Готовый перевод Out Of This World (By Graham Swift) / Не от мира сего (Грэм Свифт): HARRY

Я вспоминаю, как в 69-м, за три года до его смерти, когда я был какое-то время дома, мы неплохо провели время вместе, наблюдая за тем, как первые лунавты делали свои первые робкие шаги по Луне.

Я не думал тогда, что это его как-то заботило.

Не думал, что у него было хоть какое-то желание, чтобы эта древняя мечта осуществилась.

Но он смотрел эти кадры, будто исполняя некую обязанность, которой он не мог пренебречь.

Прошлой зимой ему исполнилось семьдесят.

О своем возрасте он говорил: "три по двадцать и десять сверху".

И той ночью он несколько раз тянулся ко мне, чтобы чокнуться со мной бокалами с виски, и говорил без капли сарказма: "Я прожил свою жизнь, чтобы посмотреть, как люди высаживаются на Луну."

Как будто бы он действительно считал это событие чем-то значительным, как будто бы он гордился тем, что своей жизнью ему удалось охватить всю стремительную гамму двадцатого столетия.

-

Мы были близки той ночью.

Мы разговаривали.

Мы болтали!

Он сказал, что настала пора ему уйти.

Уйти с дороги Ирвинга.

Раньше он никогда не говорил этого так, как сказал сейчас, теперь это звучало уже не как избитое, неискреннее увиливание, а как будто он всерьез желал своего ухода.

Он сказал, что это уже перестало быть его домом, что теперь это штаб.

И он был прав, у Ирвинга вдоль всей внешней стены на угловые столбы была натянута колючая проволока, проведена новая сигнализация.

Но это было ничто по сравнению с тем, что у Ирвинга могло бы быть через три года.

С тем, чем Ирвинг владел сейчас.

И эти шуточки, которые я любил отпускать - "Арсенал", "Крепость" - их я уже больше не мог произносить.

Хоть я никогда и не произносил их только ради смеха.

-

Не дом.

"Штаб".

Он все реже и реже ходил на работу.

Становясь помешанным на безопасности.

После виски или двух, он начал выдавать намек за намеком о том, как они ввязались в серьезное дело.

Это были не обыкновенные вещи, а тяжелые системы.

Тогда это прозвучало как "системы".

Детали ракет.

Класса земля-воздух.

Воздух-воздух.

Я сказал: А был ли тогда масштаб у этих вещей?

-

Весь тот год, как и год перед ним, я провел во Въетнаме.

Той весной я побывал в Дау Тьенг, около Тай Нинх и в А Шау, где война достигла той бессмысленной точки, когда она продолжается только затем, чтобы убеждать всех в том, что шла война, и таким образом оставлять парижских негоциантов при делах.

И я только что снова вернулся из Сайгона, всего лишь на три недели, и ничто не было реальным.

Не была реальной Луна над английскими вязами, и люди, разгуливающие по Луне, на языке тех дней, были так далеко-далеко.

Но я привык к этому чувству.

Чувством, какое бывает, когда возвращаешься в "нормальные" места, даже "домой".

Привык к этому чувству тогда.

Мог торговаться с ним, вести переговоры, изменять его с помощью виски.

За год до этого мне исполнилось пятьдесят, хоть я и с трудом мог поверить в это.

Полтинник против его семидесяти.

Значит, нам обоим было что праздновать.

Худой, жилистый полтинник.

Взвинченный и тугой.

Настолько, что загнанные, злые, в дениме и бусах юнцы, которых я фотографировал в Линкольн Парке в Чикаго, когда они пели в едином порыве "Снова настали счастливые дни", не могли допустить и мысли, что я принадлежу другому поколению.

Они говорили: Этот Гэри Бейч, - он 'оттуда'.

Кое-кто из них даже хотел мой автограф.

-

Но "там" я не был стар.

("Эй, парень, ты сказал 'пятьдесят' - как пять с ноликом?") Потому что там каждый был стариком.

-

Вытянутое, тугое лицо в зеркале, по которому нельзя было определить возраст.

С глазами, которые - я знал это - пристально смотрели дольше, а моргали меньше, чем им следовало.

И с аккуратной белесой молнией шрама над левой челюстью, куда меня зацепило летящее нечто тогда, в Стэнливиле.

Моя единственная, ничтожная рана.

Я не чувствовал боли.

Только фонтан крови во рту, и мысль: О Боже, меня зацепило.

Потом обнаружение того, что я мог проткнуть языком щеку насквозь.

-

Весь Въетнам.

И, конечно же, миссии "Аполлона".

Которая была другой стороной, блестящей стороной монеты.

Светлой стороной Луны.

А может быть, не так уж они и различались, всего лишь части одной и той же программы, - эти лунавты, люди, выполняющие космическую миссию в своих абсурдных нарядах, и морпехи, которых я запечатлел на дозоре, с их шлемами, спецовками, гранатами и антеннами.

Эм-шестнадцатые, эм-шестидесятые, эм-девяносто седьмые.

Тоже, просто ходячее "железо".

Сферы помешанности.

"Земля", обратно домой.

Скафандры, которые не дают понять, есть ли внутри живой человек.

The body-bags lined up for the choppers to come in.

-

Мы смотрели. как они выбираются из модуля.

Прозвучало знаменитое послание Армстронга человечеству.

Которое не сработало, потому что оно репетировалось, да и перед ним стояли камеры, камеры, за которыми даже не было человеческого глаза.

Потом голос Никсона, скрежещущий в космосе.

-

Первое правило фотографа: он должен застать объект непотревоженным.

Таким образом, что присутствие камеры не привнесет свой эффект.

Но в ту ночь я впервые подумал: Нет, времена изменились с тех пор.

Камера на первом месте, потом событие.

Целай мир ждет лишь того, чтобы обратиться в пленку.

И не только мир, но и чертова Луна впридачу.

-

Сначала Армстронг, за ним Олдрин, скачут над лунной пылью.

На одно бешеное мгновение тебя посещает мысль: Вот-вот они начнут подпрыгивать и отскакивать от абсолютной радости.

Вот-вот они начнут прыгать и скакать в этой невесомой свободе, в этих дурацких костюмах, от радости, исступленного восхищения, вызванного фактом пребывания на поверхности Луны.

-

Впоследствии, после возвращения на Землю, они скажут, что некоторые из астронавтов, из этих пионеров "Аполлона", - верующие.

Эти робо-люди, клоны технологий NASA, становятся мистиками первого эшелона, говорящими на собраниях о Взгляде с Небес.

О том, что мы, стало быть, веками разбивали суеверие за суеверием, и, в конце концов, разработали средства, способные доставить нас на Небеса.

Только лишь затем, чтобы обнаружить, что первым побывал там Он.

-

Это не являлось частью прогаммы.

Разыгрывалось на публику в ореоле завершенных космических миссий.

Но лунная пыль, камни, образцы: люди часами стояли в очередях лишь затем, чтобы просто увидеть какую-то пыль и какие-то камни.

И фотографии.

Земли с Луны.

Фотография века.

Всей ее, целой, всего что на ней есть..

Зависшей в черном бархате космоса.

Хотел бы я сделать такое фото.

Остановившее время там.

-

По какой-то причине мы были ближе, чем когда-либо до этого.

Эта наша близость значила больше, чем люди на далекой Луне.

Мы перестали смотреть телевизор.

Он быстро наскучивает - прогулки по Луне, собирание камней, марионетки, скачущие в пыли.

Мы открыли французские окна и вышли на веранду.

Думаю, по всему миру люди должны были проделать это в ту ночь: оставить свои телевизоры и выйти посмотреть на небо.

Мы стояли на веранде под направленным пучком света.

На его лице было такое выражение, как будто он тоже не знал, что реально, а что нет.

Я вспоминаю, как взял его руку.

Я хочу сказать, я стоял с его правой стороны, его ущербной стороны, и я положил свою ладонь на его руку, которая не была его рукой.

На его искусственную руку.

И через несколько мгновений после этого - столько времени ему понадобилось, ведь ему семьдесят, а мне пятьдесят - он рассказал мне, как это произошло.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/7069/21671

Переводчики: flamencist, Bu1k4