Готовый перевод Out Of This World (By Graham Swift) / Не от мира сего (Грэм Свифт): SOPHIE

Мне кажется, сейчас я принадлежу к Новому Свету, док.

Вот, видишь - я даже говорю: "Мне кажется".

Только вот это не Новый Свет.

Эта старая идея всегда была лишь наваждением, не так ли, приманкой, хитрым коммерческим ходом?

Край освобождения, край неприкосновенности.

Новый Свет на Старом.

И я вовсе не слепа, чтобы не замечать, что Джо продает в своем офисе на Шестой авеню - что держит нас здесь, на этой земле свободы - это всего лишь то же наваждение, только наоборот: золотая память о Старом Свете.

Хижины с соломенной крышей и величественные дома.

Пестрый пейзаж.

Очаровательные зеленые картины.

Эх, сейчас бы в Англию - (Сейчас, кажется, они уже не воюют с аргентинцами).

-

И все же это он привез нас, в каком-то роде беженцев, сюда, в Новый Свет.

Хотя он и не был такой уж Землей Обетованной тогда, в 72-м, да и мы вовсе не теснились в третьем классе с узлами скарба.

У нас имелись дедушкины деньги на первое время.

Хотя Джо бы и продолжал настаивать на том, что это было его смелое, прозорливое решение.

Как будто бы он знал.

Увезти нас "прочь от всего этого".

Только прочь-от-всего-этого - это такое неопределенное, мало кому известное, труднодостижимое место.

На земле нет ни единого уголка, где можно было бы укрыться от мира, больше нет, не так ли?

-

И на самом деле это было моим решением.

В тот день я могла бы сказать дедушке: Да, я хочу этого. По-настоящему хочу.

Да.

А Джо устроится на работу, работу, в которой он ни черта не смыслит.

Ради меня.

Флюгеры, тисы, живые изгороди.

Чертова хрупкая иллюзия.

-

Но сейчас он все еще живет иллюзией того, что это он привез нас сюда.

Увез прочь от всего этого.

И я знаю, каков был бы его ответ, если бы кто-нибудь стал говорить ему, что он имеет дело с наваждением.

"Конечно. Но лучше продавать наваждения чем - По-любому, лучше продавать удовольствие, пусть даже припудренное, с глянцевой обложкой удовольствие, чем -"

-

Знаешь, что поразило меня больше всего в Нью-Йорке?

(Я имею ввиду, после первого впечатления, что все это одна большая галлюцинация, которое проходит за два дня).

Что все эти чистые, строгие, вздымающиеся футуристичные линии были вплетены во что-то разрушающиеся, болезненное, разлагающееся.

Как будто небоскребам приходилось расти из какой-то питательной гнили.

Но чистота и невинность никогда не были проходным билетом, не правда ли?

Если хочешь их увидеть, прогуляйся по лугам Англии.

А сейчас это просто то, за что мы платим, по тысяче баксов за раз.

-

Край перечеркнутых воспоминаний.

Край без прошлого.

Для тебя тоже, док?

Какое-то несчастье в средней Европе, где-то на линии фронта?

Беженец делает успехи?

Но - я забыла - ты не говоришь.

Ты только слушаешь.

Я - тот, кто должен говорить.

-

Край освобождения.

И край оружия.

Помнишь (наше маленькое дело тогда только началось), как мы гуляли в Парке, ты был в твидовом пиджаке и в туфлях за полторы сотни, а я - с зимним румянцем на щеках?

И я сказала, совсем как смышленая ученица своему пожилому преподавателю, нет, как бойкая маленькая девочка своему отцу, нет, совсем как юная, не по годам умная красавица своему старомодному поклоннику-джентельмену: Эта обсуждаемая в широких кругах жестокость американской жизни, ею ведь мало кого удивишь, не так ли?

Потому что Америка построена на закупоренных плохих воспоминаниях, людьми в бегах.

И ты сузил глаза и с легким оттенком бронкскости в голосе сказал: "Скажи, кто здесь психотерапевт, ты или я?"

А потом, распрямив перчатки: "И пожалуйста, не упоминай при мне о коллективном бессознательном. Одной мысли за раз уже достаточно."

Ты угостил меня чаем в Таверне.

Я подумала: Если ты хочешь предложить что-то - что-то, выходящее за рамки твоей профессии - сейчас самое время для этого.

-

Не прочь от всего этого.

Джо не понял бы, как я могу чувствовать себя в безопасности в этой небезопасной стране, неуязвимой в этом опасном городе.

Я, нежная английская (наполовину греческая) роза в свирепом, диком Нью-Йорке.

В этом есть какой-то комфорт, какая-то уверенность, не так ли, в отсутсвии ширм, в знании реального положения вещей?

Край насилия, край оружия.

Знаете, всегда-такие-обходительные и мирные англичане считают Америку как местом, где для того, чтобы краснокожим, разбойникам, черным, президентам, протестующим, воинствующим бандам и дельцам устранить свои разногласия - они хватают пистолет и стреляют.

-

Так откуда же взялся этот страх перед игрушечными пистолетами, София?

-

Я и пытаюсь тебе рассказать, ради всего святого!

-

Дорогой доктор Клейн.

Вещи, о которых я тебе не рассказывала.

Вещи, о которых я не говорила тебе никогда.

Когда мы только прибыли сюда в 72-м, я ничего ни о чем не знала.

Я была всего лишь глупой молодой женой ("Не глупой, София, совсем не глупой"), забеременевшей в первый - и думаю, в единственный - раз, даже не подозревающей, что у нее будет двойня, пробуждающейся в новом мире.

Не знаю, чувствовала ли я хоть когда-нибудь, что это место, которому я принадлежу сейчас, или же это произошло задолго до чего-либо серьезного в моей жизни.

Я думала: Безобразно - значит, красиво.

Опасно, значит, все о'кей.

Уж лучше бы мне попался ты, когда ты меньше всего к этому готов, чем взорваться перед зелеными лужайками и незыблемыми кирпичными стенами.

-

Потом родились мальчики, Джо устроился на работу, и мы обосновались здесь, в Бруклине.

Какое-то время длилась череда людей, приходивших устанавливать водопровод, отопление, чтобы довести кухню до ума.

Тогда я поступала как это делают все - оставляла дверь на цепочке, прося их показать документы.

Когда ты воздвигаешь барьеры, ты даешь понять, что уязвим.

Один из них - его имя было Георгиадес, Ник Георгиадес - сказал: "Недавно в Нью-Йорке?"

Должно быть, я до сих пор выгляжу как какая-нибудь изумленная иностранка.

Я сказала, что да.

Он окинул меня вглядом.

"Из Европы?"

Мне нравится, как американцы говорят "Европа", как будто небольшие страны вроде Англии или Германии не в счет.

"Бывал в Европе", - сказал он.

Я подумала: он громадный и злой.

"У них там много чего замечательного.

Но я предпочитаю Нью-Йорк.

Знаешь, что я думаю?"

Он устанавливал какую-то трубу под раковиной, полулежа на полу, но глядя на меня и одновременно орудуя гаечным ключом.

"Европа - как завернутая сверху донизу в одежду проститутка.

Никогда не знаешь, что у нее там под одеждой.

А вот Нью-Йорк - как проститутка без единой тряпки.

Она может и не быть принцессой, но она голая и она чертовски убеждает тебя в том, что все настоящее.

-

Я могу рассказать тебе что угодно, разве не могу, я могу рассказать тебе все - неплохая идея, не правда ли?

Я позволю тебе заглянуть в мой разум так же, как я дала бы врачу заглянуть в мою вагину.

-

Я сказала: "Значит, ты не грек тогда?"

Он счел это смешным.

"Это просто имя - один из моих отцов был греком."

Он засмеялся.

Я сказала, что моя мать была гречанкой, и встала поближе, так, чтобы он мог смотреть на мои ноги.

Он сказал: "Ух. Ухух. Старик на работе?"

-

Он поднялся с пола, положил гаечный ключ, и сейчас я не могу вспомнить, хотела ли я этого, но я притронулась ладонью к его члену, твердому, как пистолет, и он задрал мою юбку, прямо там, на кухне, замасленными руками, при спящих наверху двойняшках, и я сказала: "Ну давай же, давай, трахни меня, трахни меня хорошенько, ты, жирный боров!"

После этого я уже не была более новосветской девственницей.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/7069/21703

Переводчики: flamencist