескольких словах: верните мне деньги, которые я вам доверил.

- Такие вещи не делаются в спешке, дорогой друг, - сказал мистер Гринвуд, поигрывая красивой золотой цепочкой, которая гирляндой украшала его жилет.

- Либо вы куда-то вложили мои деньги, либо они все еще у вас, - воскликнул граф. - Если они у вас, дайте мне чек к вашему банкиру на эту сумму: но если вы разместили ее под проценты, дайте мне обязательство безопасности.

- Должен вам заметить, что вся эта процедура требует много времени, - сказал мистер Гринвуд: а дело требует зрелого размышления. Более того, все мои средства на данный момент заблокированы.

-Тогда как бы вы осуществили предприятие, в которое я инвестировал свой капитал? - потребовал граф.

- Вы должны знать, - ответил финансист, - что капиталисты, как и я, всегда выкладывают свои наличные деньги с наибольшей пользой и используют счета и оборотные средства в разных направлениях. Таким образом, я мог бы создать дюжину компаний почтовых пароходов за несколько недель, и заплатить за них всех, не посягая на мой капитал.

- Я понимаю вас, сэр, - сказал граф, - и для вашего удобства, я готов получить ценные бумаги, которые вы упомянули, к скорейшей оплате, взамен наличности.

-О, отлично, это меняет суть вопроса, - воскликнул мистер Гринвуд, и в тот момент его пронзила одна идея. - Я знаком с одним из самых богатых банкиров Лондона - и знаком близко: у вас есть какие-либо возражения против того, чтобы он заменил меня в отношении вас и стал держателем вашего капитала - скажем, в течение шести месяцев?

- Кто этот банкир? - спросил граф.

-Джеймс Томлинсон, - ответил финансист.

- Я хорошо знаю это имя. Насколько серьезно вы относитесь к своему предложению?

-Давайте мы встретимся завтра в двенадцать часов, и мы отправимся вместе в банк мистера Томлинсона в Сити. И мы устроим все ваши дела в течение часа после нашего прихода туда.

- Я полагаюсь на ваше слово, мистер Гринвуд, - ответил граф.

И затем финансист ушел.

Глава 54.

Банкир.

Уроженец Лондона гордится своим городом, как будто это его личная собственность. Он может позволить себе называться кокни, потому что родился со звуком колоколов, потому что есть крупные оптовики, а также конкуренты и монополисты торговли этого мира, у которых такое же прозвище, как и у него.

И это хорошо во многих отношениях, что лондонец может гордиться своим городом. Это самый богатый и самый мощный центр, который когда-либо видел мир! Неяркий свет маленьких салонов с задней стороны Ломбард-стрит, бизнес-комнаты на верхнем этаже в Стритсайд и торговые склады с полузакрытыми жалюзи на Вуд-стрит и в его окрестностях - таинственные места, в которых задействованы источники финансов и торговли могучей империи в непосредственном действии. Полдюжины человек в Сити могут прокрутить за час больше богатств, чем могли похвастаться Рим или Вавилон в соответствующие периоды их величайшего процветания. Но ни в Риме, ни в Вавилоне не было торговцев мануфактурой, которые делали свои пятьдесят тысяч в год, продавая халаты и платки, а также пекарей-кондитеров с миллионом наличных денег в год, и бакалейщиков с жирным куском в каждой руке, и пивоваров, для которых рост или падение цены в пол-пенни за банку пива, составляет разницу в сорок тысяч фунтов в год! Рим, Вавилон, Фивы и Карфаген, - все они были приобретены Ост-Индской компанией - возможно, с ипотечным кредитом на доках Индии!

Но читатель не должен думать, что все золото, что блестит. Среди самых великолепных заведений в Лондоне и самых богатых по внешнему виду, есть некоторые уже безнадежные в своей несостоятельности. В один из них мы сейчас и направимся.

Известный банковский дом Джеймса Томлинсона был расположен на Ломбард-стрит. Банк не был столь обширным, и там не было большого количества клерков, потому что он был маленьким бизнес-агенством внутри страны, и в основном это был депозит-банк. У него была хорошая репутация и он считался безопасным, поскольку предполагаемое богатство, добросовестность и опыт его собственника, создавали ему высокое реноме. Кроме того, считалось, что отец Джеймса Томлинсона был его тайным компаньоном.; И, поскольку старый джентльмен ушел из нефтяного бизнеса с огромным состоянием, банк, как предполагалось, имел полную гарантию стабильности. Он существовал более шестидесяти лет, основанный и наиболее успешно руководимый дядей Джеймса Томлинсона. Сам Джеймс первоначально вошел в дело в качестве клерка, откуда он поднялся до уровня партнера, и, наконец, оказался во главе предприятия по причине смерти дяди.

Джеймс Томлинсон не был экстравагантным человеком, ; но он не обладал способностью и опытом, на которые мир дал ему кредит. В 1826 году, в возрасте сорока лет, он оказался во главе процветающего и респектабельного учреждения. Он действительно был единственным владельцем, потому что его отец, на самом деле, совершенно не был связан с ним в качестве партнера. Джеймс был близко знаком с механической рутиной банковского бизнеса, но он у него явно недоставало способностей сочетания и способностей предвидения, которые были так необходимы, чтобы дать ему возможность наилучшим образом использовать деньги, отданные в его руки.У него были благие намерения, но недоставало таланта. Он был бы отличным главным клерком или младшим партнером, но был совершенно непригоден для высшего руководства. Так получилось, что в течение двух или трех лет он испытал серьезные неудачи; и, хотя он тщательно скрывал провал своей операции от всех человеческих глаз, сама безопасность его учреждения была серьезно скомпрометирована. Французская революция 1830 года разрушила парижский банк, в который Томлинсон вложил значительную сумму и этот удар завершил неплатежеспособность его предприятия.

Затем он вынужден был стать доверенным лицом своего кассира, старого и верного слуги своего дяди, и превратился в человека со скромными привычками и добрым, но с эксцентричным настроением. Имя этого человека было Майкл Мартин. Выглядел он отвратительно, c сутулой походкой, смуглый и грязный. Он потреблял огромное количество табака, которым был обсыпан его нос, оборки рубашки и жилет. Таким образом, он всегда ходил в грязном белье, в обносившемся сюртуке серовато-черного цвета; И правое бедро его брюк было коричневым и грязным от табака, потому что об эту часть он всегда вытирал пальцы после того, как брал щепотку своего коричневого низкосортного табака.

Таким был этот человек, которого Томлинсон взял к себе, когда дела банка стали отчаянными. Старый Мартин был так же неразговорчив, как если бы он был глухим и глупым; И кроме того он, обладал своеобразным коварством и ловкостью, которые превосходно соответствовали той роли, которую теперь он должен был играть. Хотя дела в банке восстановить было невозможно - настолько велика была нехватка, - Майкл Мартин заверил своего хозяина, что вполне вероятно, что в течение определенного периода времени, они смогут продолжать существовать в том же духе - возможно даже в течение многих лет, и есть шансы,
что проекты в банке не будут равны депозитам в их пользу.

Таким образом, это неплатежеспособное и разрушенное учреждение продолжало существовать, с кажущейся респектабельностью и успехом, под непоколебимым правлением Томлинсона и умелым ремеслом старого Мартина.

Теперь мы заведем наших читателей в зал банка в десять часов утра после инцидентов, связанных с предыдущей главой.

Только что приехавший Джеймс Томлинсон стоял перед камином, просматривая статью из "Сити таймс". Он был красивым, статным, хорошо выглядевшим мужчиной, скромно одетым без малейшей аффектации ни в манере, ни в одежде. Резкость и прямота его характера привлекали, и обеспечили ему много друзей среди того класса людей, которые считают откровенность в настроении и простоту поведения качествами, свидетельствующие о прочности позиции и привычной особенностью бизнеса. И к тому же, он всегда был на своем посту - и всегда доступен ; И, следовательно, в нем самом таилась неограниченная уверенность!

Просмотрев газету, которую он держал в руке, он позвонил в колокольчик. На вызов ответил Клерк.

- Мистер Мартин уже пришел?

- Да сэр.

- Попросите его подняться сюда.

Клерк ушел; И старый кассир вошел в комнату, осторожно закрыв за собой дверь.

- Доброе утро, Майкл, - сказал банкир. -Какие новости?

- Все хуже и хуже, , - ответил старик с хамским ворчанием. -
У нас было печальное время в течение последних трех месяцев.

- В течение последних семи или восьми лет, могли бы сказать, - со вздохом заметил Томлинсон; И тогда на его лице внезапно появилось выражение невыразимого отчаяния - столь же неуловимое, как и душераздирающее.

- Сначала работа была достаточно простой, - сказал Майкл, - небольшая комбинация и такт дали нам возможность побороться, но в последнее время мы попали в столь отчаянное состояние, что я действительно боюсь, что я приду утром, и это окажется последним днем.

-Боже мой! Боже мой! Что за жизнь! - воскликнул Томлинсон. - А ведь есть сотни и тысячи людей, которые каждый день выходят на улицу и говорят себе:- Как бы я хотел быть Джеймсом Томлинсоном! Боже мой, я бы стал попрошайкой на улице - уборщиком на переходах - нищим в богадельне ...

- Хватит говорить глупости! - нетерпеливо оборвал его старый кассир. - Нам надо идти до конца!

- В каком состоянии сегодня ваша банковская книга? - спросил банкир с чувством тревоги, доходящего до ужаса.

- Три тысячи четыреста фунтов, восемнадцать шиллингов, в наличности - шестнадцать тысяч и тридцати пять в банкнотах, - ответил кассир.

- И это все! воскликнул Томлинсон. - А сегодня утром мы должны заплатить Гринвуду две тысячи фунтов, которые он дал мне шесть недель назад.

-Мы не можем расстаться с деньгами, - грубо сказал кассир. - Гринвуд знает обстоятельства банка и должен дать время.

- Вы же знаете, кто такой Гринвуд, Майкл, - воскликнул банкир. -Если мы не будем с ним пунктуальны, он больше не предоставит нам ни единого шиллинга, а что мы сможем сделать без него в других случаях?

- Я все это знаю, но учитывая интерес, придется платить, - пробормотал кассир.

- И взвесив риск, это сработает, - добавил банкир.

- Он считает, что это стоит того. На днях я подсчитал, что в прошлом году мы заплатили ему три тысячи фунтов только за проценты: мы не можем больше продолжать с ним дела на такой скорости.

- Я почти сказал, что чем скорее это закончится, тем лучше, - воскликнул Томлинсон. - Какой низкий обман - какая подлость - какое отвратительное ремесло, и мы вынуждены прибегать к этому! О, если бы это дело с Казначейством три года назад прошло бы успешно - если бы мы смогли обеспечить операцию, мы должны были бы компенсировать все наши огромные потери, - мы бы укрепили состояние учреждения на более прочном фундаменте, чем когда-либо!.

- Это действительно было несчастье, - заметил кассир, взяв огромную щепоть табака.

-И как канцлер казначейства получил свою информацию обо мне - в одиннадцать часов - после того, как все предыдущие расследования, как известно, были удовлетворительными, - продолжал Томлинсон, - я так и не смог догадаться. В то время тайну знали только вы да я. Ну и мой отец, которому я сообщал, как помните, в том письме, которое я написал ему, с просьбой о пятидесяти тысячах фунтов.

- Эта сумма в тот период спасла бы банк, - заметил Майкл.

- Никогда не забуду тот день, когда я приехал в Казначейство для правительственного решения относительно моего предложения, - ответил Томлинсон. -Служащий, который принял меня, сказал так:- Мистер Томлинсон, вы недостаточно откровенно объяснили нам свое истинное состояние. Ваша тайна нам известна, но будьте уверены, что, хотя мы и отказываемся от каких-либо переговоров с вами, мы не предадим вас. - Это заявление сразило меня, как удар грома: я был буквально парализован. Функционер добавил с какой-то победной и все же таинственной улыбкой:- Не существует никакой тайны, связанной с истинным положением любого человека при любых последствиях в Сити, чтобы она не стала явной, сэр. Правительство, сэр, вездесуще! Только Бог может осветить источники этого интимного знакомства с вещами, закрытыми как бы в собственной груди! - задумчиво добавил банкир.

- И это не единственный случай, когда такие тайны стали достоянием правительства, - сказал старый кассир, снова потчуя свой нос обильной щепоткой табака.

- Да, я сам слышал о других случаях, - с дрожью в голосе заметил банкир. -Я знал, что крупные фирмы тратят большие суммы денег на получение определенной информации из Парижа, Франкфурта и Мадрида с помощью курьеров, и эта информация была отправлена письмом их агентам в Ливерпуле, Манчестере и в других местах, чтобы обсудить некоторые коммерческие или финансовые цели. Ну да ладно, эта информация была известна правительству уже через несколько часов, и правительственный брокер соответственно купил или продал акции!

- Но как правительство могло получить эту информацию?- спросил Мартин.- Какое-то предательство ...

- Нет, это невозможно! Правительство узнало обо всем, когда все возможные меры предосторожности против предательства и мошенничества были приняты. Взгляните на мой случай! - продолжал Томлинсон. - Вы, мой отец и я, знали мою тайну. На вас я могу полагаться как на самого себя : мой отец не мог меня предать, и я, конечно, не должен был разглашать тайну о своей собственной несостоятельности. Но секрет стал известен правительству и я содрогаюсь, когда думаю, что мы живем в стране, которая превозносит свободу, но где существует секретный, темный и таинственный элемент самого отвратительного деспотизма!

В этот момент вошел клерк и сообщил кассиру, что его разыскивают в государственной канцелярии.

Как только Майкл исчез, банкир стал ходить взад и вперед по гостиной, и в его голову приходили самые невероятные мысли. В сейфе оставалось всего пять тысяч фунтов; Две тысячи были обещаны Гринвуду; И каждую минуту может быть предъявлен чек, или два или три чека, которые могут раздавить банк одним ударом.

- Сто восемьдесят тысяч фунтов долга, - пробормотал Томлинсон сам себе, - и пять тысяч фунтов, чтобы покрыть их.

Ах! Мало кто мог подумать, проходя мимо банковского дома в тот момент, какие душевные, ужасные муки терпел хозяин банка в своей собственной гостиной!

Наконец Мартин вернулся.

На его лице никогда не проявлялось никаких эмоций; Но он брал большую щепотку табака и это было страшным предзнаменованием.

- Ну, - сказал Томлинсон хриплым голосом.

- Просто Олдерман Фиппс забрал двенадцать сотен фунтов, а полковник Браун - восемьсот, - ответил кассир.

- Две тысячи испарились за минуту! воскликнул банкир.

- Должен ли я выплачивать еще?

- Да, выплачивайте, платите до последнего фартинга!
ответил Томлинсон. - Случайность - только такой шанс может спасти нас, как это бывало раньше! И все же, Майкл, сдается мне, что мы никогда еще не стояли так близко к краю гибели, как сегодня.

- Никогда, - холодно сказал старик.

- А нет ли возможности где-нибудь набрать несколько тысяч или даже несколько сотен для немедленных выплат?

- Нигде, из того, что я знаю, - ответил Мартин, закладывая в нос еще больше табака.

В этот момент было объявлено, что явился мистер Гринвуд и Майкл вышел из гостиной.

- Вы хотели бы получить ваши две тысячи фунтов? спросил банкир после обычного обмена политическими новостями.

- Да: мне требуется эта сумма уже сегодня утром, - ответил финансист; - Я обещал заплатить пятнадцать тысяч к двенадцати часам графу Альтерони.

- Это очень некстати, - заметил Томлинсон. -Я буквально оказался в таком положении, что все берут деньги, и я должен остановить платежи уже следующий момент.

-Несомненно, это неприятно, - сказал Гринвуд; - Но заплатить нужно срочно и я не могу его отсрочить.

- ОБоже! - воскликнул Томлинсон. - Что я могу сделать?
Гринвуд, мой хороший друг, - я знаю, что вы богаты - я знаю, что вы можете достать любую сумму, которая вам понадобится: умоляю, не трогайте меня сейчас.

- Но друг мой, что мне делать? - спросил финансист: - Мне нужно оплатить этот счет, и я не могу обойтись без этих двух тысяч. Я мог бы дать вам их снова через две недели.

-Две недели! - воскликнул банкир, сжимая кулаки; - Завтра, уже может быть, слишком поздно. Можете ли вы предложить план? Не можете ли вы разработать схему? Позвольте мне сохранить эти две тысячи фунтов на шесть недель дольше - на месяц дольше, и тогда я вам их выдам! Я в отчаянии - я сделаю все, что вы мне предложите!

- Скажите, как я могу удовлетворить этого хищного итальянца, - сказал Гринвуд, - и я позволю вам держать деньги в течение шести месяцев.

- Вы говорите, что вам нужно согласиться на выплату счета в пятнадцать тысяч фунтов? - спросил банкир.

Гринвуд утвердительно кивнул.

- И он требует все это наличными?

- Нет, он примет "обязанность любого ответственного лица или, вероятного ответственного лица», - добавил финансист с многозначительной улыбкой, «с выплатой через шесть месяцев»

Томлинсон, казалось, глубоко задумался.

Его задумчивость была прервана приходом старого Мартина, нюхающего табак более яростно, чем когда-либо.

Кассир прошептал что-то на ухо банкиру, а затем снова вышел.

-Еще семьсот пятьдесят! - воскликнул Томлинсон: -И теперь, Гринвуд, то, что остаётся в сейфе, всего лишь чуть больше ваших двух тысяч фунтов. Диктуйте свои условия!

Это был именно тот момент, к которому стремился подойти финансист.

- Послушайте, - сказал он, поигрывая цепочкой. - Этот граф Альтерони примет вас как своего должника вместо меня. Переложите мою ответственность на свои плечи, и я сделаю вам подарок в две тысячи фунтов!

- Что? - воскликнул Томлинсон; -взять гарантию на эти пятнадцать тысяч! - Гринвуд, вы можете быть серьезным?

- Я никогда в своей жизни не был более серьезным, - холодно ответил финансист. - Если вы потерпите неудачу до истечения шести месяцев, на пятнадцать тысяч больше или меньше в ваших книгах ничего вам не дадут: но если вы умудритесь просуществовать до истечения этого срока, я помогу вам разрешить дилемму.

- Вы неразумны - и вам очень хочется раздавить меня! - воскликнул Томлинсон. -Хорошо, мистер Гринвуд! Возьмите свои две тысячи фунтов ...

- И оставить вас с объявлением на дверях, да? - сказал Гринвуд, все еще поигрывая своей часовой цепью.

-Ах, Боже мой! Неужели все так и будет? - воскликнул банкир. «Руины-позор- нищета" и все в один день! Но это лучше, чем подчиниться вашему диктату.

С этими словами он громко зазвонил в колокольчик.

Сразу же появился старый Мартин.

- Мистер Мартин, - сказал Томлинсон, чувствуя холодное спокойствие,далекое от каких-либо чувств. - Принесите две тысячи фунтов для мистера Гринвуда».

-Это невозможно сделать, - прорычал Майкл, беря огромный кусок табака.

-Невозможно?- воскликнул банкир.

-Нет, - упрямо ответил старик, - я как раз выплатил четыреста шестьдесят пять фунтов. В сейфе нет двух тысяч.

Томлинсон прошелся по комнате; Затем, обращаясь к Гринвуду, он сказал: - Я согласен с вашим предложением. Мистер Мартин, - добавил он, обращаясь к кассиру, - вы можете идти: я разрешу этот вопрос с мистером Гринвудом.

Старик вышел.

- Когда, где и как будет организован этот бизнес? - потребовал Томлинсон после небольшой паузы.

-Граф должен прибыть ко мне в двенадцать. Я оставил записку и попросил его приехать сюда.

- Значит, вы уже все в уме продумали, - иронично сказал банкир.

- Конечно, - ответил Гринвуд со своей обычной холодностью. - Я знал, что вы освободите меня от этого обязательства, потому что я могу предоставить вам ту помощь, в которой вы так сильно нуждаетесь.

- Отдаю себя на вашу милость , - сказал Томлинсон. -
Сейчас двенадцать: граф скоро будет здесь.

Прошли полчаса и явился итальянец.

- Вы видите, что я сдержал свое слово, граф, - воскликнул мистер Гринвуд с триумфальной иронической улыбкой. - Мистер Томлинсон держит в руках определенные средства, которые, согласно условиям соглашения между нами, он должен сохранять в своем распоряжении и пользоваться в течение шести месяцев и шести дней с сегодняшнего дня и его интерес состоит в четырех процентах. Если вы, граф Альтерони, согласитесь принять перевод пятнадцати тысяч фунтов ваших денег в руки мистера Томлинсона с моего имени на ваше, сделка может быть завершена в этот же момент.

- Я без колебаний, мистер Гринвуд, приму гарантию такой известной финансовой надежности от имени мистера Томлинсона.

- Тогда все, что нужно сделать, - воскликнул финансист, - это чтобы вы вернули мне мое подтверждение на указанную сумму, а мистер Томлинсон выдал вместо него новое. Мистер Томлинсон уже получил мои письменные полномочия для передачи.

Бизнес был урегулирован так, как предложил мистер Гринвуд. Граф возвратил финансисту его расписку ​​и взял новую от банкира.

-Теперь, когда, считайте, это завершено, - сказал мистер Гринвуд, положив расписку ​​в свой портмоне, - я надеюсь, что наша дружба не прервется.

- Простите меня, сэр, - вернулся граф к разговору с суровым выражением лица. -Хотя я не могу не признать, что вы не обидели меня в отношении денег, вы осмелились говорить со мной о моей дочери, которая невинна и сама чистота.

- Граф Альтерони, - начал мистер Гринвуд, - я не знаю ...

- Тихо, сэр! - приказным тоном воскликнул итальянец. -Я бы еще кое-что хотел сказать. Обстоятельства дали возможность мне узнать ваш распутный характер, и я должен быть благодарен судьбе, что моя дочь избежит союза с человеком, который подкупает своих агентов, чтобы те подсыпали наркотические препараты беззащитной женщине для самых гнусных целей. Мистер Томлинсон, - добавил граф, - простите меня за то, что я пользовался таким языком в вашей квартире и в вашем присутствии.

Граф Альтерони вежливо поклонился банкиру, и, бросив уничтожающий взгляд, смешанный с презрением и негодованием, на смущенного и пораженного Гринвуда, вышел из банка.

- Он говорит о вещах, которые совершенно не присущи мне, - сказал Гринвуд, стараясь вернуть самообладание, хотя в душе он был несказанно огорчен.

Томлинсон ничего не ответил: он был слишком занят своими делами, чтобы быть способным уделять внимание другим.

Гринвуд вскоре откланялся, обрадованный, что удачно устроил свои денежные обязательства с графом таким образом, что он больше никогда не может быть объектом его притязаний - но его раздражало открытие, которое, по-видимому, сделал итальянский аристократ в отношении его поведения к Элизе Сидней.

Сразу после того, как мистер Гринвуд вышел из банковского зала, в кабинет вошел старый Майкл. На этот раз он держал свою табакерку в левой руке и на каждом шагу он щелкал указательным и большим пальцами правой руки. Это было страшное предзнаменование; И Томлинсон задрожал.

-Ну, Майкл ... все в порядке?

- Сегодня утром закончился депозит. Деньги будто сгорели в огне. - сказал старый кассир. -В сейфе осталось всего сто фунтов!

- Сто фунтов! воскликнул банкир, сжимая руки: -И это конец, Майкл?

-Да, - грубо ответил кассир.

-Тогда давайте немедленно опубликуем уведомление, - воскликнул Томлинсон: - Учреждение должно быть закрыто безотлагательно.

- Вы напишете уведомление о прекращении платежей, или это сделать мне? - спросил Майкл.

- Сделайте это сами, мой добрый старый друг, сделайте это для меня! - сказал банкир, с побледневшим лицом и дрожащими ногами, будто ожидая, что служители правосудия потащат его к месту казни.

Старый кассир уселся за стол и написал объявление о том, что банк, к сожалению, вынужден приостановить свои платежи. Затем он прочитал это банкроту, который взволнованно вышагивал по кабинету.

- Правильно написано?

- Да, - ответил банкир; - Но, будьте так добры, позвольте мне покинуть это место, пока уведомление не обнародовано.

Томлинсон собирался быстро покинуть комнату, когда кассира вызвали в общественный отдел учреждения.

Прошло пять минут его отсутствия - пять минут, которые показались Джеймсу Томлинсону пятью часами.

Наконец старик вернулся; И на этот раз он не нес в руке свою табакерку.

Не говоря ни слова, он взял со стола «уведомление о прекращении», смял его в руке и бросил в огонь.

- Еще раз спасен, - пробормотал он, наблюдая, как сгорает бумага; И когда лист полностью сгорел, он взял большую щепоть табака.

- Спасен! - повторил Томлинсон: -вы имеете в виду, что мы снова спасены?

-Семь тысяч четыреста шестьдесят семь фунтов, которые только что были внесены на счет Добсона и Доббинса, - ответил кассир, холодно и неторопливо, будто сам он не испытывал ни малейших эмоций.

Через час в сейфе было пятнадцать тысяч фунтов; И когда в обычное время банк закрылся, эта сумма возросла до двадцати тысяч и нескольких сотен.

Этот день был образцом жизни Джеймса Томлинсона, банкира.

Читатели, когда вы идете мимо крупных коммерческих и финансовых учреждений этого великого мегаполиса, остановитесь и подумайте, завидуете ли вы их владельцам! В салонах и офисах тех известных хранилищ богатств есть люди, чьи умы являются жертвой самых мучительных чувств и самых острых эмоций.

Не существует столь полной ответственности, как у банкира и нет столь святого доверия, как само понимание, что ему доверяют. Когда он терпит неудачу, это не происходит как крах одного человека. Это разрушение сотен, а может быть, тысяч жизней. Последствия этой неудачи охватывают широкую часть общества: вдовы и сироты доходят до попрошайничества, а для тех, кого хорошо и нежно воспитали, уход в богадельню.

И все же закон наказывает не великого банкира, который терпит неудачу, и кто вовлекает тысячи жертв в свое падение. Мелкий торговец, разорившийся из- за пятидесяти фунтов, заключается в тюрьму и вполне возможно, что по милости суда, помещается в долговую тюрьму на год, и таким образом лишается возможности ликвидировать свой долг. Но крупный банкир, который начал бизнес со ста тысяч фунтов и который растранжирил пятьсот тысяч, принадлежащих другим, обращается в Суд по делам о банкротстве, и вообще никогда не заключается в тюрьму, и в свое время получает сертификат, который освобождает его от всех обязательств и позволяет ему начать жизнь заново. Мелкий торговец просто проводит время в тюрьме, а затем освобождается от своего заключения, но не от своих долгов. Его последующие усилия наполнены грядущим надвигающимся весом ответственности. Как одна система, так и другая, совершенно неверны - решите, законодатели, "превозносящие мудрость своих предков", которая должна быть сохранена, а другая отменена, или должны быть изменены обе!

..........................................................

Вечером граф Уоррингтон обратился к миссис Арлингтон, с которой он оказался вдвоем на несколько минут в гостиной.

Когда его светлость ушла, Диана вернулась к Элизе, которую оставила в другой квартире, и, отдав ей в руки несколько незапечатанных писем, сказала: -
Это средства введения в некоторые из первых семей в Монтони, которые, как мне известно, написаны итальянским аристократом с большим влиянием, и чье имя будет действовать для вас как талисман. Я отдаю их вам незапечатанными, в соответствии с их назначением, но граф искренне и положительно желал бы, чтобы их содержание не просматривалось в этой стране. Он очень серьезно попросил об этом, - добавила Диана с улыбкой, - несомненно, потому что он предположил, что ему приходится иметь дело с двумя дочерьми Евы, чье любопытство непобедимо, но он попросил меня попросить вас об этом в деликатной манере.

-Эти письма, - отвечала Элиза, глядя на их надписи, - адресованы незнакомцам, а не мне, и хотя я знаю, что в них говорится обо мне, мне не должно даже прийти в голову чтобы прочитать их содержание, будь это в Англии или в другом месте. Вы выразили графу всю благодарность, которую я испытываю к нему за его многочисленные поступки проявления доброты?

- Граф хорошо знает ваши благодарные чувства, - ответила миссис Арлингтон. - Можете ли вы предположить, чтобы я забыла обрисовать все, что вы испытали, и что он еще сделает для вас? Он увидит вас на мгновение, перед тем как вы завтра уедете, чтобы с вами попрощаться.

-Я ценю этот акт снисхождения с его стороны, - заметила Элиза, доходя до слез, - больше, чем всё, что он когда-либо сделал для меня!

*******************

На следующий день Элиза Сидней, в сопровождении верной Луизы, и пожилого камердинера, который долгие годы служил графу Уоррингтону, отправились из Лондона в Великое Герцогство Кастельчикала.

Глава 55.

Жалкое существование.

А теперь мы подошли к печальному эпизоду в нашей истории - и все же, в нем, возможно, меньше романтики, но зато больше правды, чем на любой изображаемой сцене.

Мы уже предупреждали нашего читателя, что он должен будет сопровождать нас по ужасным лабиринтам порока и крайней нужды: теперь мы собираемся познакомить его с одним из видов нищеты и страданий - постоянной борьбы и бесполезных трудов, чьи детали настолько грустны, что мы не смогли найти лучшего заголовка для нашей главы, чем "жалкое существование" или "очень убогие вещи".

Читатель вспомнит, что мы довели наш рассказ в предыдущих главах до конца 1838 года и нам нужно вернуться на два года назад, чтобы включиться в мучительные подробности нашего нынешнего эпизода.

В одной из темных комнат мрачного дома во дворе, расположенном в Голден Лайн, переулке идущим от Св. Луки, трудилась молодая девушка семнадцати лет. Было около девяти часов вечера; Одинокая свеча освещала жалкую каморку, которая была разгорожена мебелью. Холодный декабрьский ветер свистел сквозь плохо закрытую оконную створку и разбитые стекла, поверх которых была наклеена тонкая бумага, чтобы уберечься от пронизывающего холода. Маленький рабочий стол, два обычных стула и матрас - вот и все предметы мебели, которые были в этой жалкой комнатушке. Дверь в конце, напротив окна вела в другую, еще меньшую каморку, и в этой конуре лежал только старый матрац. Одеял не было в помине, и у обитателей не было другого выхода, как укрываться собственной одеждой. И Бог знает, что это была за одежда -
изношенная, прохудившаяся и достаточно скудная!

Огня в камине не было, - и эта передняя комната, в которой сидела молодая девушка, была такой же холодной, как нэф кафедрального собора в середине зимы.

Возможно, читатель, испытывал тот ледяной холод, который, кажется, доходил до мозга костей, когда он входил в огромные каменные сооружения:—холод, царивший в комнате, и в которой юное существо должно было работать иглой, был более интенсивным—более промозглым, более горьким—более суровым, чем даже ледяной холод!

Несчастным и безрадостным было это жилище: тусклый свет горящей свечи только подчеркивал ее убогость, делая еще более очевидной, и почти не освещая саму комнату. И поскольку холодные струи воздуха из оконной створки заставляли пламя свечи мерцать и колебаться, то бедная девушка была вынуждена сидеть между окном и столом, чтобы защитить свечу от ветра. И поэтому, декабрьский холод обдувал спину молодой швеи, одежда которой была так тонка и скудна - просто убога!

Как мы уже сказали ранее, швее было примерно семнадцать лет. Она была очень красива, а ее черты, хотя и бледные от бедности, забот и долгих бдений, были приятны и гармоничны. Овал лица имел чисто греческие линии, конфигурация головы достаточно классической—и параметры ее тела были идеальной и симметричной формы. Одетая в самое скудное и убогое платье, она выглядела на редкость аккуратной и опрятной; а ее манеры, и стать были гораздо выше ее скромного занятия и нищенского положения.

Она, действительно, знавала лучшие времена! Воспитанная в роскоши и любви излишне снисходительными родителями, ее образование было высокого уровня; и, следовательно, ее познания были скорее рассчитаны на то, чтобы украшать жизнь в достатке, чем подвергать испытаниям в беде. Она лишилась матери в возрасте двенадцати лет; и ее отец—добрый и любящий, гордился своим единственным ребенком и стремился создать ей блеск в той сфере, которую в будущем ей было суждено украсить. Но несчастья обрушились на них как гром: и когда бедность—мрачная нищета - посмотрела в лицо этой бедной девушки, то не оказалось других ресурсов, как только взять в руки иглу. Сейчас и тогда ее отец зарабатывал в Сити по мелочам, оформляя счета и копируя дела;— скорбь и болезни почти полностью отделили его от труда или занятий другого рода;—и его молодая и ласковая дочь была вынуждена гнуть спину от рассвета до поздней ночи, чтобы заработать хотя бы гроши.

Один за другим, исчезли все мелкие предметы комфорта и одежда, и после того, как он тщетно попытался поддержать скромное существование в недорогом, но респектабельном районе, нищета заставила их укрыться в темном, узком, грязном дворе в переулке, идущим от Голден Лейн.

Такова была печальная участь мистера Монро и его дочери Эллен.

В то время, когда мы представляли дочь мистера Монро нашим читателям, сам Монро пребывал в Сити. У него было небольшое занятие в бухгалтерии, которое должно было продлиться три дня, что держало его на работе с девяти часов утра до одиннадцати вечера, и за что он должен был получить столь скудное вознаграждение, что мы даже не смеем упомянуть его сумму ! Вот как это было: - у официального правопреемника, относящегося к суду по делам о банкротстве, некоторые сложные счета составлялись к определенному дню: поэтому он был вынужден привлечь бухгалтера для помощи; бухгалтером брали мелкого писаря для сведения баланса; А мелкий писарь использовал Монро, чтобы облегчить себе часть тяжелого труда. И совершенно ясно, что Монро не мог получить много за три дня своего труда.

А посему Эллен была вынуждена трудиться и работать, работать и трудиться - рано вставать и поздно ложиться - так поздно, что она едва успевала засыпать, как наступало время снова вставать; Таким образом, розовый цвет больше не украшал ее щеки, - пошатнулось здоровье,- у нее болела голова, - и потускнели глаза, а конечности задеревенели от холода!

И поэтому она работала, останавливалась и снова работала.

Как уже говорилось, это происходило около девяти часов вечера.

Пальцы Эллен еле шевелились от холода и усталости; И все же работа, которую она делала, должна быть закончена той ночью - иначе не будет ужина, а утром ничего не будет на завтрак. Ибо на полке в этом безрадостном жилище не было ни кусочка хлеба.

Эта бедная девушка не ела уже шестнадцать часов. Она съела корку в пять часов утра, когда она встала с жесткой холодной кушетки в задней комнате. Большую часть хлеба она оставила для отца, и заверила его, что у нее есть несколько полупенсов, чтобы купить себе еще, но она его обманула! Ах! Насколько благородным и щедрым был этот обман, - и как часто - как часто эта бедная девушка пользовалась им.

В то утро Эллен поднялась в пять, чтобы вышивать шелковый платок с восемьюдесятью цветами. Она рассчитывала закончить его к восьми вечера, но, хотя она непрерывно работала, час за часом, не прерываясь на мелкие
остановки, экономя таким образом время на большие интервалы, чтобы дать отдых больной голове и размять затекшие пальцы, но пробило восемь, а потом девять, а цветы так и не были вышиты.

Было без четверти десять, когда лег последний стежок на последний цветок.

Но и тогда бедняжка не могла отдохнуть: у нее на это просто не было возможности! Она была голодна и в полуобморочном состоянии - ее желудок болел из-за нехватки пищи; а в одиннадцать придет домой отец - голодный, слабый и с болями в животе!

Она поднялась со стула, с затекшими ногами и руками, болевшими от холода и усталости, - несчастная девушка надела свою скромную соломенную шляпку с выцветшей лентой и накинула тонкую жалкую шаль, чтобы отнести свою работу.

Ее работодатель располагался на Финсбери; И так как уже было поздно, бедняжка должна была спешить, насколько могли выдержать ее больные ноги.

Магазин, в который она спешила, сверкал от ламп и газового света. Большой ассортимент всевозможных товаров был разложен в витринах, на прилавках и полках. Свыше 20 молодых людей были заняты в обслуживании клиентов. Владелец этого заведения в тот момент развлекал наверху вечеринку друзей ужином с шампанским!

Девушка робко вошла в огромный магазин и, опустив глаза, направилась к пожилой женщине, сидящей за стойкой в дальнем конце магазина. Этой женщине она представила свою работу.

- Хорошее ночное время - пробормотала продавщица. - Это должно было быть сделано три или четыре часа назад.

-Я работала с пяти утра без перерыва, - ответила Эллен; - Но не смогла закончить раньше.

- Ах, я вижу, - воскликнула продавщица, разложив платок и критически разглядывая его; -
Я вижу, что тут пятьдесят или шестьдесят цветов.

- Восемьдесят, - сказала Эллен; -
Мне было велено столько вышить.

- Ну, мисс ... такая уж большая разница между шестидесятью и восьмидесятью?

- Разница, мэм! Воскликнула молодая девушка и слезы выступили у нее на глазах; -Разница составляет более четырех часов работы!

- Скорее всего, весьма вероятно, мисс. И сколько вы ожидаете получить за это?

Это я оставляю на ваше усмотрение, мэм.

Бедная девушка разговаривала по особому с этой бессердечной женщиной, чтобы она стала более щедрой. О! Бедность делает даже из семнадцатилетней невинности эгоистичного, мирского и расчетливого человека.

- О, вы оставляете это мне, не так ли? - сказала женщина, снова и снова переворачивая платок и тщательно изучая его; Но она не могла обнаружить ни одного изъяна в работе Эллен. -
Вы оставляете на мой суд? Ну, это не так уж и плохо сделано - очень терпимо для девушки вашего возраста и опыта! Я полагаю, - добавила она, сунув руку в ящик под прилавком и вытащив шесть пенсов, - Я полагаю, что этого достаточно.

- Мадам, - сказала Эллен, заливаясь слезами, - я проработала около семнадцати часов над этой шалью...

Она больше не могла говорить: ее голос потонул в рыданиях.

- Иди, иди, - резко крикнула продавщица, - не хнычь здесь! Бери свои деньги, если хочешь а если нет, оставь их. Только реши так или иначе, и иди отсюда.

Эллен взяла шесть пенсов, вытерла глаза и поспешно повернулась, чтобы покинуть магазин.

-Ты не хочешь больше работать? - резко потребовала
продавщица.

Дело в том, что бедняжка хорошо работала и не «уклонялась» от работы; И женщина знала об интересе ее хозяина к сохранению услуг этого юного существа.

Эти слова: «Разве вы не хотите больше работать?» напомнили Эллен, что она с отцом должна на что-то жить, чтобы не умереть с голоду. Она повернулась к этой грубой женщине и получила еще один платок для такой же вышивки и за ту же цену.

Восемьдесят цветов за шесть пенсов!

Шестнадцать часов работы за шесть пенсов!

Фартинг с половиной за час!!!

Бедняжка вернулась в грязный двор в Голден Лайн купив немного скверной и дешевой еды по дороге домой.

На первом этаже дома в этом же дворе обитала старуха - одна из тех старых женщин, которые являются нравственной клоакой великих городов - приемниками, в который стекаются все нечистоты человеческих страстей. Одна из этих отвратительных ведьм, которые бесчестят святость старости. Ее лицо было испещрено отвратительными морщинами, и когда она протянула свою огромную, сухую и костлявую руку и постучала девушку по плечу, когда та спешила пройти мимо ее двери, это прикосновение, показалось, девушке ледяным, даже через одежду.

Эллен резко обернулась и вздрогнула - она едва поняла почему, обнаружив, что столкнулась с этой старой ведьмой при тусклом свете огней, которые пробивались через окна в узком дворе.

Эта старуха, которая была вдовой преступника, приняв самую приятную личину, насколько позволяло ее ужасное лицо, и обратилась к робкой девушке, пребывающей в сильном напряжении. Все, что смогла понять Эллен, это то, что старуха подозревала, как она тяжело работала и как мало ей платят, и предложила указать более приятный и выгодный способ зарабатывания денег.

Не зная почему, Эллен сжалась от контакта с этой отвратительной старой ведьмой и вздрогнула от слов, произнесенных этой старой уродиной.

- Ты не отвечаешь мне, - сказала старуха. - Что ж, хорошо, когда у вас не будет хлеба, - не будет работы - и денег, чтобы заплатить арендную плату, - впереди у вас не будет ничего, кроме работного дома, вам не останется ничего лучшего, как прийти ко мне.

С этими словами, старуха резко повернулась и начала колотить в дверь своего логова.

Сердечко Эллен затрепетало, как птица в клетке и она поспешила в свою собственную жалкую обитель.

Она выложила купленную еду на стол, но не прикоснулась к ней и ждала пока вернется отец. Она жаждала хоть искру огня, потому что была совершенно окоченевшей и настолько несчастной, что даже в жаркую погоду страдание заставило бы ее дрожать! Но эта комната была такой же холодной, как и ледяной дом, и собственное несчастье угнетало ее.

Она села и задумалась. О! Насколько остры переживания в таком состоянии, как ее. Ее перспективы были совершенно черными и безнадежными.

Когда она с отцом поселились здесь, она получила работу от посредника. Эта была женщина, у которой было соглашение с крупными драпировщиками и фирмами по обивке мебели для выполнения ручной вышивки по определенным низким ставкам. Женщине нужно было на что-то жить, и поэтому она норовила получать приличную прибыль от работы. Поэтому она отдавала ее бедным существам, вроде Эллен Монро, и платила им за это гроши.

Таким образом, в течение нескольких недель Эллен вышивала рубашки - с воротниками, манжетами и вышитой передней стороной, по четыре пенса за рубашку.

И ей требовалось двенадцать часов без перерыва на рубашку, а иглы, нитки и свеча ей стоили пенни.

Поэтому ей оставалось только три пенса.

Двенадцать часов неутомимого труда за три пенса!

По одному фартингу за час.

Иногда она шила анатомические брюки, которые продавались студентам-медикам в больницах; И за них ей выплачивали два пенса и пол-пенни за каждую пару.

Пошив таких брюк занимал у нее восемь часов.

В конце концов женщина-посредник порекомендовала ее в магазин белья на Финсбери Павермент; И там ей пообещали много работы и хорошую оплату.

Хорошая оплата!

За срочность полтора фартинга за час!

О! это была насмешка—отвратительное издевательство, чтобы дать, этому юному созданию вышивать веселые цветы и соцветия —она, которой впору было вышивать свой собственный саван!

Она села, дрожа от холода, ожидая возвращения отца. Только слова старой карги, обратившейся к ней во дворе, звенели у нее в ушах. Что она имела в виду? Как она могла -
неумолимая в собственном убожестве, и, возможно, суровая по отношению к крайней нужде других - откуда эта старуха владеет способом научить ее приятному и выгодному способу зарабатывания денег? Душа Эллен была сама по себе чистой, хотя она и обитала в этом убогом , непристойном, грязном и постыдном соседстве. Она казалась одинокой лилией посреди черного болота, населенного рептилиями!

Поэтому слова старухи были непонятны для этой молоденького семнадцатилетнего создания: - и все же, она интуитивно упрекала себя за размышление над ними. О! Это было таинственное влияние всемогущего и всевидящего Провидения, которое таким образом предостерегало ее от опасностей, видимых и невидимых!

Она пыталась отвлечь свои мысли от размышлений над своим собственным несчастьем и заманчивого предложения, сделанного ей морщинистой старой греховодницей из соседнего дома; И поэтому она занялась размышлением о состоянии других постояльцев в том же многоквартирном доме, в котором жила она с отцом. Она понимала, что в мире есть другие люди, такие же несчастные, как и она сама; Но, опровергая ненавистную максиму Рошфуко, она не нашла утешения в этом убеждении.

На чердаках жили ирландские семьи, чьи дети полуголыми бегали весь день по двору и переулку, шлепая своими несчастными холодными босыми ногами по лужам или снегу и, по-видимому, здравствовали в грязи, голоде и лишениях. Эллен и ее отец занимали две комнатки на втором этаже. На первом этаже в передней комнате жили две семьи - пожилой мужчина и женщина с их взрослыми сыновьями и дочерьми; У одного из этих сыновей были жена и маленькие дети. Одиннадцать душ, таким образом, пасутся вместе, без стыда, в комнате шириной 18 футов! Эти одиннадцать человеческих существ, обитающих таким образом в свинских условиях, существовали на двадцать пять шиллингов в неделю - совместные доходы всех, кто смог работать. В задней комнате на том же этаже жил портной с парализованной женой и целой армией детей. Этот жалкий человек работал на знаменитую «Одежда Март» и иногда трудился в течение двадцати часов в день - не менее семнадцати, включая воскресенье, и все, чтобы заработать - но как?

Восемь шиллингов в неделю.

Он шил макинтоши по тарифу одного шиллинга и трех пенсов каждый; И он мог делать это каждый каждый день. Но тогда ему приходилось искать иглы и нитки; И стоимость этого, вместе со свечами, составляла девять пенсов в неделю.

Таким образом, у него оставалось для себя восемь шиллингов, после рабского труда, без перемен и отдыха, даже по субботам,- семнадцать часов каждый день.

В неделе содержится сто шестьдесят восемь часов.

И он работал сто девятнадцать часов.

И зарабатывал восемь шиллингов.

Три с десятичной цифрой фартинга в час.

Арендаторы на первом этаже были не лучше. В передней комнате обитал уличный торговец фруктами, или лоточник, который зарабатывал в среднем семь шиллингов в неделю, из которых он был вынужден платить один шиллинг полицейскому, за разрешение стоять на этом месте. Его жена немного стирала и, возможно, зарабатывала восемнадцать пенсов. И это все, что имела эта бедная пара с четырьмя детьми. Задняя комната на первом этаже была занята хозяйкой дома. Она платила двенадцать шиллингов в неделю за аренду и налоги, и в разных комнатах насчитывался двадцать один шиллинг. У нее таким образом было девять шиллингов на жизнь, с расчетом, что каждый из ее постояльцев заплатит - чего никогда не бывало.

Бедная Эллен, размышляющая о положении своих соседей, оказалась окруженной со всех сторон бедами. Нищета и страдания на верхнем этаже, невзгоды и убогость ниже: мученья справа и слева. Страдание было главной идеей этого жилища и всех проживающих в этом дворе. Страдание - холодный и безмолвный спутник молодой девушки, когда она садилась за работу в этой ледяной камере: страдание распространялось на ее еду, поселилось в ее постели, и было ее камеристкой утром и вечером!

Часы церкви Св. Луки пробили одиннадцать, и мистер Монро вернулся в свою жалкую обитель. Вскоре после того, как Эллен вернулась домой, начался дождь и старик намок.

- О, мой дорогой отец! - воскликнула бедная девушка, - вы намокли, а камин нечем разжечь!

- И я не принес денег, моя дорогая, - ответил разбитый сердцем отец, прижимая тонкие губы к лбу своей дочери. -Но мне не холодно, Нелл, мне не холодно!

Не говоря ни слова, Эллен поспешила из комнаты и попросила несколько поленьев у одного жильца и немного угля у другого. Богатым стало бы стыдно, если бы они узнали насколько несчастные бедняки готовы помогать друг другу!

С ее тонкими конусообразными пальцами - с этими маленькими белыми руками, которые, казалось, никогда не делали грязной работы, молодая девушка разожгла огонь; И когда она увидела, как пламя загудело в дымоходе, она повернулась к старику и улыбнулась!

Она не хотела ничего просить для себя в этом мире, но для отца ... о! Она бы подчинилась любому унижению!

А затем на мгновение мелькнула искорка чего-то вроде счастья, осветившая до этого момента печальную картину, когда отец и дочь разделили их скромную и очень скудную трапезу.

И как только ужин был окончен, Эллен встала, ласково поцеловала отца, пожелала ему «спокойной ночи» и ушла в свою жалкую, холодную и голую каморку.

Через несколько минут она погасила свою свечу, чтобы отец подумал, что она уже уснула, но когда поняла, что старик спит, она снова зажгла свечу и села на старый матрас, чтобы вышить несколько цветов на шелке, который ей заказали в магазине в Финсбери.

Из соседних домов доносились звуки разнузданного разгула. Она была слишком молода и неопытна, чтобы понимать, что это радость исходит от людей, которые, возможно, такие же несчастные, как и она, и что они только топили свои невзгоды в алкоголе, чтобы не сталкиваться со страданием лицом к лицу. Поэтому этот веселый шум и эти взрывы смеха заставили ее грустить.

Постепенно этот шум стал слабее и слабее, и в конце концов он полностью прекратился. Часы церкви святого Луки пробили час; И всё затихло.

Прекрасная луна повисла высоко в небе; Дождь прекратился, и ночь была прекрасной, но горькой, с горьким холодом.

Утомленная работой, девушка отложила свое рукоделие и, открыв створ, вышла из своей жалкой каморки. Легкий ветерок, хотя и нес с собой ледяной холод, освежил ее; И, когда она посмотрела вверх на луну, она задумалась, разрешено ли духу ее ушедшей матери смотреть на нее вниз с величественных дворцов. Слезы текли по ее щекам. И она с трудом преодолела свои чувства, чтобы помолиться.

И пока она пыталась отвлечь свои мысли от ужасающих земных невзгод к божественному блаженству небес, ее внимание было отвлечено от скорбной задумчивости звуком из окна соседнего дома; И через несколько мгновений она услышала сильные рыдания. Эти рыдания, очевидно, исходящие из женской груди, были настолько острыми, настолько рвущими сердце и полными тоски, что Эллен сама прониклась этим горем. . В конце концов эти проявления крайней степени горя постепенно прекратились, а затем раздались слова: «Боже мой, что станет с моими голодными младенцами!». Она собиралась узнать причину этой глубокой скорби, когда услышал голос человека, который громко воскликнул: «Иди, хватит этих выдумок: мы все должны идти в богадельню - вот и все! " И тут окно яростно захлопнули.

Богадельня! Это слово прозвучало как страшный звон в ушах Эллен. О! Долгими часами эта бедная девушка раздумывала над своим и отцовским грустным положением, пока в своем воображении она не представила свое несчастное будущее у самой двери богадельни. И там она останавливалась: она не осмеливалась думать о будущем- или она сойдет с ума, и станет совсем безумной! Ибо она слышала об ужасах приютов для бедных; И она знала, что она уйдет от своего отца в тот день, когда их суровая судьба должна будет привести в это ужасное убежище. Но расстаться с ним - с родителем, которого она так нежно любила, и который также нежно любил ее: - нет - смерть была гораздо предпочтительней!

Богадельня! Как же это вышло, что идея этого страшного дома, более страшного, чем тюрьма, но менее грозная, чем могила, настолько сильно овладела сознанием бедной девушки? Потому что бывшая жилица этого убогого пристанища, в которой теперь обитала она, ушла из нее в богадельню: но уходя, она оставила после себя описания своих чувств в ожидании переселения в эту обитель нищих.

Побуждаемая какому-то воздействию, которое она не могла контролировать - некоей разновидности импульса, который заставляет даже робких глазеть на труп мертвеца, даже содрогаясь от созерцания смерти- Эллен закрыла окно, и в сотый раз перечитала строчки, аккуратно написанные карандашом на побеленной стене голой каморки:

"Когда-то у меня была нежная мать".

Когда-то у меня была нежная мать

Чьи глаза были печальными и кроткими

И у нее были сияющие от слез глаза

Когда она смотрела на своего ребенка-сироту.

Отцовской заботы я не видела никогда;

Но в этой материнской прелести,

Был главный объект ее любви,

Чтобы лелеять и боготворить!

Я любила ее такой пылкой любовью,

Которую понимают лишь дочери;

И часто на мою маленькую головку

Падали ее горькие слезы.

Возможно, она знала, что приблизилась смерть,

Чтобы отнять ее у меня;

И в один мрачный зимний день

Эта нежная мать умерла.

Ее положили в могилу для бедняков,

И похоронили с молитвой:

И почти разбили мне сердце, когда я думаю,

Что они нашли там ей место.

А сейчас мне кажется, что я все еще ее вижу

Завернутую в белый саван;

И темной тихой ночью,

Мой дух плачет вслух.

Я не знаю, как прошли годы

С той поры как умерла моя мать;

Но у меня тоже есть сирота,

Что растет у меня.

О Боже! Ты знаешь, что я не жажду

Поедать хлеб праздности

Я тяжко тружусь день и ночь,

Чтобы заработать достаточно для обоих!

Но хотя я голодаю ради нее,

Тем не менее, она тает от голода....

Мой Бог! Неужели должен этот милый ребенок

Вскоре кормить ненавистных червей?

Все напрасно, потому что я больше не могу работать -

Мои глаза тускнеют от трудов;

Мои пальцы не двигаются,

И все мои конечности окаменели!

И теперь есть только один путь;

Страшная гибель бедняка, живущего на пособие!

Поспешить в богадельню, и

Там найти живую гробницу.

Я знаю, что они разлучат меня

С моим дорогим чадом;

И хотя это разобьет наши сердца, но мы оба

Должны подчиниться этому приказу!

Отныне наши слезы должны разделиться,

И больше не проливаться вместе;

И с сегодняшнего дня наши молитвы не могут

Смешиваться, как прежде!

О Боже! Неужели это христианское вероучение,

Настолько милостиво и милосердно?

Чтобы забрать дочь от матери,

А мать забрать у дочери.

Ах! Мы не будем снова благословлены

Пока смерть не закрыла нам глаза,

И мы встречаемся в земле для нищих,

Где лежит моя бедная мать.

Хотя эта каморка грустна, она полна надежд

Для чего нужна наша гибель;

Для портала богадельни -

И это наш вход в гробницу!

Эллен читала эти строки, пока ее глаза не заволокло слезами. Затем она ушла на свое жалкое ложе; И она заснула от сильной усталости. Но мысли о голоде и холоде заполнили ее сны, - и все же эти сны были легче, по сравнению с невзгодами бодрствования, которые отражали видения!

Молодая дева проспала три часа, а затем встала, не отдохнув, и бледнее, чем в предыдущий день. Было темно: луна уже спустилась; И какое-то время, еще перед рассветом, рассветом. Эллен помылась водой, в которой плавал лед; И холодный пронзительный утренний ветер со свистом влетал в окно, обдувая ее бледное худое тело.

Одевшись, она зажгла свечу и осторожно вошла в комнату отца. Старик крепко спал. Эллен взяла его одежду, обувь и бесшумно скрылась в своей комнате. Затем она привела одежду в порядок и почистила его ботинки, покрытые густой грязью; И эту задачу - такую трудную для ее деликатных и крошечных рук - она выполнила с самым сердечным старанием.

Как с этим делом было покончено, она снова взялась за работу.

И как мы видим, отдыха эта бедная девушка не знала!

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/67924/370304

Переводчики: obertone47