Готовый перевод sacred land / Земля обетованная: 1-4

Гарри Тертлдав

Земля Обетованная

Соклей и Менедем # 3

Справка по весам, мерам и деньгам

В этой книге я старался использовать меры веса, измерения и денежных единиц, с которыми бы столкнулись мои персонажи во время своего путешествия. Ниже приводятся их приблизительные эквиваленты (точные дать невозможно, ибо меры имели разные значения в разных городах).

1 палец = 1 см 85 мм

4 пальца = 1 ладонь = 7 см 40 мм

6 ладоней = 1 локоть

1 локоть = 46 см

1 плетр = 30 м

1 стадия = 185 м

12 халков = 1 обол

6 оболов = 1 драхма

100 драхм = 1 мина (436 г серебра)

60 мин = 1 талант = 26,2 кг

Как уже отмечалось, это приблизительные значения. В качестве примера того, как широко они могли варьироваться, сообщу читателям следующий факт: 1 талант в Афинах составлял около 26 кг, тогда как на острове Эгина, менее чем в 50 км от Афин, он был равен примерно 37,142 кг.

1

Нечто среднее между моросью и мелким дождем сыпало с неба на город Родос. Попадая на горящий факел в руках Соклея капли с шипением устремлялись в небытие.
- Гимен! Йо, Гимен! - выкрикивал Соклей, вместе с отцом возглавляя свадебную процессию своей сестры, направлявшуюся по улицам к дому Дамонакса, сына Полидора, который стал новым мужем Эринны.

Лисистрат тоже помахивал факелом и выкрикивал "Гимен!". Потом тихо проворчал:
- Отвратительная погодка для свадьбы.

- Зима - самое благоприятное время, - заметил Соклей, - но это еще и сезон дождей. Так уж повелось.
Соклей - высокий и нескладный мужчина лет двадцати пяти. В отличие от большинства своих сверстников, предпочитавших бриться на манер Александра Македонского, он отпустил бороду. В своё время Соклей учился в Лицее в Афинах и считал, что борода придает его наружности нечто философское. И в благоприятные дни так оно и было.

Родственники и друзья возглавляли шествие. В паре локтей от него шествовал его двоюродный брат Менедем, с такой страстностью призывая бога брачных уз, как будто сам больше не предпочитал соблазнять чужих жён.
Двоюродный брат Менедема, сын младшего брата его отца, Соклей был всего на пару месяцев старше и почти на голову выше, но менее привлекательный и ловкий.

И людям он нравится, про себя вздохнул Соклей. Он знал, что сам он приводил людей в замешательство: слишком много думал и мало чувствовал. Он читал Геродота и Фукидида и жаждал когда-нибудь сам написать исторический труд, а Менедем же мог цитировать огромные куски из "Илиады", "Одиссеи" и скабрезных комедий Аристофана. Соклей снова вздохнул. Неудивительно, что людям он нравится. Он их развлекает.

Менедем в плющёвом венке и яркими лентами в волосах вышагивал с важным видом рядом, попутно послал поцелуй девушке-рабыне, спешащей навстречу с кувшином воды. Та захихикала и улыбнулась в ответ. Соклей с трудом сдержал порыв ревности - сам-то он не столь удачлив, проделай он то же самое, девчонка, скорее всего, рассмеялась бы ему прямо в лицо.

- Надеюсь, эта свадьба принесет тебе внуков, дядя, - пожелал Менедем Лисистрату.

- Благодарю, - отозвался отец Соклея. С племянником он вел себя намного свободнее, чем с сыном. Но, следует отметить, сам Менедем частенько жаловался, что собственный отец приводил ему Соклея в качестве примера достойного поведения. Философскую часть ума Соклея это наполняло гордостью, но остальную приводила в смятение.

Он бросил взгляд через плечо. Вот идет его дядя Филодем, неподалеку от запряженной быками повозки с Дамонаксом и Эринной. Как и у прочих участников свадебной процессии у отца Менедема на голове лежал венок, а рука сжимала факел, но при этом, каким-то образом, весь его вид выражал недовольство. Он вообще редко выражал что-либо другое, так что неудивительно, что Менедем с трудом уживался с отцом, подумал Соклей.

Дамонакс жил с юго-западной части города, неподалеку от гимнасии, а поскольку Эринна после смерти своего первого мужа проживала в доме отца в северном конце города (и самой северной части острова), то свадебное шествие прошло через большую часть полиса. Куча встречных получила возможность поприветствовать их, похлопать в ладоши, выкрикнуть сальный совет жениху и невесте. Зная сестру, Соклей знал, что под вуалью она заливается румянцем.

Последний раз скрипнув несмазанной осью, запряженная быками повозка остановилась перед домом Дамонакса. Приветствовать Эринну как новую хозяйку следовало бы матери жениха, но и она и отец уже умерли, так что эту роль исполнила его тётя. Свадебное шествие втянулось во двор. В андроне, истинно мужской территории, где дождь не мог намочить угощение, рабы уже приготовили вино, оливки, жареные кальмары, ячменный хлеб и мед.

Великолепное хиосское вино смешали с водой лишь один к одному: все быстро перепьются. Соклей сделал долгий глоток, сладкое вино скользнуло по горлу и побороло стужу дня, в голове мелькнула мысль: привезла ли его на Родос "Афродита" или какой-то другой корабль их семьи.

Вскоре кто-то во дворе выкрикнул:
- Эй, где вы все? Они направляются в спальню!

- Так быстро? - удивился кто-то.

- А ты что в свой свадебный день стал бы медлить? - вопросом на вопрос ответил третий... - Клянусь Зевсом, ты что, в день свой свадьбы пировал до последнего?
Раздались хриплые смешки.

Жуя нежный зажареный молодой кальмар, с чашей вина в руке, Соклей вышел из андрона.
Так и есть - Дамонакс открыл дверь и подталкивал Эринну внутрь комнаты, а когда она оказалась внутри, её новый муж обернулся к пирующим и ухмыльнулся:
- А теперь, дорогие мои, мы увидимся позже. Намного позже.

Собравшиеся засмеялись, зааплодировали. Дамонакс закрыл дверь, засов с грохотом задвинулся. Вместе со всеми Соклей запел эпиталаму [1] и вскоре услышал как в такт свадебной песне заскрипела кровать. Как и следовало в таком случае, он выкрикнул пару непристойных советов.

Вернувшись в андрон за вином, Соклей фактически столкнулся с отцом.
- Надеюсь, она счастлива, - сказал он.

Лисистрат широко и глуповато улыбнулся - похоже, он уже немало выпил.
- Если уж прямо сейчас она несчастна, то когда будет?
Соклей согласно кивнул, он точно не хотел испортить день произнеся то, что потом могут счесть дурным предзнаменованием.

- А нам покажут окровавленную простынь? - спросил кто-то позади.

- Нет, придурок, - ответил другой голос, - это её второй брак, так что подобное весьма затруднительно, если только её первый муж не страдал полным бессилием.

Скрип в спальне становился всё сильнее и быстрее, затем резко оборвался.
- Это раз! - выкрикнул из-за двери Дамонакс. Все заулюлюкали и зааплодировали. Вскоре скрип кровати возобновился. Кто-то бился об заклад, сколько раундов продержится новоиспеченный муж.

Цифры, которые они называли, поразили Соклея своей невероятной величиной. Он огляделся в поисках Менедема, чтобы поделиться своим мнением. Разумеется, кузен станет хвастать, что эти цифры скорее уж занижены, чем завышены, а он из тех, кто может приврать с серьезным видом.

Но Менедема во внутреннем дворике не наблюдалось. Соклей обошел его, заглянул в андрон, но кузена и там не оказалось. Пожав плечами, Соклей глотнул еще вина и тремя пальцами правой руки подхватил еще одного кальмара. Возможно, скрип кровати вдохновил Менедема поискать немного забавы и себе.

А Менедем продирался по запутанным улочкам Родоса домой и ленточка, украшавшая гирлянду на его голове, закачалась прямо перед глазами, щекоча нос и заставив глаза сойтись в кучу. Менедем вспомнил о гирлянде, сорвал её с головы и бросил в лужу.

Ноги перепачкались, но его это не беспокоило - как и все моряки, он в любую погоду ходил босиком и надевал только хитон. Идущий ему навстречу пожилой мужчина, завернувшийся в огромный толстый шерстяной гиматий, странно посмотрел на молодого человека, как бы вопрошая: "А тебе не холодно?". Менедем ощущал прохладу, но не настолько, чтобы она ему как-то мешала.

На свадьбе двоюродной сестры он прилично выпил, чтобы не мерзнуть, а теперь укрылся, чтобы отлить у белой глухой стены какого-то дома. Сделав дело, он поспешил дальше. В это время года дни короткие, а ночи длинные и тянутся как смола в жаркий день. Ему бы не хотелось оказаться на улице после захода солнца, особенно без факела в руке и парочки приятелей для компании. Даже в таком мирном и спокойном полисе как Родос в темноте пошаливали разбойники.

Менедем надеялся, что Дамонакс станет для семьи ценным приобретением. Ему нравился и первый муж Эринны, но он казался ему довольно старым. Видимо это потому, что я сам был еще совсем юнцом во время её первой свадьбы, с удивлением подумал Менедем. Её первому мужу было около тридцати - Дамонаксу сейчас столько же. Время творит странные вещи: пол десятка лет пролетели вообще незаметно.

Дом его отца и дом дяди Лисистрата стояли рядом, неподалеку от храма Деметры, в северной части города.
Когда он постучал в дверь, кто-то из домашних рабов крикнул:
- Ну кто еще там?

- Я, Менедем.

Дверь немедленно распахнулась.
- Неужели свадебный пир закончился так рано, молодой хозяин? - удивленно поинтересовался раб. - Мы не ожидали, что ты вернешься так рано.

Сказанное почти наверняка свидетельствовало, что рабы воспользовались шансом плюхнуться на задницу, поболтать и побездельничать. Рабы всегда старались увильнуть от работы, как только выдавалась такая возможность.
- Я просто решил вернуться домой немного раньше, вот и всё.

- Ты решил вернуться пораньше, хозяин? Вернуться с пира, хозяин? - выражение лица раба говорило красноречивее слов. - А где же твой отец, хозяин?

- Он пока остался там.
Раб изумился еще сильнее, потому что обычно отец Менедема возвращался домой рано, а Менедем оставался до последнего.

Он прошел во внутренний дворик - из кухни раздались гневные крики. Менедем вздохнул. Его мачеха и повар Сикон снова ругались. Бавкида, которой хотелось быть хорошей домохозяйкой, считала, что Сикон тратит слишком много денег. А повар, в свою очередь, считал, что хозяйка хочет заставить его до конца жизни подавать на стол только ячменную кашу и соленую рыбу.

Бавкида вышла из кухни мрачная как туча, но ее недовольство мгновенно сменилось изумлением при виде Менедема.
- Ой. Здравствуй, - произнесла она, а затем, как и раб минуту назад, - я не ожидала, что ты вернешься так скоро.

— Здравствуй, — ответил Менедем и пожал плечами. Взглянув на нее, он с трудом заставил себя думать о ней как о своей мачехе, второй жене отца. Бавкида была младше него лет на десять. Не красавица, но у неё отличная фигура - намного лучше, чем тогда, когда пару лет назад впервые вошла в этот дом четырнадцатилетней девчонкой. - Околачиваться там не хотелось, поэтому я сам вернулся домой, пока не зашло солнце.

— Ладно. Не знаешь, когда вернется Филодем?

Менедем покачал головой.
— Могу только предположить, что он, дядя Лисистрат и Соклей вернутся вместе, и пара рабов будет освещать им путь.

— Наверное, — согласилась Бавкида. — Мне нужно поговорить с ним о Сиконе. Что за наглец, можно подумать, он тут не раб, а хозяин!
Она старательно хмурилась, и между бровями появилась вертикальная линия.

Ее выражение заворожило Менедема. Впрочем, как всегда. Поскольку они жили в одном доме, она не покрывала себя, как полагается порядочной женщине в обществе мужчин. Видеть ее неприкрытое лицо было почти так же волнительно, как обнаженное тело.

Ему пришлось напомнить себе, что нужно слушать, что она говорит.

У них с отцом и так достаточно поводов для ссор, он не хотел добавить к списку соблазнение его жены. За такое отец может и убить.

Точнее, большая его часть не хотела добавлять. Та, что хотела, зашевелилась. Он жестко велел ей утихнуть — не хватало только, чтобы Бавкида это заметила.

— Сикон гордый человек, — сказал он. Разговоры о кухонных ссорах могут отвлечь его от другого. — Может, с самого начала лучше было бы попросить его внимательней относиться к расходам, чем вламываться сюда с приказами. Это его злит.

— Он раб, — повторила Бавкида. — Когда жена хозяина отдает ему распоряжение, он должен слушаться, или пожалеет.

В теории она была права, но на практике рабы, обладавшие особыми навыками или талантами — как Сикон — пользовались почти такой же свободой, как граждане. Если Бавкида этого не знала, значит, до замужества она вела беззаботную жизнь. Или ее родители из тех, кто относится к рабам как к животным или говорящей мебели. Такие встречались.

— Сикон здесь уже давно, а мы до сих пор процветаем и едим не хуже тех, у кого больше серебра.

Бавкида нахмурилась сильнее:
— Дело не в этом. А в том, что если я говорю ему, что делать, он должен исполнять.

"Так это философский диспут, вон оно что, — понял Менедем. — На моем месте вполне мог быть Соклей. Я веду философскую дискуссию с женой отца, когда хочу просто нагнуть ее и..."

Он потряс головой. Бавкида гневно взирала на него, посчитав, что он с ней не согласен. В общем-то, так и было, но в данный момент он не соглашался сам с собой.
— Ты должна понять, что ничего не добьешься, прямо нападая на него. Если пойдешь на уступки, может, уступит и он.

— Возможно, — в голосе жены Филодема отсутствовала убежденность. — Но я думаю, он просто считает, что какая-то дурочка пытается им командовать, и ему это не нравится. Ну что ж, тем хуже для него.

Может, она и права. Ни один эллин не захочет подчиняться приказам женщины. Сикон не эллин, но он мужчина, и в некоторых вопросах мнения эллинов и варваров сходятся.

— Я уже говорил с ним, — сказал Менедем. — Хочешь, попробую еще раз? Если повезет, я заставлю его понять. Или хотя бы запугаю.

— Мне это не удалось, но, с другой стороны, я всего лишь женщина, — едко заметила Бавкида. Однако, через мгновение ее лицо осветилось надеждой: — Ты попробуешь? Я буду так благодарна.

— Конечно, попробую, — пообещал Менедем. — Никому не охота вечно слушать ругань. Сделаю все, что в моих силах.
"Может, я буду втихаря давать Сикону серебро, и мы будем питаться по-прежнему, но Бавкида увидит, что денег на хозяйство расходуется меньше. Может сработать."

— Большое спасибо тебе, Менедем! — с сияющими глазами сказала Бавкида и от избытка чувств обняла его.

На мгновение его руки сомкнулись вокруг нее. Он продержал ее ровно столько, чтобы почувствовать, какая она спелая и сладкая и, может, чтобы она ощутила, как пробуждается его естество. Затем они отпрянули друг от друга, будто обожглись. Они были не одни. В таком богатом доме никто не мог рассчитывать на уединение — рабы видели или могли видеть всё, что происходит. Короткое дружеское объятие вполне допустимо. А что-то большее? Менедем снова тряхнул головой.

— Пожалуйста, поговори с ним поскорее, — попросила Бавкида.
Обнимая его, она думала лишь об этом или тоже обставляла все так, чтобы слугам не о чем было рассказать Филодему? Менедем не мог ее спросить.

— Конечно, — ответил он и отвернулся. Шаги Бавкиды удалились к лестнице, ведущей на женскую половину. Сандалии зашлепали по ступеням. Менедем не мог проводить ее взглядом и пошел в кухню, вести еще один тщетный разговор с Сиконом.

***

- Доброго дня, мой повелитель, - произнес Соклей на арамейском. Свободнорождённый грек, он бы никогда и никого не назвал бы "повелителем" на греческом. Но язык, на котором говорили в Финикии и прилежащих землях, да и вообще, там, где когда-то простиралась империя персов до того, как до нее добрался Александр Великий, был более цветистый и изысканно-вежливый.

- И тебе доброго дня, - ответил Химилкон из Библа на том же языке. Сколько себя Соклей помнил, этому финикийцу в Родосе принадлежал склад около гавани. Серебрянные нити только-только начали вплетаться в его черную курчавую бороду, а в ушах поблескивали золотые кольца. И продолжил разговор на арамейском, - твоё произношение значительно улучшилось, по сравнению с тем, когда ты начал заниматься пару месяцев назад. Теперь ты также знаешь и намного больше слов.

- Твой слуга покорно благодарит тебя за помощь, - ответил Соклей.
Темные глаза Химилкона блеснули, когда он одобрительно кивнул. Соклей ухмыльнулся - он верно запомнил нужное выражение.

- Скоро открывается мореходный сезон.

- Я знаю, - Соклей склонил голову в знак согласия: заставить себя кивать вызывало у него не меньшую сложность, чем Химилкону привыкнуть к жестам греков, - осталось меньше месяца до весеннего равноденствия.
Последние два слова Соклей произнес по-гречески, поскольку он не знал как это сказать на арамейском.

Химилкон тоже ему не подсказал: уроки купца носили чисто практический характер. С известной долей везения Соклей сможет объясниться, когда "Афродита" доберется до Финикии. Проблема в другом - он сомневался, сможет ли он сам понять кого-то еще. Когда он высказал свои сомнения вслух, Химилкон рассмеялся.
- А что ты скажешь, если возникнет затруднения?

- Прошу, мой повелитель, говори помедленнее.
Эту фразу Соклей заучил одной из первых.

- Хорошо. Очень хорошо, - Химилкон снова кивнул. - Мои соотечественники захотят получить твои деньги и сделают всё, чтобы ты понял их.

- Охотно верю, - Соклей перешел на греческий. Он уже вел торговлю с финикийскими купцами во множестве городов Эгейского моря и знал, что они весьма упорно гонятся за прибылью. Как и он сам, потому то Соклею было проще вести дела с ними, чем большинству греков. - Но как быть с иудеями?

- Ах, они. - Химилкон выразительно пожал плечами и на гортанном греческом продолжил, - я по-прежнему считаю, что ты сумасшедший, раз хочешь иметь с ними дело.

- Почему? - спросил Соклей. - Лучший бальзам делают в Энгеди, а ты говоришь, что это в земле иудеев. Думаю, что я смогу получить лучшую цену у них, а не у финикийских посредников.

- Денег, скорее всего, ты заплатишь меньше, - согласился Химилкон, - но вот проблем получишь немало. Вот это я обещаю.

Соклей пожал плечами.
- В этом всё и дело, я имею в виду, торговец превращает проблемы в деньги.

- Точно. Верно подмечено. Я это запомню и напомню себе, когда придется вести дела с особенно неприятным греком. И таких много, клянусь богами.

- Много? - переспросил Соклей и финикиец кивнул. Разве это не забавно? - подумал он. Варвары нас раздражают, но кто бы мог вообразить, что они относятся к нам так же? Да уж обычай - царь всего. По этому поводу Геродот цитировал Пиндара.

— Боги да хранят тебя в пути. Пусть ветры будут попутными, море спокойным, а бывшие полководцы Александра не станут воевать поблизости от тебя, — пожелал Химилкон.

— Да будет так, — согласился Соклей. — По всей видимости, Антигон крепко держит Финикию и окрестные земли. Не думаю, что Птолемей может надеяться отобрать ее, как бы ни складывалось их противостояние на остальном побережье Внутреннего моря.

— Надеюсь, ты прав, мой повелитель, — ответил Химилкон на арамейском. — Затопчет ли слон льва или лев свалит слона, мышь, оказавшаяся в гуще их битвы, всегда проигрывает. Мы будем продолжать урок или ты хочешь закончить?

— Я хотел бы закончить, если так будет угодно моему повелителю, — также на арамейском ответил Соклей.

Химилкон хлопнул в ладоши и улыбнулся:
— Отличное произношение. Будь у меня еще полгода, я сделал бы из тебя истинного торговца из Библа, чума меня забери, если я лгу.

— Благодарю тебя, — ответил Соклей, понимая, что это комплимент. Грек попытался представить себя сыном народа, не знавшего философии. "Что бы я делал? Как не сошел бы с ума? А может, я бы и не узнал, что чего-то лишён? Слепец с рождения не тоскует по красоте заката."

Он поднялся и вышел из ветхого склада финикийца. Снаружи стоял кариец Хиссалдом, раб Химилкона, и жевал кусок черного хлеба.
— Радуйся, о наилучший, — сказал он по-гречески.

— Радуйся и ты, — ответил Соклей и перешел на арамейский: — Ты понимаешь этот язык, Хиссалдом?

— Немного, — также на арамейском ответил раб. — Химилкон иногда его использует. Греческий проще.

Вероятно, это означало, что греческий ближе к его родному карийскому. Хотя, Соклей не был уверен. Родос недалеко от побережья Карии, и родосцы веками вели дела с карийцами, но в местный греческий диалект проникла лишь горстка карийских слов. Мало кто из родосцев говорил на языке ближайшего варварского соседа, и он сам не из их числа. Но всё больше карийцев говорили по-гречески наравне со своим языком или совсем переходили на него.

"Теперь, когда Александр завоевал Персию, всему миру придется выучить греческий," — подумал Соклей. Заменит ли через несколько поколений его язык не только местные языки вроде карийского и ликийского, но и персидский и арамейский? Почему бы и нет?

"Афродита" лежала на пляже в плетре от склада Химилкона. Доски торговой галеры за зиму хорошо просохли, и пока они снова не напитаются водой, скорость акатоса будет выше обычной.

Чайка спикировала на "Афродиту" и полетела прочь с трепыхающейся мышью в клюве. Еще одним мелким вредителем меньше на корабле, подумал Соклей, идя к галере. Он был аккуратистом и не хотел связываться с грызунами в море. Пару лет назад он отплыл с павлинами на борту, и птицы отлично уничтожали тараканов, скорпионов, сколопендр и мышей. Правда еще и доказали что большие вредители на корабле намного хуже мелких...

Соклей с любовью погладил бок галеры. Тонкие свинцовые пластины прибитые к дубовым доскам ниже ватерлинии помогали защитить корабль от древоточцев, а днище не обрастало ракушками и водорослями. Родосские корабелы закончили проверку ремонта, выполненного на Косе прошлым летом, когда в дождевом шквале на них навалилось крутобокое судно. В то время мастера на Косе вовсю ремонтировали военные корабли Птолемея, так что дело своё знать должны были хорошо. Но даже так, Соклей порадовался, что родосские мастера одобрили их работу. По его личному мнению, в родном полисе жили самые лучшие и упорные моряки среди всех эллинов-современников.

Один из портовых бездельников, работавший помаленьку то там, то тут, если требовалась пара оболов на вино или хлеб, подошел к Соклею и спросил:
- Здравствуй, ты отплываешь на этой галере, не так ли?

— Бывает такое время от времени, — сухо ответил Соклей. — А что?

- Да так, ничего. Просто интересно, что на ней перевозят. Вот и всё.

- Да всё, что угодно. На ней возили всё подряд: от павлинов, львиных шкур и черепа грифона, - сердце Соклея болезненно сжалась при мысли о черепе, украденном пиратами прошлым летом, когда он плыл в Афины, чтобы показать его там, - до таких обыденных вещей как мешки с зерном.

Бездельник укоризненно хмыкнул и попытался еще раз.
- А что на ней повезут на этот раз?

— Всякую всячину, — без выражения ответил Соклей. Бездельник одарил его неодобрительным взглядом. Ответная улыбка Соклея сказала так же мало, как и его слова. Его отец и дядя - далеко не единственные торговцы в городе Родос, и конкуренты вполне могли заплатить драхму-другую, чтобы разузнать их планы. Зеваки в гавани могли заработать и не набивая мозоли на руках. Соклей помогать им не собирался.

Парень оказался настойчивым.
— И ты знаешь, куда поплывешь? — спросил он.

— Конечно, — ответил Соклей. Бездельник подождал продолжения, но его не последовало. Наконец, он сообразил, что больше ему ничего не скажут и удалился, бормоча себе под нос проклятия.

"Надо было ответить ему на арамейском, — подумал Соклей, — быстрее бы отвязался." Потом пожал плечами — он сделал все, что нужно.

— Здравствуй, Соклей! Как ты? — окликнул его другой человек.

— Здравствуй, Кхремий, — Соклей давно знал плотника, и тот ему нравился. С ним он не станет играть в игры, как с тем бездельником. — Все хорошо, а как ты?

— Как нельзя лучше, — ответил Кхремий. — А твой двоюродный брат весьма хитёр, да?

— Менедем? Уверен, он первым согласился бы с тобой, — ответил Соклей чуть резче, чем ему бы хотелось.

Добродушный по своей природе, Кхремий не уловил скрытого смысла в голосе Соклея - плотника охватил энтузиазм.
- Его мысли в отношении боевой галеры - охотнике на пиратов оказались просто находкой, - пробормотал он, - тригемолия именно тот корабль, который сможет сражаться как обычная трирема и сравнится в скорости с командой пиратской гемолии. Великолепно! Почему никто раньше до этого не додумался?

Соклей ненавидел пиратов чистой, холодной ненавистью еще до того, как они напали на "Афродиту" и украли череп грифона. А теперь...Теперь же он желал лицезреть, как всех до одного морских разбойников прибьют к кресту, и они умрут ужасной мучительной смертью. Если Менедема восхваляют за изобретение корабля, который затруднит этим шлюхиным отродьям жизнь — что ж, он не против.

— Когда моему брату что-то нужно, он к этому стремится.
Чаще всего таланты Менедема направлялись на чужих жен. Но он ненавидел пиратов не меньше Соклея. Соклей никогда не слышал о честном моряке, который бы их не ненавидел.

— И это хорошо, — сказал Кхремий, которому не приходилось страдать от результатов некоторых выходок Менедема.

— Наверное, — ответил Соклей, которому приходилось, и продолжил: — Мы правда собираемся строить тригемолии?

Плотник кивнул.
- Именно так. Адмиралы всю зиму это обсуждали. - Плотник приложил раскрытую ладонь ко рту и покачал ей как языком, - а теперь воплощение задуманного уже рядом. Решили начать с трех, а потом построить еще, если тригемолии проявят себя настолько хорошо, как все надеются.

- Да будет так, - согласился Соклей. Мысль о Менедеме как о человеке, сделавшем что-то важное для Родоса, далась не легко. Слегка удивленно Соклей продолжил: - По правде говоря, я бы не возражал отправиться в море на одной их этих новых тригемолий вместо нашего акатоса. В этом году мы отправимся на восток, так что нам придется проплыть мимо ликийского побережья, а все ликийцы - пираты на море, и разбойники - на суше.

— Истинно так. Проклятые варвары, — Кхремий сделал паузу: — Так ты считаешь, что мог бы использовать тригемолию как торговую галеру?

— Нет, — без колебаний ответил Соклей, покачав головой для большей убедительности. — Как бы я ни хотел, такого не будет.

— Почему? Стал бы самым быстрым торговцем в море.

- Да, а заодно и самым затратным, - указал очевидное Соклей, - на "Афродите" сорок гребцов, плюс еще какое-то количество, чтобы управляться с парусам, когда все гребут. Всем платят по меньшей мере драхму в день, а многим даже полторы драхмы. Это означает примерно две мины серебра каждые три дня. На тригемолии же за веслами будет сидеть втрое больше гребцов. А это, клянусь Зевсом, означает почти две мины в день. Нам придется возить только золото и рубины, чтобы покрывать ежедневные затраты.

- Ага, - Кхремий покачал головой, - ты несомненно прав. О расходах-то я не подумал, только о самом корабле.

На «Афродите» Соклей исполнял обязанности тойкарха, следя за всем, что касалось груза. О затратах он думал всегда и в первую очередь. Однако Кхремий ему нравился, потому он смягчил ситуацию:
- С другой стороны, друг мой, я и понятия не имею с чего начать строительство корабля.

- Всегда начинай с начала, как же еще? Сначала делаешь каркас из досок, затем для прочности соединяешь их при помощи пазов и шипов и прибиваешь изнутри шпангоуты для дополнительной жесткости.

- Это-то все знают, - согласился Соклей, - но знать, как именно сделать - вот в чем твой секрет.

- Нет никакого секрета, - не согласился Кхремий, - всякий, кто работает в гавани может это сделать.

Соклей не хотел спорить. С точки зрения плотника, гавань - и есть целый мир. Кхремий никогда не думал о кожевниках, горшечниках, фермерах, для которых кораблестроение представляло собой такую же странность, как их занятия - для плотника. Все его друзья - или плотники или прочие мастера-корабелы. Всё это делало его лучшим в своем ремесле, но никак не помогало в суждениях по вопросам, не относящимся к кораблям. Конечно же, Кхремий считал иначе.

- Когда вы отплывете в Финикию, надеюсь вам удастся облапошить этих варваров и оставить их кусать локти.

- Надеюсь на это, - и мнение Соклея о суждениях плотника резко улучшилось.

***

Менедем был в ярости и даже не пытался этого скрывать.
— Оливковое масло? — воздел он руки к небу, — во имя египетской собаки, зачем мы везем оливковое масло в Финикию? У них там полно своих оливок, разве нет?

— Да, — Соклей был смущен, что не так уж часто случалось. — Мы везем масло, потому что...

— Не говори, — перебил его Менедем, — дай угадаю. Мы его берем потому, что его делает семья вашего нового зятя. Я прав?

— Прав, — с несчастным видом признал Соклей. — На приданое Эринны Дамонакс выкупил из заклада часть урожая, и...

— И теперь ждет, что мы продадим масло и принесем ему неплохие барыши, — снова прервал его Менедем. — Мы даже могли бы это сделать, если бы направлялись в Александрию, где не выращивают оливки. Но мы идем не туда. Ты сообщил ему об этом?

— Конечно, – ответил Соклей. — Но он не понимает в таких делах. Он не торговец. И... чума его побери, он мой новый зять, я не могу просто отмахнуться от него, как от постороннего. Так что нам придется постараться, вот и все.

— Я бы лучше постарался и вышвырнул его прямо в гавань, — рявкнул Менедем, потом неохотно смягчился: — Семейные узы, — он закатил глаза. — Отец взбешен, но он тоже не сказал Дамонаксу "нет". Ему куда сложнее отказать твоему зятю, чем мне, скажу я тебе.
Неспособность сказать "нет" Дамонаксу уязвляла его, как и многое другое, что делал его отец.

— Поверь, могло быть куда хуже, — сказал Соклей. — Сперва Дамонакс хотел заполнить "Афродиту" маслом по планширь, не оставив и на палец места для другого груза. У него есть масло, так почему бы нам не взять его?

— Почему? — воскликнул Менедем, — я объясню тебе.

На этот раз Соклей перебил его:
— Мы с отцом провели последние десять дней, переубеждая его. По крайней мере, мы не будем утопать в масле. Даже если будет сложно сбыть его с рук, мы повезем и то, что точно сможем продать. Добрые Родосские благовония не могут подвести.

— Не могут, — согласился Менедем. — И у нас еще остался тот шелк с Коса, что мы заполучили прошлым летом. С востока привозят разные диковинки, но, думаю, финикийцам будет трудно найти что-то подобное.

— Полагаю, что так, — кивнул Соклей. — И кто знает, на что мы наткнемся по пути? В прошлом году мы не ожидали найти череп грифона, или львиные и тигровую шкуры.

— И мы получили за шкуры хорошие деньги, — сказал Менедем. — А череп...— он поддразнивал Соклея с того самого момента, как тот обнаружил череп на рыночной площади Кавна. — Могу поспорить, что тот пират с дружками еще его не проел.

— Какая жалость, — буркнул его двоюродный брат: — И все-таки мы могли кое-что выручить за него в Афинах. В конце концов, Дамонакс пытался купить его за шесть мин прямо здесь, на Родосе.

— И это лишь доказывает, что он понятия не имеет, что делать со своими деньгами, — сказал Менедем.

— Ой, как смешно. А ты так же торопишься поднять паруса, как в прошлом году? Помнится, ты не мог дождаться, когда мы отплывем с Родоса.

— И в этот раз я тоже не расстроюсь, когда он скроется за горизонтом, — подтвердил Менедем. Прошедшей зимой он попытался сделать это не столь очевидным и, судя по всему, преуспел.

Его брат нахмурился и поскреб затылок.
— Никогда не понимал, почему. За тобой не гонятся разъяренные мужья, насколько мне известно, — он изучающе оглядел Менедема, будто какой-то диковинный экземпляр вроде черепа грифона. Соклея раздирало любопытство.

— Нет, никаких разъяренных мужей, — только и ответил Менедем.

— Что же тогда? — не унимался Соклей.

— Какие мы сегодня любопытные, — пробормотал Менедем, и его двоюродный брат покраснел. Разговор снова вернулся к грузу, который повезет "Афродита". Соклей приложил к этому важному вопросу большую часть своего недюжинного ума. Большую, но не всю — Менедем видел, что брат ждет возможности вновь начать расспросы.

"Нет, дорогой, я тебе ее не предоставлю, — подумал Менедем. — Кстати, о разъяренных мужьях. Что будет, если я обману собственного отца со своей мачехой? Я не желаю знать и не буду пытаться. Но, боги, боюсь, она сама хочет оказаться в постели со мной."

Что сделает Филодем? Нет уж, Менедем не станет выяснять. Отец беспрерывно высмеивал его любовные интрижки. Если старик сам станет жертвой одной из них, словами дело точно не ограничилось бы. Очень вероятно, что все закончится кровью.

"И значит, я не стану спать с Бавкидой, как бы я или, возможно, она этого не хотели. И, дорогой братец, как бы ни был ты любопытен, кое-какие секреты должны оставаться секретами, вот и всё."

— Мы можем раздобыть еще папируса до того как отплывем? — спросил Соклей.

— Папируса? — удивленно переспросил Менедем. — Конечно, он частенько бывает на заходящих сюда египетских кораблях с зерном. Но зачем он нам? Финикия намного ближе к Египту, чем мы.

Его брат не сказал "ну ты и тугодум" или нечто подобное, но взгляд, который он метнул на Менедема, был хуже крика "Идиот!" на всю гавань. Не так уж часто Соклей оказывался прав (хотя бывал нередко). Его мысли зачастую оказывались к месту, но когда на тебя смотрят с жалостью, что ты не можешь понять настолько очевидное... Я еще не свернул ему шею, подумал Менедем, не знаю, почему, но не свернул.

— Птолемей и Антигон снова воюют, — объяснил Соклей. — Египетские корабли не станут заходить в финикийские порты, пока их удерживает Антигон. Если мы привезем папирус — возьмем за него хорошую цену.

И опять он прав, Менедем не мог этого отрицать.
— Ладно, — сказал он, — значит, возьмем папирус. Можно прихватить чернил — в прошлый раз мы неплохо на них заработали.

— Я подумаю, — ответил Соклей. — Не могу точно сказать, какие будут цены. В отличие от папируса, финикийцы умеют делать чернила. В таких делах они доки.

— Они копируют все, что делают соседи, — неодобрительно высказался Менедем. — А сами ничего не придумывают.

— Химилкону это бы не понравилось, — заметил Соклей.

— И что? Хочешь сказать, я ошибаюсь?

Соклей мотнул головой:
— Нет. Судя по моим наблюдениям, ты прав. Но это не значит, что Химилкон с этим согласится.

Менедем рассмеялся:
— Сразу видно, что ты учился у философов. Никто другой не умеет так намудрить.

— Благодарю тебя, мой дорогой братец, — ответил Соклей, и Менедем снова засмеялся.
— Когда ты планируешь отплыть? — продолжил его двоюродный брат.

— Если бы это зависело от меня, и весь груз был уже на корабле, мы могли бы отчалить завтра, — ответил Менедем. — Но не думаю, что отец позволит вывести "Афродиту" в море так рано, — он фыркнул, — я слышал, сам-то он выходил в самом начале мореходного сезона, когда был капитаном. Но мне не разрешает.

— Наверное, наш дед сетовал, что он безрассудный паршивец, — сказал Соклей.

— Скорее всего, — ухмыльнулся Менедем. Ему понравилось представлять отца мальчишкой, выполняющим приказы, вместо того, чтобы высокомерно отдавать их.

— Полагаю, так повелось испокон веков, — заметил Соклей. — В свое время и мы станем седобородыми тиранами.

— Не будет у меня никакой седой бороды, — заявил Менедем, потирая бритый подбородок.

– И ты ещё обвиняешь меня в излишней придирчивости, – сказал Соклей, и Менедем застонал. — Интересно, как вообще узнают о таком, — продолжил Соклей более серьезно.

— О чем? Что все старики одинаковые? Да посмотри хоть на Нестора в "Илиаде", — Менедем помедлил и начал декламировать:

Он, благомыслия полный, советует им и вещает:

"Боги! великая скорбь на ахейскую землю приходит!

О! возликует Приам и Приамовы гордые чада,

Все обитатели Трои безмерно восхитятся духом,

Если услышат, что вы воздвигаете горькую распрю, —

Вы, меж данаями первые в сонмах и первые в битвах!

Но покоритесь, могучие! оба меня вы моложе.

Я уже древле видал знаменитейших вас браноносцев;

С ними в беседы вступал, и они не гнушалися мною.

Нет, подобных мужей не видал я и видеть не буду,

Воев, каков Пирифой и Дриас, предводитель народов,

Грозный Эксадий, Кеней, Полифем, небожителям равный,

И рожденный Эгеем Тесей, бессмертным подобный! [2]

Его двоюродный брат рассмеялся и поднял руку:
— Ладно, ладно, уговорил. Старики есть старики, и всегда такими были.

— Хорошо, что ты остановил меня, — сказал Менедем: — Нестор болтает еще очень долго. Он довольно мил... когда не ведет себя так, что хочется пнуть его. Мне хочется почти всегда.

— И почему же? — спросил Соклей. Менедем не ответил, но оба знали причину: Нестор напоминал ему отца.
— Если вы с дядей Филодемом поладите, Нестор понравится тебе больше, — заметил Соклей.

— Возможно. — Менедем не хотел углубляться в эту тему, и попытался нанести ответный удар:
— Если бы вы с дядей Лисистратом не ладили, ты бы любил Нестора меньше.

— Не пойми меня неправильно, я тоже считаю Нестора болтуном, — Соклей начал было говорить что-то еще, скорее всего нечто, имеющее отношение к "Илиаде", как вдруг остановился и щелкнул пальцами: — О боги, я знаю, что еще мы можем привезти в Финикию. Книги!

— Книги? — повторил Менедем, и Соклей кивнул.

— Ты вдруг ума лишился? Большинство финикийцев даже не говорит по-гречески, и уж тем более не читает.

— Я думал не о финикийцах, — ответил его брат, — а о греческих гарнизонах. Они должны быть немаленькие — Антигон строит почти весь свой флот на побережье. И они не могут покупать книги у местных писцов — ты верно заметил, что те не пишут по-гречески. Кто умеет читать, щедро заплатит за новые свитки, которые помогут скоротать время.

Менедем задумчиво потер подбородок.
— Знаешь, может, это и не такое глупое предложение, — наконец сказал он. Затем окинул Соклея подозрительным взглядом. — Ты же не потащишь туда труды по философии и истории, а?

— Нет, нет, нет, — тряхнул головой Соклей. — Мне такое нравится, но солдатам вряд ли. Нет, я думал о чем-то более занимательном, например, "Илиаде" и "Одиссее". Каждый, кто знает алфавит, может их читать, и у нас будет много покупателей.

— Отличная мысль. Умная, клянусь Зевсом. — Менедем умел признавать заслуги, когда следовало. — Книги легкие, занимают мало места, а стоят дорого, — он склонил голову, практически поклонившись Соклею. — Так и сделаем. Иди, поговори с переписчиками. Купи, что у них есть, и узнай, сколько копий они смогут сделать до нашего отплытия.

— Я позабочусь об этом, — сказал Соклей.

Менедем расхохотался.
— Не сомневаюсь. С таким нетерпением я мог бы бежать только к изысканной гетере, а не к какому-то близорукому парню с чернилами на пальцах.

Его кузен даже не возмутился, что доказывало правоту Менедема.
— Я всегда рад поводу наведаться к переписчикам, — сказал Соклей. — Никогда не знаешь, что новенького и интересного может появиться на Родосе.

— Удачной охоты, — пожелал Менедем, не зная, слышал ли его брат — глаза Соклея уже были обращены куда-то вдаль, будто он вспоминал о возлюбленной.

Даже такой крупный и процветающий полис, как Родос, мог похвалиться лишь горсткой людей, зарабатывавших на жизнь переписыванием книг. Соклей знал их всех. Лучшим, без сомнения, был Главк, сын Каллимедона. Никто не мог сравниться с ним быстротой, точностью и красотой письма. Конечно, Соклей посетил его первым.

Как бы он ни был хорош, богатства Главк не нажил. Его лавка занимала пару комнат на первом этаже маленького дома рядом с Великой гаванью, а сам он с семьей жил над ней. Окна лавки выходили на юг, обеспечивая лучшее освещение для работы.

Войдя внутрь, Соклей натолкнулся на подозрительный взгляд тощего сердитого человека, диктовавшего Главку письмо. Он тут же отошел подальше, чтобы не подслушивать, и вернулся лишь после того, как человек расплатился и ушел восвояси.

— Радуйся, о наилучший, — приветствовал его Главк — сорокалетний обладатель больших ушей, кроличьих зубов и, конечно же, близоруких глаз и перемазанных чернилами пальцев. — Спасибо, что отошел, — продолжил он: — Теокл, тот человек, что был здесь, уверен, что торговец с Самоса обманывает его и нанял соглядатаев тут, на Родосе, чтобы не дать Теоклу получить то, что положено.

— Клянусь египетской собакой! — воскликнул Соклей. — Неужели это правда?

Главк закатил глаза.
— В том году он говорил то же самое о торговце с Эфеса, а годом раньше - с Галикарнаса... кажется. Он ссорится с людьми, как бойцовский петух. Умей он писать, обращался бы ко мне в два раза реже — он считает, что я тоже замешан в этих мошеннических планах.

— По мне, так он глуп. Почему ты продолжаешь писать для него?

— Почему? — грустно улыбнулся Главк. — Да потому, что он платит мне, а мне нужно серебро. И, кстати говоря, что я могу сделать для тебя?

Соклей объяснил, закончив словами:
— Так что я с радостью куплю все твои копии ссоры Ахиллеса с Агамемноном, или боя Ахиллеса с Гектором, или приключений Одиссея у циклопов, или его возвращения и мести претендентам — и другое подобное.

— Понятно. Тебе нужно все самое интересное.

— Точно. Люди не станут покупать книги в первую очередь. Мне нужны те части, что заставят их потратить деньги на Гомера вместо хиосского вина или ночи с куртизанкой.

— Люди не станут покупать книги в первую очередь, - грустным эхом отозвался переписчик. - Богам ведомо, насколько хорошо мне это известно. Но ты прав. Когда они что-то и покупают - так это то, что им нравится. Поэтому, когда у меня нет заказов, я копирую лучшее из эпических поэм. Давай глянем, что у меня есть. - Главк исчез в задней комнате, немного спустя вернувшись с десятью или двенадцатью свитками папируса.

— О, прекрасно! — воскликнул Соклей. — Это больше, чем я надеялся.

— Я работаю не покладая рук, — сказал Главк. — Если не работаю, я голодаю. Честно говоря, лучше бы у меня не было так много свитков для тебя — это значило бы, что их уже купил кто-то другой.

— И что у нас тут? — спросил Соклей.

— В основном то, что ты просил, — ответил писец, — и еще я сделал пару копий предпоследней части "Илиады" — погребальные игры Патрокла.

— Пойдёт, — Соклей развернул один из свитков и принялся восхищенно его разглядывать. — Как жаль, что я так не умею. Твои письмена достойны быть высечены на мраморе.

— Я просто много практикуюсь, — польщенно ответил Главк.

— Я куплю все, — сказал Соклей. Лицо писца озарилось восторженной улыбкой. — Если твоя цена будет близка к разумной, — продолжил Соклей.

— Что ж, наилучший, ты знаешь, сколько они стоят, — ответил Главк. — Если бы ты просто зашел с улицы купить одну книгу, я постарался бы выжать из тебя восемь или десять драхм. Такие люди не понимают, что почём, а тебе нужно немного подзаработать. Но тебе вот эти я продам по пять, а за погребальные игры возьму по шесть, ибо это особенно длинная книга, на нее уходит больше времени и папируса.

— По рукам, друг мой. — Соклей и правда знал цену книг. Он рассмеялся: — Не помню, когда последний раз заключал сделку, не торгуясь.

— Я тоже. — Казалось, Главк сейчас упадет в обморок. На деньги Соклея он сможет кормить семью пару месяцев. Соклей задумался, как давно у него купили последнюю книгу, и насколько плохи его дела. Когда Главк снова ушел в заднюю комнату и вернулся с двумя чашами вина, чтобы отпраздновать, Соклей заподозрил, что писец уже не просто отчаялся - он пересек эту черту уже некоторое время назад.

Вино оказалось отвратительным. Самое дешевое, подумал Соклей, а вслух сказал:
— Всегда рад заключить с тобой сделку, Главк. Кто бы мы были без людей, делающих книги? Всего лишь дикари.

— Благодарю тебя, — в голосе писца прозвучали слезливые нотки. Что-то бормоча, он вытер глаза рукой. — Это действительно так, но разве кто-нибудь думает об этом? Сомневаюсь! Нет, я слышу лишь "Да ты рехнулся, столько просить за писанину!" Если я и мои собратья-переписчики умрут с голоду, откуда будут браться книги? Они не растут на деревьях, знаешь ли.

— Конечно, нет, — сказал Соклей, но Главк его не слушал. Может, из-за вина, а может, слова Соклея задели его за живое. В любом случае, Соклей был рад убраться из его лавки.

Но он еще не закончил. В паре кварталов от Главка вел свои дела Никандр, сын Никона. Его работа не так нравилась Соклею. Он писал быстро и мог переписать книгу быстрее Главка, но к скорости прилагался небрежный почерк и ошибки.

И сам похожий на хорька Никандр с его писклявым голосом и завышенной самооценкой нравился Соклею меньше Главка.
— Я не могу расстаться с книгой меньше, чем за девять драхм, — сказал он.

— До свидания, — Соклей повернулся, чтобы уйти. — Если образумишься до нашего отплытия, пришли гонца на "Афродиту".

Он уже почти поверил, что писец не окликнет его, когда Никандр наконец произнес:
— Погоди.

После долгого торга он получил книги за ту же цену, что у Главка, только Никандр не предложил ему вина.
— Ни к чему было тратить столько времени, — проворчал Соклей. — Мы оба знаем, сколько они стоят.

— Я знаю только, что ты ободрал меня.
Однако, это не помешало Никандру сгрести серебро в сундук.

— Я плачу тебе не меньше, чем Главку, — сказал Соклей, — но к воронам меня, если я понимаю, почему должен платить тебе больше.

— А, Главк, — фыркнул Никандр. — Все понятно. Я расплачиваюсь за то, что он не умеет торговаться. Справедливо, ничего не скажешь.

— За такие книги в Афинах дают не больше пяти драхм, — сказал Соклей. — Ты знаешь это не хуже меня, о великолепный. Так почему на Родосе должно быть иначе?

— И афинские писцы такие же тощие и голодные, как Главк, — возразил Никандр. — Я хочу для себя лучшей жизни. Я достоин иметь больше покупателей.

— Чего я только не хочу, — парировал Соклей. — Но это не значит, что я получу желаемое, и даже, что мне это нужно.

Никандр снова фыркнул.
— Доброго дня, — холодно сказал он. Теперь, когда торг закончился, он даже не мог оставаться вежливым. И откуда взяться покупателям, которых ты якобы заслуживаешь, если изо всех сил стараться отпугнуть людей?

Поликл, сын Аполлония, тоже переписывал книги на продажу, но его лавка оказалась закрыта. Сосед-плотник оторвал взгляд от стула, к которому приделывал ножку.
— Ты найдешь его в таверне вниз по улице, — сказал он.

— О, — замялся Соклей. — А он сможет говорить о делах?

— Тут не угадаешь, — ответил плотник и взял маленький напильник.

В таверне воняло прокисшим вином и жиром, в котором владелец жарил закуски, купленные посетителями где-нибудь в другом месте. Перед Поликлом стояла глубокая как море кружка. Взгляд писца — бледного человека с сухой левой рукой, по всей видимости не годившегося для более тяжелой работы, был таким мутным, что Соклей понял: он уже не раз осушил ее.

— Радуйся, — сказал Соклей.

— Радуйся и ты, — Поликл еле ворочал языком, Соклей с трудом понимал его. Писец поморгал: — Я тебя где-то раньше видел, да? — он отхлебнул из своей огромной кружки.

— Да, — ответил Соклей, ни на что особо не надеясь, и назвал свое имя.

Поликл наклонил голову и едва не навалился на стол. Вновь обретя равновесие он сказал:
— А, да, я тебя знаю. Ты тот торговец, один из тех торговцев. Чё надо?

— Книги, — ответил Соклей. — Самые интересные книги из "Илиады" и "Одиссеи". Если они у тебя есть, я куплю.

— Книги? — Поликл будто впервые слышал это слово. Потом опять медленно склонил голову. На этот раз ему удалось усидеть прямо.
— А, да, — снова сказал он, — я их помню.

— Отлично. Мои поздравления, — удивительно, как он в таком состоянии хоть что-то помнил. — Так они у тебя есть?

— Есть что?

— Лучше поговори, когда он протрезвеет, приятель, — сказал хозяин таверны.

— А такое бывает? — поинтересовался Соклей. Хозяин лишь пожал плечами в ответ. Соклей снова взялся за Поликла:
— Пойдем. Давай сходим к тебе домой, если у тебя есть книги, которые мне нужны, я дам за них деньги.

— Деньги? — снова удивился Поликл.

— Деньги, — повторил Соклей и пояснил, будто говорил с идиотом: — Ты сможешь купить на них еще вина, — и тут же устыдился того, что подстрекает писца к саморазрушению.

Как бы там ни было, это сработало. Поликл осушил кружку и мотнулся к нему:
— П'шли...П'шли д'мой. Я не... не знаю... что у меня есть. П'смотрим.

Он попытался пройти сквозь стену. Соклей перехватил его и повернул в нужном направлении, не дав расквасить нос о кирпичи.
— Пошли, друг. Сейчас дойдем потихоньку, — сказал Соклей, сам толком не веря своим словам.

Вести Поликла вниз по улице было все равно что управлять парусным судном по бурному морю при переменчивом ветре. Переписчик шатался и спотыкался, и в итоге навернулся в фонтан.
"Может позволить ему слегка промокнуть?" - подумал Соклей, подхватывая его снова, - "это может его слегка протрезвить." И отрицательно покачал головой. В фонтане Поликл просто может захлебнуться.

Сосед-плотник снова взглянул на них поверх стула:
— Ого, а я и не думал, что ты сумеешь вытащить его из таверны.

— Честно говоря, я тоже, — Соклей не испытывал гордости по этому поводу. — Теперь посмотрим, стоила ли овчинка выделки.

Когда они оказались внутри, Поликл покопался в свитках папируса и сунул один Соклею:
— Вот. То, что тебе нужно?

Соклей развязал веревку, развернул свиток и горестно вздохнул. Он повернул свиток так, чтобы Поликл видел его. Он был пуст.

— З'раза, — пробормотал писец. — С'час найду др'гой... Вот!

Без особой надежды Соклей взял и развернул новый свиток. Не Гомер, это точно. Это оказалась какая-то поэма неизвестного автора, даже с первых строк такая непристойная, что и Аристофана вогнала бы в краску.

Соклей хотел было вернуть ее писцу, но передумал. "Будь я скучающим солдатом-эллином в Финикии, хотел бы я это прочесть?"— задал он себе вопрос и кивнул. Несомненно. На самом деле, он и сам прочел еще несколько строк — конечно, только чтобы убедиться, что дальше продолжается в том же духе. Поэма не подвела.

— Беру, — сказал он. — Что еще у тебя есть?

— Н'знаю, — ответил Поликл, будто понятия не имел, чем занимался в последнее время. А может так и было.
— Вот. Эт' новая, — протянул он Соклею еще один свиток.

Соклей начал читать: это оказался кусок трактата Ксенофонта об искусстве верховой езды. Подобное солдат может счесть интересным, или хотя бы полезным. Начиналось всё хорошо - аккуратным и четким почерком как у Главка, но уже вскоре качество начало падать. Соклей с грустью подумал, что Поликл переписывал будучи нетрезвым. Почерк превращался в неразборчивые каракули - строчки ползли вкривь и вкось, появились грамматические ошибки. Ошибки, за которые мальчика, только встающего на путь грамоты, просто бы выпороли. Какие-то слова зачеркнуты и только часть пятен - от чернил. А уже посреди свитка слова попросту иссякли.

— Хорошая, но она не годится, — сказал он.

— Эт' п'чему же? — вопросил Поликл. Соклей показал ему дефекты. Писец отмахнулся:
— Кому какая разница?

— Тому, кто ее купит у меня? — сухо предположил Соклей.

— И что? К'гда он это увидит, ты будешь уже далеко. Да-ле-коооо, — повторил он, замахав руками, как крыльями, и хрипло расхохотался.

— Прости, но нет. Я не вор, — сказал Соклей.

— Ты беспокоишься из-за всякой ерунды, — пожурил его Поликл.

Сколько таких книг он уже продал? Если он продавал их родосцам, дела у него скоро пойдут худо. Если дела пойдут плохо, он будет больше тревожиться. Если будет больше тревожиться, станет больше пить. Будет больше пить - появится больше книг, подобных Ксенофону... если вообще будут книги.

Опечаленный Соклей поднял скабрезную поэму и сказал:
— Я дам тебе пять драхм за это, — щедрое предложение за не слишком длинный свиток. Поликл лишь таращился на него. — Пять драхм. Ты меня слышишь?

— Да, — сказал писец. — Пять драхм. Пр'сти, наилучший. Жаль, что больше у меня ничего нет, но... — Возможно, он хотел что-то объяснить, но не нашел слов. Да они ему и не очень-то требовались.

Соклей оставил пять драхм на виду и вышел, почти выбежал из лавки писца, сказав ему на прощание:
— Удачи.
Много ли удачи принесут эти пять драхм Поликлу? Или, что куда более вероятно, он их просто пропьет?

Он, безусловно, сочтет это удачей. Но Соклей покачал головой. Насколько то, что Поликл считал удачным в пьяном угаре, действительно принесет ему пользу? Немногое. Соклей боялся, что лишь помог писцу продолжать спиваться.

Он вздохнул и поспешил прочь, обратно к своей обустроенной жизни. Он торопился уйти подальше и от того, что только что совершил. Хотя Поликл не последовал за ним, вероятно, он будет благодарен настолько, насколько вообще способен его одурманенный ум.

***

— Удачи! — крикнул отец Менедема с причала.

— Удачи! — повторил дядя Лисистрат, — Доброго пути и скорейшего возвращения.

- Спасибо, отец. Спасибо, дядя, - прокричал Менедем с кормы "Афродиты", готовой уже отплыть. Лишь пара канатов связывала ее с Родосом: груз уже на борту, как и команда. Вскоре акатос выйдет в виноцветное море, чтобы узнать, какая прибыль их ждет (если ждет вообще) на востоке.

— Удачи! — крикнул финикиец Химилкон. Яркое весеннее солнце отражалось от массивных золотых колец в ушах торговца. Парочка гребцов "Афродиты", хотя и эллинов, носили свое богатство подобным же образом, а у еще одного мочка уха была порваной и сморщенной, что говорило о том, что его богатство когда-то насильно у него вырвали.

Химилкон добавил что-то еще на гортанно-свистящем языке. Соклей, стоящей в паре локтей от Менедема, запинаясь, что-то ответил на нем же.
- Что он сказал? - спросил Менедем, - и что ты ответил?

— Он сказал почти то же, что отец — пожелал нам удачи в пути. Я поблагодарил его.

— А, — склонил голову Менедем. — Ты и правда выучил эту варварскую болтовню, да?

— Немного, — ответил Соклей. — Я могу считать. Могу торговаться. Могу заказать еду или попросить комнату в таверне. Могу быть вежливым.

— Этого более чем достаточно, — Менедем указал на причал: — Вон идет твой зять.

— Счастливого пути, — слегка задыхаясь крикнул Дамонакс. — Пусть боги даруют вам добрую погоду и хорошую прибыль. У вас отличное масло на продажу.

— Да, мой дорогой, — ответил Соклей, доказав, что может быть учтивым на греческом не хуже, чем на арамейском. Менедем коротко кивнул — он до сих пор не хотел везти оливковое масло в Финикию.

Соклей отвернулся от Дамонакса и обратился к Диоклею:
— Мы готовы?

— Будем, как только отдадим причальный канат, шкипер, — ответил Диоклей. Возраст начальника гребцов — лучшего моряка из известных Менедему — приближался к сорока пяти годам, его короткая борода поседела. Если он не мог чего-то добиться от корабля и команды, значит никто не мог.

Несколько человек на пирсе позаботились о последней детали, связывающей "Афродиту" - канатах, что удерживали ее с носа и кормы. Матросы свернули канаты и уложили их. Ради
отплытия гребцы сели за все сорок весел торговой галеры и выжидательно посмотрели на Диоклея, стоявшего на приподнятой корме рядом с Менедемом.

- Как только будешь готов, - прошептал Менедем.

- Хорошо.
Келевст вытащил бронзовый квадрат на цепочке и небольшой молоточек, которым отбивал ритм. Повысив голос, чтобы его расслышали и на носу, он громко произнес:
- Так, ленивые олухи, я знаю, что всю долгую зиму вы полировали отнюдь не весла, а свои хрены, но сейчас на нас смотрят, а потому мне не хочется выглядеть сборищем придурков, понятно? Так что, если вы даже не понимаете, что вы делаете, делайте вид, что понимаете, понятно?

- Если они ошибутся, он заставит их пожалеть об этом, - произнес Соклей.

- Именно так он и сделает, - отозвался брат, - такова его работа.

Диоклей поднял колотушку, Менедем положил руки на рукояти рулевых весел. Они не были такими гладкими, как ему бы хотелось, отполированными долгим тесным контактом с его мозолистыми ладонями: "Афродита" потеряла оба рулевых весла в двух отдельных столкновениях в прошлом году, а их замена все еще вызывала жалость утраты. Время это исправит, подумал Менедем.

Донг! - Диоклей ударил по квадрату и одновременно выкрикнул, "Риппапай!", чтобы помочь гребцам поймать ритм. Донг! "Риппапай!" Донг! "Риппапай!".

Гребцы не подвели. Они гребли так, будто служили на триреме или пентере родосского военного флота. Несомненно, большая их часть там и служила когда-то. Сначала медленно, а потом всё быстрее "Афродита" заскользила прочь от пирса.

- Хорошего плаванья! - выкрикнул напоследок отец Менедема. Менедем оторвал руку от рулевого весла и, не оглядываясь назад, помахал.

- Удачи, - пожелал дядя Лисистрат.

- Пусть вам сопутствует удача! - добавил Дамонакс. Груз его оливкового масла на борту акатоса давал причины беспокоится об удаче.

Искусственные молы защищали Великую гавань Родоса от волн и ветра, и вода оставалась гладкой, как шлифованный мрамор, а башня в основании восточного мола, оснащенная метателями дротиков и камнеметами, удерживала вражеские военные корабли на расстоянии. Солдат на башне - с такого расстояния крохотный, как муравей, помахал "Афродите". Менедем помахал в ответ.

Группа солдат в сверкающих нагрудниках и шлемах шагала по молу в направлении его окончания. Ранее утреннее солнце играло на стальных наконечниках копий. Через воду донесся приглушенный расстоянием голос офицера "Шевелитесь, жалкие сонные ублюдки! Мертвыми отоспитесь."

- Прямо как Диоклей, - тихо прокомментировал Соклей.

- Ага, его работа не слишком-то отличается, правда?

Мелкие рыбацкие лодки тоже устремились из гавани. Двигаться так быстро, как "Афродита", они не могли и потому спешили убраться с ее пути. Их капитаны не желали, чтобы позеленевший бронзовый таран акатоса с треском врезался им в борт или корму. Рыбаки и Менедем махали друг другу, пока галера проскальзывала через узкий канал в открытое море.

К выходу устремилось и большое крутобокое парусное судно сильно нагруженное зерном, вином или чем-то еще объемным. Как и любое крутобокое судно оно двигалось только при помощи паруса. Малочисленная команда налегала на кормовые весла, но неуклюжее корыто не слушалось. Ждать, пока оно поравняется с галерой - абсурд. Менедем потянул рукоять одного кормового весла и толкнул от себя другое. Грациозно, как танцор, торговая галера развернулась вправо, проплывая мимо парусника Менедем крикнул его капитану:
- Как зовется твоя неуклюжая баржа? Морская улитка?

- Я уж лучше побуду на ее борту, чем на посейдоновой многоножке, - ответил тот.
Оба продолжали обмениваться беззлобными оскорблениями, пока быстро двигавшаяся "Афродита" не оставила посудину далеко за кормой.

Еще одно крутобокое судно, на этот раз с раздутым северным ветром квадратным парусом, только входило в гавань, когда "Афродита" уже выплывала из неё. И опять, галера оказалась намного маневреннее. Менедем прижался к молу, давая встречному кораблю место для маневра, хотя ширина входа в гавань не превышала пары плетров.

Когда акатос вышел в открытое море, характер движения изменился. Ветер бросал волны в лицо, галера стала раскачиваться. Менедем сохранял равновесие даже не задумываясь об этом, а Соклей ухватился за поручень, да так, что побелели костяшки - ему в начале каждого плавания требовалось какое-то время, чтобы обрести "морские ноги" и "морской желудок".

Некоторые гребцы тоже слегка позеленели. Может, они немного перебрали вина прошлой ночью, а может, тоже страдали от качки. Большая часть, как и Соклей, вскоре приспособится, а те, кто не сможет - так зачем они вообще тогда отправились в море?

- Думаю, теперь можно снять большую часть гребцов, - изрек Менедем.

- Согласен, шкипер, - отозвался Диоклей и выкрикнул, - суши весла!
Гребцы подняли весла из воды. Менедем удерживал нос галеры поперек волнам при помощи кормовых весел.
- По восемь человек с каждого борта хватит? - спросил келевст.

- Вполне, - Менедем одобрительно кивнул, - не нужно их изнурять.
Акатос использовал всех гребцов для шика, когда нужно было красиво отплыть в начале каждого торгового сезона, а также в экстренных случаях, когда требовалась максимальная скорость, когда удираешь от пиратов или поворачиваешь им навстречу для тарана. В остальных случаях гребцы сидели на веслах посменно.

Пока отпущенные гребцы втягивали весла внутрь и укладывали, Менедем всмотрелся на север в сторону карийского побережья.
"Мы снова отплыли", - размышлял он, и пришло знакомое ощущение свободы. "И я снова плыву прочь от Родоса, прочь от отца. И от Бавкиды". Не слишком воодушевляюще, но действенно.

2

Подплывая к Кавну на Карийском побережье, Соклей ощутил прилив надежды. Так человек, вернувшийся в город, где не был двадцать лет, надеется, что гетера, с которой он проводил время, всё еще прекрасна и рада его видеть как и раньше. Соклей отсутствовал в Кавне всего год, но тем не менее...

— Как думаешь...? — спросил он Менедема.

Двух слов оказалось вполне достаточно, чтобы его брат понял, о чем идет речь.
— Нет, дорогой, боюсь, я не думаю, — ответил Менедем. — Каковы вообще шансы?

Соклей гордился своей рациональностью. На самом деле, он отлично знал, каковы шансы, но старательно не принимал их в расчет, будто человек, надеющийся, что давно умершая любовь чудесным образом воскреснет.
— Мы нашли тут один череп грифона, почему бы не найти и второй?

— Лучше спроси, почему мы нашли первый, если их тут никогда раньше не видали, — ответил Менедем.

— Спрошу, — театрально вздохнул Соклей. — После всех бед, из ящика Пандоры явилась надежда, и я буду цепляться за нее до конца.

- Как тебе угодно, - ответил кузен, направляя "Афродиту" к причалу с преувеличенной точностью корректируя курс легчайшими движениями рулевых весел. Наконец, удовлетворенный Менедем кивнул.
- Так и следует делать.

- Табань! - скомандовал Диоклей. Парой гребков те погасили движение галеры, келевст поднял руку вверх и произнес, - убрать весла.

Гребцы отдыхали. Кто-то втирал оливковое масло в ладони - за зиму кожа стала мягкой, и первые дни гребли принесут мозоли и потертости, а им уже пришлось грести весь путь от Родоса, но при встречном северном ветре другого выбора не осталось.

По причалу к "Афродите" направлялась пара солдат.
— Точно как в прошлом году, — заметил Соклей.

— Пытаешься разглядеть в этом предзнаменование? — засмеялся Менедем, и Соклей пристыжено склонил голову. — Согласен, порой, знаком может стать что угодно, но вспомни-ка, в прошлом году люди, встречавшие нас, служили Антигону. Гоплитов Одноглазого вышвырнули солдаты Птолемея.

— Вряд ли я это позабуду, — едко ответил Соклей. — Солдаты Антигона едва не поймали нас в гавани.

— Тише, — оборвал его Менедем, — ты же не хочешь, чтобы те ребята это услышали?

Вне всяких сомнений это был хороший совет.
— Что за корабль? Откуда? Что везете? — крикнул солдат с самым пышным плюмажем на шлеме.

- "Афродита", о наилучший, с Родоса, - ответил Соклей. Родос стремился сохранить хорошие отношения со всеми дерущимися полководцами Александра, но особенно тесные отношения имел с Птолемеем Египетским, продававшим огромное количества пшеницы через гавань Родоса. - Везем благовония, отличное масло, косский шелк и книги...

— Покажи-ка мне книгу, — сказал солдат.

— Какую бы ты хотел? У нас есть лучшие части из "Илиады" и "Одиссеи", а еще, эмм... самая пикантная поэма из тех, что ты когда-либо читал.

Солдат тряхнул головой:
— Я сроду ничего не читал, поскольку не умею, — похоже, он гордился своей неграмотностью. — Но если у вас правда есть книги, я буду знать, что вы действительно торговцы, а не какие-нибудь богомерзкие шпионы.

Соклей не мог решить, глупо это или логично. Достаточно ли умны шпионы, чтобы притащить с собой книги на случай, если какому-то ревностному младшему офицеру захочется взглянуть на них? Как знать... Соклей наклонился, вынул из-под лавки промасленный кожаный мешок и вытащил свиток папируса. Он развернул его, чтобы показать, что там написаны слова.

— Ладно, ладно, я вам верю. Убери эту ерунду. Клянусь Зевсом, вы те, за кого себя выдаете, — он повернулся на пятках и ушел. Второй солдат, так и не промолвивший ни слова, последовал за ним.

— Это оказалось проще, чем во многих других местах, — заметил Менедем.

— Знаю. — Соклей посмотрел на укрепления на холмах к западу от Кавна. В одном из них солдаты Антигона держались некоторое время уже после того, как Птолемей занял город. — Интересно, вернулся ли сюда проксен Родоса.

— Можем спросить, если правда интересно, — пожал плечами Менедем. Год назад "Афродита" увезла кавнийца, борющегося за интересы Родоса, на Родос — он боялся, что его арестуют люди Антигона, когда дойдут вести о том, что солдаты Птолемея продвигаются по южному побережью Анатолии на запад. Он имел причины опасаться - пришедшие его арестовать солдаты лишь чуть-чуть опоздали, как опоздали и к отплытию "Афродиты".

Соклей вернулся на корму, взял сходни и перебросил их на пирс. Обычно этим занимались матросы, а не тойкарх, но Соклею было всё равно. Он спешил и приглашающе махнул Менедему.
- Давай, дружище, пойдем глянем, что тут есть.

— Тебе не найти еще один череп грифона, — сказал его двоюродный брат.

— Если не буду искать - точно не найду, — с достоинством ответил Соклей. — Ты идешь?

— Конечно, — отклинулся Менедем: — Если думаешь, что я упущу возможность посмотреть, как ты выставляешь себя дураком, ты ошибаешься.

— Не понимаю, как поиски того, что мне нужно, делают меня дураком, — с еще большим достоинством возразил Соклей. — То, что нужно тебе, обычно одето в прозрачный хитон и надушено.

— Ну, да, мне больше нравятся живые девушки, чем дохлые грифоны. Если это делает из меня дурака, я не возражаю.

Как и в любом старом городе, улочки Кавна изгибались и разбегались в разные стороны вместо того, чтобы выстроиться аккуратной прямоугольной сеткой, как в Родосе. Все надписи сделаны греческими буквами, но иногда не по-гречески, а на карийском языке — до того, как здесь обосновались греки, Кавн был карийским городом, и здесь до сих пор жили оба народа. Указав на надпись, которую не мог прочесть, Соклей сказал:
— Интересно, что здесь написано?

— Какая-то варварская ерунда, — равнодушно ответил Менедем. — Что-то важное написали бы по-гречески.

— И с таким настроем ты направляешься в Финикию? — возмутился Соклей. — Там почти никто не знает греческий. Иначе стал бы я всю зиму бороться с арамейским?

— Хочешь бороться — иди в палестру, — ответил Менедем, делая вид, что не понял. — Что касается финикийцев, к ним приезжает не так много греков. А у кавнийцев оправданий нет.

- Всегда видишь только то, что тебе удобно.

- А кто нет? - возразил кузен.

Несмотря на извилистость улиц Соклей сумел вывести их на агору.
— Пришли! — сказал он, когда они оказались на рыночной площади.

— Да, пришли. — Менедем поскреб в затылке. — И как ты смог дойти сюда? Мне пришлось бы вынуть изо рта обол и дать кому-нибудь, чтобы указали путь.

— Зачем? — удивился Соклей. — Мы же были тут в прошлом году. Ты не запомнил дорогу?

— Если бы запомнил, стал бы я говорить иное? — ответил Менедем. — Дорогой мой, иногда ты забываешь, что у простых смертных не такая память, как у тебя. Да я даже не уверен, что сам Зевс обладает твоей памятью.

— Конечно нет, у него есть своя, — похвала Менедема доставила ему удовольствие. — Прилавок человека, продавшего нам череп, стоял вон там, — махнул он рукой через площадь.

— Да, точно, — Менедем пошел вперед, пробираясь между продавцом сушеных фиг и человеком, набравшим в лугах и лесах близ Кавна огромную корзину грибов: — Давай уже покончим с этим, — тут он слегка приободрился: — Может, у него есть еще шкуры на продажу.

Сердце Соклея стучало от волнения, пока он спешил вслед за двоюродным братом — на минуту надежда одержала верх над рассудком. Вот и прилавок, тот же торговец, что и в прошлом году, львиная шкура... черепа нет. Соклей вздохнул. Он изо всех сил старался убедить себя, что этого и следовало ожидать - ведь первый череп привезли откуда-то с востока, из-за пределов известного мира.

На то, чтобы скрыть разочарование, сил уже не хватило.

— Надо же, это же родосцы! — воскликнул торговец. — Радуйтесь, о наилучшие! Надеюсь, мы снова заключим сделку.

— Конечно, он надеется, — буркнул себе под нос Менедем. — Один раз он нас уже обдурил, всучив тот череп.

— Ой, не стони, — ответил Соклей и спросил кавнийца: — Быть может ты случайно где-то видел ещё один череп грифона?

— Нет, друг мой, прости, — тряхнул головой торговец, разрушив все надежды Соклея. К счастью, Менедем не сказал "Я же говорил", иначе Соклей раскроил бы ему череп камнем.

— А тигровые шкуры? — спросил Менедем, - нет еще одной?

— Тоже нет, — покачал головой кавниец. — Вам, друзья, нужны всякие диковины? У меня есть прекрасная львиная шкура.

— О, да, — равнодушно ответил Менедем. — Полагаю, мы ее купим, но на более необычных товарах мы зарабатываем больше денег.

— Особенно в Финикии, — добавил Соклей. — В этом году мы плывем на восток, а там есть собственные львы. Нужна ли еще одна шкура, например, в Библе?

— Этого я не знаю, но на пути в Финикию вы будете проплывать мимо Кипра, — сказал торговец. — Может, в Финикии и есть львы, но на острове их нет. Можете продать шкуру там за хорошие деньги.

Он был прав, но ни Соклей, ни Менедем не собирались этого признавать, это лишь увеличило бы цену. Менедем неохотно сказал:
— Ладно, полагаю, я могу дать тебе за шкуру столько же, сколько в прошлом году.

— Во имя богов, не делайте мне одолжений, — воскликнул кариец. — Эта шкура больше, чем те, что я продал в прошлом году. И посмотрите на гриву! Немейский лев по сравнению с этим просто ягненок!

— Это всего лишь львиная шкура. Я не смогу выручить за нее больше, и ты спятил, если думаешь, что я заплачу больше тебе.

— Мы зря потратили здесь время, — сказал Соклей. — Давай возвращаться на корабль.

Такого рода слова произносились при каждом торге — чаще всего, неискренне, и обе стороны это знали. Но сейчас Соклей сказал то, что думал. Увидев, что черепа грифона нет, он перестал интересоваться имеющимся товаром. Чем скорее он уплывет из Кавна подальше от воспоминаний, тем счастливее станет. Или, хотя бы, менее несчастным.

И кавниец по его голосу это понял.
— Не принимайте поспешных решений, о которых потом пожалеете, о наилучшие, — сказал он. — Вы заключили хорошую сделку в прошлом году, и в этом году по той же цене сделка будет хорошей, не так ли?

— По той же цене она может быть приемлемой, — ответил Соклей. — Всего лишь может. Но ты только что говорил, что хочешь за шкуру больше. "Посмотрите на гриву!" — передразнил он кавнийца.

— Ладно! — воздел тот руки к небу. — Вы торгуетесь по-своему, а я по-моему. Когда вы это делаете - всё чудесно, а когда я - это преступление. Так по вашему?

Менедем ухмыльнулся.
— Такова наша работа, приятель, а твоя - высмеивать любое наше предложение. Но мы заключили сделку, так ведь?

— Да, — не слишком радостно ответил кавниец, но кивнул и протянул руку. Соклей и Менедем по-очереди пожали ее.

Менедем вернулся на корабль за деньгами и парой матросов, чтобы не лишиться серебра по дороге обратно на агору. В ожидании двоюродного брата Соклей слонялся по рыночной площади. Он не рассчитывал обнаружить у кого-то череп грифона, зная, насколько это маловероятно. Как только подобная мысль всплывала в его голове, он отмахивался от неё. Но не мог не надеяться, хотя бы чуть-чуть.

На что бы он ни надеялся, его ждало разочарование. На агоре оказалось меньше интересного, чем годом ранее. Купив на обол сушеных фиг, он ел их на ходу. Будь они как-то особенно хороши, он мог бы подумать о покупке большой партии для "Афродиты". Но те оказались совершенно обычными. На Родосе росли куда лучше. Доев купленные, он не стал возвращаться к продавцу.

Соклей был рад вернуться на акатос после того, как Менедем отдал торговцу со шкурой мешочек серебряных монет.
— Эта шкура выделана лучше, чем прошлогодние. Ее не унюхаешь через полкомнаты.

— Я это тоже заметил. Это одна из причин, почему я хотел ее купить. — Менедем склонил голову на бок. — Мне жаль, что ты не унюхал череп грифона.

— Мне тоже, — вздохнул Соклей, — но ничего не поделаешь. Буду искать дальше, и, может, однажды мне повезет. "Может, — подумал он. — А может и нет."

***

— Риппапай! — выкрикивал Диоклей, когда "Афродита" уплывала из Кавна на юго-восток, — Риппапай!
Весла торговой галеры поднимались и опускались, поднимались и опускались. Вскоре келевст прекратил кричать и удовольствовался стуком молоточка в бронзовый квадрат. Это позволило ему поинтересоваться у Менедема:
— Шкипер, ты собираешься раздать людям оружие?

— Уж конечно! — воскликнул Менедем. — Хороши мы будем, если сунемся в ликийские воды без оружия под рукой.

На ликийском побережье пираты кишели как блохи на бродяге. Скалистое и изрезанное, изобиловавшее маленькими бухточками, где могли укрыться пентеконтор или гемолия, оно предоставляло пиратам прекрасную возможность напасть на проплывающего мимо торговца. И сами ликийцы не считали зазорным нападать на любого инородца.

Но не только ликийцы пиратствуют, подумал Менедем. Среди морских разбойников встречаются и представители прочих народов Анатолии: лидийцы, карийцы, памфилийцы, каппадокийцы и так далее. Немало попадалось и эллинов. Как и Кавн, города ликийского побережья наполовину, даже больше, успели эллинизироваться, но греческие пираты обосновывались здесь не реже обычных людей.

Гребцы передавали друг другу мечи, топорики, копья и бронзовые шлемы.
— Аристид! — позвал Менедем.

— Да, шкипер?— отозвался молодой человек за одним из весел.

— Пусть кто-нибудь займет твое место, а ты отправляйся на нос. У тебя самые острые глаза на этом корабле, я хочу, чтобы они смотрели вперед, а не назад.

— Хорошо, — с готовностью согласился Аристид, — Москхион, погребешь за меня?

Почти любой другой обозлился бы, что его принуждают к тяжелой работе, но Москхион только кивнул и сел на место Аристида.
- Почему бы и нет? Лучше уж это, чем нырять за губками.

Пройдя на нос, Аристид одной рукой ухватился за форштевень, а другую как козырек приставил к глазам и всмотрелся сначала вперед, потом направо-налево.
- У него не только зрение лучше нашего, он еще и показывает нам, насколько оно лучше, - хохотнул Соклей, - он мог бы быть дозорным в пьесе, скажем, в "Агамемноне" Эсхила.

- Мне все равно, насколько он из себя воображает, до тех пор, пока он вовремя высматривает нам проблемы, чтобы мы могли подготовиться к ним. Только это и важно.

- Несомненно, я ничего не имею против того, что он делает, только говорю, что делает он это намного театральнее, чем пару лет назад.

- Не вижу в этом ничего плохого.

Соклей удивленно посмотрел на брата.
- Мы оба говорим на греческом сейчас?

- Что ты этим хочешь сказать?
Соклей не ответил, дразня брата. Менедем знал, что кузен не считает его таким уж одаренным. Зачастую это удивляло его, поскольку он считал, что Соклей получает от жизни меньше удовольствий, чем мог бы. Но иногда высокомерие Соклея задевало за живое, и это как раз тот случай.
- Что ты этим хочешь сказать? - сварливо повторил вопрос Менедем.

- Если ты и сам не можешь этого увидеть, то не вижу смысла объяснять, - парировал Соклей.

Менедем вспыхнул. Если бы с ним так непочтительно разговаривал простой моряк, то его рассчитали бы в ближайшем порту, но с кузеном так поступить он не мог. Как бы этого и не хотелось.

Прежде, чем он огрызнулся, Аристид выкрикнул:
- Ахой! Парус! Парус справа по борту!

Все глаза устремились направо. Потребовалось мгновение, чтобы разглядеть крохотный бледный квадрат. Да, глаза Аристида острее, чем у обычного человека. Заметив парус, Менедем постарался разглядеть и корпус. Принадлежал ли он крутобокому судну или морскому волку, рыщущему в поисках добычи?

— Я не думаю, что это пират, - заметил Соклей.

— Серьезно? Как ты можешь быть уверен? - огрызнулся Менедем. — У меня глаза видят получше твоих.

— Знаю, но я более внимателен к деталям, — ответил кузен. — Большинство пиратов окрашивают паруса и корпус, чтобы те выглядели как небо и вода, и их трудно заметить. У этого корабля парус из простого некрашеного льна, так что, скорее всего, это не пират.

Он объяснял это словно неразумному ребенку. Бесило то, что он прав. А Менедем действительно не задумался об этом. Пусть фурии заберут меня, если я это признаю, подумал он.

Через пару минут Арестид произнес :
— Похоже корабль поворачивает в сторону, наверное, они думают, что мы пираты и не хотят рисковать.

— Мы видим это каждый год, — сказал Менедем.

— Мы видим это каждый год несмотря на то, что мы всё ещё близко к Родосу, — сказал Соклей. — И это печально, ибо наш флот делает всё возможное, чтобы прижать пиратов.

Капитаны Птолемея тоже их гоняют, - заметил Менедем, - еще одна причина любить его, а не Антигона. Говорят, Одноглазый нанимает пиратов, чтобы восполнить недостаток военных кораблей. К воронам его, вот что я думаю.

Соклей кивнул. В этом вопросе братья полностью соглашались.
- Антигону всё равно. Для него, что пираты на море, что наемники на суше.

Менедем поежился, как и любой торговец.
- Наёмники могут стать бандитами, это известно. Но пираты - бандиты уже изначально. Они живут грабежом, мародерством и похищениями ради выкупа.

- Грабеж, мародерство. - Соклей произнес эти слова так, будто они звучали еще отвратительнее, чем на самом деле. А через мгновение пояснил почему. - Череп грифона.

- Ах да, череп грифона, - нетерпеливо повторил Менедем, - но ты, похоже, забыл: если бы эти богами проклятые жалкие шлюхины отродья преуспели, то забрали бы не только твой драгоценный череп. Они бы забрали всё, что было на "Афродите", а нас бы убили или захватили ради выкупа, который разорил бы наше семейство, или продали бы в рабство.

- Это верно, - задумчиво согласился Соклей, - ты прав, об этом я обычно забываю, хотя и не следует. - Кузен чаще других готов был признать свою неправоту, он продолжил: - Еще больше причин распять всех пиратов. Я бы своими руками поприбивал бы их к крестам.
Обычно Соклей не отличался кровожадностью, поэтому его слова прозвучали весомее, чем у любого другого.

- Прошу прощения, молодой хозяин, - вмешался Диоклей, - но мне придется просить вас пропустить вперед меня. Я всё-таки в море хожу дольше вас, так что у меня право прибить их первым.

Соклей кивнул.
- Как скажешь, уважаемый. Я уступаю тебе, как герои "Илиады" уступали старцу Нестору.

- Погодите-ка! - воскликнул Диоклей, - я не настолько стар.

- Ты уверен? - хитро спросил Менедем. Седеющий, но только еще седеющий, келевст хмуро посмотрел на него. Гребцы, сидящие ближе к корме, слышали разговор и втихаря посмеивались над Диоклеем.

- Ты правишь в Патару? - спросил брата Соклей, поскольку галера шла на юго-восток.

- Именно, вдоль этого побережья я не хочу останавливаться нигде, кроме города. Поступить иначе - накликать проблемы. Я лучше проведу ночь в море. Недавно мы говорили о бандитах, а эта холмистая страна просто кишит ими, и банда может оказаться такой, что сможет победить всю нашу команду. Зачем рисковать кораблем?

- Вовсе незачем, - согласился кузен, - если бы со своей жизнью ты вел себя также осмотрительно, как ты заботишься об акатосе...

Менедем побагровел.
- Мы уже говорили об этом раньше, знаешь ли. Это утомляет.

- Хорошо, о наилучший, больше не скажу ни слова, - ответил Соклей. Но потом всё же добавил, - помогать тебе остаться в целости и сохранности после твоих похождений с чужими женами, тоже утомляет.

- Только не меня, и обычно я не нуждаюсь в помощи.

На этот раз Соклей промолчал, но его молчание оказалось еще неприятнее, чем слова, поскольку, откровенно говоря, это было не совсем так. Иногда он ускользал после своих "ходок" гладко, как Одиссей от Цирцеи. Но пару лет назад в Тарсе помощь ему потребовалась, а за год до того - в Галикарнасе...

Думать о Галикарнасе не хотелось. Он до сих пор не мог ступить туда, не опасаясь за свою жизнь. Ему повезло, что он вообще тогда сбежал. У некоторых мужей совсем нет чувства юмора.

Над головой кружились чайки и крачки. Черношапочная крачка нырнула в море в паре локтей от "Афродиты" и появилась с хорошей жирной рыбой в клюве. Но насладиться деликатесом не успела. Чайка начала преследовать её, бить крыльями и долбить клювом. В итоге, крачке пришлось бросить добычу и убраться. Чайка перехватила рыбку до падения в море, движение клюва и все кончено.

Соклей наблюдал на стычкой.
- У птиц все как у людей, - резюмировал он, - незваный гость съедает все лакомства.

- Забавно, - улыбнулся Менедем.

Кузен покачал головой.
- Я так не думаю, как и крачка.

- А ты разве не напивался на одном симпосии, а потом не шел на другой? - спросил Менедем, - что-то горланить и куда-то ломиться иногда уже половина забавы, а другая половина - посмотреть, что за вино и прием обеспечит тот, к кому вы вломились.

- Как скажешь. Я редко так делаю, - чопорно ответил Соклей.

Вспоминая, Менедем осознал, что кузен сказал правду. В Соклее всегда было что-то от зануды.
- В жизни ты упускаешь кучу возможностей повеселиться.

- Можешь называть это так, - согласился брат, - но что насчет того парня, на чей симпосий вы вломитесь?

— Для чего же ему устраивать симпосий, если не для веселья? — возразил Менедем. — К тому же, многие из тех, что я посетил, становились гораздо лучше с приходом незваных гостей уже увенчанных венками.

Он чувствовал, что говорит как Кривда из "Облаков", и ждал, когда Соклей упрекнет его в этом. Менедем любил непристойную чепуху Аристофана гораздо больше, чем его брат, но Соклей читал "Облака" и не одобрял их за насмешку над Сократом. К его удивлению, Соклей упомянул афинянина иначе:
— Может, ты и прав. Читал или хотя бы слышал о "Пире" Платона? Там, где Алкивиад вваливается с улицы, как ты говоришь, и рассказывает о временах, когда пытался соблазнить Сократа.

— А разве Сократ не был уродлив как сатир? — спросил Менедем. — А Алкивиад не был самым красивым юношей Афин в те незапамятные дни?

— Около ста лет назад, — уточнил Соклей. — И да, Сократ был безобразен, а Алкивиад красив.

— Так зачем Алкивиад пытался соблазнить его? Он же мог получить кого угодно? Такова сила красоты.

— Знаю, — резко ответил Соклей, и Менедем испугался, что сказанул лишнего. В юности он отличался выдающейся красотой и наслаждался роскошью выбора. А высокого, неуклюжего и невзрачного Соклея никто не домогался. Через мгновение Соклей продолжил: — Если Алкивиад мог выбрать любого, но соблазнял Сократа, о чем это говорит?

— Что он был чрезвычайно близорук? — предположил Менедем.

— Как смешно, — буркнул Соклей, а Диоклей расхохотался. Он больше не отбивал ритм — с добрым северным ветром "Афродита" шла под парусом. Соклей взял себя в руки:
— Он знал, что Сократ безобразен, все это знали. Так что же он видел в нем, если не красоту души?

— Но охотился-то Алкивиад вовсе не за душой, — заметил Менедем, а за...

— Ой, заткнись. В этом смысл "Пира": как любовь к прекрасному телу ведет к любви к прекрасной душе, и насколько любовь духовная выше и лучше телесной.

Менедем почесал в затылке.
— Любовь к прекрасному телу... Но ты только что сам признал, что тело Сократа было далеко от прекрасного.

— Ты намеренно притворяешься, что не понимаешь? — спросил Соклей.

— Не в этот раз.

— Свежо предание, — мрачно заметил Соклей. — Ну, смотри: душа Сократа была столь прекрасна, что Алкивиад хотел разделить с ним постель несмотря на уродливое тело. Разве это не удивительно?

— Да уж, — ответил Менедем, и Соклей посмотрел на него так, будто размозжит ему голову амфорой с оливковым маслом, если тот скажет еще хоть слово. "Конечно, — подумал Менедем. — Ведь если кто-то мог полюбить уродливого Сократа за прекрасную душу, почему бы такому не произойти когда-нибудь и с невзрачным Соклеем? Неудивительно, что он принимает эту историю так близко к сердцу."

Он не привык к таким открытиям — будто боги на мгновение дали ему посмотреть на мир глазами Соклея. Но он понял, что не может рассказать брату о том, что видел или думал, что видит.

Солнце село, моряки поужинали хлебом, оливками, луком и сыром. Менедем запил скромную еду дешевым красным родосским вином — для питья сойдет, но за пределами острова такое не продать. Отойдя к борту, он помочился в море. Кое-кто из гребцов уже устроился на скамьях и уснул. Менедему не спалось. Он сел на корме, где провел весь день, и смотрел, как на небе появляются звезды.

Луна, а точнее, прибывающий месяц, низко висела на западе. Света от него немного, но этого хватало на танцующую лунную дорожку, бегущую к "Афродите". Кроваво-красная блуждающая звезда Ареса, хотя и не такая яркая, какой бывала, стояла высоко в юго-западной части неба.

Соклей указал на восток.
- Вон блуждающая звезда Зевса только что показалась из-за горизонта.

- Да, вижу, - подтвердил Менедем, - ярчайшая звезда в небе, при этом Арес угасает, а Афродита слишком близко к солнцу, чтобы ее увидеть.

- Странно, почему некоторые звезды блуждают, как и Луна, но большинство всегда находится на одном и том же месте.

— Как ты надеешься узнать это? — спросил Менедем. — Они делают то, что делают, вот и всё.

— Я могу надеяться узнать, почему, — ответил его двоюродный брат. — Я не рассчитываю на это, но надеяться могу. Знать, почему что-то происходит, даже важнее, чем знать, что именно происходит. Когда знаешь, почему, ты действительно понимаешь. Сократ, и Геродот, и Фукидид согласны в этом...

— И значит, так оно и есть, — саркастически заметил Менедем.

Но Соклей не клюнул на наживку.
— Гомер говорит то же самое, знаешь ли, —только и сказал он.

— Что? — Менедем так резко выпрямился, что в спине хрустнуло. В отличие от брата, он не особенно любил философов и историков — те витали слишком высоко в облаках. Другое дело Гомер. Как и большинство эллинов, Менедем первым делом обращался к "Илиаде" или "Одиссее". — Что ты хочешь сказать?

— Вспомни, как начинается "Илиада", — ответил Соклей. "Афродита" слегка покачивалась на волнах, напоминая им, что они не на суше. — О чем говорит поэт? О гневе Ахиллеса, доставившем столько проблем ахейцам. Гомер говорит не только об осаде Трои, но и о том, почему все произошло так, как произошло, разве ты не видишь?

Менедем поразмыслил и через секунду кивнул:
— Что ж, дорогой мой, должен признать, на этот раз ты прав. Постарайся, чтобы радость не ударила тебе в голову.

— Иди ты к воронам, — рассмеялся Соклей.

— У меня есть идея получше: я иду спать, — Менедем встал, стянул через голову хитон, свернул тунику и положил на палубу вместо подушки, а затем завернулся в гиматий. Как большинство моряков, он обходился одним хитоном почти в любую погоду, но из толстого шерстяного плаща получалось замечательное одеяло. — Доброй ночи.

Соклей лег рядом с ним и зевнул:
— Увидимся утром.

— Ага, — голос Менедема тоже стал сонным. Он потянулся, поерзал и уснул.

Патара располагалась в устье реки Ксантос. Холмы над городом напомнили Соклею Кавн. На холмах росли красные и желтые сосны, кедры и стиракс.
— Здесь полно хорошей древесины, — заметил Соклей.

— Вот радость-то, — кисло ответил Менедем. — Проклятым ликийцам есть из чего строить пиратские корабли.

Парочка пентер патрулировали подходы к гавани Патары. На огромных военных галерах на веслах сидели по два таранита или зигита, и только на нижнем ярусе с веслом управлялся один таламит. Такое количество гребцов делали пентеры очень быстрыми даже несмотря на множество палуб и защиту, прикрывающую гребцов от летящих стрел. Одна из пентер с орлом Птолемея на гроте и фоке направилась в сторону "Афродиты".

- Мне не жалко, если Птолемей вырубает деревья в этой стране, - заметил Соклей.

- Уж лучше он, чем ликийцы, это уж точно, - согласился Менедем. - А деревья, что он пустит на постройку трирем, тетрем и пентер, уже не пойдут на строительство гемолий и пентеконторов.

— Эй! — донесся крик с военной галеры Птолемея. — Кто такие?

Менедем иронично хохотнул.
- Иногда забавно, когда крутобокие корабли и рыбацкие лодки принимают нас за пиратов. И совсем не весело, когда так думает пентера: этот ублюдок нас может и потопить по ошибке.

- Так давай сделаем всё, чтобы он не ошибся. - Соклей сложил ладони рупором и крикнул в ответ: - "Афродита", с Родоса.

- С Родоса, да? - усомнился офицер на носу военной галеры, - как по мне, так твой говор не похож на родосский.

Соклей втихомолку ругнулся. Он вырос на дорийском диалекте, как и любой на Родосе, но за время учебы в Лицее приобрел аттический акцент. Зачастую это выдавало в нем образованного софиста. Но иногда, похоже, доставляло неудобства.
- Я родосец, клянусь Асиной, - ответил Соклей, намеренно произнеся имя богини на дорийском диалекте, - а это родосская торговая галера.

- Что везете? - требовательно спросил офицер, его корабль встал борт о борт с акатосом, и он грозно посмотрел сверху вниз на Соклея: палуба пентеры на несколько локтей нависала над "Афродитой".

— Прекрасное оливковое масло, лучшие родосские благовония, косский шелк, книги и львиная шкура, которую мы только что купили в Кавне, — ответил Соклей.

— Книги, говоришь? И ты можешь их прочитать?

— Надеюсь, что так, — Соклей выпрямился с видом оскорбленного достоинства. — Мне начинать?

Человек на военной галере рассмеялся и мотнул головой. Алый конский хвост на его шлеме закивал.
— Не стоит. Идите в Патару. Ни один пират не станет так дуться, если я задам ему подобный вопрос.
Галера вернулась к патрулированию, большие весла мерно поднимались и опускались, пока она скользила прочь.

— Дуться?! — возмутился Соклей. Он повернулся к Менедему и развел руками: — Разве я дуюсь? — и тут же понял, что спросил не того человека.

Менедем улыбнулся своей самой сладкой улыбкой:
— Конечно, нет, о великолепнейший, только не после того, как ты стоял там у борта.
Соклей, ожидая насмешки похуже, на это даже не поморщился.

В Патаре имелось два порта: внешний и внутренний. Менедем повел Афродиту во внутреннюю гавань, но тут же горестно фыркнул, заметив насколько она мелка. Он приказал матросу подняться на нос и бросать лот, чтобы торговая галера не села на мель по пути к причалу.

— Ну, добрались, — с облегчением выдохнул он, когда матросы кинули канаты грузчикам, стоявшим на пристани. Среди них было несколько чисто выбритых эллинов, а остальные — бородатые ликийцы в шапках с яркими перьями и плащах из козловых шкур.

— Пока это хорошая гавань, — сказал Соклей, оглядываясь вокруг. — Интересно, как скоро она совсем заилится?

— Ну, точно не раньше, чем мы уплывем отсюда, — ответил Менедем, — поэтому какая разница?

— Какой же ты нелюбознательный, — упрекнул Соклей.

— Это почему же? — с любопытством спросил Менедем. Соклей начал было отвечать, но остановился и остро посмотрел на своего брата. Менедем одарил его еще одной сладкой улыбочкой.

По причалу шел еще один офицер Птолемея, дабы задать вопросы вновь прибывшим. Теряя терпение, Соклей сказал ему:
— Я уже сообщил офицеру на одной из ваших пентер обо всем, что ты сейчас спрашиваешь.

Солдат пожал плечами:
— Может, ты лжешь. Может, он не удосужился упомянуть о вас в своем докладе. Может, он не вернется сюда еще пару дней, или его корабль вообще отзовут. Откуда мне знать? Так что... — он принялся задавать те же самые вопросы. Соклей вздохнул и дал те же самые ответы. В конце концов офицер кивнул: — Ладно, похоже, вы те, за кого себя выдаете. Это всё, что я хотел знать. Надеюсь, торговля будет удачной.
Не дожидаясь ответа он развернулся и ушел.

– Что мы можем тут заполучить? — спросил Менедем, когда они с Соклеем направились в Патару.

— Ликийские окорока должны быть очень и очень хороши.

— Да, я тоже это слышал. Может, мы сможем захватить сколько-нибудь в Финикию.

— Почему бы нет, — согласился Соклей, но тут же щелкнул пальцами.

— Что такое?

— Мы можем привезти окорока в Финикию, — ответил Соклей, — но только не в земли иудеев. Их религия не позволяет есть свинину, Химилкон говорил мне. Хорошо, что я это вспомнил.

— Это точно. Почему они ее не едят?

— Не знаю, Химилкон не объяснял этого. Вот видишь, дорогой мой, — Соклей помахал пальцем перед носом Менедема, — "Почему?" — всегда очень интересный вопрос.

— Возможно, — ответил Менедем и добавил: — Возможно, по той же причине, по какой пифагорейцы не едят бобы.

— Не слышал, чтобы от свинины пучило, — возразил Соклей.

— Тебя, по-моему, уже пучит, — ответил Менедем. — Ты готов критиковать всё подряд, но это ни давно не новость.

— Ну тебя к воронам, — сказал Соклей, и братья рассмеялись. И Соклей знал, что брат не вполне ошибается. Я готов критиковать все подряд? Почему он сейчас так сказал?

Ликийские дома не слишком отличались от своих собратьев в Элладе. На улицу выходили глухие фасады — побеленные, каменные или из простого глиняного кирпича — под крышами из красной черепицы. Все ценное и красивое хранилось внутри, за крохотными окошками и крепкими дверями. Богатые, бедные — все дома выглядели одинаково.

Улицы Патары тоже напоминали старые греческие полисы — то есть они были узкие, вонючие и запутанные. Собаки и свиньи гоняли грачей и галок, слетавшихся на кучи мусора. Вонь просто сбивала с ног.

— В море как-то забывается, насколько дурно пахнут города, — заметил Соклей.

— Да уж, — Менедем позеленел сильнее, чем при шторме.

Здесь, на улицах города, Соклей не всегда мог отличить ликийцев от греков. Довольно много ликийцев следовало греческой моде брить лицо, носило хитоны и гиматии и даже говорило по-гречески. Однако, акцент выдавал их — Соклею ликийский язык казался похожим на беспрерывное чихание.

Менедем заметил кое что еще.
— Смотри, сколько тут прохаживается женщин, и это не только рабыни и беднячки. Только что мимо прошла одна в золотых серьгах и золотом же дорогом ожерелье, она даже не пыталась скрыть лицо. И хорошенькая.

— Да, хорошенькая, — Соклей тоже не был слеп к женской красоте. — Я не удивлен, что ликийцы позволяют женщинам больше, чем мы.

— Почему? Потому что они варвары, хочешь сказать?

— Нет. Потому что они ведут свой род по женской линии. Если спросить грека, кто он, он назовет свое имя, имя отца, деда и так далее. А ликиец — имя матери, бабки...

— Почему они делают это? — спросил Менедем.

— Я не знаю, — ответил Соклей и ткнул брата локтем под ребра. — Видишь? Еще одно "почему".

— Хорошо. Ещё одно "почему". Я хочу знать.

— Хотел бы и я, — ответил Соклей. — Есть догадка: человек всегда знает, кто его мать, но насчет отца возможны варианты.

— А, ясно. Ты хочешь сказать, что ликийцы делают так, потому что знают, что их женщины - шлюхи.

— Я не совсем так сказал, — ответил Соклей. — И я не знаю точно, шлюхи их женщины или нет. Я никогда с ними не вступал в отношения.

По блеску в глазах Менедема Соклей понял, что брат сейчас поведает ему подробности, которых он не хотел знать. Но тот замолчал, когда по перекрестку в направлении рыночной площади протопали солдаты. Немного эллинов с пиками в руках и короткими мечами на бедрах. Остальные - ликийцы в своих шапках с перьями и плащах из козлиных шкур. Вместо копий некоторые несли серпообразные тесаки или луки, размером больше эллинских, с длинными неоперенными стрелами в колчанах.

Когда солдаты скрылись за углом, Соклей заметил:
— Как мудро с твоей стороны, о наилучший, не говорить об их женщинах, когда они могли тебя услышать.
Брат бросил на него укоризненный взгляд, но промолчал.

Улица, которая по расчетам Соклея должна была вывести их на агору, неожиданно уперлась в глухую стену. Братья вернулись на ближайший перекресток и вручили первому встречному, говорившему по-гречески, обол в обмен на правильное направление. Оказалось, что ликиец знал не так много греческих слов, поэтому Соклей заставил его повторить указания несколько раз, прежде чем дал уйти.

И даже после этого он не ощущал уверенности, пока не вышел на рыночную площадь. Судя по довольному бормотанию Менедема, тот тоже был удивлен:
— Я понял лишь одно слово из трех у того варвара.

— Значит, я справился лучше тебя, — Соклей изо всех сил старался не выдать облегчения, — ведь я понял одно из двух. Что ж, давай поглядим, с толком ли мы потратили тот обол.
Монетка была мелкая, но он терпеть не мог зря тратить деньги.

— Вон там продают окорока, — указал Менедем. — Пойдем, спросим, сколько за них хотят.

— Почему бы и нет?
Братья принялись проталкиваться сквозь толпу. Соклей слышал и греческий, и ликийский, порой от одного и того же человека в одном предложении. Какой-то торговец сунул им под нос облезлых певчих птиц, убеждая немедленно купить.
— Нет, благодарю, — отказался Соклей, — я не сумею их приготовить.
Лоточник выпалил что-то неразборчивое на ликийском. Соклей мотнул головой и пошел дальше.

С человеком, продававшим окорока, торговался один из солдат Птолемея.

— Пошли, — тихонько сказал Менедем, — посмотрим пока что-нибудь другое.

— Ты прав, — согласился Соклей. Если они тоже начнут торговаться вместе с солдатом, бородатый ликиец сможет использовать их друг против друга и взвинтить цену.

— Ну-ка. — Менедем взял шапку в ликийском стиле и напялил на голову. — Как я выгляжу?

— Как идиот. — ответил ему Соклей.

Его брат поклонился.
— Большое спасибо, мой дорогой. Ликийцы, одевающие нашу одежду, не выглядят по-идиотски.

— Это потому, что мы не носим такие смешные штуковины, — ответил Соклей.

— И надеюсь, что не начнём, - Менедем положил шляпу обратно, — к тому же эти плащи из козлиных шкур выглядят так, как будто у их хозяев чесотка.

— И она у них точно есть. — Но затем, вместо того чтобы и дальше глумиться над ликийцами, Соклей сдержался, почувствовав себя глупо. — Это всего лишь сила привычки, наши вещи кажутся нам нормальными, а чужие немного странными. Обычай — царь всего.

— Звучит как поэзия, — отметил Менедем, — кто сказал это первым?

— Что, не веришь, что я мог бы такое придумать? — спросил Соклей. Его брат резко помотал головой. Соклей рассмеялся. — Ну ладно, ты прав, это из Пиндара, процитировано Геродотом в его "Истории".

— Я мог бы догадаться, что ты нашел эти слова в истории, и уж точно знал, что они слишком хороши, чтобы ты мог придумать их сам. — Менедем огляделся: — Хочешь здесь еще что-нибудь?

— Женщину, покупавшую сушеные фиги, но полагаю, что она не продаётся. — ответил Соклей.

Менедем фыркнул.
— Это фраза, которую должен был произнести я, а ты бы закатил глаза и взглянул на меня так, будто я комический актер, только что обгадившийся на сцене. Единственный мой вопрос в том, как ты понял, что она не продаётся, если ты даже не пробовал это спросить?

— Да мне, в общем-то, всё-равно, — ответил Соклей, — в отличие от некоторых, не будем их называть, я знаю, что в мире есть еще кое-что кроме женщин.

— О, я тоже знаю, — ответил Менедем, — но ничто из этого и в половину не приносит столько удовольствия. Ну, я думаю, что мальчики наверное доставляют вполовину удовольствия. Могли бы почти столько, сколько женщины, если бы сами получали удовольствие так, как женщины.

— Не буду спорить с тобой, — сказал Соклей.— Большинству мужчин наплевать, получают мальчики удовольствие или нет.

— Это тот же тип мужчин, которым все равно, получает удовольствие их женщина или нет. — Менедем презрительно скривил губы. — И когда такой мужчина возляжет с женщиной, она не получит удовлетворения. Не понятно, зачем они вообще суетятся.

— Солдат ушел, — сказал Соклей. — пойдём узнаем, сколько ликиец хочет за свои окорока.

Цена купца за окорок не показалось завышенной. Менедем спросил его :
— Сколько их у тебя?

— Двадцать восемь. Нет, двадцать семь. Я только что продал один.

Тихим голосом Менедем спросил.
— Сколько получится, если увеличить его цену в двадцать раз, мой дорогой?
Соклей застыл, шевеля одними губами. Частично он негодовал, что его используют как живой абак. Другая его часть, гораздо большая, радовалась возможности пустить пыль в глаза. Он сообщил Менедему результат. Менедем предложил цену ликийцу, сообщив:
— Мы дадим тебе вот столько за все.

— За все? — Парень выпучил глаза.

— Да, мы увезём их на восток. Столько и не оболом больше. Да? Нет?

— Все. — произнес ликиец в изумлении. Он не привык делать дела в таком масштабе. Он пытался посчитать цены в уме, желая понять, стоит ли низкая цена за один окорок возможности получить большой кошель серебра сразу за все и больше не думать о том кому и когда их продавать. Вдруг он протянул руку.
— Все!

Менедем пожал её. Соклей произнес.
— Давайте вернёмся на корабль. Посмотрим, насколько мы заблудились.

Такого результата Соклей не ожидал: он дошёл от "Афродиты" до агоры, всегда чувствовал направление и полагал, что восстановит маршрут без особых сложностей. Но он не учел особенность улиц Патары, которые путали след даже с большим энтузиазмом, чем греческие города, построенные до того, как Гипподам популяризовал идею поквартальной планировки.

Наконец они наткнулись на резную каменную колонну, расписанную на ликийском языке, установленную перед гончарным магазином.
— Дай гончару обол, — сказал Менедем, — и он расскажет, как нам выбраться из этого лабиринта.

— Подожди, — ответил Соклей. Он нашел на колонне слово, которое смог понять. — Похоже её воздвиг здесь Митридат.

— Кто это такой? — спросил Менедем.

— Он был здесь сатрапом во времена, когда родился наш дедушка, — ответил Соклей. — Это один из первых людей, который начал чеканить монеты со своим портретом.

— В наше время так все делают, — ответил Менедем, — все македонские генералы, например.

— Не совсем все, — возразил Соклей, как всегда дотошный, — на монетах Антигона все ещё изображение головы Александра.

— Хорошо, — возмутился Менедем, — одноглазый старик чеканит чей-то портрет на своих деньгах, но это всё равно портрет.

— Интересно, как много портретов на монетах и статуй на самом деле похожи на Александра. — Соклей всегда оставался любопытным. — Он уже пятнадцать лет как умер. Это не портреты с него, это копии с копий с копий.

— Мог бы спросить у Птолемея в прошлом году на Косе. Да мог бы спросить у любого ветерана-македонца или эллина, ходившего с ними на восток.

— Ты прав, мог. Благодарю тебя, о наилучший. В следующий раз я так и сделаю, — Соклей просиял: — Как приятно натолкнуться на вопрос, у которого есть ответ.

— Да, но это будет один ответ или несколько?

— Что ты имеешь ввиду?

— Если ты спросишь одного ветерана, он ответит тебе. Но если ты спросишь у десятерых ветеранов, ответят ли они так же? Или кто-то из них скажет, что портрет на монетах похож на Александра, а кто-то, что нет.

— Не знаю, — Соклей подергал себя за бороду, — хотя интересно было бы проверить.

Пройдя гончарную лавку, они завернули за угол и наконец увидели впереди голубую воду.
— Вот она проклятая богами гавань! — сказал Менедем. Раскинув руки он закричал :
— Таласса! Таласса! — и разразился смехом.

Соклей тоже рассмеялся.
— Тебе не пришлось маршировать через всю Азию, чтобы найти море, в отличие от войска Ксенофонта.

— Нет, но я прошел через всю Патару, а местами и по два-три раза, и, по-моему, это даже дальше, — возразил Менедем. — И скажу тебе вот что: когда я вернусь с людьми забрать окорока и заплатить ликийцу, я буду рад снова оказаться в море не меньше того войска Ксенофонта. Ты хоть раз видел город, где труднее ориентироваться?

— Ещё не поздно, — сказал Соклей, — я верю, что остальные ликийские городки будут получше.

— Сложно, найти что-то хуже этого. — ответил Менедем.

***

- Суши весла! - скомандовал Диоклей, и гребцы "Афродиты" подняли их из воды. Келевст продолжил, - втяниите их внутрь, парни, мы неплохо идем по ветру.

Гребцы втянули весла и уложили их. Как и сказал келевст, порывистый северный ветер наполнял паруса торговой галеры. "Афродита" устремилась на юг, прыгая по волнам ловко, как дельфин.

— Что может быть лучше такого плавания, — заметил Менедем. Вскоре он повернет акатос на восток, чтобы следовать вдоль береговой линии, но пока просто стоял у рулевых весел и не мешал кораблю нестись по волнам.

Даже Соклей согласно склонил голову. В этом году он быстрее обычного привык к качке, и она его совершенно не беспокоила.
— Сегодня пиратам будет непросто нас догнать, — заметил он.

– Не стоит на это рассчитывать, — возразил Менедем. — Они так же быстры, как мы, а когда гребут всеми веслами, никто не может соперничать с ними.

Ветер всё усиливался и гудел в такелаже галеры. За спиной расходился белопенный след акатоса. Менедем обернулся через плечо, пытаясь понять, насколько быстро они идут.

— Шкипер, может, стоит... — начал Диоклей.

- Убрать часть парусов? - закончил Менедем, и келевст кивнул. Менедем повысил голос: - Парни, давайте подтянем его на пару квадратов. Не хочу, чтобы что-то порвалось.

Парус горизонтально пересекали укрепляющие его веревки, а гитовы спускались вертикально, деля парус на квадраты. Подтягивая гитовы, моряки могли убрать часть паруса, давая оставшемуся свободно свисать с рея, извлекая из ветра максимум. Но сейчас, с этим северным ветром прямо в спину, они подтянули парус равномерно.

- Так лучше, - заметил Менедем, хотя результат его пока не удовлетворял. Он приказал приспустить рей. И это тоже помогло, но, опять же, недостаточно.

— Не хотел тебя беспокоить, шкипер, но... — тихо произнес Диоклей, показывая на север.

Менедем снова оглянулся через плечо.
- Вот чума, - спокойно произнес он, - что ж, это добавит нам в суп немного пряностей, да?
Когда он оглядывался в прошлый раз, полоса темных злых туч еще не виднелась на горизонте. Они быстро приближались. Неважно, с какой скоростью сейчас летит "Афродита", они с легкостью ее догонят.

— Шторм, — сказал Соклей.

Менедем хотел было сплюнуть в подол
туники, что отвести беду, но не стал. Соклей не предсказывал, а просто констатировал факт.

– Убрать парус, – приказал Менедем, и моряки бросились выполнять. Кричать пришлось громче, чем пару минут назад – ветер быстро усиливался и начал завывать. – Гребцы, на вёсла, – отдал он следующую команду, и толкнул одно рулевое весло к себе, а другое от себя. – Поставлю корабль против ветра. Такие штормы обычно заканчиваются так же быстро, как и начинаются. Нам проще пройти сквозь него, чем убегать.

Весла вспенили море. Ровная килевая качка "Афродиты" сменилось на бортовую, когда галера повернула и подставила борт волнам. Соклей сглотнул и позеленел как лук-порей: такая качка ему не по нутру. Гребцы легко справились с задачей, они уже проделывали подобное на других кораблях.

Диоклей начал выкрикивать ритм в дополнение к бронзовому квадрату и колотушке.
- Риппапай! Приготовьтесь, парни. Вы справитесь. Риппапай!

Вздымаемые ветром, несущим шторм, волны стали выше. Они разбивались о таран, выбрасывая фонтаны пены. Когда акатос развернулся против ветра, качка снова стала килевой, но намного сильнее. Менедем почуствовал себя на спине необъезженной лошади, которая изо всех сил старается его сбросить с себя.

Корабль застонал, переваливая через волну. Длинная и узкая конструкция акатоса помогала легко скользить по морю, но в такой шторм делала уязвимой. На гребне огромных волн часть галеры на нескольком ударов сердца зависала в воздухе, а потом скатывалась в подошву следущей волны. Если киль переломится, за пару мгновений все утонут.

Одна волна залила водой нос акатоса, даже если он не развалится, можно захлебнуться прямо в нем.

— А вот и шторм! — заорал Соклей, будто Менедем и сам этого не видел.

Впереди голубое небо заволокли черные тучи. Солнце исчезло, начался проливной дождь. Неподалеку Зевс метнул молнию. Даже сквозь шум дождя и вой ветра гром был такой силы, будто возвещал конец света. Если такая молния попадет в "Афродиту", корабль отправится на самое дно царства Посейдона, унося всю команду в чертоги Гадеса.

Завывая, как кроважадный зверь, ветер накинулся на Менедема, он изо всех сил схватился за рулевые весла, стараясь их держать, чтобы не унесло в море. Весла вырывались из рук, живя своей жизнью в бушующем море.

Оттяжка мачты лопнула, издав звук как струна огромной лиры. Мачта задрожала. Если лопнет и вторая, мачта, скорее всего упадет. Если она упадет, то может перевернуть галеру.
- Закрепите конец! - закричал Менедем. Вряд ли моряки его услышали - он сам себя слышал с трудом, но они и без него знали, что делать, и поспешили ухватить хлопающий конец, привязать его к другому канату и закрепить кофель-нагелем. Ещё больше моряков стояли вокруг с топориками, готовые срубить мачту и рей, если те упадут.

И вдруг, так же внезапно, как и накрыв "Афродиту", шквал закончился. Ветер ослаб, дождь тоже, а потом и вообще прекратился. Волны еще оставались высокими, но без ветра потеряли свою ярость, а через несколько минут, когда облака унеслись к югу, снова выглянуло солнце.

С бороды Соклея текла вода. Она стекала и с кончика носа Менедема, и с подбородка, и он, наконец, вытерся рукой. Раньше он не видел в этом никакого смысла.

— Ещё один обычный день, — заметил Соклей невозмутимо, как будто это и вправду было так.

Менедем попробовал ухмыльнуться. Ему понравилось. Ему нравилось быть живым. Знать, что ты видимо проживёшь ещё какое-то время нравилось ему больше всего. Он наклонил голову, восхищаясь хладнокровием кузена, и приложил все усилия, чтобы не уступить ему в этом.
— Да, — произнёс он, — ещё один день.

Моряк на ближайшем к корме веслу тоже ухмыльнулся. Он снял руку с весла, чтобы поприветствовать Менедема.
— Есть в подобных штормах и приятные моменты, — сказал он, — если обмочишься, то никто не узнает.

— Ни единая душа, — рассмеялся Менедем. Надоедливые людишки, населявшие комедии Аристофана могли бы сказать что-то в этом роде.

— Удачно проскочили, — сказал Диоклей.

— Никто не ранен? — спросил Соклей.

Один из гребцов стонал и держался за левое плечо.
— Сломал, Наукратис? — крикнул Менедем.

— Не знаю, шкипер, — сквозь стиснутые зубы ответил тот. — Когда море взбесилось, весло неожиданно прыгнуло у меня в руках и сдело сильный рывок.

— Я посмотрю, если хочешь, — с готовностью предложил Соклей. Не будучи врачом, он кое-что читал о медицине. Иногда от этого была польза, а иногда, по мнению Менедема, один вред. Но порой и от врачей один вред.

Навкратис кивнул.
— Конечно, давай. Если сможешь сделать хоть что-нибудь, я не пожалею.

Надейся, что не пожалеешь, подумал Менедем. Соклей ощупал плечо гребца:
— Оно не сломано, просто вывих. Думаю, я могу вправить, но будет больно.

— Давай, — ответил Навкратис, — мне и так уже больно.

Соклею хватило ума заставить двоих гребцов держать Навкратиса. Затем он взял вывихнутую руку и повернул под таким углом, что Менедему стало дурно от одного вида. Навкратис взвыл. Менедем хотел было спросить брата, точно ли он знает, что делает — со стороны лечение больше походило на пытку. Но тут сустав встал на место с громким щелчком, который услышал даже Менедем.

Навкратис испустил вздох облегчения:
— Благодарю тебя, молодой господин. Мне стало легче.

— Хорошо, — в голосе Соклея тоже слышалось облегчение. Насколько он был уверен в том, что делает? Точно меньше, чем пытался показать, подозревал Менедем.
— Держи ее пока так, — Соклей положил левую руку Навкратиса на правое плечо. — Я сделаю для нее перевязь, чтобы она оставалась на месте и заживала.

Он отрезал ножом кусок парусины и подвизал руку гребца. Как и всё на "Афродите", ткань была мокрой. Навкратиса, похоже, это не беспокоило:
— Так лучше, — сказал он. — Еще болит, но уже терпимо.

— У меня есть египетский маковый сок, смешанный с вином, — сказал Соклей. — Я дам тебе глоток. Он поможет, но не знаю, насколько.

— Я попробую, — без колебаний согласился Навкратис. Теперь, когда Соклей помог ему, похоже, он уже считал, что тот не может ошибаться. Менедем думал иначе, но оставил свое мнение при себе. Выпив маковый сок, Навкратис скорчил рожу:
— Боги, ну и гадость! — но вскоре на его лице появилась сонная улыбка: — Помогает.

— Хорошо, — Соклей хотел хлопнуть его по спине, но передумал и вернулся на корму.

— Отличная работа, — сказал Менедем.

— Спасибо, — Соклей выглядел довольным собой. — Я делал это впервые.

— Только не говори Навкратису. Он думает, что это мастерство, а не везение.

— Мастерство там тоже было, между прочим.

— Ой, только не важничай, дорогой мой. Удача тоже сыграла свою роль, и ты это знаешь, — Менедем с вызовом посмотрел на брата: — Или ты хочешь поспорить?

Он был готов обозвать Соклея лжецом, если бы тот попробовал. Но Соклей лишь покорно улыбнулся:
— Безусловно, о наилучший. И ты прав, не стоит говорить Навкратису.

— Чего не говорить? — Навкратис обладал острым слухом, но язык заплетался как у пьяного.

— Да не важно, — хором ответили Менедем и Соклей. В любом другом случае такой ответ лишь раззадорил бы моряка, но сейчас Навкратис кивнул и одурманено улыбнулся.
— Сколько макового сока ты ему влил? — поинтересовался Менедем.

— Надеюсь, достаточно, чтобы унять его боль. Не удивлюсь, если он немного поспит.

— А я не удивлюсь, если он проспит десять дней. — Менедем стянул через голову промокший хитон и обнаженным грелся на солнышке. Через мгновение Соклей последовал его примеру. Чаще всего моряки в плавании ходили без одежды. Те немногие, кто носил набедренные повязки, уже сняли их.

— Я вспомнил, что в Финикии люди расстроятся, если мы разденемся, когда захотим, — сказал Соклей.

— Следовать глупым варварским предрассудкам не в моем характере, — ответил Менедем.

— А получать прибыль в твоем характере? Если мы оскорбим покупателей, станут они торговать с нами?

Менедем фыркнул. Соклей был прав, но он не хотел этого признавать. Химилкон в любую жару носил длинные развевающиеся одежды. То же относилось ко всем финикийским купцам, которых он встречал на улицах греческих городов.
— Ну, ладно, — буркнул он. — Лишь бы не заставляли обуваться.

— Насчет босых ног Химилкон ничего не говорил. Я тоже не хочу надевать обувь. — Соклей всегда ходил на корабле босиком и на берегу сохранял эту привычку.

Всматриваясь в южный горизонт, Менедем цокнул языком.
— Шторма уже не видно. Могло быть куда хуже, корабль не столь быстрый или удачливый мог и на дно пойти.

— Будем надеяться, что с парочкой пиратов так и случилось.

— Точно! — кивнул Менедем. — Если флот не хочет разобраться с пиратами, может боги позаботятся об этом.

— Может, — как-то неуверенно согласился Соклей. — Жаль, что пока боги справляются плоховато.

— Ой, отстань. Вечно ты ни во что не веришь.

— Это не так, и это несправедливо, — ответил Соклей. — Я стараюсь найти правду и жить по ней. Если ты хочешь следовать каждой байке, которую услышал, то давай, я не могу тебе помешать.

Они сердито уставились друг на друга. Между ними бушевал шторм не хуже того, что на море. Следующие пару часов они не перемолвились и словом. Соклей смотрел на птиц, летучих рыб и дельфинов. Менедем вел "Афродиту" к Мире, куда они направлялись перед тем, как налетел шторм.

Если не успеют туда до заката, других мест, где можно бросить якорь, было предостаточно. Ликийское побережье не так изобиловало длинными косами, выступающими в море, как карийское, но маленькие бухточки и прибрежные поселения имелись во множестве. Беда в том, что Менедем не хотел с ними связываться. В каждом селении стояла наготове пара пиратских кораблей, готовые схватить добычу себе по зубам. Обычно Менедем печалился, видя, как рыбачьи лодки удирают от акатоса, но в здешних водах радовался, что "Афродита" так похожа на пиратский корабль.

Когда Мира показалась на горизонте, Диоклей облегченно вздохнул:
— Этот город достаточно велик для гарнизона Птолемея, как и Патара. Они не станут морочиться с маленькими деревушками между Мирой и Патарой. Тамошние ликийцы, наверное, такие же дикие, как во дни Сарпедона.

— Сарпедон был сыном Зевса, — если верить "Илиаде", — заметил Менедем. — А нынешние ликийцы в основном сыновья шлюх.

Келевст рассмеялся:
— Не думаешь же ты, шкипер, что я стану с тобой спорить?

Сам город располагался в двадцати стадиях от берега. Довольно далеко, - тревожно подумал Менедем, - чтобы затруднить нападение с моря. Несколько военных галер с орлом Птолемея и перочка крутобоких торговых кораблей стояли на якоре в бухте перед городом. Все они окликнули "Афродиту", когда та вошла в гавань. Узкий корпуус снова создал некоторые проблемы, но Менедем смог убедить офицеров трирем, что он родосец, а не пират с крепкими нервами.

Он ел овсяные лепешки в качестве ситоса и безрадостным опсоном из соленой рыбы, когда с побережья донесся кашлеподобный рев. Акатос покачивался в паре плетров от берега, но рука Менедема замерла на полпути ко рту, волосы на затылке встали дыбом.
- Что это? - спросил он тонким писклявым голосом и тут же почувствовал себя в глупом положении, потому что знал, что это. Всё в порядке.

— Лев, — ответил Соклей. — Этот рев повергает в трепет.

— Да уж! — Менедем только сейчас вспомнил, что поссорился с двоюродным братом и пожал плечами. Какие уж тут ссоры, когда вокруг творится такое.

Соклей, видимо, думал о том же.
— Ну, дорогой брат, — сказал он, — пока нас не съели ни львы, ни морские шакалы.

— Пока нет, — согласился Менедем. — Думаешь, в Мире есть что-нибудь стоящее, или лучше нам поторопиться?

— Я бы не задерживался. Сколько львиных шкур можем мы взять?

Менедем обдумал вопрос и кивнул.

3

Мира показалась Соклею заурядной. Фазелис, самый ликийский город на востоке, впечатлил его куда больше. Он был достаточно велик, чтобы похвастаться тремя гаванями. Местные жители рыбачили не только в море, но и в близлежащем озере. Населяли город ликийцы и греки.

Когда "Афродита" пристала к причалу, Менедем сказал:
— Жаль, что мы не взяли письма или какого-нибудь знака дружбы у Эвксенида, которого везли в прошлом году. Он, наверное, лучший плотник из всех, что я знаю, и если его родня еще тут, в Фазелисе, они бы закатили нам пир за то, что мы спасли его.

— Возможно, — ответил Соклей, — Но хотим ли мы этого? Эвксенид - офицер Антигона, а нынче Фазелисом правит Птолемей.

Его брат фыркнул.
— Я не подумал об этом, но ты, несомненно, прав. Если родственники Эвксенида поддерживают Одноглазого, вряд ли люди Птолемея будут им рады... или нам, если мы свяжемся с ними.

— Вот именно. Торговля достаточно непростое дело и без разъяренных солдат. И кстати, что тут продают? Полагаю, шкуры и дерево, но и то, и другое нам без надобности.

Широкая ухмылка Менедема так и говорила: "Я знаю кое-что, чего не знаешь ты." Соклей терпеть не мог подобных ухмылочек и того, что кому-то известно больше, чем ему. Менедем, безусловно, знал об этом.
— Ты так увлекся изучением Финикии и арамейского, что забыл уделить внимание тому, как мы туда доберемся.

Соклей произнес несколько слов на арамейском. Эта сама по себе восхитительная непристойность еще и звучала так, будто кто-то рвет пополам кусок ткани. А лучше всего было то, что Менедем не понял ни слова. Вернувшись на греческий, Соклей продолжил:
— И что же у нас тут?

— Копченая рыба. — Устрашающие звуки, которые только что издал Соклей, удержали его от дальнейших комментариев. — Считается, что тут лучшая в мире копченая рыба.

— Точно! — воскликнул Соклей.

— В чем дело?

— Я знал это, просто вылетело из головы.

— Ничего удивительного. У тебя там мельтешит и толкается столько ненужных сведений, естественно, что-то постоянно вываливается.

— Но так не должно быть. — Соклей ненавидел что-то забывать. Человек, гордящийся своим умом, беспокоится о каждом промахе. Он сменил тему: — Если рыба действительно хороша, мы можем отвезти ее в Финикию.

— Точно лучше, чем обычная сушеная и соленая гадость, — гримаса Менедема ясно дала понять, что он думает о ней, хотя на "Афродите" и имелся запас такой рыбы для команды. — Конечно, нам нужно будет запросить за нее хорошие деньги, чтобы получить прибыль. Это твоя работа.

— Конечно, — согласился Соклей. Менедем вроде как был прав. Но если они не получат барыша от продажи копченой рыбы, вину на себя придется взять Соклею. Такова уж судьба тойкарха. Слегка вздохнув, он сказал:
— Пойдем в город, посмотрим, что у них есть.

Чего точно хватало и в Фазелисе, и в Патаре, и в Мире, так это солдат, эллинов, самодовольных македонцев из гарнизона Птолемея, ликийцев, чей язык так похож на чихание.

— Похоже, Птолемей думает, что его люди на этом побережье надолго, — заметил Соклей. — Он обучает здешних варваров им в помощь.

— Тогда он оптимист, — отозвался Менедем. — Антигону есть что сказать о том, кто правит Ликией.

— Я знаю, и не говорю, что ты ошибаешься. Я лишь говорю о том, как это выглядит.

Они прошли мимо статуи, на постаменте которой греческими буквами была написана какая-то абракадабра.
— Наверное, ликийский, как на той стелле в Патаре, — прокомментировал Менедем.

— Несомненно, хотя мог бы быть какой угодно, все равно ничего не понятно.

— Если они хотят, чтобы кто-то прислушался к их словам, лучше бы им использовать греческий, — произнёс Менедем.

— Да, конечно, — согласился Соклей.

Фазелис располагался на длинном полуострове. Торговая площадь находилась в центре города, неподалеку от театра. Указывая на чашу, вырезанную из серого местного камня, Менедем заметил:
- Выглядит вполне эллинской.

- Так и есть, - отозвался Соклей, - эллины здесь живут уже сотни лет. Лакий из Аргоса заплатил пастуху Калабру мешок копченой рыбы в обмен на землю под город. Это произошло в те дни, о которых мы знаем только из мифов и легенд.

— По-моему, я слышал об этом, но забыл, — в отличие от Соклея, Менедем не переживал, если забывал что-то. — Значит, и рыбу они коптят уже очень давно.

— Я слышал, они до сих пор приносят ее в жертву Калабру, — сказал Соклей. — Считают его героем.

— Будь я героем, я бы хотел жирного быка или кабана. Рыба - это опсон для простых смертных.

— Обычай, — снова сказал Соклей.

— Копченый тунец! – выкрикивал один торговец на агоре.
— Копченый угорь! — вклинился другой, — Кому копченого угря, жирного и вкусного?

— Копченый тунец? Копченый угорь? — Менедем навострил уши, как лис. — Я думал, они коптят всякую тухлятину, но это же лучшая рыба. Интересно, какая она на вкус в копченом виде?

— Пойдем, узнаем? — предложил Соклей. — Если не дадут попробовать, мы же покупать не станем?

— Ни в коем случае, — согласился Менедем. — Ни в коем случае, клянусь Гераклом, и будь он здесь, он бы тоже попробовал. — Соклей кивнул. Геракл съел бы любую еду, оказавшуюся под рукой.

Угрей расхваливал лысый грек с веснушчатым скальпом и поразительно зелеными глазами.
— Радуйтесь, друзья мои, — приветствовал он Соклея и Менедема. — Вы недавно в Фазелисе, да?

— Ты прав, — ответил Соклей. — Мы с "Афродиты", торговой галеры с Родоса. Копченый угорь, а? — он назвал их с братом имена.

— Рад встрече с вами обоими. Я Эпианакс, сын Клейтоменеса. Да, копченый угорь. Мы приносим его в дар богам, а такое не часто говорят о рыбе.

— Мы слышали об этом. Вашего героя зовут Калабр?

Эпианакс кивнул.
— Ты прав. Я не ожидал, что человек аж с самого Родоса может это знать, но ты прав. И что годится Калабру, тем более годится смертным.

— Надеюсь, ты дашь нам попробовать свои слова на вкус, о наилучший! — широко улыбнулся Менедем.

— Дам попробовать свои...— Эпианакс наморщил лоб, потом рассмеялся. — А ты умный малый, а? Как завернул! Я буду использовать твои слова, если не возражаешь.

— На здоровье, — разрешил Менедем. — В любом случае, мы-то их услышим лишь один раз. — Продавец угрей снова рассмеялся. Соклей и Менедем переглянулись. Люди на агоре Фазелиса будут слушать их лет тридцать, если Эпианакс столько проживет. — Так ты дашь нам попробовать?

— Конечно. — Эпианакс снял с бедра внушительных размеров нож, лишь чуть-чуть недотягивающий до короткого меча гоплита. Отхватив пару кусков угря, продавец протянул их родосцам. — Пожалуйста, о благороднейшие. Попробуйте, а потом поговорим.

Соклей положил свой кусок в рот указательным и большим пальцем правой руки. Ситос он бы стал есть левой, а свежую рыбу тремя пальцами, а не двумя. Он жевал, наслаждаясь богатым вкусом. Пришлось потрудиться, чтобы эти мысли не отразились на его лице.

— Неплохо, — равнодушно сказал Менедем. Судя по напряженному лицу, он испытал те же проблемы. Может, Эпианакс, не знавший его так хорошо, и не заметит. — Сколько ты хочешь за него? Если цена будет разумной, мы возьмем его с собой на восток.

— Ты говоришь о деньгах, или хочешь меняться? Что у вас есть?

— Лучшее оливковое масло, великолепные родосские благовония, косский шелк, окорока с Патары, папирус и чернила, и книги, — перечислил Соклей.

— Не ожидал услышать про масло, — заметил Эпианакс. — Почти везде его делают сами.

Соклей не стал встречаться с Менедемом взглядом. Его двоюродный брат пробормотал что-то неразборчивое. "Дамонакс", — недобро подумал он. Кто бы мог подумать, что приобретение зятя повредит делам, но вот, полюбуйтесь. — Это лучшее масло, с самого первого урожая.

— Должно быть, так, — Эпианакс не стал продолжать тему. Менедем тихонько хихикнул. Соклей пожелал, чтобы орлы, клюющие печень Прометея, дали титану передышку и занялись ненадолго Менедемом. Но тут Эпианакс удивил его вопросом: — Какие у вас книги?

— Ты умеешь читать? — моргнул Соклей.

— Иначе зачем бы я спрашивал? Да, умею. Не часто приходится, но продраться сквозь Гомера могу.

— У нас есть самые интересные книги "Илиады" и "Одиссеи", — вступил Менедем. Взгляд, брошенный им на Соклея, добавил, что книги у них есть только благодаря ему, что совсем не было правдой. Соклей почувствовал себя связанным по рукам и ногам — он не хотел начинать ссору на глазах постороннего.

Чтобы напомнить брату, кто на самом деле купил книги у писцов, он сказал:
— А еще у нас есть... эм... пикантная поэма современного автора по имени Периандр из Книда.

— Пикантная? — глаза Эпианакса загорелись. Он знал, что это значит, или надеялся, что знает. — И о чем она?

— Ты знаешь статую Афродиты, что Пракситель возвел в Книде? Ту, где богиня изображена обнаженной?

— Надеюсь, что да. Все ее знают.

Конечно, он был прав. Статуя, поколение назад установленная в святилище, возбудила небывалый интерес. "Возбудила" следует понимать буквально. В Элладе приличные женщины прятались от мужских глаз под покрывалами в те редкие моменты, когда появлялись на публике. Вскоре после установки шокирующей статуи, мужчина излил семя на ее мраморное лоно. Для него Афродита стала истинной богиней любви.

— Так вот, в поэме говорится о том парне, о котором ты наверняка слышал, — Менедем рассказал бы подробности, но Соклей не стал, да в этом и не было необходимости: торговец кивнул. — О том, что было бы, если бы статуя тогда ожила.

— И? — хрипло спросил Эпианакс.

— И ты должен купить поэму, чтобы узнать.

— Ладно, что вы за нее хотите?

"Интересно, как часто в Фазелисе продают книги? — подумал Соклей. — Вряд ли очень часто, поэтому..."
— Обычно я прошу двадцать драхм, но для тебя восемнадцать. — Он подождал, не вылетит ли возмущенный продавец угрей прямо сквозь крышу своей палатки.

Когда этого не случилось, Соклей понял, что сделка будет прибыльной
— Ты хочешь сказать, мои угри стоят восемнадцать драхм, верно? — спросил Эпианакс.

— Да, именно. Я полагаю, ты продаешь их по драхме за штуку, как у нас на Родосе? — никто на Родосе не продавал подобных копченых угрей, но Эпианаксу ни к чему об этом знать.

— Я бы запросил немного больше, но вы знаете, что почём. Драхма это справедливая цена, но мне кажется, восемнадцать драхм за книгу это слегка чересчур. Что скажешь о четырнадцати?

После недолгого торга они сошлись на шестнадцати. Соклей радовался прибыли и одновременно чувствовал легкую вину. Они с Менедемом выбрали угрей, и Эпианакс сунул их в потертый кожаный мешок. Соклей принес с корабля книгу и отдал торговцу.

— Благодарю, о наилучший, — казалось, Эпианакс едва сдерживался, чтобы немедленно не развернуть свиток и не погрузиться в чтение. — Я прочту ее сам, а потом буду читать приятелям в тавернах. Такая книга лучше пойдет в компании.

Соклей не разделял его мнение, но знал, что находится в меньшинстве. Всего несколько поколений назад почти ни у кого не было собственных книг, их всегда читали на публике. Родосец пожал плечами:
— Как пожелаешь.

— Я окажу вам дружескую услугу, если позволите, — сказал Эпианакс. — Знаете место под названием Динос?

— Водоворот? — повторил Соклей. — Нет. Где он? Морякам лучше держаться подальше от водоворотов. Ты не только коптишь, но и сам ловишь угрей? Так ты узнал о нем?

— Нет, нет. Ты не понял. Это священная роща Аполлона, у моря в нескольких стадиях к северу отсюда. Там есть залив, в котором всегда полно водоворотов. Человек, желающий узнать волю богов, должен взять две жаровни, по десять кусков жареного мяса на каждой. Кое-кто говорит, что сойдет и вареное, но я думаю, что они ошибаются.

— Оракул, — пробормотал Соклей. Он гордился своей рациональностью, но кто же станет отрицать, что есть способы узнать будущее? Заинтригованный, он спросил: — И как же жрец толкует волю богов?

— Он сидит у края рощи, пока жертвующий смотрит в воду и сообщает, какие рыбы едят разные куски мяса.

— Отличный оракул для рыбака, — заметил Соклей. — Но представь, что в рощу пришел крестьянин, питающийся сыром и оливками. Что он скажет жрецу, если не отличает макрель от акулы?

Торговец поскреб голову.
— Хороший вопрос, друг мой. И я не знаю ответа, но, полагаю, жрец знает и уверен, что бог точно знает. Иначе что это был бы за оракул?

Отчасти он был прав, но отчасти эта мысль раздражала Соклея. Ему хотелось знать, найти объяснение, а Эпианакс считал, что божественное объяснению не поддается. Но ведь то, что не поддается объяснению, скоре всего нереально? Часть Соклея была склонна думать именно так, но часть сопротивлялась этому.

— Если пойдете туда, сами увидите, — сказал Эпианакс.

Они собирались идти вдоль ликийского побережья к Памфилии, затем на восток к Киликии и кратчайшим путем на Кипр.
— Я не знаю, остановимся мы там или нет, — сказал Соклей. — Все зависит от того, как сильно торопится попасть в Финикию наш капитан, мой двоюродный брат.

— Вот вы куда направляетесь? — хихикнул продавец угрей.

— Что смешного? — спросил Соклей.

— Да то, что непросто вам будет продать там угрей. Сирийцы и прочий тамошний народ не едят рыбу. Их боги не дозволяют, или что-то в этом роде.

Соклей хлопнул себя по лбу:
— Я знал, что иудеи не едят свинину, но никогда не слышал, что эти люди не едят рыбу. А что же тогда они едят на опсон?

— Не моя забота, — ответил Эпианакс.

— Да уж, она моя, — согласился Соклей. И почему Химилкон не рассказал ему? Или он так долго прожил среди эллинов, что избавился от глупого суеверия? Никак не узнать, разве что поплыть обратно на Родос. Через секунду Соклей повеселел.
— Ну, ничего, в прибрежных городах много греков. Если варвары не ловят рыбу, тем больше будут нам рады люди Антигона.

— Ммм, да. — Эпианакс посмотрел на папирус в своих руках. — И все же я заключил более выгодную сделку. Угрей вы продадите один раз, а книгу я буду читать двадцать лет, если ее не съедят мыши.

— Лучшая сделка - когда довольны обе стороны, — дипломатично заметил Соклей. — Я пойду обратно в гавань. Прощай, и желаю тебе насладиться поэмой.

— Если там Афродита без одежды, думаю, мне понравится, — уверенно заявил Эпианакс.

Вернувшись на борт галеры, Соклей рассказал Менедему о том, что узнал от Эпианакса. Его брат пожал плечами:
— Я думаю, мы как-нибудь продадим угрей солдатам Антигона. Мы все опсофаги, когда выдается случай. Кто откажется набить живот тунцом, каракатицей, палтусом или лобстером с пшеничным или овсяным хлебом?

— Например, Сократ. Опсон хорош, сказал бы он, но это деликатес, то, что ты ешь с основным блюдом, с ситосом. Если делать наоборот, значит, хлеб превращается в деликатес, так?

— Ну и что? — чмокнул губами Менедем. — Будь у меня достаточно серебра, я бы ел рыбу, пока не вырастут плавники.

— Значит, хвала богам, что это не так, — сказал Соклей. Ну как можно спорить с человеком, который не только признает себя опсофагом, но и гордится этим? Вместо этого Соклей рассказал об оракуле в Диносе.

— Интересно, — ответил Менедем. Но как он сказал? Несколько стадий к северу от Фазелиса? Не вижу смысла останавливаться.

— Ты меня удивляешь. Не хочешь узнать, что скажут боги о нашем путешествии?

— Только не я, — покачал головой Менедем. — И так узнаю через несколько месяцев. Зачем? Неужели ты такой любопытный? — и тут же сам ответил на вопрос: — Конечно же, да. Ты правда хочешь узнать, что скажут боги, или просто интересно посмотреть, как работает этот оракул?

У Соклея горели уши.
— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Только мать с отцом знают тебя дольше. И им приходится любить тебя, раз родили. А я вижу тебя таким, как есть, и как-то мирюсь с этим.

— Спасибо тебе за это, — съязвил Соклей.

Двоюродный брат проигнорировал сарказм.
— Не за что, по крайней мере, большую часть времени. Но слушай, у меня есть новости. Пока ты беседовал с продавцом угрей, я поболтал с моряками в порту. Что-то происходит, это точно.

— Что "что-то"? — заинтересовался Соклей. Если что и могло отвлечь его, так это новости из внешнего мира.

— Ну, знаешь Клеопатру, дочь Филиппа Македонского и сестру Александра?

— Лично? Нет.

Менедем выдал тот самый раздраженный взгляд, на который и рассчитывал Соклей.
— Нет, не лично, тупая ты голова. Ты слышал о ней?

— Кто же не слышал? — ответил Соклей. — На ее свадьбе с царем Эпира Александром убили Филиппа, и на трон взошел Александр Великий. Собственно, так он и стал Великим, ведь кто знает, как бы все обернулось, если бы Филипп правил еще лет двадцать пять? После смерти Александра она вышла за полководца Александра Пердикку, а после его смерти еще за какого-то офицера, не помню точно, за кого.

Она сейчас в каком-то из Анатолийских городов Антигона, так?

— Да, пока она в Сардах, — многозначительно сказал Менедем.

— Пока? Вот как? Ну, рассказывай.

— Один из моих словоохотливых приятелей рассказал, что она больше не хочет оставаться в крепких руках Одноглазого в Сардах, — поведал Менедем. — Говорят, она хочет к Птолемею.

— Он захватил Кос, прямо напротив анатолийского берега, — сказал Соклей, и Менедем кивнул. Соклей быстро соображал, впрочем, тут и не требовалось сложных расчетов: — Клеопатре не добраться туда живой.

— Похоже, ты совершенно в этом уверен.

— Поставлю на это мину серебра, если хочешь.

— Сотню драхм? Во имя египетской собаки, ты действительно уверен.

— Поставишь против меня?

Менедем поразмыслил, и тоже недолго.
— Нет уж, спасибо. Антигон не может позволить ей перейти к Птолемею, он потеряет лицо. И он достаточно жесток, чтобы убить ее, если она попытается. Так что, пожалуй, ты прав.

— Прав я или нет, мы оба думаем одинаково. Значит, спора не будет. И у оракула не остановимся? — Соклей изо всех сил старался изобразить горькое разочарование.

— Нет, если он так близко к Фазелису. Разве тебе не хочется добраться до Финикии и Иудеи и попрактиковаться в арамейском?

Вопрос не позволил Соклею жаловаться, когда гребцы вывели "Афродиту" из гавани Фазелиса. Он размышлял, успела ли Клеопатра убежать из Сард. Бедная женщина, если она попробовала, то, вероятно, уже мертва. Кто же тогда остался из династии Филиппа? Никого. Совсем никого.

Когда "Афродита" скользила мимо священной рощи, Менедем старательно разглядывал дубы и сосны. Роща выглядела так же, как любой анатолийский лес. Она действительно спускалась прямо к морю, как говорил Эпианакс. Благодаря святости, она сохранилась, тогда как большую часть лесов в низине вырубили, чтобы освободить место полям. Единственными деревьями поблизости были посаженные людьми оливковые и миндальные рощи. Но от моря круто уходили ввысь холмы, и чтобы вновь оказаться в лесу, следовало лишь пройти несколько стадий вглубь суши.

— Риппапай! — выкрикивал Диоклей, — Риппапай!
Рваный бриз дул преимущественно с севера. Если акатос хотел добраться до места, нужно было идти на веслах.

Вокруг корабля резвились дельфины.
— Хороший знак, — заметил Менедем.

Соклей кивнул.
— Та часть меня, что каждый год отправляется в море, согласна. А та часть, что ходила в афинский Лицей, сомневается.

— К чему рисковать? — спросил Менедем. — Если поверить неверному предзнаменованию, ничего страшного не случится, а вот если не поверить настоящему, можешь оказаться в беде.

— Можно оказаться в беде и следуя неверным знакам. Представь, что поверил какому-нибудь лгуну-предсказателю и сделал то, что он велел, а это оказалось самой большой ошибкой в твоей жизни? Или вспомни пророчество пифии царю Крёзу:

"Если ты перейдешь реку Галис, то погубишь великое царство"

Ну, что скажешь?

— О, нет, мой дорогой, — покачал головой Менедем. — Ничего у тебя не выйдет. Это вина не оракула, а Крёза, ведь это он не спросил, какое царство погубит, персидское или собственное.

Соклей нахально ухмыльнулся:
— Не могу спорить с твоей логикой. Сомневаюсь, что сам Сократ мог бы ее оспорить. Но логика лежит в основе философии, а ты философию высмеиваешь. Так где же тут логика, о великолепнейший?

— У тебя в заднице, — предположил Менедем.

— Шуточки Аристофана хороши к месту, не к месту же... — Соклей фыркнул.

Менедем хотел ответить, что Аристофану было что сказать о философии и особенно философах, но в последний момент прикусил язык. Он знал, что будет дальше — они с Соклеем начнут спорить о том, насколько большую роль сыграли "Облака" в смерти Сократа. Сколько раз они вели этот спор? Слишком много, чтобы Менедем желал начать его заново.

— Ахой! Парус! – закричал Аристид, пока Менедем подбирал какие-нибудь новые аргументы. — Парус по правому борту!

Парус куда важнее любого спора. Менедем напряг зрение и через мгновение тоже увидел его:
— Похоже на крутобокое судно. И... там за ним еще один парус?

— Да, шкипер, и не один, — подтвердил дозорный.

— Клянусь богами, ты прав, — согласился Менедем, посмотрев внимательнее, — Три, четыре, пять, шесть... Всего восемь, так?

Аристид прикрыл глаза рукой.
— Я вижу... десять, кажется. Парочка очень далеко. И глядите-ка! К воронам меня, если на первом парусе не орел Птолемея.

— Наверное, корабли с зерном, идут в его гарнизоны в Ликии, — предположил Соклей.

— А он храбрец, отправляет крутобокие суда вдоль побережья без сопровождения военных галер, — заметил Менедем. — Два-три пирата мигом их всех захватят.

— У Птолемея гарнизоны в каждом приличном городе в здешних местах, — напомнил ему Соклей, — вот в чем разница.

— Разница есть, — согласился Менедем, — но не знаю, насколько она велика. Большинство пиратских кораблей не заходит в города, а прячется за мысами или в устьях речушек, налетая оттуда на всё, что проплывает мимо.

— Ты так говоришь, будто они хорьки или другие подобные гадкие мелкие зверюшки.

— Так я про них и думаю, а ты разве нет?

— Я так думаю о пиратах, а не об их кораблях, — ответил Соклей. — Корабли ни при чём, все беды от шлюхиных детей, что сидят в них.

— Слишком глубокая мысль для меня. Когда я вижу пентеконтор или гемолию, то хочу немедленно утопить их, и мне всё равно, что там за люди. На таком корабле они явно замыслили недоброе, потому как ничего доброго на нем не совершить. Не будь пиратов, и кораблей таких бы не существовало.

— Поэтому и собираются строить тригемолию, о которой ты говорил прошлой осенью. Отличный получится охотник на пиратов, если поплывет так, как задумано.

— Для того и строят новый корабль — проверить, поплывет ли он так, как задумано. Хотел бы я быть его капитаном, скажу я тебе.

— Если кто и заслуживает такое право, так это ты, — сказал Соклей. — Без тебя не было бы тригемолии.

Менедем пожал плечами.
— Это правда. Но правда и то, что я сейчас в море, направляюсь в Финикию, чтобы заработать на жизнь своей семье, а на Родосе осталась куча капитанов, желающих командовать тригемолией не меньше меня.

— Это несправедливо, — заметил Соклей.

— Мир вообще несправедлив, — снова пожал плечами Менедем. — Любой подтвердит тебе это. Рано или поздно у меня будет шанс, и я покажу всем, какой я капитан, — желая сменить тему, Менедем указал на приближающихся купцов Птолемея: — Большие у них корабли, да?

— Думаю, больше тех, что доставляли зерно Агафоклу в Сиракузы в позапрошлом году. — Соклей поскреб бороду. — Так и должно быть, ведь Агафокл берет то, что может, а Птолемей имет возможность выбирать.

— И у Птолемея денег больше, чем Агафокл может себе представить.

— Я недавно упоминал Крёза. У Птолемея больше денег, чем Крёз мог себе представить, — сказал Соклей. — У него больше денег, чем может вообразить любой, разве что кроме великих царей Персии, а они тоже владели Египтом.

— Египет — богатейшая страна в мире. Такая богатая, что это даже несправедливо, — согласился Менедем. Она богата не только золотом (и изумрудами, уж он-то знал). Каждый год Нил обновляет почву и крестьяне собирают огромные урожаи (малая часть которых покоилась сейчас в приближающихся крутобоких судах), что позволяет правителю Египта собирать еще более огромные суммы налогов.

— Ахой! — донесся крик с носа первого торгового корабля, — Эй, на галере! Кто такие?

"Вы пираты? Если вы пираты, вы это признаете?" — вот что имел в виду кричавший.
— "Афродита" с Родоса, — крикнул в ответ Менедем.

— С Родоса? — подозрительно переспросил моряк. На то имелись причины: Родос был главным торговым партнером Египта, и пиратам имело смысл притвориться жителями острова. — Из какого вы торгового дома?

— Филодем и Лисистрат, — ответил Менедем. — Филодем мой отец, а Лисистрат отец моего тойкарха. — Может, человек Птолемея что-то знал о Родосе, а может просто проверял, не запнутся ли пираты, придумывая складный ответ. В любом случае, Менедем был не из тех, кто позволит уйти просто так. Он выкрикнул ответный вопрос: — А вы кто такие?

— "Исидора" из Александрии, — ответил моряк с крутобокого судна, потом вдруг понял, что не обязан отчитываться перед Менедемом, и потряс кулаком: — Не ваше дело, кто мы и чем занимаемся!

— Нет? Но кто мы и куда направляемся, значит, ваше дело? — ответил Менедем. — Так что иди-ка ты к воронам, приятель. Мы свободные эллины, такие же как ты, и имеем столько же прав задавать тебе вопросы.

— Браво! — дружно произнесли Соклей и Диоклей, а кое-кто из гребцов захлопал в ладоши. Менедем просиял. Высокомерие солдат и моряков, служащих под началом македонских генералов, не знает границ.

Человек с "Исидоры" тоже обладал им в полной мере. Он закинул голову и расхохотался.
— Давай, лай, собачонка, — сказал он, — когда большая собака придет забрать твой дом, ты убежишь, поджав хвост.

Менедема охватил гнев.
— Я должен потопить этого сына шлюхи. Кем он себя возомнил?

— Нет! — снова одновременно сказали Соклей и Диоклей. Менедем понимал, что они правы, но все равно кипел, как забытый на огне горшок, того и гляди разорвется на мелкие кусочки.

Один за одним крутобокие корабли скользили мимо акатоса, их моряки, несомненно, так о себе воображали. На взгляд же Менедема "переваливались" - вот подходящее словечко. Они неплохо шли, когда ветер дул прямо с кормы, как сейчас. Лавируя же против ветра - еле ползли, почти беспомощные.

- Надеюсь, настоящие пираты поимеют вас, обсасыватели фиг! - выкрикнул кто-то на борту "Афродиты".

Это уже слишком.
- Клянусь египетской собакой, Телеф, помолчи! - зашипел Менедем, - они нам не враги.

- Нет, но ведут себя как кучка широкозадых катамитов, - ответил Телеф.
Менедем сердито фыркнул. Телеф плавал с ним уже третий сезон подряд, и он до сих пор удивлялся - почему. Этот человек старался трудиться как можно меньше и не отличался особой храбростью. Да и собеседник из него никакой, даже это не оправдывало его недостатки. "Если он продолжит в том же духе, в следующем году я лучше оставлю его на берегу, - подумал Менедем. - Пусть раздражает другого капитана."

Он явно разозлил моряков на кораблях Птолемея. Честных мореходов упоминание о пиратах всегда злит. Те, кто услышал его слова, закричали проклятия "Афродите", показывали непристойные жесты, потрясали кулаками. Один из них даже что-то кинул в акатос. Что бы это ни было, оно плюхнулось в море с большим недолетом. Телеф насмешливо расхохотался, только еще сильнее распалив александрийцев.

— Они знают, кто мы, — печально сказал Соклей. — И этого не забудут, ославив нас в каждом порту Птолемея, а их очень и очень много.

— Знаю, — ответил Менедем. — А что сейчас поделаешь, разве что скинуть Телефа за борт?

— Да ничего, — Соклей шаркнул босой ногой по доскам палубы. — Это я его взял на борт пару лет назад, прямо перед отплытием, и с тех пор уже раз пять пожалел.

— Я думал о том же, — отозвался Менедем. — Гребет он вполсилы и вечно попадает в неприятности, и мы вместе с ним. Но он никогда не сердил меня достаточно сильно, чтобы оставить его на берегу... И я первый начал лаять на проклятых александрийцев. Скорее всего, я не первый капитан, которого он подвел.

— Ну, вон идет последний корабль с зерном, — сказал Соклей. — Скатертью дорожка, но пиратов я бы никому не пожелал.

— И я, — Менедем помолчал и добавил: — Ну, почти никому.

По виду берега невозможно сказать, где закончилась Ликия и началась Памфилия, различие только в жителях, а не в местности, но Ольбия - мощная крепость на той стороне реки Катаракт, однозначно относилась к Памфилии. Река оправдывала своё имя "водопады", стремительно несясь с гор позади Ольбии в сторону моря и громыхая на скалах.

Менедем, привыкший на Родосе к маленьким речушкам, пересыхавшим летом, изумленно разглядывал реку. Соклей улыбнулся:
— Если эта кажется тебе таким чудом, что ты скажешь о Ниле, если мы когда-нибудь отправимся в Александрию?

— Не имею представления, дорогой мой. Но уверен, Нил не грохочет так, впадая во Внутреннее море.

— Ты прав, — согласился Соклей. — Водопады на Ниле в тысячах стадий выше по течению. Геродот говорит о них.

— Такое чувство, что Геродот говорит обо всем.

— Он был любопытен, объехал весь известный мир, чтобы узнать, что на самом деле происходило и как, и, самое главное, почему. Если бы не он, возможно, сейчас не существовало бы такого понятия, как "история".

— И кому от этого стало бы хуже? — пробормотал Менедем. Это ужаснуло Соклея не меньше, чем Телеф напугал моряков Птолемея. Менедем на это и рассчитывал.

Но Соклей кисло улыбнулся:
— Пытаешься опять меня поддеть. Но прости, о наилучший, я не в настроении.

— Нет? — Менедем ткнул брата пальцем под ребро. Соклей вскрикнул и попытался его укусить. Менедем спешно отдернул руку, и оба рассмеялись.
— Похоже, ты ешь маловато опсона, если я показался тебе вкусным. Ты должен лучше питаться.

— Если бы я хотел хорошо питаться, не уходил бы в море. Черствый хлеб, сыр, оливки, вяленая рыба... мало радости для опсофага. В портовых тавернах еда не лучше. С акатоса не поймаешь много рыбы, да и приготовить ее как-то по-особому точно не получится.

— Нет ничего плохого в том, чтобы просто ее пожарить, — возразил Менедем. — Эти новомодные повара, обляпывающие все подряд сыром, не так умны, как им кажется.

— Только не говори такого Сикону, — предупредил Соклей. — Он тебя за ухо из кухни выволочет.

— Нет-нет, — тряхнул головой Менедем. — Сикон хороший повар, но это не значит, что он склонен к вычурности. Он говорит, иногда повара используют эти сложные, острые соусы чтобы скрыть плохо приготовленную рыбу.

— Я бы не хотел спорить с ним.

— И я, клянусь Зевсом! Никто в здравом уме не захочет ссориться с Сиконом. Он из тех рабов, что живут в доме целую вечность и считают его своим. Отчасти, отсюда его трения с Бавкидой.

— Она хочет контролировать каждый обол?

— Отчасти. И отчасти, как вторая жена моего отца, она считает, что ей не оказывают должного уважения, — рассмеялся Менедем. В таком отстраненном ключе он вполне мог говорить, да и думать, о Бавкиде. — И, уж конечно, Сикон не выказывает никому уважения больше необходимого, а этого явно недостаточно. Поэтому они и грызутся все время.

— Что говорит твой отец?

— Как можно меньше. Он не хочет злить Бавкиду, но и Сикона сердить тоже не желает. — Менедем закатил глаза: — Будь он так же кроток со мной, как с ними, мы бы ладили куда лучше.

— Если он не прекращает их грызню, может, стоит сделать это тебе? — спросил Соклей.

— Может, стоило, если бы я не уходил на полгода в море. К тому же я не хочу влезать в их ссоры. Сикон просто сокровище, не хочу злить его. И мачеху, — он хихикнул от абсурдности слова, — растраивать тоже не желаю. Иначе отец станет изводить меня еще сильнее.

Если он сделает с Бавкидой то, что хочет, "изводить" будет слишком мягким словом для того, что с ним сотворит отец. До сих пор в данном редком случае его воля управляла желаниями. Так и должно быть у мужчины. Одно дело иметь безрассудные желания, и совсем другое - удовлетворять их. В "Илиаде" и Агамемнон, и Ахиллес поставили свои желания выше интересов Ахеи, и оба пострадали от этого.

— Ты говоришь разумно, — сказал Соклей. — Разумнее, чем обычно, откровенно говоря, — он пощупал Менедему лоб: — Ты хорошо себя чувствуешь, дорогой мой?

— Прекрасно чувствовал, пока ты не начал приставать ко мне, — Менедем стряхнул руку брата, и тот рассмеялся.

— Вот теперь ты больше похож на себя. Можешь ответить на вопрос?

— Смотря на какой, — сказал Менедем. Уже не раз Соклей спрашивал, почему он тише и мрачнее обычного, и он давал уклончивые ответы, поскольку не собирался никому поверять свои мысли о второй жене отца.

Но сейчас Соклея интересовало не это:
— Откуда ты собираешься плыть на Кипр?

— А, — просиял Менедем. Абсолютно справедливый вопрос, и он сам не раз думал об этом. — Я хотел бы пройти подальше на восток, прежде чем повернуть корабль к югу и пересечь Внутреннее море. Самое короткое расстояние между материком и островом, полагаю, около четырехсот стадий.

— Да, верно, — согласился Соклей. — Меня смущает только то, что все южное побережье Анатолии, Ликии, Памфилии, Киликии просто кишит пиратами. Я хотел узнать, взвесил ли ты риски более продолжительного плавания в открытом море против опасности нападения, пока мы движемся на восток.

— Это не так просто, — протянул Менедем. — В открытом море полно опасностей, которых нельзя избежать. Поэтому все стараются держаться вблизи суши, если не идут туда, где ветер будет попутным, как, например, в Александрию с Кипра. С пиратами все иначе. Они могут вообще нас не побеспокоить, и тогда не будет никакого риска в пути на восток.

— Конечно, будет, — возразил Соклей: — Они могут атаковать, вот в чем риск. Если мы точно знаем, что они нападут, это уже не риск, а уверенность.

— Думай как хочешь. По-моему, мы говорим об одном и том же разными словами. Но я не знаю, как взвесить один риск против другого. Поскольку проще судить о рисках в открытом море, их я и хочу сократить, насколько это возможно.

— Ладно. Не уверен, что согласен с тобой, но и в обратном тоже не уверен. Ты капитан.

— Тебе станет легче, если я поговорю с Диоклеем, прежде чем принять окончательное решение?

Соклей кивнул:
— Я всегда рад, когда ты советуешься с Диоклеем. Он забыл об искусстве мореплавания больше, чем большинство когда-либо узнает.

— Меня интересует не то, что он забыл, а то, что помнит.

Но от келевста толку оказалось меньше, чем рассчитывал Менедем. Он задумчиво поскреб подбородок и, в конце концов, выдал:
— Видал я, как капитаны поступают и так, и сяк. Шесть оболов к драхме в любом случае.

— Тогда я поплыву вдоль берега, как и планировал, — решил Менедем. — Даже если пираты заметят нас, вряд ли нам придется с ними драться. Они предпочитают легкую добычу, крутобокие суда с маленькой командой, слишком медленные, чтобы убежать, и слишком слабые, чтобы сопротивляться. Они увидят, что мы можем дать им отпор, даже если им удастся поймать нас.

— Большинство из них да, — согласился Диоклей. — Но есть странные ублюдки, на которых нельзя рассчитывать, как тот парень в проливе между Андросом и Эвбеей в прошлый раз.

Менедем передал Соклею большую часть слов Диоклея, только не стал упоминать пирата, напавшего на них в прошлом году. Он знал, что братец примется проклинать его за кражу черепа грифона, а Менедем уже слышал предостаточно этих проклятий.

— Выбор за тобой, — сказал Соклей, — надеюсь, он окажется удачным.

— Ты же не собираешься выдавать подобные унылые комментарии, пока мы не доберемся до Кипра? Они не сделают команду счастливее.

— Конечно, нет. Поверь мне, я прекрасно понимаю разницу между тем, что можно говорить наедине с тобой, а что, когда слышат гребцы.

— Надеюсь, — Менедем не стал продолжать. Его брат всегда умел держать свое мнение при себе, если оно могло нанести ущерб боевому духу. Чтобы сменить тему, он спросил: — Не поискать ли нам рыночную площадь? Вдруг здесь есть что-нибудь интересное.

— Можем и поискать, один-то ты ее ни за что не найдешь, — судя по лицу Соклея, в нем вспыхнула надежда на череп грифона. Но он не забыл и о торговых делах: — Возьмем с собой благовония. Никогда не знаешь, что сможешь продать.

— Воистину так, — согласился Менедем. — Если мы умудрились продать книгу в Фазелисе, мы можем всё и везде.

Но рыночная площадь Ольвии оказалась разочарованием. Конечно, там что-то продавали, но товары не согревали сердце капитана акатоса. Зерно, оливки, местное вино, сушеная и свежая рыба, глиняные горшки — вещи полезные, но недостойные внимания Менедема. Рядом с агорой находился отдельный рынок, где торговали лесом, но и это его не заинтересовало.

— Крутобоким судам здесь раздолье. А вот нам... — Менедем прикрыл рот рукой, будто пряча зевок.

— Знаю, — мрачно ответил Соклей. – Хоть целый год пытайся, скучнее места не придумаешь, – тем не менее он возвысил голос:
— Благовония! Тонкие благовония из родосских роз!

Люди шли мимо, даже не глядя.
— Я начинаю сомневаться, есть ли у них тут носы, — буркнул Менедем. — Некоторые из них так пахнут...

— Прекрасные родосские благовония! — снова выкрикнул Соклей и понизил голос: — Этого не понять. Та гетера в Милете прошлым летом...

— Ах ты, везунчик! — сказал Менедем. — Она хотела шелк. Но она хотела и тебя... — С ним самим такое частенько случалось, но он не ожидал, что подобное может произойти с его добродетельным братом.

Думая о том же, Соклей ответил:
— Вся удача не может доставаться тебе одному, знаешь ли. Другим тоже должно перепадать,

— Да ну?

— Поспорим об этом в другой раз, — Соклей протянул сосуд с благовониями прохожему: — С Родоса. Лучшие...

Тот прошел мимо. Соклей опустил плечи:
— Вот это труднее всего в нашем ремесле — говорить незнакомцам, что они должны у меня что-то купить.

— Ну, а как же они узнают, если ты им не скажешь? — резонно заметил Менедем.

— Так я себя и успокаиваю. Это помогает, но не слишком. Я тут же вспоминаю, как раздражает, когда на рыночной площади Родоса какой-нибудь горластый торговец из другого полиса сует мне что-то под нос и настаивает, что я и дня не проживу без этого чего-то-там.

— Но ты же иногда покупаешь? Я вот покупаю.

— Да, но всегда после этого чувствую себя дураком.

— Это не важно. Важно, что кто-то расстается со своим серебром. Какая разница, что он чувствует после этого?

Будто в подтверждение его слов, они заключили несколько сделок. Первым стал молодой грек, чуть старше их самих.
— Я женился пару месяцев назад. Думаю, моей жене это понравится, вы согласны?

— Ты ожидаешь, что мы можем сказать "нет"? — спросил Соклей.

— Не обращай на него внимания, о наилучший, — сказал Менедем перспективному покупателю. — Он слишком честен себе во вред, — рассмеялся он.

Молодожен присоединился к нему, и через мгновение то же сделал Соклей, но не слишком искренне.
От местного мощно несло рыбой. Менедем предположил, что он ее вялит. Чем бы он ни занимался, по всей видимости ремесло приносило хорошие деньги — он заплатил назначенную цену, почти не торгуясь.

Род занятий следующего покупателя не оставлял никаких сомнений. Меч на поясе и шрамы на лице и руках выдавали в нем солдата, как и македонский акцент, настолько сильный, что слов почти не разобрать. Еле-еле Менедем сумел понять, что ему нужны благовония для гетеры по имени Гнатайна.

— О, так она взяла имя в честь своей челюсти? — Менедему пришлось похлопать по собственной челюсти — по-гречески она называлась "gnatbos", чтобы македонец догадался, о чём он.

— Ага, так и есть, — в конце концов подтвердил солдат.

— И как она, хорошо работает своей челюстью? — подмигнул Менедем, но македонец его не понял, однако купил благовония, а это главное.

Но самую большую сделку этого дня они заключили, когда солнце уже опустилось в направлении Ликии. Покупатель, который взял несколько сосудов с благовониями, был пухлый и самодовольный, и выбрит так гладко, как Менедем в жизни не видел. Непонятно, был он эллин или памфилиец — большинство местных говорили по-гречески с одинаковым слегка гнусавым акцентом. Кем бы ни был этот ольбиец, от него уже сладко пахло.

Он вдохновенно и настойчиво торговался и выбил цену лучше, чем смогли молодожен и македонец. После того, как они скрепили сделку рукопожатием, он сказал:
— Мои девочки будут счастливы умастить себя этим.

— Девочки? — в голове Менедема вспыхнул огонек. — Ты держишь бордель?

— Так и есть. И имею на этом дополнительный доход. Мужчины хотят, чтобы девушки приятно пахли, — он немного поколебался. Когда, наконец, он спросил: — Не хотите ли ты и твой друг попробовать их за счет заведения? — Менедем понял причину: щедрость боролась с привычной содержателю борделя скупостью. И, о чудо, щедрость победила.

— Что думаешь? — спросил Менедем, ожидая, что брат откажется.

Но Соклей сказал:
— Почему нет? Я давно не развлекался, — он повернулся к содержателю борделя. — Когда мы будем возвращаться в гавань, солнце уже сядет. Ты пошлешь с нами факельщика, освещать дорогу?

— Несомненно, о наилучший. Если решите заглянуть завтра еще раз, вы будете платить, или, может, мне захочется купить у вас еще что-нибудь. В любом случае, я не могу допустить, чтобы вы сломали себе шею.

Казалось, он говорит вполне серьезно, будто ему нет дела до родосцев, если бы не возможная нажива. Возможно, так и было. В своих путешествиях Менедем узнал много содержателей публичных домов, ремесло делало их жесткими и беспощадно практичными.

– Что ж, пойдемте, — обреченно сказал покупатель. Вероятно, он уже сожалел о своем порыве, но деваться было некуда.

— Не стоит брать с собой больше драхмы, — многозначительно сказал Менедем. Соклей кивком подтвердил, что понял намек. Братья сняли с поясов кожаные кошели и оставили на "Афродите". Содержатель борделя внимательно за ними наблюдал. Менедем этого и хотел: теперь ограбление не покажется ему выгодным делом.

Бордель оказался всего в нескольких кварталах от агоры и гавани. Менедему даже показалось, что он сможет самостоятельно найти дорогу назад, но тем не менее, факельщик будет кстати. Менедему вовсе не хотелось практиковаться в ориентировании по лунному и звездному свету в незнакомом городе, а другого им с Соклеем не увидеть, если пойдут одни. Никто не тратил факелы и ламповое масло на освещение улиц после заката.

Внутри борделя дюжина женщин пряла, зарабатывая для хозяина деньги даже в отсутствие клиентов. Три или четыре играли в кости, еще двое ели хлеб и оливки и пили разбавленное водой вино. Они не были раздеты, поскольку не ждали сейчас клиентов, но и не прикрывали лиц, как порядочные женщины и (в особенности) гетеры высшего класса. На вкус Менедема уже это возбуждало.

— Выбирайте, друзья мои, — предложил хозяин и протянул благовония женщинам. — Я купил розовое масло у этих двоих и хочу, чтобы любые из вас, кого они выберут, доставили им удовольствие.

Менедем указал на одну из игравших в кости:
— Пойдем, милая. Да-да, ты.

— Хорошо, я иду, — покорно отозвалась она на греческом с акцентом. Примерно его возраста, смуглая, с выступающим носом и иссиня-черными волосами. Не красавица — красавицы в портовых борделях встречаются не чаще, чем рубины размером с палец — но и не безобразная. Соклей тоже выбрал себе девушку - из тех, что пряли. Менедем ее не рассмотрел: его мысли были заняты совсем другим.

Шлюха отвела его в комнату, где не было ничего, кроме кровати и стула. Закрыв дверь, Менедем спросил:
— Как мне тебя называть?

Она удивленно посмотрела на него.
— Большинство мужчин не утруждается спросить. Можешь звать меня Армени. Меня зовут не так, но греки не могут выговорить мое имя.

— Это значит, что ты из Армении? — Менедем не слишком хорошо представлял, где это. Где-то в Восточной Анатолии или на Кавказе. Вряд ли раньше он встречал кого-то из тех краев.

Армени кивнула, чего греки никогда не делали.
— Да. В моей долине два года не было дождей. Отец продал меня работорговцу, чтобы я осталась в живых, а они с матерью купили еду и тоже выжили. Торговец продал меня Критию, и вот... — она пожала плечами и стащила через голову длинный хитон.

Несмотря на некоторую полноту, она сохранила формы, большие тяжелые груди венчали темные соски. Она опаляла волосы между ног по эллинскому обычаю. Менедем тоже снял тунику и сел на край кровати.

— Я же твой подарок, так? Скажи, что ты хочешь, — Армени не удалось скрыть нотки тревоги в голосе. Менедем слышал их и в других борделях. У женщин не было выбора, и они слишком хорошо об этом знали.

Менедем растянулся на кровати.
— Иди сюда, ляг рядом.
Кровать была слишком узкой для двоих, и она толкнула его грудью и ногой, укладываясь.

— Извини, — она бросила на него опасливый взгляд.

— Ничего страшного, — он сжал ее груди, потом склонился к ним головой. На удивление часто даже рабыня в публичном доме могла получить наслаждение, если мужчина брал на себя труд доставить его. Менедем принялся ласкать ее между ног, как давным-давно научила его одна гетера на Родосе.

Через некоторое время Армени положила свою руку на его.
— Ты добрый человек, но это бесполезно. Я этим занимаюсь, но не получаю удовольствия.

— Ладно. Я просто хотел попробовать, — сказал он, и она снова кивнула. Он перекатился на спину: — Почему бы тебе не оседлать меня, как наезднице?
Если уж содержатель борделя, Критий, как назвала его Армени, сделал ему подарок, Менедем собирался выбрать самый дорогой. Когда девушка сверху, это стоит дороже, чем обычно.

Она кивнула и села на него.
— Я так и думала, что ты это попросишь.

— Почему?

— Потому что тогда я делаю всю работу.
Она направила его рукой и принялась медленно двигаться. Ее груди нависали над ним как сладкие спелые фрукты. Он приподнялся и пощекотал ее соски языком. Женщина продолжала методично двигаться вверх-вниз, вверх-вниз.

Вскоре Менедем тоже задвигался, сжав руками ее крепкие ягодицы. Кровать под ними скрипела. Достигнув пика наслаждения, он вошел в нее как можно глубже, прижимая к себе.

— Видишь? Не только ты потрудилась, — засмеялся он.

— Не только я, — согласилась Армени, соскальзывая с него. Часть семени пролилась ему на бедро. — Хорошо, — сказала она, — чем больше вытекло, тем меньше осталось внутри, чтобы сделать ребенка.
Это мало заботило Менедема. Он вытерся покрывалом, наблюдая, как Армени присела над горшком, который вытащила из-под кровати. Он видел многих женщин, как шлюх, так и скучающих жен, принимавших такое положение после соития. И слышал подобное тоже много раз.

Оба оделись. С хитрой улыбкой он дал ей пару оболов, прошептав:
— Не говори Критию.
Она сунула серебряные монетки в рот, и они вышли в общую комнату.

Соклей со своей девушкой появились несколько минут спустя. Менедему она показалась простоватой, но, судя по ее виду, Соклей сделал их совместное времяпрепровождение приятным. Менедем усмехнулся про себя. Он старался доставить женщинам удовольствие потому, что это усиливало его собственное, но подозревал, что Соклей делает это просто так. Он никогда не спрашивал брата об этом, но, как бы там ни было, сейчас Соклей выглядел вполне довольным.

Женщины зажгли лампы.
— Мальчик! — заорал Критий, но никто не появился, и он тихо выругался. — Мальчик! Тащи сюда свой ленивый, бесполезный зад, или я продам тебя знакомому владельцу серебряных рудников!

На эти слова прибежал тощий юнец лет четырнадцати. Может, Критий и шутил, но парнишка не хотел проверять. Рабы на рудниках редко жили долго.
— Что нужно, хозяин?

— Зажги факел и проводи этих двоих в гавань. Затем живо возвращайся. Я знаю, сколько времени нужно на то, чтобы сходить туда и обратно. Если не поторопишься, пожалеешь.

— Я быстро, я быстро — раб что-то добавил себе под нос на каком-то языке.
Факел зашипел и затрещал, разгораясь от лампы. Мальчик кивнул Менедему и Соклею: — Пойдемте.

— Хорошо провели время? — поинтересовался Диоклей, когда братья вернулись на "Афродиту".

— С женщиной трудно провести время плохо, разве нет? — в ответ спросил Соклей и протянул рабу обол. Тот сунул его за щеку и ушел обратно в город. Соклей продолжил: — Она сказала, что мать продала ее в рабство, чтобы они обе не умерли с голоду.

— В самом деле? – спросил Менедем. — Моя сказала то же самое, только это сделал отец. Возможно, они обе говорят правду, — пожал он плечами.

— Да, а может, лгут, чтобы мы дали им что-нибудь из жалости, — сказал Соклей. — Полагаю, надо быть дураком, чтобы верить рассказам шлюх, но теперь я верю им еще меньше.

Менедем снял хитон, свернул и положил на палубу. Завернувшись в плащ, он устроился на ночь. Соклей сделал то же самое. Жесткие доски не мешали Менедему, он к этому привык. Зевнув и пару раз потянувшись, он пожелал брату доброй ночи и уснул.

***

"Афродита" кралась дальше на восток вдоль южного побережья Анатолии, из Памфилии в Киликию. Когда они отходили от берега дальше обычного, Соклей видел на южном горизонте очертания Кипра. Он никогда не бывал так далеко на востоке, но сейчас остров манил его не так сильно. По правде говоря, он хотел ненадолго посетить его и тут же продолжить путь в Финикию.

— На Кипре есть финикийские города, — напомнил Менедем. — Они основали там колонии одновременно с эллинами.

— Да, да, конечно, — нетерпеливо ответил Соклей. — Но мы же не станем там останавливаться, а пойдем дальше на восток, так ведь?

— Нет, — покачал головой Менедем, — я собирался обогнуть восточный полуостров и плыть к Саламину, а это греческий город. Оттуда прямо через Внутреннее море в Финикию.

— Ладно, — вздохнул Соклей, — но я был бы рад попрактиковаться в арамейском.

— Тогда, выбирая девушку в борделе, тебе надо было спросить, умеет ли кто-нибудь из них издавать эти забавные звуки.

Соклей изумленно уставился на брата.
— Клянусб египетской собакой, ведь ты прав. Нужно было. Рабов привозят отовсюду, одна из них могла бы говорить по-арамейски. Я не подумал.

— Честно говоря, дорогой мой, ты туда пришел не за разговорами.

Диоклей рассмеялся и с упреком посмотрел на Менедема.
— Хорош, шкипер, я из-за тебя сбил гребцов с ритма.

— Ай-яй-яй, как плохо, — ухмыльнулся в ответ Менедем.

— Ну как же мне в голову не пришло? — сокрушался Соклей, не обращая на них внимания. – Мы могли бы и переспать, и поговорить.

— И говорить, и говорить, — сказал Менедем. — С женщины, знающей арамейский, ты, скорее всего, и одежду снимать бы не стал.

— Это вряд ли! — Соклей сказал то, что положено, хотя Менедем мог быть и прав. Было бы ему интереснее поговорить с женщиной, чем спать с ней? Что ж, такое вполне возможно.

Пока Соклей раздумывал над этим вопросом, его кузен толкнул одно весло от себя, а другое потянул к себе. Акатос повернул на юг, к Кипру и прочь от киликийского берега. Раньше рей развернули от левой скулы к корме по правому борту, чтобы выжать максимум от северного ветра, пока они шли на восток. Теперь же, когда галера бежала по ветру, моряки поспешили выровнять рей, еще до того как Менедем отдал такой приказ.

"Хорошая у нас команда, — подумал Соклей. — Знает свое дело."

Он оглянулся назад: полоска моря между кораблем и сушей всё расширялась и расширялась. В большинстве случаев это наполнило бы его дурными предчуствиями, но не теперь, когда каждый стадий, пройденный от Киликии, означал один стадий ближе к Кипру.

На синем, почти безоблачном небе ярко сияло солнце. Шторм казался чем-то невообразимым. Соклей решительно запретил себе его воображать и постарался не вспоминать о буре у побережья Ликии. Вместо этого он повернулся к Менедему:
— Мы должны добраться до острова к завтрашнему вечеру.

— Да, скорее всего. Если бы я повернул на юг раньше, мы бы плыли сегодня и после заката, ориентируясь по звездам. Но в любом случае ночь пришлось бы провести в море, так что я не вижу в этом большого смысла.

— От одной ночи в море беды не будет. — Соклей указал на синюю-синюю воду: — Смотри! Там черепаха?

— Я ее не вижу. Но я слышал, что они откладывают яйца на восточном мысе. Однако, там никто не живет, поэтому не уверен. Не возьмешь на минуту рулевые весла? Мне нужно помочиться.

Принимая у брата весла, Соклей чувствовал себя Гераклом, встающим вместо Атласа держать мир, пока тот сходит за золотыми яблоками Гесперид. Менедем управлялся с рулевыми веслами от рассвета до заката каждый день, разница лишь в том, что Атлас собирался сбежать, а Менедем скоро вернется.

Через рулевые весла Соклей ощутил движение "Афродиты" намного отчетливее, чем босыми ногами через палубу. Малейшее шевеление веслом заставляло акатос изменить направление движения. Их усилия хватало, чтобы держать курс даже несмотря на старания гребцов. Галерой можно было управлять и одним веслом, но второе облегчало эту задачу.

— Дождя сегодня не будет, — сказал Соклей брату, облегчавшемуся через борт. — И, значит, богопротивных крутобоких судов из дождя тоже не появится.

— Хорошо бы, — усмехнулся Менедем.

- Тогда не было моей вины, - воскликнул Соклей. Он уже управлял галерой год назад, когда из завесы дождя выскочил торговый корабль и вскользь задел "Афродиту", сломав одно рулевое весло и разбив несколько досок по левому борту. Им пришлось ковылять обратно на Кос и ждать ремонта, который занял гораздо больше времени, чем можно было вообще ожидать.

Менедем выскользнул из своего хитона.
— Конечно, нет. — Попробуй он сказать что-то другое, Соклей стал бы спорить до умопомрачения.

В итоге Соклей просто спросил:
— Можно мне порулить еще немного? — он огляделся: — Врезаться тут мне не во что, даже дельфинов не видно.

— Ладно, давай. А я пока поболтаюсь без дела.

— Если ты сейчас сказал, что именно этим я и занимаюсь, когда не стою у руля, мне есть, что тебе ответить.
Менедем только рассмеялся.

С берега прилетела крачка, уселась на рее и принялась крутить головой в черной шапочке, вглядываясь в море.
— Ладно, о наилучший из тойкархов, — все еще смеясь сказал Менедем, — сколько мы с нее возьмем за проезд до Кипра?

— Если заплатит нам килькой, мы будем в выигрыше, — ответил Соклей, — а если нагадит кому-нибудь на голову, мы в убытках, и никуда ее больше не повезем.

Примерно через четверть часа крачка нырнула в воду и через секунду появилась с рыбешкой в клюве. Но вместо того, чтобы вернуться на рей, птица пролетела над "Афродитой" и скрылась, уронив к ногам Соклея рыбий хвостовой плавник.

— Видал? Вот бы люди платили нам так же быстро, — сказал он Менедему.

— Так и есть, с тобой не поспоришь, — ответил брат.

Менедем еще с час позволил ему управлять галерой, а затем забрал весла. Когда Соклей отошел, то почувствовал себя бесполезным. В плавании большая часть моих обязанностей - на берегу, напомнил он себе. Он знал, что это так, но в данный момент никак не мог побороть чувство собственной ненужности. Соклей снова оглянулся назад, мимо плывущей сзади корабельной лодки, которая следовала за акатосом, как созвездие Большого и Малого псов плывут за Орионом по ночному зимнему небу.

Вскоре после того, как Менедем снова перехватил весла, Аристид заметил парус по правому борту. Соклей тоже всмотрелся в сторону востока. Возможно он заметил отблеск бледного паруса прямо на краю горизонта, а может просто представил его себе. Он точно не знал. Увидел ли он парус, или вообразил, что увидел, потому что остроглазый Аристид сообщил, что парус там есть? Многие верят во что-то только потому, что кто-то ими уважаемый сказал, что всё так и есть. А прав он или нет - неизвестно. Может, я отношусь к этому легковерному стаду. Наверное, да.

- Исчез за горизонтом, - через какое-то время сообщил их дозорный с орлиным зрением. - Должно быть, заметил нас и не пожелал выяснять, кто мы.

— Будь мы пиратами, они бы так легко не отделались, — сказал Менедем. — Мы бы гнались за ними, как пес за зайцем, и в конце концов поймали. В море не спрячешься в норе или под кустом.

Когда на заходе солнца "Афродита" бросила якоря в воды Внутреннего моря, Кипр уже был ближе, чем анатолийское побережье. Соклей запил ячменные лепешки, сыр, лук и соленые оливки разведенным вином.
— Жаль, что я не оставил тот рыбий хвост, был бы самый необычный опсон за всю мою жизнь.

— Опсофаги, отправляющиеся в море из-за рыбы, будут разочарованы, — ответил Менедем. — Да, все эти вкусности прямо под ними, но как часто они видят их на обед?

— А ведь кое-кто поймал прекрасную кефаль в прошлом году, помнишь? — сказал Соклей.

— Одну кефаль, один моряк из всей команды. Шансы так себе.

— Ты прав, — согласился Соклей. — Я вот все думаю, какую интересную рыбу ловят на Кипре и в Финикии?

— Мы же выяснили, что некоторые там совсем не едят рыбу, а твои иудеи не едят свинину, так?
Соклей согласно склонил голову, и его брат рассмеялся:
— Никогда не поймешь, почему у варваров такие странные обычаи, да? Но иначе они были бы эллинами.

И снова Соклей процитировал Геродота, цитировавшего Пиндара:
— Обычай — царь всего. Уверен, это справедливо для всех, хоть эллинов, хоть варваров.

К следующему полудню он уже ясно видел лесистые холмы восточного побережья Кипра. Над лесами кружили ястребы. Время от времени кто-то из них бросался вниз на невидимую для Соклея добычу. Чайка, мирно отдыхавшая на мачте, вдруг с резким криком взлетела, бешено хлопая крыльями. Пролетавший мимо сокол не обратил на нее никакого внимания.

— Великолепная птица, — пробормотал Соклей.

— Чайка так не считала, — заметил Менедем.

- Да, чайка поспешила удрать как заяц, - согласился Соклей, и его двоюродный брат поморщился. Соклей улыбнулся. Кипр встретил его этим каламбуром.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73481/407222

Переводчики: mrs_owl, Oigene, zloyzebr, nvs1408