Готовый перевод sacred land / Земля обетованная: ост

9

Когда Соклей и моряки с "Афродиты" покинули Иерусалим, Телеф тяжело вздохнул.
— Неплохой город, даже учитывая, что я не понимал их языка. — сказал он. — Вино очень хорошее.

— И весьма крепкое, кстати, — вмешался Москхион, — его приятно пить не разбавляя, если немного привыкнуть.

— Совсем неплохое, — согласился Телеф, — и девушки тоже дружелюбны, или притворялись дружелюбными, увидев серебро. — Он взглянул на Соклея, — ты возлег с одной из них, пока мы там были, молодой господин?

— Да, было разок-другой, — честно ответил Соклей, — девушки в том борделе, это просто девушки в борделе, насколько я понял. Ничего особенного, так или иначе.

О Зильфе он бы так не сказал, но он и не собирался обсуждать жену трактирщика со своими спутниками. Во-первых, ничего не было, а во-вторых, если бы и было... Он тряхнул головой. Менедем всегда хвастался своими похождениями. Соклей иногда думал, что его брат занимался этим в основном для того, чтобы потом хвастаться своими успехами. Если я когда-нибудь соблазню жену другого мужчины, надеюсь мне хватит ума молчать об этом.

— А долго еще нам добираться до этого Энгеди? — спросил Аристид.

— Не дольше пары дней, — ответил Соклей. — Это место должно находиться на берегу того, что они называют Асфальтовым озером или как-то так. Об этом озере рассказывают массу небылиц. Например, что оно настолько солёное, что в его воде ничто не может жить. А если зайти в озеро, то человек не может утонуть из-за количества соли в воде, он будет плавать на поверхности, как плавает яйцо в миске, если в воду добавить много соли.

— Люди часто говорят всякие глупости, — заметил Аристид, — ты сам веришь во всё это?

— Пока не знаю, верить или нет, — сказал Соклей. — Иногда странные вещи оказываются правдой, взгляни на павлина. Или, например, вспомни череп грифона, который мы купили в прошлом году. Кто бы мог подумать, что грифон — это не просто легендарное чудовище, пока мы его не нашли? Но я не собираюсь волноваться об этом сейчас, ведь я все увижу своими глазами через день-другой.

— Согласен, это правильно, — ответил Аристид, — А то место, куда мы направляемся, думаешь, оно же не такое большое как Иерусалим?

Соклей покачал головой.
— Думаю, что так. Иудеи говорят, что Иерусалим самый большой город в их землях.

— Не густо, — заметил Телеф.

Он обо всём говорил с пренебрежением. Даже если что-то удивляло его, он не подавал виду. Но в этот раз Соклей склонен был с ним согласиться. По сравнению с Афинами, Родосом или Сиракузами Иерусалим не казался таким уж большим. Даже Сидон со своими высокими строениями превосходил эту местную столицу. Однажды, и довольно скоро, полагал он, люди и вовсе забудут про Иерусалим. И даже храм иудеев потеряет свою важность, поскольку человечество повсеместно перенимает эллинский образ жизни.

Когда-нибудь на этом алтаре принесут в жертву свинью, и никому не будет дела. Ныне мир принадлежит нам, эллинам.

Дорога из Иерусалима в Энгеди сначала шла на юг через холмистую местность, в которой находился главный иудейский город, а затем поворачивала на восток к Асфальтовому озеру. Соклей спросил у нескольких разных людей в Иерусалиме, как далеко находится Энгеди и получил несколько вариантов ответа. Никто в этой стране никогда не измерял расстояния должным образом, как делали землемеры Александра во время его завоевательных походов. В конце концов, подумал Соклей, кто бы не правил иудеями Антигон или Птолемей, ему придется сделать эту работу, а до тех пор мнение любого человека будет считаться равным мнению другого и будет защищаться со всей возможной страстью. Хотя точное расстояние осталось весьма сомнительным, Соклей полагал, что Энгеди находится в двух днях пути от Иерусалима, как он и сообщил Аристиду.

Полуденную жару Соклей и его команда переждали в маленьком городке Вифлееме. В таверне они купили вино и запивали им хлеб, купленный еще в Иерусалиме. Дочь хозяина таверны, девчушка лет десяти, все смотрела и смотрела на них, пока несла вино к столу. Соклей готов был поставить на то, что она никогда не видела эллинов.

— Мир тебе, — сказал он по-арамейски.

Она моргнула.
— И тебе мир. — Девочка так удивилась, что вряд ли смогла бы выдавить что-то иное, чем привычное приветствие. Ее черные глаза казались огромными на худеньком чумазом личике, тем не менее обещавшем вскорости стать весьма красивым.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Мариам, — прошептала она. Затем, очевидно набравшись смелости, она спросила, — а как зовут тебя?

— Я Соклей, сын Лисистрата, — ответил он. Смешное звучание иностранного языка заставило её хихикнуть. Она ускакала прочь, а Соклей спросил хозяина.
— Почему ты назвал её именем, означающим "горькая"? Она выглядит веселым ребенком.

— Да, теперь да, — ответил мужчина, — но рожая её моя жена едва не умерла. И несколько недель после родов я думал, что она умрет. Вот почему, чужестранец.

— О, благодарю тебя, — сказал Соклей, удовлетворив любопытство. Затем, вспомнив о манерах, добавил, — я рад, что твоя жена не умерла. Благодарю еще раз.

Но трактирщик продолжал хмуриться.
— Она прожила еще три года, а затем погибла от... и произнес слово, бессмысленное для Соклея. Тот развел руками, показывая, что не понял. В ответ иудей выгнул спину, закинул голову и изо всех сил стиснул зубы. Неплохая пантомима. Соклей вздрогнул.

— А, это столбняк, или тетанус, как мы его называем, — сказал родосец, — мне очень жаль, друг. Трудная смерть, я видел такие случаи.

Пожав плечами, трактирщик ответил:
— Наш Бог так решил, и так оно случилось. Да будет благословенно великое имя Его по всему миру, который создан по воле его. — То, как он произносил эти слова, звучало молитвой, выученной наизусть. Соклей собирался расспросить его об этом, но Москхион отвлек его, начав выяснять, о чем они говорили, и Соклей не спросил.

Он не вспоминал об этом разговоре до момента, пока он и матросы не покинули Вифлеем, а вспомнив, раздраженно заворчал. Затем он загнал мула на вершину невысокго холма, взглянул на восток, и перед ним открылся прекрасный вид на Асфальтовое озеро.

Первое, что бросалось в глаза, это то, как глубоко внизу казалась вода. Холмы вроде не особо высокие, но озеро находилось будто бы гораздо ниже их. Телеф тоже смотрел в ту сторону.
— Во имя богов, — сказал он, — это самое уродливое место из всех, что я видел в жизни.

И хотя Телефу нравилось ругать всё, что он видит, это не значит, что он всегда неправ. Например, сейчас он оказался прав. Соклей размышлял о том, что он тоже видит местность настолько уродливую, что не видел прежде ничего и близко подобного. Холмы, среди которых они продвигались, спускались к озеру серией утесов из красноватого кремня на которых почти ничего не росло. Ниже этих утесов шел темно-желтый известняк, абсолютно бесплодный.

Равнина же между холмами и озером была ослепительно белой.
— Знаете, что мне всё это напоминает? — заговорил Москхион, — Бывает, ставят сковороду с морской водой на солнце - вода испаряется, и на дне остается соль, будь я проклят, если это не такое же.

— Ты прав, — ответил Соклей. Но сковороды не особо велики. Здешние же соляные равнины, если это они, тянулись стадий за стадием. — Похоже, что здесь собралась соль половины мира.

— Жаль, что она не стоит столько, чтобы стоило ее грузить с собой обратно. — сказал Аристид, — она просто лежит там внизу и ждет, пока кто-нибудь её соберет. Не нужно возиться со сковородками.

— Если бы так много эллинских полисов не находились у моря, можно было бы заработать на этом, — ответил Сколей, — а в текущих условиях... Он покачал головой.

В лучах солнца Асфальтовое озеро светилось золотом. За ним на востоке виднелись холмы из красноватого камня. Выезжая утром из Иерусалима, Соклей не замечал этого, но они становились все заметнее по мере того, как солнце, поднимаясь, освещало их под другим углом. Ни холмах не росло ни деревьев, ни даже кустарника. Асфальтовое озеро и почти всё, что окружало его, выглядело совершенно мертвым.

Указывая на восток за озеро на изрезанные красноватые холмы, Аристид спросил:
— Это всё еще часть Иудеи, или те земли принадлежат другой стране, полной разнообразных варваров?

— Не знаю точно, но уверен, что это иудейская земля. — ответил Соклей. — Но, глядя на неё, я бы сказал, что вряд ли она полна чем-то, кроме, быть может, скорпионов.

— Кстати, скорпионы здесь больше и противнее, чем дома в Элладе. — сказал Телеф, — на днях в Иерусалиме я раздавил вот такого, — он показал большой палец и передернулся. — Я уже почти захотел начать носить сандали.

Следующую четверть часа он, Мосхион и Аристид озирались во все стороны, держась подальше от камней, вероятно скрывавших скорпионов, и от теней или веток, казавшихся жалящими паразитами.

Даже Соклей, который ехал на муле, и чьи ноги вообще не касались земли, нервно поглядывал вокруг. Вдруг по дорожной пыли пронесся скорпион и скрылся в расщелине среди камней быстрее, чем кто либо успел его убить. Одной только ругани Телевта должно было с избытком хватить на то, чтобы скорпион убил себя сам.

Постепенно дорога, ведущая вниз к солончакам, сделалась настолько крутой, что Соклею пришлось спешиться и идти рядом с мулом. Животное переставляло ноги с большой осторожностью. Также вел себя и вьючный осел, ведомый Аристидом. Мало-помалу родосцы и их животные спускались с холмов.

Примерно на половине пути вниз Телеф остановился и указал на юго-восток,
— Смотрите! Да заберут меня фурии, если это не зелень, внизу, прямо у края Асфальтового озера. А ведь я думал, что здесь вообще ничего нет.

— Не могло здесь не быть совсем ничего, иначе никто не стал бы здесь жить, — ответил Соклей, — наверное, это Энгеди.

— Как они могут что-то выращивать здесь, если вода в озере соленая, да и все вокруг засыпано солью? — спросил Телеф.

— Пока не знаю. Выяснить это будет интересно, как мне кажется. — ответил Соклей. — Может у них там пресные родники. Посмотрим. — Телеф выглядел недовольным, но промолчал.

На соляной равнине солнце жарило с невероятной силой. Соклею приходилось щуриться - отражавшиеся от соли лучи Гелиоса ослепляли. Сам воздух казался непривычно плотным и тяжелым, с присущим морю привкусом соли, который не ожидаешь почувствовать так далеко от побережья. На самом деле, здесь он ощущался сильнее, чем где-либо.

Над их головами пролетел ворон, и Москхион заметил, что в этих краях даже птица должна носить с собой бурдюк с водой.

Соклей рассмеялся, но сразу осекся. Путешественник, оставшийся здесь без воды, долго не протянет. Солнце и соль, должно быть, забальзамируют его не хуже едкого натра, которым пользовались египетские мастера ритуальных дел. Направляясь к Энгеди, Соклей отчаянно желал выбросить подобные мысли из головы.

***

Менедем извлёк из промасленного кожаного мешка рулон восточного шёлка, полученного от Закербаала, сына Тенеса, и поднял ткань к солнцу. Диоклей склонил голову в знак одобрения.
— Замечательно прекрасная вещь, капитан. В Элладе мы возьмём за неё хорошую цену.

— Да, я тоже так думаю. — ответил Менедем. — Но кроме денег я думаю еще вот о чём. Посмотри на ткань! Посмотри какая она тонкая! Тончайший косский шёлк кажется шерстью по сравнению с ней.

— Интересно, как они это делают? — сказал начальник гребцов.

— И мне тоже, — наклонил голову Менедем, — И мне интересно, кто эти люди. Народ по ту сторону Индии. Так сказал Закербаал.

— Даже Александр не узнал, что находится дальше Индии, — сказал Диоклей.

— Александр решил, что за Индией нет ничего, — согласился Менедем. — Таким образом, возвратившись в Элладу, он мог сказать, что завоевал целый мир, — он опять посмотрел на шёлк. — Он ошибся. Богоподобный, почти герой, полубог, если хочешь, но он ошибся.

— Интересно, привезут ли когда-нибудь с востока ещё такой ткани, — задумался Диоклей.

— Кто же знает, — пожал Менедем плечами. — Я поклялся бы, что нам никогда не видать другой череп грифона потому, что никто в здравом уме не станет платить и за первый. Но вот это... это другое. Ткань прекрасна, любой, кто её увидит, заплатит, и щедро. Так что, может ещё и придёт незнамо откуда, только вот когда? Через год? Через десять или через пятьдесят? Или сотню? Кто знает.

Он представил себе странных варваров, которые сидят за ткацкими станками и ткут этот восхитительный шёлк, рулон за рулоном. Интересно, какие они? Там, за Индией, люди, возможно, совсем особенные. Народ Индии, говорят, чёрен, как эфиопы. Значит, и те, что за Индией, тоже чёрные?

Это всего лишь догадки, сказал себе Менедем и покачал головой. Я могу сделать этих далёких варваров какими сам пожелаю, любого цвета. Например, жёлтыми, если захочу. Его это рассмешило.

— Что веселишься, шкипер? — спросил начальник гребцов и сам засмеялся, когда Менедем пояснил. — Здорово. Наверное, так и есть. А думаешь, у них и волосы жёлтые, как у кельтов?

— Кто знает, — сказал Менедем. — По-моему, волосы у них чёрные, но ты можешь сделать их такими, как тебе нравится. Чего сейчас хочу я — так это представить, как будут продаваться краска и этот шёлк, когда мы вернёмся на Родос.

— А на берегах Эгейского моря пойдёт ещё лучше, — заметил Диоклей. — Чем дальше от Финикии, тем лучшую цену возьмём.

— Возможно, оно так и есть, — согласился Менедем. — Может, в следующий мореходный сезон мы сможем отправиться в Афины, — он опять засмеялся. — И это разобьёт сердце моему кузену, согласен?

— О, да, он ужасно расстроится, — фыркнул Диоклей. Потом, найдя, что одного смешка недостаточно, громко расхохотался.

— А вот я не против туда пойти, — вздохнул Менедем. — Там, в Афинах, можно всевозможными способами прекрасно проводить время. Если мы придём в порт в начале сезона, тогда сможем пойти в театр посмотреть трагедии и комедии, которые ставят на празднествах Дионисия. Афинский театр ничто не может затмить.

— Да, театр — прекрасный способ провести день, — согласился келевст. — Ещё у них полно разных винных лавок, в борделях славные девушки, а если предпочитаешь разнообразие, то и мальчики тоже. Хороший город.

— Мальчики иногда неплохи, — сказал Менедем. — Хотя я не из тех, кто на улице гоняется за хорошенькими юнцами.

— Зато гоняешься за жёнами, — сказал Диоклей, но в голосе слышалась снисходительность — он не упрекал, как вечно делал Соклей.

— Я думаю, с жёнами повеселее, по крайней мере, с большинствои из них, — Менедем поморщился. — Меня преследует жена трактирщика. Я не дам ей себя поймать. Карга старая.

— Не удивляюсь, что ты там не остаёшься надолго.

— Ничего удивительного. Если бы не постель... — вздохнул Менедем. — Не хочется всё время, пока мы здесь, спать на досках.

— Меня никогда это не беспокоило, — сказал Диоклей.

— Я знаю. Но ты даже сидя спокойно спишь. Я так не смогу, даже под страхом смерти.

— Всё дело в привычке, — пожал плечами начальник гребцов. — А я привык к этому, когда работал гребцом: прислонишься к борту, прикроешь глаза и дремлешь. Потом это начинает казаться так же естественно, как растянуться в кровати.

— Может быть — для тебя, — Менедем глянул на пирс. — Если там не эллин, то я — жёлтый варвар. — Он повысил голос. — Радуйся, друг! Как нынче твои дела?

— Неплохо, — отозвался незнакомец, дорическая медлительность его речи почти не отличалась от того, как говорил Менедем. — А как поживаешь ты?

— Бывало и хуже, — вздохнул Менедем. — Чем я могу тебе помочь?

— Скажи, это ты не так давно продавал книги в казармах?

— Я, наилучший, — склонил голову Менедем. — Осталось совсем немного. А почему же ты не покупал раньше?

— Не мог я, вот почему, — сказал незнакомец. — Я конник, и только что возвратился из рейда по холмам за разбойниками.
На левой руке и ногах гостя были характерные для конника шрамы. У гоплита руку защищал большой круглый щит, но всадник не мог позволить себе такую большую и тяжёлую вещь.

— Надеюсь, рейд был удачный, — сказал Менедем. — О разбойниках ни один торговец доброго слова не скажет.

— Мы выкурили пару гнёзд, — ответил эллин. — Но это скорее заставит их держаться подальше и быть осторожнее, чем избавит от них. На тех холмах разбойничьих банд хватит на тысячу лет. Там слишком много укромных мест, слишком много поблизости городков и дорог. Ничего не поделаешь. — Он снова вернул разговор к тому, что его интересовало: — Так у тебя ещё остались книги?

— Пара. Одна из книг "Илиады", где богоподобный Ахиллес сражается с могучим Гектором. Другая из "Одиссеи", в которой находчивый Одиссей встречается с циклопом Полифемом.

— Я хотел бы обе, — с тоской сказал конник. — Что может быть лучше книги, чтобы убить время. Но ты же заломишь за них огромную цену, поскольку мне негде еще их купить, кроме как у тебя?

— Ты не сможешь внушить мне чувство вины, о благороднейший, — сказал Менедем. — Я торгую не для того, чтобы терять деньги, как и солдаты воюют не для того, чтобы терпеть поражение. Можешь получить обе за тридцать пять драхм. Не будем торговаться, никакого обмана, именно столько платили мне солдаты из гарнизона.

— Папай! — воскликнул конник. — Все равно это целая куча денег. — Менедем не ответил, а просто стоял и ждал. Другой эллин нахмурился. Менедему это выражение показалось знакомым: так выглядит человек, уговаривающий самого себя. И точно, конник сказал: — Ладно. Ладно! Я их возьму. Ты считаешь по две драхмы за один сидонский сикль?

— Да, — ответил Менедем. Такой курс слегка отклонялся в пользу покупателя, и Соклей, наверное, посчитал бы с точностью до обола, но Менедему не хотелось утруждаться. Он взял серебро, достал из мешка две последние книги и отдал коннику.

— Благодарю тебя, — сказал тот. — Я буду читать их, пока не развалятся на куски. Я бы заплатил даже больше за книги Геродота, где персы и эллины вступают в схватку. Но у тебя ведь их нет?

— Прости, нет. — Менедем надеялся, что смог скрыть замешательство. Даже Соклей бы не догадался продавать в Финикии книги по истории. Покупатели не устают его удивлять. Конник отправился восвояси, и Менедем окликнул его: — Ликийский окорок? Отличное масло?

— Нет, благодарю. Я уже потратил все, что намеревался. Кое-кто любит вкусно поесть, а я лучше почитаю, — ответил солдат и ушел.

— Жаль, что Соклей неведомо где. Мог бы заполучить себе друга на всю жизнь, — сказал Менедем Диоклею.

— Ты прав, — согласился келевст. — Я умею читать, но редко доводилось этим пользоваться. Обычно можно узнать все, что требуется, просто разговаривая с людьми.

— А я наслаждаюсь Гомером, и думаю, что люблю его ещё больше из-за того, что могу прочесть сам, — сказал Менедем. — Так же и с Аристофаном, и даже в большей степени, поскольку не могу в любое время услышать его на агоре, как Гомера. Но я не ухожу в свиток папируса с головой, как Соклей.

— Могу сказать, он знает кучу интересных вещей, — заметил Диоклей. — И, как ни странно, иногда это очень кстати.

— Я знаю, — Менедем постукивал пальцами правой руки по бедру. — Достаточно часто, чтобы я не поддразнивал его за чтение слишком уж жёстко. — Пальцы двигались вверх и вниз, вверх и вниз. — Да, слишком...

Прежде, чем вернуться в гостиницу Седек-ясона, Менедем купил колбасу в половину локтя длиной — кишку, набитую рубленым мясом, сильно пахнущим чесноком и тмином. Ещё он взял маленький хлеб с запечёнными оливками — ситос к опсону, подумал он и усмехнулся. Узнай об этом Соклей, сказал бы, что Менедем — опсофаг, который деликатес предпочитает главной еде. Это колбаса должна идти с хлебом, а не наоборот.

Жена Седека-ясона бросила колбасу Менедема в горячее масло, дешёвую бурду, какой всегда пользуются трактирщики. А кроме того, на этом масле уже не раз готовили, прежде чем в него попала эта колбаса. Таверна и улица перед гостиницей наполнились чадом. Не то, чтобы совсем противным, но сильным.

Эмастарт выудила колбасу из масла при помощи деревянных щипцов, выложила на блюдо и понесла Менедему. Опуская тарелку на стол перед ним, она ухмыльнулась и произнесла "фаллос".

— На греческом колбаса не так называется, — возразил Менедем. Название колбасы — physke — звучало довольно похоже, она действительно могла ошибиться. Во всяком случае, Менедем на это надеялся.

Однако, ухмылка Эмастарт, ставшая шире, и выражение её глаз сказали ему, что она не ошиблась.
— Фаллос, — повторила она и продолжила на ужасающем греческом. — Тебе иметь больший фаллос уже? — глаза скользнули по промежности Менедема.

Он опустил взгляд на внушительной длины серовато-коричневую колбасу на столе перед собой.
— О, боги, надеюсь, что нет! — возмутился он. — Да я тебе что, осёл? — он сам считал Эмастарт совершенной ослицей, но по другой причине.

— Нет, ты мужчин, — она льстиво выделила это слово, так и не подняв взгляд к лицу Менедема.

В харчевне сидели ещё двое посетителей. Однако, они были финикийцы, и не показывали вида, что понимают по-гречески. Раз так, Эмастарт могла их и не стыдиться. Надеясь её приструнить, Менедем спросил:
— Где твой муж?

Она ответила презрительным взглядом. Менедем не раз видел подобное выражение лица у женщин, которые интересовались им и совершенно не беспокоились о своих мужьях. Это было последнее, чего он хотел от Эмастарт.
Она сказала "Он пить", изобразила как будто берёт обеими руками чашу, подносит ко рту, а потом шатается, словно много выпила. Менедем фыркнул. Он не хотел, но не мог ничего поделать — отличная пантомима. Она добавила: "Домой совсем нет приходить".

— Ааа, — равнодушно протянул Менедем. — Очень мило. — Он выпил немного вина, зевнул. — Я очень, очень устал. Сегодня лягу пораньше, — и театрально зевнул ещё раз.

Эмастарт ждала. Не произнесла ни слова. И Менедему это не нравилось. Он хотел, чтобы она поверила. Тогда не явится посреди ночи скрестись в его дверь. Раньше он бы порадовался, если ночью женщина придет к его двери. Надеялся, что так опять будет, надо тольно забыть досадную клятву, которую дал Соклею. Но радоваться Эмастарт — это и вообразить невозможно, даже если она выйдет во двор голой. Особенно если выйдет голой.

Наконец, она оставила его в одиночестве, правда, оглядывалась через плечо, уходя. Есть пришлось второпях и зевать почаще, чтобы она не усомнилась в том, как сильно он устал. Колбаса, хоть и не такая, как он ел в Элладе, оказалась вкусной. Каждый раз, как Менедем подносил кусок ко рту, Эмастарт проводила языком по губам. Эта безмолвная непристойность выглядела куда хуже и отвратительнее всех забавных похотливых выдумок Аристофана.

Закончив есть, Менедем поспешил уйти из питейной в тесную и душную комнату, где спал по ночам. Он даже лампу не потрудился зажечь. Просто сбросил хитон, проверил, что дверь заперта изнутри и голым улёгся на узкую кровать. К своему удивлению, он быстро заснул.

И нисколько не удивился, когда через какой-то промежуток времени проснулся от того, что кто-то негромко стучится в дверь. Может, если лежать тихо и притворяться, что спит, она уйдёт, подумал он.

Он попытался. Эмастарт не уходила и продолжала стучать всё громче, и, наконец, Менедем засомневался, что это смог бы игнорировать даже покойник. Тихо ругаясь, он встал и пошёл к двери.
— Кто там? — спросил он, ведь оставался один шанс из миллиарда, что там кто угодно, только не жена трактирщика.

Но она ответила:
— То быть я.

— Чего ты хочешь? — поинтересовался Менедем. — И, кстати, который час?

— Не знать про час, — ответила Эмастарт. — Хотеть binein.

Закашлявшись, Менедем отступил от двери. Он не ожидал, что так удивится её знакомству с этим самым мерзким и непристойным греческим глаголом, но удивился. Значение у этого слова — взять силой, и невозможно поверить, что женщина скажет такое мужчине, но когда такое говорит Эмастарт, в такое поверишь.

— Во имя богов, уходи, — сказал он. — Я слишком устал.

— Хотеть binein, — повторила она, — хотеть binein!
Она почти кричала, не заботясь о том, что ее услышат другие несчастные постояльцы этой гостиницы. Неужели, всё это время, разливая вино, она думала о соблазнении Менедема?

— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Уходи.

— Войти, — отозвалась финикийка. — Хотеть binein! Быть хорошо.

Интересно, женщины себя так же чувствуют, когда к ним пристаёт какой-нибудь отвратный мужчина? Менедем уже имел об этом некоторое представление — в юности, на Родосе от него не отставали поклонники. Тогда он испытывал, в основном, презрение к тем глупцам. Теперь он чувствовал досаду и страх — ведь в своём городе и среди своего народа Эмастарт могла навлечь на него кучу проблем. Сейчас он боялся её впускать, чтобы она не объявила, что это он её пытался насиловать, а не наоборот.

Она начала ещё что-то говорить, но прежде, чем закончила, постоялец в соседней комнате закричал на арамейском. Менедем не понял ни слова, но мог поклясться, что он велит ей заткнуться и дать ему хоть немного поспать. На месте того постояльца Менедем бы сказал именно так.

Эмастарт сердито завопила в ответ. Постоялец оказался достойным противником. Они с женой трактирщика во весь голос обменивались репликами. Менедем не мог следить за их спором, но звучало эффектно. Арамейский с его гортанными звуками и шипением был просто создан для ругани.

Их перепалка разбудила остальных постояльцев гостиницы, и скоро друг на друга кричали уже человек шесть или семь. За следующие четверть часа Менедем лишился последней надежды поспать, но развлёкся.

Но наконец ссора стихла, и Менедем испугался — не начнёт ли Эмастарт опять скрестись в его дверь. К его огромному облегчению, этого не случилось. Он крутился и вертелся на узкой неудобной постели, и всё же заснул.

Настало утро, и за столом в питейной Менедем обнаружил Седек-ясона с чашей вина. Трактирщик выглядел малость потрёпанным, и Менедем задался вопросом, сколько же он выпил за эту ночь. Но это неважно. Седек-ясон говорил по-гречески лучше, чем его жена. Вот это имело значение.
— Мне жаль, наилучший, — сказал ему Менедем, но я сегодня должен вернуться на свой корабль.

— Ты говоришь, остаёшься до следующей луны, — ответил трактирщик. — Ты уже платишь за остаёшься до следующей луны. Назад серебро не получаешь.

В другом случае, Менедем бы разозлился, но здесь он только пожал плечами.
— Прекрасно, — ответил он, готовый платить и больше, чем пара драхм, за то, чтобы сбежать из этой гостиницы. Собрав пожитки, он двинулся обратно на "Афродиту". В каком-то смысле там неудобно. В другом... он не мог больше тянуть с возвращением на галеру.

***
Соклей впервые увидел снег, когда отправился учиться в афинский Лицей, но даже в Афинах снег был редкостью. Он думал, что знает о жаре все, но Энгеди на берегу Асфальтового озера заставил его усомниться в этом.

Стоило выйти на улицу, как солнце почти физически набрасывалось на него. Он весь день не снимал широкополую шляпу и будто бы чувствовал, как вес солнечных лучей прижимает ее к голове. Даже воздух казался тяжелым, плотным и пропитанным солнцем.

Но несмотря на удушающую жару, ядовито-соленое озеро и простирающуюся вокруг пустыню, Энгеди расположился посреди клочка самой плодородной земли, что ему доводилось видеть. Соклей предполагал, что причиной здешнего изобилия служили бившие из-под земли источники.

За стенами Энгеди среди прочего расли хурма и хна. Соклей знал, что из их сока делают целебный бальзам со сладким запахом, которым славится город. Но не знал, как. Никто за пределами Энгеди этого не знал. Он тряхнул головой. Добравшись до Иудеи, он выяснил, что это не совсем верно, бальзам также делали и в городе под названием Иерихон.

Соклей пожал плечами. Это снадобье всегда называли "бальзам из Энгеди". Если он купит его здесь, может смело говорить, что товар самый что ни на есть настоящий.

Хурма росла и перед домом Елифаза, сына Гатама, главного изготовителя бальзама в Энгеди. В здешней ужасающей жаре тень деревьев казалась вдвойне приятнее.

На стук Соклея дверь открыл худой чернобородый раб.
- Мир тебе, мой господин, - произнес он на арамейском с акцентом, неуловимо отличавшимся от иудейского.

- И тебе мир, Меша, -- ответил Соклей. Меша принадлежал к моавитянам - кочевому племени, обитавшему в пустыне к востоку от Асфальтового озера. Соклей не знал, какой несчастливый случай сделал из него раба. Скорее всего, его пленили во время набега - Меша выглядел человеком, который может ограбить просто забавы ради.

- Да будет Хемош благосклонен к тебе, иониец, -- сказал Меша. Хемош - имя моавитянского бога, Соклей с радостью узнал бы о нем побольше, но Меша упоминал его лишь украдкой. Елифаз не одобрял других богов в своем доме, кроме того невидимого, которому поклонялись иудеи. Еще тише моавитянин добавил: - Желаю тебе обвести моего хозяина вокруг пальца. - Может, он и был рабом, но не смирился с этим.

Во дворе Елифаза тень давала еще одна хурма и бледная смоковница с ободранным стволом. Иудей ждал в ее тени. Высокий и крепкий, лет сорока: Соклей заметил первые белые пряди в его темной бороде.
— Да пребудет с тобой мир, иониец, — поздоровался он.

- И тебе мир, мой господин, - вежливо отозвался Соклей.

- Благодарю тебя. - Елифаз, сын Гатама хлопнул в ладоши: - Меша, неси вино. - Раб кивнул и поспешил прочь. Елифаз пробормотал себе под нос что-то, подозрительно похожее на "пожирающий ящериц дикарь". Может, он любил Мешу не больше, чем моавитянин его.

Вино оказалось неплохим, но не более. Соклей, не привыкший к неразбавленному вину, пил с осторожностью. После полагающейся вежливой болтовни он сказал:
- Вот сосуд с прекрасными родосскими благовониями, что я упоминал, когда мы встречались вчера. - Его арамейский становился все лучше с каждым днем.

-- Дай же мне ощутить их аромат, -- серьезно сказал Елифаз. Соклей протянул ему маленький сосуд. Елифаз вытащил пробку, понюхал, тронул край горлышка и потер друг о друга большой и указательный пальцы. - Я вижу, там есть жир. Что за жир?

— Оливковое масло, господин, ничего кроме, — ответил Соклей.

--А, -- лицо Елифаза осветила улыбка. -- Нам дозволено использовать оливковое масло, как ты понимаешь. Если бы это был животный жир, а особенно свиной, я не мог бы и думать об обмене, каким бы сладким ни был аромат.

-- Да, я понимаю, -- сказал Соклей. -- Но не понимаю, почему. Если бы ты объяснил мне, я был бы тебе премного обязан.

-- Наш единый бог велит воздерживаться от свинины и других животных, которые не жуют жвачку и копыта у которых не раздвоены, -- сказал Елифаз.

Такого Соклей еще не знал, но этого ему было мало:
-- А почему он так велит вам?

-- Почему? -- удивленно уставился на него Елифаз сын Гатама. -- Кто мы есть, чтобы вопрошать, почему единый бог велит то и запрещает это? Такова его воля, мы можем лишь исполнять ее, и мы исполняем. -- Похоже, он гордился подобным послушанием.

Соклею это показалось весьма странным. Все равно что человек сказал бы, что горд быть рабом и не желает свободы. Но поскольку он не видел дипломатичного способа сообщить об этом Елифазу, то не стал углубляться. Вместо этого он сказал:
-- Можешь обойти весь мир, мой господин, но не найдешь благовоний более сладких, сильных и стойких, чем те, что мы делаем на острове Родос.

-- Вполне возможно. Они хороши, -- согласился Елифаз. -- Но и ты, иониец, не найдешь бальзама лучше, чем мы делаем тут, у Мертвого моря.

-- Так вы его называете? -- спросил Соклей и Елифаз кивнул. -- Я также слышал, что его называют Асфальтовое озеро.

-- Называй его как хочешь, -- сказал иудей. -- Но мы продаем бальзам на вес серебра, один к одному. Как нам сравнить его с благовониями?

По всему побережью Внутреннего моря финикийские купцы просили за бальзам из Энгеди двойной его вес серебром. Соклей хотел оставить часть этой прибыли себе.
-- Я не продаю благовония на вес, но сразу флакон, за который расчитываю получить двадцать сидонских сиклей.

Елифаз рассмеялся.
-- Рассчитывать-то ты можешь, но кто же их тебе заплатит? Если думаешь, что я дам тебе за один крошечный сосудик бальзама на вес двадцати шекелей, подумай еще раз.

— Сосуды такие маленькие, потому что то, что содержится в них, вываривается много раз, чтобы сделать крепче,— сказал Соклей, — и это огромный труд. Такой же тяжелый как и сбор розовых лепестков для изготовления благовоний.

— Думаешь, бальзам изготавливается без труда? — возмутился Елифаз.

-- Туда вложен не только труд, но и секрет. Никто кроме нас в Энгеди не знает, как его делать.

-- А как насчет иерихонцев? -- поинтересовался Соклей.

-- Мошенники! Жулики! Шарлатаны, вот они кто! -- вскипел Елифаз. -- Наш бальзам, бальзам Энгеди намного лучше, чем их.

-- Что ж, господин мой, в каждом ремесле есть свои секреты, -- заметил Соклей. -- Вы выращиваете тут розы. А делаете ли вы благовония? Что-то мне подсказывает, что нет.

— Наш секрет труднее и важнее, — настаивал иудей.

— Вы и должны говорить именно так, — вежливо ответил Соклей.

Елифаз что-то пробурчал на арамейском.
-- Ты хуже финикийца, -- сказал он Соклею, и тот улыбнулся, будто принял оскорбление за комплимент, отчего Елифаз забурчал снова. Наконец он сказал: -- Даже если дам тебе бальзама на десять шекелей за сосуд, и то будет слишком много.

-- Господин мой, я опечален тем, что должен указать столь мудрому человеку на его ошибку, -- сказал Соклей. -- Но ты должен знать, что говоришь ерунду. Если бы ты действительно верил, что благовония стоят меньше десяти сиклей, то вышвырнул бы меня вон, да и сделке нашей конец. -- Соклею до сих пор плохо удавался звук "ш", с которого начиналось слово "шекель".

-- Не обязательно. Может, я просто хочу развлечься. И говорю тебе прямо, давно я не слышал ничего столь же смешного, как предложение заплатить двадцать шекелей бальзама за сосуд с твоими благовониями. Думаешь, если ты приехал издалека, а я сижу здесь в Энгеди, то и понятия не имею, что почем?

— Конечно нет, — сказал Соклей, надеявшийся как раз на что-то такое. — Но подумай, хозяин. Как часто родосские благовония привозили в ваш город?

— Никогда не привозили, — ответил Елифаз, — и если цена, которую ты хочешь за них, показательна, то я понимаю почему.

Соклей терпеливо продолжил:
-- Но если у тебя единственного будут тончайшие благовония, за сколько ты сможешь их продать? Не думай о цене, думай о прибыли, которую получишь после.

Елифаз обнажил в улыбке желтоватые зубы.
-- Я не ребенок, иониец, и не краснеющая девственница на брачной постели. Я знаю все о покупке и продаже. И предположим, я скажу: "Ладно, я дам тебе вес десяти шекелей." Да, предположим, я так сказал. Ты только обругаешь меня, скажешь, что этого мало, назовешь вором.

Соклей тоже улыбнулся. Он увидел возможность.
-- Десяти сиклей мало, -- согласился он и улыбнулся еще шире. -- Ты вор, мой господин.

По-гречески он однозначно мог бы показать, что это актерская игра, но по-арамейски мог лишь надеяться на это. Когда Елифаз сын Гатама расхохотался, Соклей облегченно улыбнулся: у него получилось.
— Ты опасный человек, Соклей, сын Лисистрата, — сказал иудей.

-- Я не хочу быть опасным. Всего лишь хочу обменяться.

-- Ха! Так я тебе и поверил. Так и поверил, -- покачал головой Елифаз. -- Даже если я предложу за эти мерзкие маленькие горшки десять с половиной шекелей, ты все равно будешь смеяться. Ты нисколько не сбавишь, даже на крошечную монетку из тех, что чеканит наместник.

Вот она, возможность. Соклей понимал, что должен немного уступить или потеряет всякую надежду на сделку.
-- Я уступлю ровно настолько, насколько и ты. Если заплатишь мне девятнадцать с половиной сиклей, благовония твои.

-- Меша! -- закричал Елифаз. Когда раб пришел, он велел ему принести еще вина. -- И немедленно! У нас тут дело, вино поможет его продвижению.

Бормоча себе под нос, раб ушел за вином. Вернувшись, он все еще бормотал. Когда моавитянин был свободным, были ли у него в услужении иудеи? Набеги через давно установленную границу могут приводить к подобным казусам.

Елифаз торговался так, будто в его распоряжении все время мира. Очевидно, это был его любимый вид спорта. Соклей знал эллинов, так же наслаждавшихся процессом заключения сделки, но сам к ним не относился, хотя и хотел получить самую лучшую цену из возможных.

Лучшей ценой оказались четырнадцать с половиной сиклей. Елифаз сын Гатама упорно отказывался поднять ее до пятнадцати.
-- Не настолько мне нужны твои благовония, -- сказал иудей. -- Это уж слишком, я не буду столько платить.

Соклей забормотал себе под нос. Он знал, сколько может выручить за бальзам в Элладе, и сколько за благовония на побережье Внутреннего моря. За бальзам он получит больше, но настолько ли, чтобы оправдать это длинное и опасное путешествие в Энгеди? Может быть. А может и нет.

Однако, раз он уже здесь, оправдается ли его дорога, если вернуться в Сидон без бальзама? Вряд ли он сумеет выторговать цену получше у других изготовителей бальзама. Как и любые ремесленники, они наверняка общаются. И он точно не сможет выторговать цену значительно лучше.

"Ты же не думал, что будет легко? -- спросил он самого себя. -- Ты же не рассчитывал, что Елифаз скажет:"О, двадцати шекелей маловато, давай я дам тебе тридцать?" -- Соклей точно знал, что о таком и не мечтал, но тем не менее, было бы замечательно.

-- Четырнадцать с половиной шекелей, -- повторил Елифаз. -- Да или нет, мой господин. Если да, то по рукам, а если нет, то приятно было с тобой познакомиться. Здесь уже бывали ионийские солдаты, но торговцы -- никогда.

-- Четырнадцать с половиной, -- угрюмо согласился Соклей, не испытывая уверенности, что поступает правильно. -- По рукам.

-- Фух! -- выдохнул иудей. Если это не был вздох облегчения, то что же тогда? -- Ты грозный соперник. Хорошо, что твой народ держится подальше от Энгеди. Я лучше буду торговаться с финикийцами.

Так ли это? Или он просто хотел польстить Соклею? Несомненно, ему удалось.
-- Ты и сам хорошо торгуешься, -- сказал Соклей, нисколько не покривив душой, и протянул руку.

Елифаз принял ее. Его пожатие было твердым и крепким.
-- Хорошая сделка, -- объявил он. -- Никто из нас от нее не в восторге, а значит, сделка хорошая.

-- Да, -- согласился Соклей. -- Еще один вопрос: могу я искупаться в Асфальтовом озере? Оно правда держит пловца так, что он не может утонуть?

-- Правда. Конечно, можешь. Оно вон там, -- Елифаз указал на восток. -- Кто тебе запретит?

-- А могу я искупаться обнаженным? Таков наш обычай, но у вас, иудеев, правила иные.

-- Можешь. Но будет вежливо, если ты уйдешь подальше от женщин и сразу оденешься, как только выйдешь из воды. И не давай ей попасть в глаза или рот. Будет жечь, очень сильно.

— Спасибо. Я поступлю так, как ты говоришь. — сказал ему Соклей.

Он взял с собой Аристида, чтобы вороватые иудеи не утащили его тунику, после того как он её снимет. В момент, когда вошел в воду, он вскрикнул от удивления: она была теплой, как кровь, как будто это подогретая ванна. Запах моря ошарашивал. Соклей шёл, пока вода не скрыла его интимные части тела, чтобы удовлетворить иудейские представления о скромности. Затем подогнул ноги и лег на спину.

И снова вскрикнул. Елифаз был прав, более чем прав. Соклей без малейшего труда держал над соленой водой голову, плечи и ступни. На самом деле, когда он пытался опустить торс поглубже, другие части тела, напротив, поднимались из воды. Пока это были лишь его длинные ноги, Соклей не беспокоился, но когда показались чресла, ему пришлось прикрыть их рукой, чтобы не оскорбить какого-нибудь иудея, решившего поглядеть, чем занят чужеземец.

-- И как оно? -- крикнул Аристид.

-- Наверное, самое необычное ощущение в моей жизни, -- ответил Соклей. -- Все равно, что возлежать на симпосии, только нет никакого ложа и вода не сопротивляется, если я надавлю посильнее. И она изумительно теплая. Хочешь попробовать, когда я выйду?

-- Возможно, -- ответил моряк. -- Я не хотел, но притащиться в такую даль и не попробовать было бы глупо.

-- Я с тобой согласен, -- ответил Соклей, -- но кто-то может считать и иначе.

Примерно через четверть часа Соклей вышел из Асфальтового озера и поспешно натянул хитон, чтобы не оскорбить местных жителей. Забавно, что в половине плетра от него одевался иудей, совершенно никуда не торопясь.

Насколько успел заметить Соклей, иудей был обрезан. Жаль, что нельзя рассмотреть поближе -- у Соклея не укладывалось в голове, зачем подвергать себя такой болезненной и обезображивающей процедуре. Иудей, вероятно, сказал бы, что так повелел его бог, поскольку так здесь объясняли буквально всё. Но зачем богу так метить своих людей -- загадка.

Аристид скинул свою тунику и вошел в воды Асфальтового озера. Как и Соклей, он вскрикнул от удивления.
-- Да тут можно отталкиваться одним пальцем! -- крикнул он. -- И ни за что не утонешь.

-- Да, но можешь превратиться в соленую рыбу, если просидишь в воде слишком долго, -- ответил Соклей. Солнце быстро высушило воду на руках и ногах, оставив соленую корку. Кожа зудела гораздо сильнее, чем после купания во Внутреннем море, а когда он почесался, соль стала жечь. -- Нам нужно ополоснуться в пресной воде, когда вернемся в гостиницу, -- сказал Соклей.

— Без сомнения ты прав, — сказал Аристид, — а потом?

— Потом мы вернемся в Иерусалим, — ответил Соклей, — а оттуда - в Сидон. А оттуда...

— он и Аристид произнесли это слово хором, — на Родос.

***

Впервые за всё путешествие Менедем ощутил, что устал. Всё намеченное в Сидоне, он выполнил. Обычно это значило, что "Афродита" может идти в другой порт, дать ему новое дело. Но не здесь, не сейчас. Он не мог уйти, пока не возвратились Соклей и его эскорт.

То, чем он чаще всего занимался, если скучал в портах, он делать не мог из-за данной кузену клятвы не затевать интрижек ни с чьими чужими жёнами в этом торговом сезоне. А когда Эмастарт сама полезла к нему, Менедем совсем впал в уныние.

Визит в бордель тоже не дал того, чего он искал. Не то, чтобы он плохо проводил время, нет. Но он тратил и время и серебро, не получая взамен ничего, кроме воспоминаний. А учитывая, сколько раз он всё это проделывал и как много городов на Внутреннем море, Менедем сомневался, что через несколько лет, а то и через несколько дней, эти воспоминания будут для него что-либо значить.

И развлечься в Сидоне сложнее, чем в полисе, полном эллинов. Финикийский город не мог похвастать театром. Менедем даже не мог скоротать время на рынке, как сделал бы в полисе. Эллины постоянно ходили на агору. Люди там встречаются, делятся сплетнями и разбираются с делами более важными. Менедем даже представить не мог эллинский город без агоры.

В Сидоне всё было иначе, это он понял сразу после прибытия. Для финикийцев рыночная площадь - это просто место торговли. Да будь даже всё иначе, незнание арамейского отрезало Менедема от городской жизни.

И уж конечно, он не мог пойти потренироваться в гимнасии, поскольку гимнасиев в Сидоне имелось не более, чем театров. Гимнасий — место, где упражняются голыми, а как может быть иначе? Но финикийцы не ходят голыми. Насколько Менедем понимал, они не упражнялись и не старались держать тело в достойной форме. Те, кто занимался тяжёлой работой, казались подтянутыми. Но более обеспеченные и ведущие сидячую жизнь, толстели. Менедем подозревал, что если бы они не прикрывались от лодыжек до шеи, то выглядели бы ещё менее привлекательно.

В конце концов, Менедем подыскал таверну, где пили македоняне и эллины Антигона. По крайней мере, там он мог говорить, и, что важно, на родном языке. Это помогало ему, но и только.

— Весёлые там ребята, — сказал он Диоклею утром на "Афродите". — Я и не знал, что с ними так славно, пока не провёл время, слушая их разговоры.

— Кто, солдаты? — фыркнул келевст. — Я бы сказал тебе, шкипер.

— Я согласен, когда они рассказывают, как провернуть меч в чьём-то животе, чтобы точно убить — это просто профессиональный разговор, — продолжал Менедем. — Убивать врагов — их работа. Но когда они начинают обсуждать, как лучше пытать пленного, чтобы тот выдал, где серебро... — он содрогнулся, несмотря на жару.

— Это тоже часть их работы, — заметил Диоклей. — Половину времени им задерживают оплату. Да единственная причина, по которой им хоть изредка платят — они разбегутся, если им вообще не платить, и офицерам это известно.

— Это я понимаю, — возразил Менедем. — Я о том, что на меня нагоняет ужас то, как они об этом говорят. Как горшечники, обсуждающие, каким способом лучше приделать ручки к чаше.

— Ублюдки они, — равнодушно произнёс Диоклей. — Да и как вообще можно хотеть стать солдатом, если ты не ублюдок?

Келевст был не так уж неправ. Он редко ошибался, обладал здравым смыслом и был далеко не глуп. Тем не менее, Менедем думал: "Во имя богов, как же мне не хватает Соклея". Он не мог обсуждать что-то с Диоклеем так, как с двоюродным братом.

Несмотря на то, что солдаты заставляли Менедема желать, чтобы они были варварами (хотя македоняне и так недалеко от них ушли), он продолжал часто посещать их таверны. Возможность поговорить по-гречески манила, и он не мог удержаться.

Однажды ему случилось зайти в нее прямо за казначеем Антигона.
— О, родосец! Приветствую, — холодно произнёс Андроник. — Избавился наконец от своего невероятно переоцененного оливкового масла?

— Да, волей Зевса, — зло ухмыльнулся Менедем. — На самом деле, продал почти всё. И цену взял куда лучше, чем предлагал ты. Некоторые люди заботятся о том, что едят.

Андроник только усмехнулся.
— Моя работа — держать солдат сытыми и за как можно меньшие деньги. Я должен следить и за тем, и за другим.

— Ну, разумеется, ты тратишь на это как можно меньше серебра, о наилучший, — ответил Менедем. — Но если бы ты хорошо кормил своих людей, они бы не шли покупать ко мне, так? Я продал им всю ветчину и копчёных угрей.

— Ветчина? Копчёные угри? — вмешался солдат. — Этого нам от Андроника не видать, жди хоть сотню лет.

Казначея это нисколько не тронуло.
— Да, не видать, — подтвердил он, — это ненужная роскошь. Если солдат ее желает, пусть тратит на нее свои деньги. Ячмень, солёная рыба и масло — этого достаточно, чтобы поддерживать форму.

— Не удивляюсь, что наши солдаты дезертируют, — произнес кто-то, судя по грамотной аттической речи, видимо, офицер. — Если мы даём им только необходимое, а Птолемей — что они хотят, так кого же они предпочтут? И кого предпочтет любой, у кого мозгов хоть немного больше, чем у курицы?

— Солдат, который нуждается в роскоши, чтобы сражаться — никчёмный солдат, — продолжал настаивать Андроник.

— А разве солдат не нуждается в чём-то приятном, хоть иногда? — парировал другой офицер.

— Антигон не желает, чтобы его деньги разбрасывали направо и налево, — заметил казначей. Судя по тому, что Менедем слышал, так и и было.

— Однако, Антигон и не желает, чтобы его людей доводили до дезертирства, — ответил другой офицер. — Несчастный солдат - плох в бою.

Менедем допил своё вино и махнул человеку за стойкой, чтобы принёс ещё чашу. К осуждению Андроника присоединился другой солдат, судя по речи, явный македонянин, за ним ещё один, и ещё. Вскоре уже половина таверны кричала на казначея.

Андроник всё больше злился.
— Вы не понимаете, что говорите! — огрызался он. Рассерженное лицо раскраснелось.

— Понятно, что нам достаются отбросы, которые никто другой есть не станет, — сказал солдат. — Сколько денег ты накопил, покупая дешёвую дрянь, и посылая отчёты о том, как мы хорошо едим?

— Ни обола, Зевсом клянусь! Это ложь! — заявил Андроник.

— Забери меня фурия, если так, — ответил солдат. — Кто хотя бы раз слышал о казначее, который не тащит себе всё, что только можно?

— Сколько серебра мы вытряхнем из Андроника, если его перевернуть и как следует потрясти? — спросил ещё кто-то. — Клянусь, что немало.

— Даже и не пытайтесь, — взвизгнул казначей Антигона. — Вы не посмеете! Только троньте, и я вас вверх ногами распну, клянусь богами! Что, не верите? И думать не смейте тронуть меня, это может стать худшей ошибкой всей вашей жизни.

Менедем поднёс чашу к губам, быстро осушил, потихоньку встал со скамьи и выскользнул из таверны. Он хорошо знал, что такое пьяная драка. Пусть Соклей и считает его дикарём, но драки в тавернах никогда не входили в число его любимых увеселений, как у многих моряков с "Афродиты".

Не успел Менедем отойти от таверны и на десять шагов, как нарастающий гул голосов, треск ломающейся мебели и звон разбитой посуды возвестили начало драки. Весело посвистывая, он прошёл по узким улочкам к гавани, к своей торговой галере, надеясь, что Андроник получит всё, что ему причитается и еще немножечко сверху.

***

На этот раз Соклей с сотоварищами подошел к Иерусалиму с юга.
-- Мы снова остановимся в гостинице Итрана? -- поинтересовался Москхион.

-- Да, я собирался пробыть там день-другой, - ответил Соклей. -- То, что хозяин говорит по-гречески, весьма кстати для меня, а тем более для вас, поскольку вы совсем не знаете арамейский.

-- Кто это не знает? -- Москхион выдал гортанную непристойность, прозвучавшую намного хуже, чем что-либо по-гречески.

Соклей поморщился.
-- Если это все, что ты можешь сказать, лучше уж не раскрывай рта, -- сказал он, и Москкхион загоготал, довольный произведенным эффектом.

-- Я могу попросить хлеба, вина или женщину, -- вклинился практичный Аристид. -- Что еще нужно? -- Он выучил пару полезных фраз и больше его ничто не интересовало.

-- А ты, Телеф? -- спросил Соклей. -- Ты хоть что-нибудь запомнил?

— Только не я. Я не собираюсь издавать звуки, как будто подыхаю от удушья. Когда вернемся к Итрану, снова попробуешь затащить Зильфу в постель? Думаешь, на этот раз получится?

Соклей попытался сохранить достоинство:
— Понятия не имею, о чем ты. — Он надеялся, что не покраснел, или что хотя бы борода скрыла внезапный румянец. Откуда моряки узнали?

По сравнению с хриплым, бесстыдным смехом Телефа арамейская непристойность Москхиона казалась совершенно невинной.
— Без обид, но конечно знаешь. Думаешь, мы не заметили, как ты мечтаешь о ней? Да ладно! Я тоже считаю, что на этот раз все получится. Ты ей нравишься, уж поверь. Иногда они просто скромничают, вот и все. Надо только надавить посильнее, и получишь, что хочешь, — он недвусмысленно покачал бедрами.

Москхион и Аристид согласно склонили головы. Соклей задался вопросом, означало ли это, что его шансы действительно высоки, или просто все трое ошибаются?

"Скоро узнаю, — подумал он. — Должен узнать". Награда стоила риска. Внезапно он начал понимать Менедема лучше, чем хотелось бы. Как же теперь бранить его, если знаешь, почему он так поступает?

Соклей попытался уговорить себя, что, в отличие от брата, он ничем и никем не рискует, пытаясь выяснить, пойдет ли Зильфа с ним в постель. Но, также в отличие от Менедема, он учился в Лицее и знал, как бороться с самообманом. Он прекрасно понимал, что лжет самому себе. Утешительно и приятно, но лжет.

Что, если Зильфа рассказала Итрану, что Соклей пытался ее соблазнить? Что тот сделает, когда родосцы снова появятся на его пороге? Не захочет ли размозжить Соклею голову кувшином вина, или проткнуть его копьем или любым другим оружием? Предположим, что все наоборот. Предположим, Итран на Родосе неподобающе отнесся к жене Соклея (если бы у него была жена). Что бы он сделал с обидчиком? Нечто такое, что тот запомнит на всю жизнь, долгую или короткую.

И тем не менее, Соклей повел моряков с "Афродиты" в гостиницу, которую они покинули всего несколько дней назад. Пробираясь по узким извилистым каменистым улочкам Иерусалима, он говорил себе, что это безумие. Время от времени ему приходилось спрашивать у прохожих дорогу, подкрепляя просьбу крошечными серебряными монетками. Никто не схватил его за тунику и не закричал: "Не ходи туда! Наверное ты и есть тот влюбленный иониец, которого поклялся убить Итран!" Соклей решил, что это хороший знак, хотя и признавал, что снова пытается себя обмануть.

— Вот та улица, — сказал Аристид, когда они, наконец, свернули на нее. — Мы только что прошли бордель, и впереди гостиница Итрана.

— Да, это она, — глухо отозвался Соклей. Его сердце выскакивало из груди, живот скрутило. Он чувствовал, что совершает ужасную ошибку. Соклей открыл рот, чтобы сказать, что нужно пойти в другое место.

Но было слишком поздно, из дверей вышел сам Итран с корзиной мусора и вывалил его на улицу рядом со входом. Он собирался вернуться внутрь, но заметил приближающихся к нему четверых родосцев. Соклей сжался и прикинул, не достать ли лук Менедема, хотя он не успел бы натянуть тетиву, и уж тем более выстрелить, прежде чем Итран ринулся к ним.

Но вдруг хозяин гостиницы... помахал им.
— Радуйтесь, друзья мои, — закричал он по-гречески. — На Асфальтовом озере все прошло благополучно?

— Неплохо, благодарю тебя, — ответил Соклей, беззвучно выдыхая от облегчения. Что бы ни произошло, Зильфа ничего не рассказала.

— Останетесь на пару дней? — с надеждой спросил Итран. — Мои старые комнаты свободны. — Соклей понял, что тот хотел сказать "ваши комнаты".
— Благодарю, — сказал он и кивнул, как делали в здешних местах. Перейдя на арамейский, он добавил: — От всего сердца благодарю тебя, мой господин.

— Я твой раб, — также по-арамейски ответил Итран. — Проси, что хочешь, и оно будет твое.
Арамейский был просто создан для цветистых обещаний, которые никто не собирался выполнять.

Интересно, что было бы, если бы я сказал: "Пусть твоя жена греет мою постель до отъезда в Сидон, — подумал Соклей. — Хотя нет, не интересно. Разница между любезными обещаниями и реальностью стала бы очевидной в одно мгновение."

Пока эти раздумья наполняли голову родосца, Итран закричал:
— Зильфа! Наливай вино! Ионийцы вернулись!

— В самом деле? — донесся мягкий низкий голос его жены. — Добро пожаловать.

— Да, — горячо закивал Итран. Он снова перешел на греческий, чтобы моряки с "Афродиты" тоже поняли: — Мы вы все очень рад. Входить, пейте вино. Рабы позаботятся о ваших животных.

Телеф, Аристид и Мосхион были бы рады немедленно воспользоваться приглашением, но Соклей сухо сказал:
— Разгрузите осла, прежде чем мы начнем пить. Мы проделали за товаром слишком долгий путь, чтобы дать его кому-нибудь украсть, тогда проще было оставаться на Родосе.

Моряки хмуро повиновались. Всего через несколько минут они уже сидели и пили налитое Зильфой вино. В комнате было темно, свет проникал только сквозь дверной проем и пару узких окон. Из-за полумрака и толстых глинобитных стен внутри гостиницы было намного прохладнее, чем в пекле снаружи.

— Гекатей еще здесь? — спросил Соклей Зильфу, снова наполнявшую его чашу.

Она покачала головой.
— Нет. Он уехал на следующий день после тебя, отправился домой, в Египет. — Она небрежно пожала плечами. — Он умный человек, но не настолько, насколько думает.

— Полагаю, ты права, — согласился Соклей, задаваясь вопросом, не скажет ли она то же самое о нем самом, когда он уедет в Сидон. Так или иначе, он понадеялся, что такого не случится. Поскольку моряки с акатоса почти не знали арамейского, Соклей мог говорить свободно, и воспользовался этим, добавив: — Я думаю, ты прекрасна.

— А я думаю, что тебе не следует говорить такое, — тихо ответила Зильфа. Снаружи, во дворе застучал Итран, вероятно, чинил дверь одной из комнат. Поток гортанных арамейских ругательств возвестил, что он попал себе по пальцу.

Аристид залпом осушил чашу с вином.
— Что скажете, если мы навестим девушек вниз по улице? — по-гречески спросил он. Мосхион и Телеф согласно наклонили головы, и все трое заторопились прочь из гостиницы.

— Куда это они? — поинтересовалась Зильфа.

— В бордель, — ответил Соклей. Итран всё колотил во дворе, и пока он этим занимался, всем было очевидно, где он находится. — Я не хотел уезжать. И я рад, что вернулся.

— И скоро снова уедешь.

Соклей пожал плечами и кивнул. Он уже почти привык к этому жесту.
— Да, это так. Я бы хотел, чтобы все было иначе, но это так. — Он дотронулся до ее руки, всего лишь на мгновение. — У нас мало времени. Разве не стоит воспользоваться им?

Зильфа отвернулась от него.
— Ты не должен говорить такое. Ты заставляешь меня думать о том, о чем не следует.

— Ты думаешь, что я думаю, что ты прекрасна? Думаешь, что я думаю, что ты мила? Что я хочу любить тебя? Тебе следует об этом подумать, потому что это правда.

Все еще не глядя на него, Зильфа заговорила очень тихо:
— Я не должна слушать такое от тебя. Я никогда раньше такого не слышала. — Она засмеялась. — Я слышала подобное от мужчин, которые хотели переспать со мной. Какая жена содержателя гостиницы такого не слышала? Но ты... ты говоришь серьезно. Ты не лжешь мне, просто чтобы затащить в постель.

— Да, я серьезно. И я не лгу.

— Не следует говорить такое всерьез, — настаивала Зильфа. — Я никогда не слышала такого от тех, кто говорил серьезно.

— Никогда? — Соклей вздернул бровь. — Ты уже говорила. Твой муж должен был говорить тебе такие слова.
С улицы продолжал доноситься стук молотка.

— Итран хороший человек, — сказала Зильфа, будто Соклей это отрицал.

Он ничего не ответил, позволил словам повиснуть в воздухе, дал ей услышать их еще и еще раз внутри себя. Она закрыла лицо руками, плечи ее дрожали. На миг Соклей пришел в ужас. Если она заплачет достаточно громко, чтобы услышал Итран, что Соклей с ним сделает? Неизвестно, но точно ничего хорошего.

— Я думаю, — сказала Зильфа, — я думаю, что лучше тебе сейчас уйти в свою комнату.

— Я лучше буду сидеть здесь, пить вино, говорить с тобой и смотреть на тебя, любоваться твой красотой, — ответил Соклей.

Иудейка резко обернулась к нему. Её темные глаза сверкнули.

— Я же сказала - иди в свою комнату,— огрызнулась она. — Ты вообще понимаешь меня?

— Я понимаю, что ты говоришь. Я не понимаю почему ты так говоришь, — ответил Соклей. В который раз вопрос "почему" стал самым важным.

Но он не получил ответа.
— Уходи! — потребовала Зильфа, и Соклей не мог ответить ей отказом в ее гостинице, в ее городе, ее стране и с ее мужем неподалеку. Он залпом допил вино и поспешно вышел, направляясь в свою комнату. Итран помахал ему, Соклей ответил, иначе бы трактирщик что-нибудь заподозрил. Часть его стыдилась, что он ведет себя так дружелюбно с человеком, чью жену хочет затащить в постель. Однако, другая часть... Увидев во дворе большой камень, эта часть хотела размозжить им Итрану голову.

Он вошел в комнату и закрыл дверь, продолжая кипеть внутри. Стук молотка Итрана не стал тише. Соклей вышагивал в тесной комнатушке, чувствуя себя в западне. Что он может сделать? Разве что лечь спать, но ему не хотелось, или шагать и злиться. Этого он тоже не хотел, но все равно делал.

Спустя целую вечность стук прекратился. Соклей продолжил мерить шагами комнату, жалея, что не пошел в бордель с моряками. Но если он сейчас пойдет туда, они узнают о его неудаче с Зильфой, а ему не хотелось унижаться прямо сейчас. Лучше пусть это случится попозже.

Кто-то постучал в дверь. Обратив, наконец, внимание на звук, Соклей понял, что стучат уже некоторое время. Он подивился, почему моряки так рано вернулись из борделя. Но за дверью оказались не они, а Зильфа.

— О, — растерянно сказал Соклей, — это ты.

— Да, я, — она проскочила внутрь мимо Соклея, застывшего, будто он только что увидел Горгону и превратился в камень. — Ты ненормальный? — спросила она, — закрой дверь. Быстрее!

— О, — снова произнес он. — Да, — он сделал, как она сказала и снова обрел способность двигаться, хотя и немного вяло.

— Итран куда-то ушел. Раб куда-то ушел. Так что...
Зильфа на мгновение умолкла. Во мраке крохотной комнаты её глаза казались огромными. Внезапно она злым жестом сбросила сначала верхнюю одежду, а потом и нижнюю рубашку.
— Скажи, что ты любишь меня, — попросила она, — скажи, что считаешь меня прекрасной. Заставь меня поверить в это хотя бы на мгновение. —
Она грубо и хрипло рассмеялась, словно кто-то ломал пучок сухих веток. — Это будет не трудно. Никто больше не скажет мне подобных слов.

— В самом деле? — спросил Соклей, и Зильфа кивнула. — Ты раньше говорила об этом, и это очень плохо. Плохо для тех, кто не использовал такой шанс. Ты прекрасна, и я буду любить тебя так сильно, как смогу.

— И говори со мной, — отвечала она, — говори мне все эти слова. Я хочу их слышать.

Вообще-то большинство женщин желали, чтобы Соклей молчал, пока занимался с ними любовью. Поговорить до или после - нормально. Во время? Никогда раньше никто не просил его разговаривать во время. Если бы он мог говорить на греческом. На арамейском он не знал, как сказать и десятой части того, что хотел сказать ей.

Но Соклей постарался. Между поцелуями и ласками он уверял ее, что она самая прекрасная и очаровательная женщина из всех, что все, кто упустил возможность сказать ей об этом - просто ослы, идиоты, тупицы. И он верил во всё, что говорил. Он ласкал языком мочку ее уха, шею, темные соски, его пальцы гладили ее между ног. Зильфа выгнулась и тяжело задышала.

Когда он вошел в нее, Зильфа зашипела, он никогда не слышал, чтобы женщина издавала подобные звуки. Она почти мгновенно достигла пика наслаждения и повернула голову так, чтобы подушка заглушила ее стон, а Соклей всё продолжал и продолжал, Зильфа снова воспламенилась и еще раз задышала часто-часто и застонала, позабыв, что нужно сдерживаться. Соклею стоило бы напомнить ей про это, но его захлестнул собственный экстаз,
неотвратимый, как лавина.

— Я люблю тебя, — снова сказал он, прежде чем волна экстаза накрыла его с головой.

Зильфа разрыдалась и оттолкнула его.
— Я согрешила. Я грешница и дура, — она одевалась с немыслимой скоростью. Одевшись, она продолжила. — Ты уедешь завтра. Если ты не уедешь завтра, я расскажу Итрану о том, что мы наделали. Я согрешила. О, как же я согрешила.

— Я не понимаю, — сказал Соклей.

— Что тебе не понятно? — ответила Зильфа, — Я злилась на мужа из-за того, что он не говорил мне приятных слов и сделала ошибку. Я согрешила, и теперь единый бог накажет меня за это.

Соклей и ранее слышал, что иудеи говорят о грехе. Это что-то типа религиозной нечистоты у эллинов, но страшнее. Он понял, что Зильфа решила, что её вредный бог злится на неё.
— Я сделаю так, как ты скажешь, — сказал он со вздохом.

— Так будет лучше для тебя, — она бросилась к двери. Она не хлопнула дверью, а прикрыла, и Соклей рассудил, что наверняка она не собирается устраивать сцену. Он снова вздохнул. Он поимел ее, ублажил, но она все равно несчастна. А он счастлив? Нужно подумать. Часть его однозначно рада. Остальная часть? Он не был уверен насчет остального.

Глава десятая

— Говорят, что финикийцы сжигают своих детей, если дела идут плохо, — рассказывал Менедем солдату, с которым попивал вино, — Но так ли это? Они на самом деле приносят такую жертву богам?

— Воистину, — ответил наёмник. Его звали Аполлодор, он приехал из Пафоса, с Кипра, и говорил на старомодном островном диалекте. — Истина в том, родосец, что именно так они и поступают во имя своей веры, и любой, кто откажется или спрячет своего ребёнка, будет разорван на части, если только просочится слух о подобном своеволии.

— Безумие, — проворчал Менедем.

— Ага, похоже на то, — согласился Аполлодор, — но, послушай, если бы варвары вели себя цивилизованно, тогда они бы перестали быть варварами, а казались бы, скорее, эллинами.

— Наверное. — К тому времени Менедем уже выпил достаточно, чтобы его сознание немного затуманилось, а может быть и не немного. — Когда мой брат вернётся из Иудеи, я без сожалений распрощаюсь с этими местами.

— Вернешься домой? — спросил пафосец. Менедем кивнул. Аполлодор махнул финикийцу-трактирщику, заказывая еще вина. Парень кивнул и махнул в ответ, что понял, и принес кувшин вина. Наёмник повернулся к Менедему. — А ты не думал остаться здесь?

— Только в ночных кошмарах, — ответил Менедем. Большинство из которых крутилось вокруг Эмастарт. Он боялся, что жена трактирщика будет являться ему ночами и спустя годы, визжа - Binein! Binein! Он не знал другой женщины, с которой идея совокупления казалась бы еще менее привлекательной.

— Не как торговец, я имею ввиду. Не как купец, — продолжал Аполлодор, — а солдатом, воином.

— За Антигона?

— Воистину, за Антигона, — ответил наёмник. — Он великий человек, величайший в наши поганые времена. За кого же еще махать мечом?

— Я бы с радостью сражался за Родос, как и каждый мужчина, если он не полный трус стал бы драться за свой полис, — ответил Менедем, — но я никогда не думал стать наемником, — сильно преуменьшил он свое отношение к этому вопросу.

— Мой дорогой, да ведь это самая лучшая жизнь! — воскликнул Аполлодор, — еда и жилье в мирное время, оплата опять же. И не забывай про трофеи, когда гремят барабаны, и ты идёшь на войну.

— Нет уж, спасибо, — ответил Менедем, — я мирный человек. Не хочу никому создавать никаких проблем и не вступаю в драку ради удовольствия.

— Честное слово, это просто глупо! — воскликнул Аполлодор, — Как же иначе показать миру, что ты лучше, чем твой противник?

— Взяв серебро, которое он хотел придержать, — ответил Менедем. — Зная, что оставил его в дураках.

— В дураках? — презрительно отмахнулся наёмник. — Оставь его рабом или трупом. А серебро добудешь, продав мерзавца.

— Понятно. Такая жизнь подходит тебе, — сказал Менедем. — А я так жить не могу. Я хочу не этого.

— И зря. Ты вполне мог бы стать солдатом. Я вижу, ты крепкий и ловкий. Такие ценятся больше, чем просто здоровяки, не слушай никого, кто скажет, что это не так.

— Да мне это всё равно, не хочу я носить копье, меч и щит, — сказал Менедем.

— Так выпей ещё вина, — ответил Аполлодор и махнул трактирщику, чтобы тот снова долил чашу Менедема, хотя там ещё оставалось на четверть.

Менедем уже был достаточно пьян, но рассудок ещё работал. "Он старается меня напоить, посильнее напоить, — думал он. — А зачем он так делает?" Перед ним появился ухмыляющийся виночерпий с кувшином.
— Погоди, — сказал Менедем, накрыл свою чашу ладонью и обернулся к наёмнику. — Думаешь, сумеешь вусмерть меня напоить и сделать солдатом, пока я не соображаю, что случилось?

Аполлодор изобразил удивление и растерянность. Менедем много раз видел, как подобное делали гораздо лучше.
— Да зачем же мне делать такое зло, наилучший? — невинно поинтересовался наёмник.

— Уж не знаю, зачем, но могу сделать некоторые предположения, — ответил Менедем. — Какую плату ты получаешь за каждого нового рекрута?

Он продолжал следить за солдатом с Пафоса. Конечно, Аполлодор вздрогнул, хотя и сказал:
— Понятия не имею, о чём ты, друг мой, ведь я поистине хотел лишь приятной беседы, которой мы оба могли бы весь день наслаждаться. Я и не надеялся встретить такого приятного компаньона в столь жалком месте.

— Звучит прекрасно, — сказал Менедем, — но я не верю ни слову, — Он осушил свою чашу и опустил обратно на стол. — Больше не желаю вина, — сказал он трактирщику на греческом. Потом, на всякий случай, добавил два слова на арамейском: — Вино? Нет!
Соклей был гордился мной, — подумал он, поднимаясь чтобы уйти.

— Подожди, дружище, — Апполодор положил руку ему на плечо, — Честное слово, ты ошибаешься, и этим обидел меня.

— Я не стану ничего ждать, — ответил Менедем, — Прощай.

Но когда Менедем собрался уходить, Аполлодор крепко вцепился в него.
— Стой, — потребовал наёмник. — Оставайся и пей.
Голос больше не звучал дружелюбно.

- Отпусти меня, - потребовал Менедем. Солдат продолжал удерживать его, и Менедем попытался освободиться борцовским приемом, Аполлодор применил самый распространенный контрприем. Менедем подумал, что наемник сейчас немного узнает о его ловкости. Еще один финт, внезапный рывок, захват...

— Всё! — взвизгнул Аполлодор, когда запястье выворачиволось все сильнее и сильнее. Оба понимали: нажми Менедем чуть сильнее, и оно сломается. Аполлодор заговорил очень быстро: — Ты неверно понял мои намерения, приятель, и...

— Думаю, я их правильно понял, благодарю, — Менедем ещё чуть-чуть согнул запястье наёмника. Что-то хрустнуло, но не кость, а сухожилие или что-то вроде того. Аполлодор ахнул и побледнел, как рыбье брюхо. — Я умею пользоваться и ножом. Если пойдёшь за мной, то очень, очень пожалеешь. Ты меня понял? А? — он ещё немного нажал.

— Да! — прошептал Аполлодор. — Забери тебя фурии, да!

— Хорошо, — Менедем отпустил. Он не поворачивался к солдату спиной, но Аполлодор так и остался сидеть, потирая вывихнутое запястье.— Прощай, — сказал ему Менедем ещё раз и покинул таверну.

На этот раз за его спиной не вспыхнула драка. Уходя, он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Аполлодор не передумал и не решил погнаться за ним, и что у пафосца не нашлось тут друзей, желающих сделать эту работу за него. Никто не вышел из таверны. Менедем ухмыльнулся. Могу поклясться, что нет у Аполлодора друзей, — подумал он.

Свернув за угол, он обнаружил винную лавку другого сорта, из тех, где скорее торгуют вином в амфорах, чем в чашах. Припомнив отличное вино, которым угощал его торговец тканями Закербаал, Менедем заглянул в лавку и поинтересовался:
- Говорит ли здесь кто по-гречески?

Хозяин оказался почти ровесником отца Менедема, с лохматой седой бородой, ещё более лохматыми чёрными бровями и огромным крючковатым носом.
— Говорить немного, — ответил он и раздвинул пальцы, показывая, насколько немного.

Для того, что затевал Менедем, особых знаний языка и не требовалось. Он спросил.
— Есть у вас вино из Библа? Хорошее библосское?

— Вино? Из Библа? — переспросил финикиец, словно не был уверен, что расслышал правильно.
Менедем склонил голову. Потом, вспомнив, что он в чужой стране, закивал. Финикиец улыбнулся в ответ.
— Да. Я иметь. Ты... — похоже, он не сумел припомнить, как сказать "попробовать", или "отведать". Вместо этого, он жестами изобразил, будто пьёт из чаши.

— Да. Спасибо, — Менедем снова кивнул.

— Хорошо. Я дам. Я Маттан сын Маго, — сказал виноторговец. Менедем в ответ назвал своё имя и имя отца. Теперь он наблюдал, как Маттан открывает амфору, и обратил внимание на её форму, в каждом городе существовал свой характерный стиль, где-то они были круглые, где-то продолговатые. Взяв из рук финикийца чашу, он принюхался. Определенно, у вина чувствовался богатый цветочный букет, поразивший его в доме Закербаала.

Он сделал глоток. Как и в тот раз вкус вина оказался хуже, чем тонкий аромат, но вино вполне приличное. Менедем спросил.
— Сколько за амфору?

Когда Маттан ответил "Шесть шекелей — сиклей вы говорить", у Менедема едва челюсть не отвалилась. Двенадцать родосских драхм за амфору такого вина — удачная сделка даже без торга.

Но Менедем не желал, чтобы Маттан узнал его мысли. Он, насколько смог, сделал суровое лицо и сказал:
— Я дам тебе три с половиной.

Маттан произнёс что-то едкое на арамейском. Менедем поклонился. Это вызвало у финикийца смех. Они немного поторговались — и ради самого торга, и потому, что каждый был заинтересован в итоговой цене. И, наконец, сговорились на пяти сиклях за амфору.

После того как они ударили по рукам, заключая сделку, Маттан сын Маго спросил.
— Ты так и не сказал. Сколько кувшинов ты хочешь?

— А сколько у тебя есть? — спросил в ответ Менедем.

— Я смотреть.
Маттан пересчитал амфоры библосского, покоившиеся на деревянных полках, протянувшихся вдоль стен его лавки. Потом удалился в заднюю комнату за стойкой. Возвратившись, он сказал: "Сорок шесть". Подтверждая, что число верно, он четыре раза сжал и разжал пальцы обеих рук, а потом показал одну и поднятый вверх указательный палец другой.

— У тебя есть счётная доска? — спросил Менедем. Ему пришлось дополнять вопрос жестами прежде, чем Маттан понял и извлек доску из-под стойки. Менедем защёлкал камешками по желобам. Вскоре, подняв взгляд на финикийца, он объявил: — Выходит, я должен тебе двести тридцать сиклей.

Маттан сын Маго следил за тем, как он считает. Финикиец кивнул.
— Да, правильно, — произнес он.

— Отлично, — сказал Менедем, — я пойду за деньгами и приведу матросов с корабля, чтобы забрать вино.

— Хорошо, здесь я, — ответил Маттан.

Если бы сейчас на борту "Афродиты" находилась вся команда, они могли бы отнести весь груз за один раз, но поскольки многие развлекались в Сидоне, пришлось сходить трижды. К моменту, когда они закончили таскать тяжёлые амфоры на купеческую галеру, люди взмокли и валились с ног от усталости. Те, кто умел плавать, попрыгали голышом с корабля в воды гавани, чтобы охладиться. Менедем выдал тем, кто носил амфоры, дополнительную дневную плату.

— Умно, шкипер, — похвалил Диоклей, — тебя станут больше любить.

— Они заслужили это, — ответил Менедем, — люди работали как рабы.

— Теперь мы, кажется, неплохо нагружены для возвращения домой, — начал перечислять келевст, — изысканный шёлк, который ты нашёл, пурпурная краска и теперь это прекрасное вино.

— Только об одном мы забыли, — произнес Менедем.

— О чём?— нахмурился Диоклей, — мы всё собрали, больше ничего в голову не приходит.

Менедем ответил одним словом.
— Соклей.

***

Соклей оглянулся на Иерусалим с гребня холма на северной стороне, откуда он впервые получил хороший обзор главного города Иудеи. Он вздохнул. Рядом с ним расхохотался Телеф.
— Ну и как она в постели, хороша? — поинтересовался он. Аристид и Мосхион усмехнулись и придвинулись ближе, чтобы услышать ответ Соклея.

После краткого размышления он ответил:
— Не знаю, — как он мог промолчать, когда эти моряки уже знали куда больше, чем ему хотелось. — На самом деле не знаю. Но ведь это иначе когда... когда ты это не покупаешь?

Аристид склонил голову.
— Слаще всего, когда отдаются по любви.

Менедем всегда так считал и потому гонялся за чужими женами вместо или в дополнение к походам по борделям. Теперь, соблазнив Зильфу, Соклей его понял. Он снова вздохнул. Он ее не забудет, но вполне возможно, что она проведет остаток жизни в попытках забыть его. Соклей хотел бы совсем не этого, но так уж вышло.

Телеф снова хрипло и похотливо рассмеялся.
— Как по мне, все равно, лишь бы перепало.
Двое остальных моряков тоже засмеялись, а Москхион согласно склонил голову.

В одном Телеф прав. Удовольствие от самого акта для мужчины не слишком отличается, спит он со шлюхой, собственной женой или кем-то еще. Но его значение, что мужчина ощущает по отношению к себе и партнерше впоследствии, может и должно сильно отличаться.

Если бы тут был Менедем, Соклей продолжил бы спор, а с Телефом не стал. Чем меньше он говорит с моряком, тем лучше.
— Давайте-ка пошевеливаться. Чем быстрее пойдем, тем скорее вернёмся в Сидон и на "Афродиту".

Аристид, Мосхион и Телеф одобрительно заворчали.
— Клянусь богами, как же хорошо будет поговорить по-гречески с кем-то еще, кроме нас, — сказал Москхион.

— Точно, — согласился Аристид. — Нас уже тошнит от голосов друг друга. Ой, не хотел тебя обидеть, молодой господин, — поспешно добавил он, взглянув на Соклея.

— Не переживай. Я знаю, что вас от меня тошнит.

Он умолчал об очевидном следствии, но Аристид догадался сам:
— Тебя от нас тоже, да?

И снова Соклей оказался перед дилеммой: нелицеприятная правда или откровенная ложь, но решил не выбирать ни то, ни другое. С хитрой ухмылкой он спросил:
— И как только тебе такое в голову пришло?
Моряки рассмеялись. Всё лучше, чем оскорбить их или обойтись как с тупицами.

Они отправились в путь. Через некоторое время Телеф предложил:
— Думаю, нам надо держать оружие наготове. До сих пор все шло гладко, обидно будет, если нас ограбят, когда мы почти вернулись в Сидон.

Соклей хотел бы возразить, что он беспокоится по пустякам, очень хотел, но не мог.
— Хорошая идея, — с сожалением сказал он.

В пути он и так не убирал далеко лук Менедема, а сейчас вынул его из колчана и накинул тетиву. Сам колчан со стрелами он носил на левом боку, перекинув кожаный ремень через правое плечо.
— Ты похож на скифа-кочевника, — заметил Аристид.

— Это колчан выглядит так, будто принадлежит скифу-кочевнику, — тряхнул головой Соклей. — поскольку мы пользуемся такими же. Полагаю, мы позаимствовали у них идею. Но скажи мне, драгоценнейший, где это ты видел скифа верхом на муле? — Моряки снова расхохотались. Соклей, абсолютно равнодушный к тому, на ком он едет, тоже посчитал эту мысль забавной.

К полудню на дороге им повстречались шестеро иудеев, молодые мужчины, довольно оборванные и все вооруженные копьями и мечами. Они внимательно осмотрели Соклея и его товарищей. Родосцы ответили тем же, обозначив, что не хотят драки, но вполне способны дать отпор, если потребуется.

Проходя мимо друг друга, обе компании наполовину сошли с дороги. Никто не хотел давать повод для ссоры.
— Мир вам, — окликнул иудеев на арамейском Соклей.

— И вам мир, — ответил один из них.

Кто-то пробормотал кое-что другое, чему Соклей обрадовался еще больше: "Не стоит с ними связываться." Пара его сотоварищей кивнули.

Тем не менее, Соклей несколько раз оглядывался, проверяя, не преследуют ли их иудеи. Один раз он увидел, что иудей тоже оглядывается.
— Мы заставили их уважать нас, — сказал он остальным родосцам.

— И очень хорошо, — отозвался Москхион. — Я тоже уважаю ублюдков, превосходящих числом, уж поверь мне.

— Если встретим шесть, восемь или даже десять разбойников, ничего страшного, — сказал Соклей. — Такая маленькая группа увидит, что у нас есть зубы. Они могут нас побить, но это будет стоить им половины их людей. Тот человек сказал, что не стоит с нами связываться. Так подумает и большинство остальных.

— А если их будет сорок или пятьдесят? — опасливо спросил Аристид. — Такая шайка растопчет нас и не заметит.

— Шаек по сорок-пятьдесят человек не так много, — опередил Соклея с ответом Телеф. — Это уже почти армия, им нужна своя деревня, ведь прокормить такое количество народа непросто. И против таких больших банд отправляют солдат. Большинство разбойников снова превращаются в крестьян, когда их начинают разыскивать солдаты, а большой шайке такое не провернуть, крайне сложно — слишком многие знают, кто они и где обитают. Она либо разделяется на мелкие группы, либо вступает в бой.

Аристид обдумал сказанное и склонил голову:
— Разумно.

Действительно, разумно. Настолько разумно, что Соклей очень внимательно оглядел Телефа. Откуда у него такие знания о жизни разбойничьих шаек? Не состоял ли он в одной из них? А может, и не в одной? Соклей бы нисколько не удивился. Ему встречались трактаты о таких предметах как кулинария или постройка катапульт, но он никогда не слыхал о таком, где бы говорилось о том, как стать успешным разбойником. Но даже если бы подобная чудовищная книга и существовала, вряд ли Телеф умел читать.

Москхион, по всей видимости, думал о том же.
— Я бросил ремесло ловца губок, потому что работа гребца лучше. А ты что делал, прежде чем стал моряком, Телеф?

— Да так, всякое-разное, — Телеф не стал вдаваться в подробности.

Возвращаться в Сидон эллины решили более западным маршрутом. Они провели ночь в селении под названием Гамзо, таком маленьком, что там даже не было гостиницы. С разрешения местных жителей Соклей развел посреди рыночной площади костер, купил хлеба, масла, вина и, чувствуя себя расточительным, утку. Вместе с остальными он зажарил мясо на огне.

Дети, да и многие взрослые, вышли из домов поглядеть на родосцев. Как всегда в Иудее, Соклей задался вопросом, видели ли они эллинов раньше. Он поднялся на ноги, поклонился на все стороны и сказал на арамейском:
— Мир всем вам.

Несмотря на то, что он уже торговался, покупая еду, некоторые казались удивленными тем, что он говорит на их языке. Судя по их лицам, кое-кто удивился, что он вообще говорит. Но трое или четверо ответили:
— И тебе мир.

Ответ прозвучал недостаточно тепло. Соклей снова поклонился и сказал:
— Пусть ваш единый бог благословит Гамзо и всех его жителей.

На этот раз лица иудеев осветили широкие улыбки. Все мужчины поклонились Соклею.
— Пусть единый бог благословит и тебя, путник, и твоих друзей, — сказал старик, а остальные согласно кивнули.

— Встаньте, — прошипел по-гречески Соклей. — Поклонитесь им. Ведите себя дружелюбно.

Один за одним моряки встали. Аристид сумел произнести на арамейском "Мир вам", а Москхион оставил при себе свои ужасающие арамейские непристойности. Соклей улыбнулся.

Другой седобородый старик в шерстяном одеянии сказал:
— Вы ионийцы, не так ли? — Соклей не забыл кивнуть. Иудей продолжил: — Мы слышали дурное об ионийцах, но вы кажетесь неплохими людьми, хоть и чужестранцы. Пусть единый бог благословит и хранит вас. Пусть обратит к вам лицо свое и дарует вам мир.

— Благодарю тебя, — ответил Соклей и поклонился. Чуть запоздало остальные тоже начали кланяться. — И мы благодарим вас за щедрое гостеприимство, — добавил Соклей.

— Вам рады в Гамзо, — ответил иудей, по всей видимости, главный в деревне. Он подошел, взял Соклея за руку и расцеловал в обе щеки, затем проделал то же самое с остальными родосцами. Вслед за ним подошли и другие и так же приветствовали Соклея и его спутников. Даже женщины придвинулись ближе, но с ними обошлось без поцелуев и рукопожатий. Вспомнив о поцелуях Зильфы в Иерусалиме, Соклей вздохнул. Он как-то умудрился и порадовать ее и одновременно сделать совершенно несчастной.

Решив, что родосцы неопасны, жители Гамзо разошлись по домам, но Соклей все равно сказал:
— Мы разделимся и будем караулить всю ночь. Мало ли что. — Никто не стал с ним спорить, хотя он ожидал, что как минимум Телеф возразит, что один часовой не помешает местным сделать все, что им вздумается. "Может, они начали принимать меня всерьез," — с гордостью подумал Соклей.

Наутро Телеф ратовал за раннее отбытие. Гордость Соклея возросла. Временами даже этот несносный матрос стал вести себя разумно. Соклей задался вопросом, не его ли примеру следует Телеф.

В третьем часу дня Соклей заметил на Телефе золотой браслет.
— Где ты его взял?

— В той нищей дыре, где мы ночевали, — хитро ухмыльнулся моряк.

Это могло означать только одно. Соклей хлопнул себя по лбу.
— Папай! Ты его украл?
Вот тебе и ответственное поведение.

— Не о чем переживать, — утешил Телеф. — Мы больше не увидим эту деревню.

— Они отнеслись к нам как к друзьям, и вот как ты им отплатил? — Телеф только пожал плечами. Соклей попробовал зайти с другой стороны. — А что, если все мужчины Гамзо пустятся в погоню, чтобы выпустить нам кишки?

Телеф оглянулся и снова пожал плечами.
— Я смотрел. Ни облачка пыли, ничего. Мы уже далеко, они нас не догонят. Клянусь Гермесом, тот тупица, у которого я его украл, еще даже не понял, что он пропал.

— Неудивительно, что ты клянешься богом воров, — буркнул Соклей, и Телеф снова ухмыльнулся безо всякого раскаяния. Соклей мог бы говорить еще долго, но решил, что чужеземная дорога - не место для этого. Кроме того он решил, если жители Гамзо придут за браслетом, без сожаления выдать им и украшение, и самого Телефа.

Эту мысль он оставил при себе, не зная, как отреагируют Аристид и Москхион и не желая рисковать своей властью без необходимости. Но поклялся себе поговорить с Менедемом о том, чтобы бросить Телефа, когда вернется в Сидон. Человек, крадущий у варваров, которых он больше не увидит, может и не станет красть у своих сотоварищей. Может.

До конца дня Соклей всё оглядывался через плечо, но за ними никто не гнался. С одной стороны это его обрадовало, с другой - разочаровало. Он мог бы использовать иудеев как предлог, чтобы избавиться от Телефа.

Крестьяне работали в виноградниках и оливковых рощах. Пастухи гнали стада по холмам. В небе кружили ястребы, высматривая мышей и других зверьков, которых могли вспугнуть проходящие стада. Соклей увидел, как один рухнул вниз и поднялся с трепыхающейся в когтях добычей, которая вскоре затихла.

Когда солнце уже опускалось к Внутреннему морю, к родосцам приблизилась еще одна группа молодых иудеев. Восемь человек, все вооружены. Соклею не понравилось, как они встрепенулись, завидев его со спутниками. Они напомнили ему стаю собак, увидевших больную овцу и решивших ее растерзать.

— Давайте-ка сойдем с дороги и пропустим их, — предложил он. — Смотрите, мы можем укрыться за теми валунами, если потребуется.

Он надеялся, что моряки посмеются и скажут, что он боится собственной тени, но они согласно склонили головы. Телеф сказал:
— Хорошая мысль. Они кажутся мерзкой шайкой, я с радостью увижу их спины.
Если даже он посчитал иудеев опасными, это весьма вероятно означало неприятности.

К тому времени как встречные поравнялись с эллинами, те уже спрятались за камнями, достали из поклажи шлемы и нацепили на головы. Иудеи продолжили путь на юг, кое-кто чертил копьем по земле. Доспехов у них не было.

Один помахал эллинам:
— Мир вам!
Некоторые его приятели засмеялись, и Соклею не понравился лающий, издевательский смех. Он не ответил.

— Может, они решат, что мы крепкий орешек, и пойдут дальше, — сказал Мосхион. — Ты говоришь, так обычно бывает.

— Надеюсь, — ответил Соклей, глядя на удаляющихся в направлении Гамзо иудеев. — И тем не менее, нам пока не следует выходить. Может, они попытаются вернуться и застать нас на открытом месте. — Он подумал о ястребе и о том, как быстро зверек перестал биться в его когтях.

Аристид всматривался в щель между двумя большими камнями. Примерно через четверть часа он замер.
— Они идут!

— Вот чума! — воскликнул Соклей. Он проявил осторожность, но все же не верил, что иудеи вернутся и попытаются их ограбить. Но взглянув в южном направлении, он убедился, что Аристид прав. Иудеи неслись по полям к укрытию, где сидели родосцы.

— Стреляй в презренных катамитов! — крикнул Москхион.

Соклей наложил стрелу на тетиву и прицелился в ближайшего иудея. Тот пока не в зону поражения, но скоро будет. Соклей оттянул тетиву до груди, а затем, в персидской манере, еще дальше - до уха. Потенциальный грабитель бежал прямо на него, наверное, не замечая эллина среди камней.

Ну что же, — подумал Соклей, и выпустил стрелу. Тетива ударила его по запястью. Настоящие стрелки носили кожаную защиту, Соклей знал про защиту, но не обладал такой. И все таки он почувствовал себя настоящим стрелком, когда его стрела ударила иудея прямо в грудь.

Злодей пробежал ещё пару шагов, вцепившись в древко стрелы. Затем его ноги внезапно подогнулись и нападавший рухнул на землю. Остальные иудеи заорали от страха и неожиданности.

— Браво! Отличный выстрел! — закричали и родосцы, — давай еще разок!

— Попробую, — Соклей снова натянул тетиву, — Набегающие враги и не пытались уворачиваться. Еще легче было бы, только если бы они совсем остановились. Одним плавным движением он поднял лук, натянул тетиву и выпустил стрелу.

Второй иудей упал со стрелой в бедре и изверг ужасный вопль боли и ужаса. Соклей не думал, что рана смертельная, но раненый уже не боец, это точно. Чего еще желать?

— Поубивай их всех! — вскричал Телеф.

— Делаю, что могу, — ответил Соклей. Он уже уменьшил соотношение с невыгодного два к одному, до три к двум. Но те иудеи, которых он еще не подстрелил, опасно приблизились.

Он снова выстрелил, но на этот раз промахнулся, хотя должен был легко попасть. Следующую стрелу он схватил в отчаянной спешке. Времени оставалось только на один выстрел, а затем начнется рукопашная. Он выстрелил снова в того же бандита, и стрела попала тому чуть выше переносицы. Иудей упал, умерев еще до того, как коснулся земли.

Уже никто не кричал. Выжившие иудеи карабкались к родосцам. Некоторые бросали камни, заставляя греков опустить головы пониже.
— Да будь они прокляты, — прорычал один из грабителей, — они уже слишком дорого нам обошлись.

— Мы должны отплатить! — сказал другой. — Давай же, будь смелей!

Они не могли знать, что Соклей понимает арамейский. Он не ответил на их приветствие. Пока это не имело значения, но могло пригодиться.

Камень ударился о скалу чуть выше его головы и, отскочив, ударил по затылку. Он вскрикнул и увидел, как иудей с мечом движется к нему. Яростное рычащее лицо.

А у Соклея только маленький нож на поясе. Он нагнулся и поднял один из тех камней, что грабитель бросил в него, и со всей силы метнул его в обратном направлении. Камень попал иудею в плечо, и тот грязно выругался. Соклею еле сдерживал дурацкий смех, рвущийся наружу, ругательство было тем же, что и несколько дней назад произнес по дороге Москхион. Родосец схватил еще один камень, снова бросил в противника и попал по ребрам. После этого иудей решил, что ему хватит, развернулся и убежал прочь, прижимая руку к груди. Соклей надеялся, что ему удалось что-то сломать.

Он завертелся, пытаясь помочь товарищам. Москхион и Телеф бились изо всех сил, Аристида же не было видно среди скал, но времени искать его не было.
— Элелеу, элелеу! — закричал Соклей и бросился на пару иудеев, окружавших Телефа.

То ли крика, то ли звука шагов оказалось достаточно, чтобы напугать их. Они обратились в бегство, как и их компаньон мгновение назад.
— Не думал, что это обойдется нам так дорого, — прокричал один из них, убегая в даль.

— Кажется, мы прогневили единого бога, — отвечал ему подельник.

Соклей подумал, что ограбление путешественников, не причинивших тебе никакого вреда, вполне могло прогневить бога. Он и Телеф переключились на пару, от которой отбивался копьём Москхион. Внезапно эллинов стало больше, чем иудеев, и бандиты бежали. Один из них тоже громко жаловался, что бог их оставил. Соклей понимал, что он говорит, но знание арамейского не имело значения в драке.

Вот так и закончилась эта схватка.
— Аристид, — позвал Соклей.

В ответ он сразу услышал стон. Скорее всего, Аристид уже некоторое время стонал где-то рядом за камнями, но в пылу драки Соклей этого не заметил. Теперь, когда его собственной жизни ничто не угрожало, он стал обращать внимание на происходящее вокруг.

Как и другие родосцы.
— Это плохой звук, — сказал Телеф. У него текла кровь из пореза на руке и поцарапанного колена, но, кажется, не замечал, что ранен.

— Да, — подтвердил Соклей и полез по камням, пока не наткнулся на впередсмотрящего "Афродиты". — О, боги, — горестно выдохнул он.

Аристид лежал на боку, обеими руками вцепившись в древко копья, пронзившего ему живот. Кровь стекала по гладкой древесине и скапливалась на каменистой почве под ним. Кровь текла и из его носа и изо рта. Каждый выдох заканчивался стоном. Аристид умирал, но недостаточно быстро.

Из-за плеча Соклея подал голос Телеф.
— Выдерни копьё, и всё кончится. Или так или перережь ему глотку. Так или иначе, нужно покончить с этим.

— Но, — Соклей сглотнул. Убивать врагов из лука на расстоянии - это одно. А оборвать жизнь товарища по кораблю, веселого, остроглазого моряка, уже почти ставшего другом - это совсем другое.

— Он не выживет, — терпеливо настаивал Телевт. — Если у тебя не хватает духу, молодой господин, отойди, я сам позабочусь о нем. Ничего нового для меня.

Хотя Телеф был прав, Соклей мог бы спорить и дальше, если бы Аристид не смог выдавить одно слово: "Пожалуйста".

— Ты это сделаешь или я? — снова спросил Телеф.

— Я сам, — сказал Соклей. — Он тут по моей вине, мне и разбираться.
Несмотря на свои слова, он снова сглотнул. Соклей опустился на колени рядом с Аристидом и попытался убрать руки умирающего с копья, выпившего его жизнь. Но Аристид не отпускал, и Соклей понял, что "смертельная хватка" — не просто клише из дурной трагедии.

— Вытащи его, — снова поторопил Телеф. — После этого он не проживет и двух минут.

— Нет, — тряхнул головой Соклей. Он задрал Аристиду подбородок левой рукой, а ножом в правой перерезал ему горло. Кровь из раны, горячая, влажная и липкая, забрызгала его пальцы. Соклей со вздохом отвращения отдернул руку.

Аристид немного подергался, но недолго. Его руки выпустили копье, и он затих. Соклей отвернулся, и его вырвало на землю.

— Кровь не на твоих руках, молодой господин, — сказал Москхион. — Ты лишь прекратил его мучения. Он сам просил тебя. Мы с Телефом оба это слышали.

— Это верно, — сказал Телеф. — Ты сделал, что нужно, и сделал как подобает. И ты прикончил троих грабителей, а четвертого ублюдка прогнал. Неплохо для того, кто не слишком опытен в бою.

— Да уж, — согласился Москхион. — Я с тобой ссориться больше не собираюсь.

Соклей его не слышал. Он отплевывался, пытаясь избавиться от ужасного привкуса во рту. Он знал, что скоро это пройдет, а вот уйдет ли чернота из его души - неизвестно. Соклей взглянул на тело Аристида и поспешно отвернулся. Его снова замутило.

Но это было еще не всё.
— Мы не можем взять его в Сидон, и не найдем дров для погребального костра. Придется похоронить его здесь.

— Прикроем его камнями, — ответил Телеф, — не хочется пытаться копать эту скудную каменистую землю, особенно без подходящего инструмента.

Он был прав и сейчас, и когда избавил Аристида от боли. Прежде чем приступить к работе, Соклей срезал с головы прядь волос и бросил на тело в знак траура. Москхион и Телеф последовали его примеру. Телеф вырвал копье из живота Аристида и забросил куда подальше. Затем трое выживших родосцев тщательно обложили тело камнями, чтобы не дать собакам, лисам и стервятникам подобраться к нему.

Они исцарапали руки в кровь, но Соклей этого не замечал. Он встал у могилы и пробормотал:
— Спи спокойно, Аристид. Прости, что оставляем тебя в чужой земле. Да обретет твоя тень покой.

Мосхион бросил в щель между камнями пару оболов.
— Это для паромщика, плата за переправу через Стикс, — сказал он.

— Хорошо. — Соклей посмотрел на запад. Солнце висело над самой линией горизонта. — Давайте пойдем вперед и будем идти, пока совсем не стемнеет или пока не найдем место для лагеря, которое легко оборонять. А потом... завтра продолжим путь в Сидон.

***

Менедем занялся "Афродитой", возился с укладкой сосудов с пурпурной краской, купленной у Тенастарта. Он перетаскивал их подальше в корму, а после - вперёд. Он понимал, что на устойчивость акатоса они особо не повлияют, но всё равно хлопотал над ними.

Укладка амфор с библосским вином представляла собой проблему более интересную. Их было меньше, чем краски, но каждая куда тяжелее. И укладку должным образом не проверить, пока не выйдешь в открытое море.

— Сдаётся мне, шкипер, — сказал ему Диоклей, — что у тебя слишком много свободного времени. Вот и ищешь, чем бы заняться.

— Ну, а если и так, что с того? — Менедем признал то, что вряд ли мог отрицать. — Мне сегодня не хочется пойти и напиться. Раз я здесь бездельничаю, может сделаю что-то полезное. Или завтра всё переделаю, — подумал он. Если так, это будет не в первый раз.

Начальник гребцов тактично не стал на это указывать. А возможно, Диоклей предполагал, что Менедем и сам это знает. Он сказал:
— Когда всё лето торчишь в одном и том же порту, время как-то стирается.

— Это точно, — склонил голову Менедем. — Мне это тоже не так давно пришло в голову.

Один из моряков указал куда-то в начало пирса:
— Смотрите! Кто это там?

— Собака египетская, это они! — закричал Менедем. — Там Соклей, а с ним Москхион и Телеф. Папай! Но где же Аристид?

— Мне это не нравится, — сказал Диоклей.

— Мне тоже. — Менедем сбежал по сходням с "Афродиты" на пирс к брату и морякам.
— Радуйся, о наилучший! Как прекрасно наконец увидеть тебя после того, как ты прошагал насквозь дикие просторы Иудеи. Но где же Аристид?

— Мёртв, — коротко ответил Соклей. За время путешествия он похудел, кожа сильнее обтянула кости лица. Он казался старше и жёстче, чем до того, как отправился в Энгеди. — Разбойники. Позавчера. Копьём в живот. Мне пришлось избавить его от страданий, — он провёл большим пальцем по горлу.

— О, боги! — произнёс Менедем и подумал: неудивительно, что брат выглядит старше. Он обнял его за плечи. — Тяжёлое это дело, мой дорогой, нет ничего труднее. Мне очень жаль. Аристид был хорошим человеком.

— Да. С кем угодно это было бы трудно, — взгляд Соклея скользнул к Телефу, к счастью, тот ничего не заметил. С Аристидом это было трудно вдвойне. Но с такой раной я только избавил его от боли.

— Видишь теперь, что бы вышло, отправься ты в Иудею один? — укорил Менедем.

— Кто знает? — устало ответил Соклей. — Может, идя один, я бы выбрал другую дорогу в Сидон. Может, оказался бы на той же дороге раньше или позже, и вообще не наткнулся бы на тех бандитов. Невозможно точно сказать. Почему бы тебе не принять всё как есть,

Он казался старше, и с Менедемом говорил устало и раздражённо, как взрослый с ребёнком, который просит достать ему с неба луну.
— Ну ладно, прости, что побеспокоил, — обиделся Менедем. — А как торговля? Добрался до Энгеди? Достал бальзам?

— Да, и ещё кое-что сверх того, — ответил Соклей. — Пчелиный воск, расшитая ткань... Я всё тебе покажу, если позволишь нам сгрузить это на корабль. В твоей гостинице есть конюшня для мула и осла?

— Я больше там не живу, — сказал Менедем. — Жена трактирщика пыталась ко мне приставать, и я ушёл на корабль, — он поднял руку, останавливая слова Соклея. — Клятва тут не при чём, хотя думаю, я её сдержал. Я бы ту женщину и без спора не захотел.

— Ну, тогда мы поищем, где оставить животных, — сказал Соклей. — Неважно. В последние пару дней мне ничто уже не казалось важным, кроме как живыми вернуться домой. К воронам всё остальное.

Менедем собрался спросить "Даже прибыль?", но остановил сам себя. Сейчас он не видел смысла заставлять Соклея говорить то, о чём тот мог впоследствии пожалеть. Да, шутки — это хорошо, но не сразу же после смерти хорошего человека. Вне зависимости от деяний Соклея, тень Аристида заслуживала большего уважения.

Его двоюродный брат продолжал:
— Пока мы сюда шли, я собирался тебя удивить, процитировать "Одиссею".

— В самом деле? — ответил Менедем. — Не тот ли кусок, где Одиссей перебил всех поклонников Пенелопы, которая все годы ждала его дома, и занялся с ней любовью, а после рассказал ей обо всех своих приключениях примерно в тридцати строчках?

— Да, собственно говоря, этот пассаж я и имел в виду, — подтвердил Соклей. — И, думаю, не стоит мне удивляться, что ты угадал.

— Пожалуй, не стоит, мой дорогой, — сказал Менедем. — И я не стану благодарить тебя за то, что поставил меня на место женщины. Я, знаешь ли, тут, в Сидоне, не слонялся без дела.

— А я и не говорил, что бездельничал ты, или что Пенелопа бездельничала во дворце Одиссея, — Соклей нахмурился. — Но после того, что произошло с бедным Аристидом, я что-то не расположен ни к каким шуткам.

— Твой двоюродный брат, шкипер, просто зверь, — встрял Москхион. — Восемь разбойников-иудеев напали на нас, целых восемь! Так Соклей сразу застрелил двоих, те даже близко подойти не успели, ранил третьего, а ещё одного отогнал прочь камнями. Если бы он там не повёл себя словно новый Тевкр, мы, возможно, все сейчас лежали бы мёртвые между тех камней.

— Это верно, — согласился Телеф.

— Надо же! — Менедем посмотрел на Соклея так, словно в первый раз увидел. Он-то знал, что брат неплохо стреляет, однако, услышать в его адрес такие слова... поразительно. Ведь Соклей был одним из самых мягких и безобидных людей. Ну, во всяком случае, большую часть времени. Но, возможно, когда на кону его жизнь и свобода, это совсем другая история. Явно совсем другая.

— Я хотел бы успеть больше, — говорил он теперь. — Если бы я пристрелил ублюдка, убившего Аристида, тот был бы сейчас с нами.

— Не вини себя, — сказал Менедем.

— Мы ему все время это говорим, — произнес Телеф, — но он не хочет нас слушать.

— Что же, ему стоит прислушаться, — Менедем смотрел прямо на Соклея. — Тебе стоит. Вчетвером справиться с восьмерыми — само по себе подвиг, мой дорогой. Не бывает, чтобы всё прошло идеально.

— Да оно почти так и было, — сказал Соклей, — пока на пути обратно мы не столкнулись с теми проклятыми разбойниками. — Разве это слишком — просить у богов ещё пару дней удачи?

— Я отвечу, что у меня не стоит об этом спрашивать, — сказал Менедем. — Сгружай товары со своего ослика и переноси на акатос. Бальзам, пчелиный воск, и всё остальное... что ты там говорил?

— Расшитая ткань, — ответил Соклей. Дела, казалось, заставили его снова прийти в себя. — А как у тебя здесь?

— Могло быть хуже, — сказал Менедем, в самом деле, могло быть гораздо хуже. — Но я избавился почти от всего оливкового масла твоего зятя, и по неплохой цене.

Как Соклей ни был измучен и подавлен горем, эта новость его взбодрила.
— В самом деле? Что за беглый безумец его взял?

— Кое-что ушло к солдатам из стоящего здесь гарнизона Антигона после того, как их богами проклятый казначей не пожелал платить достойную цену, — ответил Менедем. — А остальное купил один финикийский торговец, чтобы продать подороже. Книги все разошлись, хорошая у тебя была насчёт них идея. А косский шёлк я выменял на нечто лучшее, — одна мысль о шёлке, полученном от Закербаала, приводила Менедема в восторг.

— Что? Еще ткань? — удивился Соклей.
Менедем опустил голову. Его брат казался растерянным, а на самом деле был возмущён.
— Что ты пил, дорогой, когда тот финикиец тебя на это уговорил? — поинтересовался он. — Нет ткани лучше косского шёлка.

— Ещё мы взяли на борт несколько афмор библосского вина и пурпурной краски, — продолжал Менедем. — А насчёт косского шёлка ты ошибаешься. Пока мы не приплыли сюда, я бы с тобой согласился, но теперь знаю больше.

— Я должен сам это увидеть, — сказал Соклей.

— Тогда поднимись на борт, о наилучший, и посмотри, — ответил Менедем, направляя Соклея снова на "Афродиту". — Судя по тому, что рассказывал ты и моряки, ты отличный лучник. Лучше никто бы не смог.

— Этого оказалось мало, — безрадостно произнёс Соклей. — Иначе, мы бы все возвратились из Энгеди.
Соклей, как всегда, требовал от себя совершенства. Поскольку он всего лишь человек, достичь совершенства не всегда удавалось. И тогда он винил себя, куда сильнее, чем следовало бы.

Менедем едва не сказал ему это в лицо, Однако, хорошо зная брата, предпочёл сдержаться. Вместо этого он просто повёл Соклея к кожаным мешкам с шёлком, сложенным на галере, и, открыв один из них, достал рулон ткани.

Глаза Соклея округлились. Менедем знал, что так будет. Сокрей рассматривал прекрасную ткань, потом потянулся потрогать, потом уверенно опустил голову.
— Да, признаю, ты прав. Коссцам и не снилось такое. Но откуда это? Как это сделано? — любопытство почти привело его снова в чувство.

— Я не знаю, как это сделано, — отвечал Менедем. — Закербаал, финикиец, говорил, что это издалека, с востока. Откуда-то из-за Индии, то ли севернее, то ли восточнее, а может и то, и другое.

— Как и череп грифона, — ответил Соклей.

— Да, я тоже об этом думал, — согласился Менедем. — Но, полагаю, мы еще увидим, как такой шелк привезут на запад, в земли вокруг Внутреннего моря, но лишь богам ведомо, появится ли когда-нибудь еще один череп.

Ясно, что Соклею хотелось поспорить с братом, но он, что так же ясно, не стал, а спросил:
— Сколько ты заплатил за это и как много взял?
Когда Менедем рассказал, Соклей снова опустил голову.
— Неплохо.

— Благодарю. Думаю, из этого путешествия мы сможем извлечь немалую прибыль, хоть и не сразу, поскольку большая часть прибыли будет зависеть от продажи в Элладе товаров, что мы купили здесь, — ответил Менедем.

— Да, я с тобой совершенно согласен, — сказал Соклей. — И знаю, где мы сможем взять хорошую цену за часть этого шёлка, а может быть, и за весь — в Саламине.

— В самом деле? — удивился Менедем. — Ты не хочешь, чтобы мы взяли его с собой подальше от Финикии?

— Про другой товар я сказал бы "хочу", — ответил Соклей. — Но припомни, мой дорогой, Менелай в Саламине. Если брат Птолемея не даст нам лучшей цены за необычную и редкую вещь, кто тогда?

Теперь настала очередь Менедема согласиться:
— Да, признаю, ты прав. Я подумал, что ты имел в виду продажу каким-нибудь богачам Саламина. Но Менелай, это точно, особый случай. Да, нам несомненно стоит обратиться к нему, когда возвратимся на Кипр.

— Как скоро мы сможем отправиться? — спросил Соклей.

— Сейчас же, — ответил Менедем. — Вернее, когда Диоклей вытащит всех наших моряков из таверн и борделей. Меня держало здесь только ожидание твоего возвращения. Кроме того, я думаю, ты захочешь продать и осла, и мула, но это не займёт много времени. Диоклей умеет собирать экипаж из притонов, так что, через пару дней мы должны быть готовы. Поверь, я рад отправиться домой.

— Боюсь даже представить встречу с семьёй Аристида, — сказал Соклей.

— Это да, — вздохнул Менедем. — Да, ты прав. Я тоже этого не представляю. Но что поделать, придётся. Как проявил себя он и все остальные во время вашего похода по Иудее?

Прежде, чем отвечать, Сокрей оглянулся посмотреть, где Москхион и Телеф. Убедившись, что они не услышат, он сказал:
— Не скажу ни единого плохого слова про беднягу Аристида или про Москхиона. Но Телеф... Он делал всё, что должен был делать, помогал в пути. И конечно, он храбро дрался с разбойниками не на жизнь, а на смерть. Но по пути, когда мы возвращались из Иерусалима, он обокрал иудеев.

— Да неужто? — Менедем взглянул на Телефа, который болтал с другим моряком, и, возможно, рассказывал о своих похождениях. — Почему же я не удивлён?

— Даже не знаю, с чего тебе удивляться, — ответил Соклей. — Лично я нисколько не удивлялся. Только порадовался, что иудеи не погнались за нами, чтобы прикончить. Тогда проблемы у нас были бы посерьёзнее, чем с разбойниками. Обошлось, но могло бы случиться.

— Это да, понятно, — согласился Менедем. — Но сейчас не в этом главный вопрос. Главное — станет ли Телеф красть у своих же товарищей?

— Я и сам размышлял об этом, — сейчас Соклей выглядел очень несчастным. — Но не знаю, какой дать ответ. Третий год он плавает вместе с нами, и могу сказать, что на "Афродите" никто не жаловался на воровство. И всё таки, случившееся мне не нравится. Совсем не нравится.

— И я тебя за это ни чуточки не виню, — Менедем снова внимательно глядел на Телефа. — Он всегда старается найти путь как можно ближе к краю обрыва, верно? Тот, кто так поступает, когда-нибудь обязательно упадёт, ты согласен?

— Кто скажет наверняка? — слова Соклея прозвучали так же подавленно, как он выглядел. — Остаётся только гадать, согласен?

— Да. Что же нам с этим делать? Хочешь, оставим его здесь, в Сидоне?

Соклей с сожалением покачал головой.
— Нет, полагаю, не стоит. Эллинам он не сделал ничего такого, что я бы мог доказать, хотя от того, как он предложил перерезать горло Аристиду, у меня кровь в жилах застыла. Он говорил, что имел такой опыт, и я ему верю. Думаю, мы должны отвезти его обратно, на Родос. А вот хочу ли я, чтобы он плыл с нами следующей весной... это другой вопрос.

— Согласен. Есть смысл в твоих рассуждениях, — сказал Менедем. — А если станет создавать нам проблемы по дороге домой, всегда можно высадить его на берег в Памфилии или Ликии.

— Ага, и ты представляешь, что тогда с ним случится? — ответил Соклей. — Он станет пиратом, это точно как то, что мы тут стоим и беседуем. Когда-нибудь мы поплывём опять на восток, а он тут как тут, вылезет из гемолии с ножом в зубах.

— Ну, значит, я предпочту идти на восток на тригемолии, — сказал Менедем. — Тогда, клянусь богами, мы еще посмотрим, как ликийцы за ней погонятся на своих паршивых и жалких пиратских судёнышках.

— Да, это выйдет забавно, — согласился Соклей. — И знаешь, вполне возможно. Одну тригемиолию строят, возможно уже закончили.

— Я знаю, — сказал Менедем. — Но даже если и так, меня вряд ли возьмут на неё капитаном. Да и как такое возможно, ведь мне приходится уходить в плавание каждой весной, чтобы заработать на жизнь. Нет, на ней поплывёт какой-нибудь калокагатос, который может себе позволить вот так растрачивать своё время на службе полису.

— Несправедливо это, — отозвался Соклей.

— С одной стороны — конечно, ведь я этого заслуживаю, — сказал Менедем. Однако, с другой... Ну, кто знает. Богач может позволить себе тратить время так, как я не могу, так почему у него не должно быть шанса? — пробормотал он себе под нос, не желая раздумывать о справедливости. И чтобы окончательно отогнать эти мысли, он позвал: — Диоклей!

— Чего, шкипер? — отозвался келевст, отступивший назад, чтобы не мешать Менедему с Соклеем беседовать наедине.

— Чего? — улыбнулся Менедем. — Мне надо, чтобы вся команда возвратилась на борт, и чем быстрее, тем лучше. Соклей вернулся, так что у нас больше нет причин оставаться в Сидоне.

— Да, — опустил голову Диоклей. — Я знал, что ты это скажешь, на самом деле, я на это надеялся. Пора мне выходить на охоту, ты это мне сообщаешь?

— Именно так, — подтвердил Менедем. — Моряки знают, что им от тебя не спрятаться, а если пока ещё нет — что ж, тем лучше.

Теперь и начальник гребцов улыбнулся.
— Ты прав, шкипер. Я пригоню их на борт, не сомневайся. Это будет даже не слишком трудно. Не так, как в эллинском полисе, где им легко раствориться среди людей.

Он, как всегда, сдержал своё слово. Множество моряков возвратились на "Афродиту" по собственной воле, едва услышав, что торговая галера отплывает на Родос. "Приятно быть там, где по-гречески говорит не жалкая горстка людей", не раз слышал Менедем.

Но некоторые не особо рвались домой. Одного так и не вернули обратно — поступил на службу к Антигону.
— Ну, и счастливо ему оставаться, — сказал Менедем, когда узнал. — Всякий, кто хочет есть то, что приготовит Андроник... — он покачал головой.

Еще один из моряков связался с местной гетерой. Диоклей вернулся к Менедему с пустыми руками.
— Шкипер, Филон говорит, что скорее останется здесь, — сообщил он. — Говорит, что влюбился и не хочет покидать эту женщину.

— Да неужели? — удивился Менедем. — А та женщина хоть немного понимает по-гречески?

— Вроде да, но не знаю, насколько, — ответил Диоклей.

— Очень хорошо. Тогда возвращайся к нему. Постарайся застать их вместе, — приказал Менедем. — И скажи ему, что платы больше не будет. Скажи, что больше он не получит от меня ни единого обола. Если, услыхав это, женщина его немедля не вышвырнет, может, у них, и правда, любовь. В таком случае, могу сказать, что они друг друга заслуживают.

На следующий день Филон вернулся на борт "Афродиты". Он казался смущённым. Однако, его не слишком поддразнивали. Кто из моряков не влюблялся в портах Внутреннего моря, или не воображал, что влюблён? Не столь уж и многие.

Спустя ещё день, вся команда Менедема была в сборе, за исключением того дурака, что счёл Антигона лучшим работодателем. Многие, просадившие на последний кутеж всё своё серебро, выглядели изнурёнными, но всё-таки они здесь. Соклей возмущался насчёт цены, вырученной за двух животных, которых брал в Энгеди, но разница между ней и тем, что он за них заплатил, была всё же меньше, чем обошелся бы их наём.

Взявшись за рукояти рулевых вёсел, Менедем с улыбкой обратился к своим гребцам:
— Ну что, готовы снова увидеть свой дом и полис?
В ответ они, сидя уже на вёслах, склонили головы.
— Отлично, — сказал им Менедем. — Как думаете, не забыли еще, что делать с вёслами?
Те снова склонили головы. Некоторым даже удалось улыбнуться. Менедем махнул Диоклею.
— Тогда я отдаю вас келевсту, пускай проверит, так ли это.

— Во-первых, нам стоило бы убрать причальные канаты, — сказал Диоклей. — Хороши мы будем, если начнем грести, пока привязаны к причалу. — Канаты отвязали и втянули на "Афродиту", моряки поднялись по сходням и втянули их за собой. Диоклей возвысил голос: — По моей команде... гребем назад! Риппапай! Риппапай! — Галера скользнула прочь от причала.

— Как идёт? — негромко спросил Соклей.

— Тяжело, — отвечал Менедем, а Диоклей продолжал бить колотушкой по маленькому бронзовому квадрату, задавая ритм гребли. — Этого следовало ожидать, ведь она так долго стояла здесь, напиталась водой.
Он толкнул от себя одно рулевое весло, притянул другое. "Афродита" разворачивалась в море до тех пор, пока нос не указал прямо на северо-запад.

— По моей команде... — произнёс Диоклей, и гребцы, зная, что будет дальше, подняли над водой вёсла. — Гребем вперед!
Ритм поменялся, и теперь, погружая вёсла, гребцы толкали акатос вперёд, а не назад.

Мало-помалу, Сидон и мыс, на котором стоял этот финикийский город, стали уменьшаться за кормой. Менедем понемногу поправлял курс. Он посмеивался над собой, понимая, как неточна его навигация. "Кипр", — сказал он Соклею. Он не сомневался, что приведёт "Афродиту" к этому острову. Но куда, на восточное побережье, или на южное? Это другой вопрос, на который ответить гораздо сложнее.

— "Кипр", — согласился двоюродный брат.

Соклей, стоявший на носу галеры, чувствовал себя не в своей тарелке, осознавая свою несостоятельность как впередсмотрящего. Здесь должен бы стоять Аристид с его рысьими глазами. Соклей понимал, что у него зрение, в лучшем случае, среднее. Только он пока жив, а вот Аристид навсегда остался лежать под грудой камней в Иудее. Соклей должен теперь делать всё, что в его силах.

Он пристально смотрел вперёд, ища землю, возвышающуюся над бесконечным ровным горизонтом Внутреннего моря. Он знал, что Кипр может показаться в любой момент, и хотел самым первым увидеть остров. Аристид, конечно, сумел бы. Раз Соклей выполнял работу покойного, он хотел сделать это как можно лучше. Если первым заметит землю кто-нибудь из гребцов, для него это будет унижением.

Наверху за спиной Менедема парус издавал странные звуки, будто вздыхал — он то обвисал, безвольный и плоский, то наполнялся северным ветром. Рей развернули так, чтобы максимально воспользоваться даже таким ветром, а чтобы галера не теряла скорость, и когда он сильно дул, и когда спадал, Менедем оставил по восемь гребцов с каждого борта и менял их как можно чаще, чтобы у них оставались силы на случай, если потребуется удирать или драться с пиратами.

— Пираты, — пробормотал Соклей. Приходилось следить не только за полоской земли на горизонте, но и выискивать паруса и корпусы кораблей. По пути на запад к Кипру, "Афродита" встретилась с парой кораблей, идущих из Саламиса к Сидону или в другие порты Финикии. Все нервничали до тех пор, пока корабли проплыли мимо. В этом море любой незнакомец вполне мог оказаться хищником, ищущим добычу.

Он опять всмотрелся. Что там? Если он подаст голос, а это окажется не земля, он будет чувствовать себя дураком. Если промолчит, и его опередит кто-то другой — ещё большим дураком. Он ещё раз внимательно посмотрел.

— Эй, земля! — крикнул он. — Земля слева по курсу!

— Я её вижу, — отозвался один из гребцов. — Сам хотел сказать, но молодой хозяин опередил меня.
Это замечание заставило Соклея почувствовать себя увереннее.

— Должно быть, Кипр, — подал голос с кормы Менедем. — Вопрос в том, что это за побережье. Может, заметишь рыбачью лодку, Соклей. Рыбаки скажут.

Но им не понадобились рыбаки. Когда приблизились к берегу, Соклей произнёс:
— Забери меня вороны, если это не то самое побережье, которое мы видели по пути из Саламина в Сидон. Ты не мог приплыть точнее, даже если бы насквозь видел через море. Слава тебе, о наилучший!

— Слава, — дружно отозвались гребцы.

Менедем на своей корме замялся, как стеснительный школьник, которого заставили декламировать.
— Благодарю, друзья. Я был поблагодарил сильнее, если бы все мы не знали, что лишь удача привела нас сюда, а не на две-три сотни стадий вверх или вниз по побережью.

— Скромность? — поинтересовался Соклей. — С тобой всё в порядке, мой дорогой?

— Я с радостью признаю заслуги, если они действительно мои, и даже если не мои, но никто об этом не узнает. Но только не в этом случае. Если скажу, что могу провести корабль из Сидона в Саламин каждый раз так же прямо, как летит стрела, вы в следующий раз будете ждать этого от меня и высмеете, когда я не смогу. Я не такой дурак, чтобы заявлять нечто подобное, поскольку окажусь лжецом, как только мы отплывем подальше от земли.

Вскоре из узкой гавани Саламина вырвались пентера с летящим орлом Птолемея на стяге и помчались к "Афродите". Офицер сложил руки перед ртом и крикнул:
- Кто вы?

— "Афродита" из Сидона, направляемся домой, на Родос, — крикнул в ответ Соклей, готовясь к очередному долгому и подозрительному допросу.

Но офицер на военной галере помахал и сказал:
— Вы родосцы? Проходите. Мы помним вас, вы приплывали сюда с запада.

— Благодарю, о благороднейший! — радостно воскликнул Соклей. — Скажи, будь так добр, Менелай еще в Саламине?

— Да, — ответил офицер Птолемея. — Зачем ты хочешь знать?

— Мы кое-что нашли в Сидоне и надемся, что он захочет это купить.

— А. Ну, про это я ничего не могу сказать, придется вам выяснить самим, — офицер снова помахал. — Да сопутствует вам удача.

— Еще раз благодарю, — ответил Соклей. Когда Афродита направилась ко входу в гавань, он вернулся на корму и поделился с Менедемом: — Все оказалось легче, чем я ожидал.

Брат склонил голову.
— Да уж. Боги, как хорошо, когда что-то складывается в нашу пользу. А если Менелаю понравится этот наш шелк...

— Будем надеяться, — сказал Соклей. — Как нам вообще заставить его взглянуть на ткань?

— Покажем его слугам, самому старшему, до которого нас допустят. Если этого окажется недостаточно, чтобы нас привели к нему, то уж не знаю, что еще придумать.

Соклей восхитился его увереностью. Торговцу она требуется в полной мере, и Соклей знал, что ему ее не достает.
— Будем надеяться, что ты прав, — сказал он.

— Если нет, просто продадим ее не здесь, вот и всё, — пожал плечами Менедем. — Я надеюсь, что Менелай захочет ее купить, ведь он может себе это позволить. Но если не он, купит кто-нибудь другой. — Да уж, уверенности ему не занимать.

Когда братья явились в бывший дворец царей Саламина и нынешнюю резиденцию Менелая, высокомерный слуга сообщил:
— Наместник не принимает торговцев.

— Нет? — переспросил Соклей. — Даже если мы принесли вот это? — он махнул Менедему и тот, словно волшебник, извлек из мешка прозрачный шелк и показал слуге.

Зазнайка тут же утратил часть своего высокомерия. Он протянул руку, чтобы потрогать шелк, но Менедем отдернул его.
— Это... это косский шелк? Нет, не может быть, слишком тонкий. Но и ничто другое не может быть.

— Нет, это не косский шелк, — сказал Соклей. — А что это, дело не твое, а Менелая. — Чтобы смягчить грубость, он дал слуге драхму. В любом другом доме он счел бы, что переплатил, но только не здесь.

Взятки не хватило, чтобы добраться до брата Птолемея, но она привела их к главному слуге, который заморгал при виде шелка.
— Да, господину лучше самому взглянуть на это, — пробормотал слуга. Через несколько минут Соклей и Менедем предстали перед Менелаем, сыном Лагоса.

— Радуйтесь, родосцы, — сказал Менелай. Он походил на старшего брата не только внешне, но и говорил так же, что, по опыту Соклея, встречалось гораздо реже. — Симий говорит, у вас есть нечто интересное, так давайте же посмотрим?

Птолемей точно так же переходил прямо к делу.
— Конечно, господин, — сказал Соклей и показал ему шелк так же, как показывал Симию.

— Клянусь собакой, это нечто, — присвистнул Менелай и склонил голову. — Воистину, это кое-что. Он не с Коса. Косцы не смогут сделать такой, даже если от этого будет зависеть их жизнь. Откуда он? Вы его приобрели в Сидоне, но только не говорите мне, что это финикийская работа.

— Нет, господин. — Менедем поведал свою историю: — Закербаал, торговец, который мне его продал, говорит, что шелк из страны за пределами Индии, то ли к востоку, то ли к северу. Он знает косский шелк и сказал то же, что и ты.

— Следующий вопрос, сколько вы за него хотите? — Да, Менелай не любил ходить вокруг да около.

— Закербаал сказал, что этот шелк на вес золота, — ответил Менедем. — Но он стоит дороже, поскольку невероятно легкий и тонкий. Я заплатил за него косским шелком, пятикратным весом за каждый отрез. — Соклей бросил на брата острый взгляд: на самом деле Менедем заплатил вполовину меньше. Но откуда Менелаю знать об этом?

И Менедем знал, что делает, поскольку брат Птолемея произнес:
— Значит, говоришь, что каждый отрез этой ткани стоит пяти отрезов косского шелка? Думаю, это справедливо.

Соклей и Менедем одновременно склонили головы почти одинаковым движением, что выглядело странно из-за разницы в росте. Соклей сказал:
— Не совсем, о благороднейший. Мы сказали тебе, сколько заплатили за него.

— А, — улыбка Менелая обнажила крепкие желтые зубы. — И говорите, что хотите получить прибыль, так?

Некоторые эллины, особенно те, кому не было нужды беспокоиться об этом, с презрением относились к самой идее получения прибыли. Менелай не был похож на такого, и Соклей надеялся, что и не был таковым.
— Господин, этот шелк не приплыл в Саламин сам по себе, — сказал Менедем. — Мы должны платить команде. Должны заботиться о корабле. И должны как-то жить.

— И кроме того, вы думаете, что у Менелая в руках все деньги мира, да? — он закатил глаза. — Вы просто не знаете, какой скряга мой брат.

— По правле говоря, знаем, — сказал Соклей. — Имели с ним дело в прошлом году на Косе.

— Если подаришь ему часть этого шелка, он не станет сильно переживать о том, сколько ты на него потратил, — вкрадчиво сказал Менедем.

— Сколько его у вас? — спросил Менелай.

— Дюжина отрезов, все такого же размера и качества, как этот, выкрашенные в разные цвета, — ответил Менедем.

Менелай потер подбородок.
— А вы хитрецы, а, родосцы? Да, это может сработать. Симий! — крикнул он.

Слуга появился немедленно.
— Да, великолепнейший?

— Сколько будет стоить рулон хорошего косского шёлка?

— Около мины, господин.

Менелай посмотрел на Соклея и Менедема.
— Это так?

Они переглянулись. Соклей ответил.
— Я бы сказал, что он может стоить немного больше, но, в целом, примерно так.

— Так вы заплатили по пять мин, плюс минус, за каждый рулон этого восточного шёлка?

Родосцы снова переглянулись.
— Скорее, около шести, светлейший. — ответил Менедем.

— И сколько нужно прибавить, чтобы оправдать ваши труды? — спросил Менелай.

— Еще столько же, — сказал Соклей.

— Что? Двенадцать мин за рулон? Клянусь Зевсом, родосцы, это чересчур! Я накину вам половину и ни драхмой больше.

Соклей на пальцах посчитал, сколько это будет.
— Девять мин за рулон. У нас их двенадцать, значит ты заплатишь... — он бормотал себе под нос, совершая расчеты, — ... сто восемь мин за всё?
Почти два таланта серебром, 10800 драхм. Куча денег, как ни считай.

Менелай повернулся к слуге.
— Так получается, Симий? У меня мозги плавятся, когда пытаюсь считать без счет.

— Да, господин, он посчитал верно, — ответил Симий. — Другой вопрос, станешь ли ты платить.

— Справедливо, — согласился Менелай. — Но если я поделюсь шелком с Птолемеем, он не станет сильно огорчаться. — Наместник склонил голову, внезапно приняв решение. — Ладно, родосцы, по рукам. Ваш восточный шелк, все двенадцать рулонов, за сто восемь мин серебром, или вы лучше возьмете золотом? Золото будет намного легче нести.

Египт был богат золотом, тогда как большинство эллинов использовли серебро.
— Какой курс обмена ты дашь? — спросил Соклей. — Зависит от этого.

— Десять к одному, не больше. Нынче вам не дни Филипа Македонского, когда за одну золотую драхму давали двенадцать серебряных.

Он не ошибся, десять к одному был обычный курс. Веком ранее курс доходил до тринадцати и даже четырнадцати к одному.
— Если подождешь, пока мы приведем пару людей, я бы лучше взял серебром, — ответил Соклей. — Как ты сказал, золото за последнее время упало и может упасть еще сильнее.

— Как пожелаешь, — пожал плечами брат Птолемея. — У меня есть серебро. — Соклей в этом не сомневался. Насколько велика армия на Кипре? Он, наверное, тратил не меньше двух талантов на ежедневную плату солдатам.

— Я пойду на "Афродиту" за моряками, — сказал Менедем. — Ты можешь выделить нам охрану, когда мы понесем деньги на корабль, о благороднейший?

— Конечно, — ответил Менелай. — Боишься получить по голове по дороге в гавань? Я не виню тебя. Саламин порой бывает жесток.

— Благодарю, господин. Если бы ты отказал мне, я привел бы с собой намного больше, чем двоих, уж поверь. — Менедем помахал и заторопился прочь.

Соклей остался наедине с Менелаем и Симием. Обычно он ненавидел подобные ситуации, поскольку был не слишком разговорчив. Но сейчас спросил:
— Господин, охотился ли ты на тигров в далекой Индии, как твой брат Птолемей?

— Я? Да уж, должен тебе сказать, еще как! — воскликнул Менелай и разразился охотничьим рассказом, не только заинтересовав Соклея и сообщив ему два-три новых факта о тиграх, но и избавив от необходимости говорить что-либо до момента, когда вернулся Менедем с моряками. Неплохо для десятка слов, подумал Соклей.

Глава одинадцатая

Менедем подтянул к себе одно рулевое весло и навалился на другое. "Афродита" огибала мыс Педалион, утес, отмечавший юго-восточную оконечность Кипра.
— Это священный мыс Афродиты, можете считать это добрым знаком для нашего корабля, если хотите, - заметил Диоклей.

— Люблю добрые предзнаменования, — ответил Менедем. — И нахожу их везде, где только можно.

— Почему эта часть острова посвящена богине любви? — спросил Соклей. — Разве она вышла из пены морской не на Пафосе? Ведь Пафос далеко отсюда?

— Да, молодой господин, Пафос далеко к западу, — ответил начальник гребцов. — Я не знаю, почему мыс Педалион посвящен ей. Просто знаю, что это так.

По всей видимости, Соклей этим не удовлетворился. Менедем бросил на него взгляд, говоривший "Заткнись". К его удивлению, брат понял сообщение. Менедем хотел, чтобы моряки считали предзнаменования хорошими. Чем они счастливее, тем лучше работают. Если Диоклей не мог порадовать их настоящим, он мог и придумать добрый знак.

Берега к западу от мыса Педалион покрывал белый песок, дальше, вглубь суши, красная почва обещала богатые урожаи, хотя солнце выжгло поля, ожидающие дождей, чтобы вернуться к жизни. Но вот с ветром у мыса творились странные вещи — он стал порывистым и переменчивым, то по ходу торговой галеры, то против.

— Боги, как я рад, что плыву на акатосе, — сказал Менедем. — Не представляю, как идти вдоль этого побережья на крутобоком корабле. Можно много дней плыть, и никуда не сдвинуться. Впрочем, даже если бы ветер дул в одном направлении, он тебя вынесёт на берег, вместо того, куда надо.

— Это нам ни к чему, — ответил Соклей. — Такого нигде не надо. И особенно на берегу, где тебя никто и не знает.

Диоклей склонил голову.
— Именно так. А особенно на этом побережье, где большинство жителей — финикийцы, а не эллины. Китион, ближайший отсюда город, — финикийский.

— Финикийцы ничем не хуже эллинов, если судить по Сидону, — сказал Соклей.

— Я не говорю, что они хуже. Они чужеземцы, — ответил келевст. — На месте финикийского капитана, я бы лучше сел на мель здесь, чем у Саламина, где живут в основном эллины.

— А я бы лучше вообще нигде не садился, — сказал Менедем. — И не собираюсь сейчас.

На другой день он причал в Китоне, купить свежего хлеба. Город выглядел финикийским — сгрудившиеся близко друг к другу здания, люди в шапках и длинных одеждах. Гортанная арамейская речь преобладала над мягкими восходящими и ниспадающими переливами греческой.

— Я могу понять, что они говорят! — воскликнул Соклей. — Когда мы высадились в прошлый раз, я и половины не понимал, а теперь почти всё.

— Ты же сам на этом языке говорил, — сказал Менедем. — Вот почему. Даже я немного начал их понимать! Но, надеюсь, забуду этот язык, как только мы вернёмся на Родос. Мне он больше тогда не понадобится.

— Не хочу забывать! — ответил Соклей. — Я вообще ничего не хочу забывать.

— А я могу назвать несколько вещей, о которых хотел бы забыть, — сказал Менедем, — и прежде всего, Эмастарт, — он смеясь покачал головой. — С ней с выполнением клятвы у меня проблем не было. Как насчёт тебя, наилучший? Раздразнил мужей в Иудее? Ты-то ведь не давал клятвы.

К удивлению Менедема, брат замялся, закашлялся, и вообще смутился.
— Ты откуда узнал? — спросил у него Соклей. — Говорил с Москхионом или Телефом? Разболтали?

— Они не сказали ни слова, мой дорогой, да я и не думал спрашивать, — сказал Менедем. — Но раз так, спрошу у тебя. Кто она? Хорошенькая? Ты же не стал бы этого делать, если она не очень?

— Её муж хозяин гостиницы, где мы останавливались в Иерусалиме, — нехотя объяснил Соклей. — Её звали Зильфа, — он изобразил что-то, напоминающее улыбку, — глядя на неё, я думал, что она самая прекрасная в этом мире.

Менедем громко расхохотался.
— О, да. Это мне хорошо знакомо. Я пытался тебе говорить, но ты же не слушал.

— Я теперь тоже больше узнал, — ответил Соклей. Ясно было, что он предпочёл бы не знать.

Всё ещё смеясь, Менедем спросил:
— Так в итоге, ты её получил?

— Да, на обратном пути из Энгеди, — в словах Соклея не слышалось особой гордости. — Если бы она не злилась на мужа, мне бы ничего не перепало.

— Все они так говорят, — успокоил Менедем. — Может, они даже сами в это верят. Это даёт им оправдание делать, что хотят. Ну, и как оно?

— Лучше, чем со шлюхой, в этом ты прав, — подтвердил Соклей.

— Ну а то, — согласился Менедем.

—Ты мне разное говорил, — сказал Соклей. — Что-то оказалось правдой, а что-то и нет. Знаешь, потом она разрыдалась, говорила, что лучше бы не делала этого. А до того всё было хорошо, и даже лучше, чем хорошо. Но когда мы закончили... — он покачал головой.

— А, одна из таких. Не повезло тебе нарваться в первый же раз, — Менедем сочувственно положил руку на плечо брата. — Что поделать, бывает.

— Наверное, раз уж случилось со мной, — ответил Соклей. — И это выглядело как игра. Неприятно.

— А почему нет? Что же ещё? — Менедем искренне удивился. — По-моему, лучшая игра в мире, но всё же, только игра.

Соклей с трудом подобрал слова для ответа.
— Это не должно быть только игрой. Это слишком важно. Тогда я ненадолго... думаю, я влюбился. Не знаю, как ещё это называть.

— И такое может случиться, — согласился с ним Менедем. Брат счастливым не выглядел, и Менедем его за это не осуждал. Любовь — опасная страсть, которую насылают на людей боги. Он продолжал: — Не думаю, что ты мог остановиться на полпути.

— А разве похоже, что так? — развёл руками Соклей. — Я рассказал тебе всё как есть, всю историю. Уверен, в ней нет ничего такого, что с тобой не случалось.

— Не в этом дело. Смысл в том, что с тобой раньше этого не случалось.

— Согласен, — нет, брат Менедема вовсе не был этому рад. — Теперь я знаю, в чём прелесть твоей игры. Но лучше б не знал.

— А почему? — спросил Менедем. — Теперь тебе стало труднее задирать передо мной нос?

Непоколебимо-честный Соклей опустил голову.
— Да, это основная причина, другой я не назову. Ещё потому, что не уверен, что и теперь смогу удержаться от чего-то подобного. Надеюсь, что да, но кто знает?

— Да ты особенно не переживай, — сказал ему Менедем. — Ты вырвался. Ты больше никогда не увидишь ни ту женщину, ни её мужа. Никто не пострадал. Так из-за чего ты так расстроился? Причины нет.

Соклей был столь же неуклонно щепетилен, сколь и честен.
— Я не сказал бы, что никто не пострадал. Если бы ты только видел Зильфу после того... — он плотно сжал губы. Оглядывался назад, на воспоминания, которые совершенно не доставляли ему удовольствия.

Но Менедем повторил:
— Не переживай из-за этого. Женщины просто так иногда развлекаются. Скорее всего, она о тебе и думать забыла на следующий день после того, как ты покинул гостиницу.

— Не думаю, — возразил Соклей. — Мне кажется, она думала, что любила меня, точно так же, как я думал, что любил её. Потом мы возлегли вместе, и это заставило её решить, что муж для неё важнее. И как ей ещё было это выразить? Винить меня в том, что я не то, или не тот, кем ей показался, — он вздохнул.

— И что, даже если и так? — спросил Менедем. — Какая в этом твоя вина? Ты не виновен ни в чём, дорогой, и говорить больше не о чем.

— И говорить больше не о чем, — упавшим голосом повторил Соклей. — Легко тебе говорить, о наилучший. Куда труднее мне убедить себя самого.

Менедем хотел было сказать брату, чтобы не вёл себя как дурак. Учитывая, сколько раз Соклей ему так говорил, Менедем с нетерпением ждал своей очереди. Но прежде, чем слова успели слететь с его губ, подал голос один из моряков на носу корабля:
— Шкипер, по пирсу идут солдаты, чтобы досмотреть нас.

— Благодарю, Дамагет, — вздохнул Менедем. Китион, может, и финикийский город, но как и весь Кипр, теперь он подчиняется Птолемею. Здешний гарнизон обязан быть настороже. Да, "Афродита" совсем не похожа на корабль из флота вторжения Антигона, однако, на первый взгляд легко могла сойти за пирата. А с критикой Соклея придётся повременить.

— Вы кто такие, что за корабль? — неизбежный вопрос поплыл по воздуху, едва офицер оказался на расстоянии оклика.

— Мы с Родоса, "Афродита", — отвечал Менедем, сопротивляясь желанию завопить в ответ "А ты кто такой?" Ему случалось делать так раньше, и он узнал то, что и должен был знать: острить с типом, который способен создать тебе кучу проблем, плохая идея. Однако, желание оставалось.

— Где вы побывали, и что у тебя за груз? — спросил офицер Птолемея.

— Сидон, потом Саламин, — сказал Менедем. — У нас библосское вино, пурпурная краска, бальзам из Энгеди, несколько сосудов родосских благовоний и оливковое масло.

— Оливковое? — переспросил солдат. — Да ты, наверное, сумасшедший — возить масло на этом маленьком жалком кораблике.

Всякий, услышав об этой части их груза, говорил то же самое. И Менедем давно уже скрипел зубами каждый раз, когда это слышал.
— Ты можешь так думать, о наилучший, но большую часть масла мы уже продали, — сказал он. — Ты не желаешь попробовать то немногое, что осталось?

— Спасибо, нет, — рассмеялся офицер. — Ну ладно, вы, значит, торговцы. Добро пожаловать в Китион, — он развернулся и двинулся назад, в город.

Внезапный металлический лязг в небе заставил Менедема и добрую часть остальных посмотреть вверх. Он был изумлён.
— Это что такое?

— Летучие мыши, — спокойно ответил Соклей.

— Но я не раз видал летучих мышей, — возмутился Менедем. — Они же мелкие, как садовые сони с крыльями. А эти здоровые, туши как у щенков, а крылья прям как у воронов.

— И всё же, это летучие мыши, — упорствовал Соклей. — У них есть носы и нет клювов. У них есть уши. У них крылья голые, и мех вместо перьев. Кто ещё это по-твоему?

— Они чересчур большие для летучих мышей, — настаивал Менедем. — Да ради богов, ещё чуть-чуть, и были бы размером с ястребов.

— Считаешь, что не бывает таких крупных мышей? — спросил Соклей. Прекрасно. Будь по-твоему, мой дорогой. А это большие птички, которые, случайно, в точности похожи на летучих мышей.

У Менедема вспыхнули уши. Чтобы усугубить ситуацию, Соклей заговорил на арамейском с грузчиком-финикийцем. Тот отвечал многословно, указывая в сторону длинных пологих холмов за Китионом. Соклей поклонился в знак благодарности, в точности, как и сам финикиец.

Он опять обратился к Менедему.
— Это летучие мыши, — сказал он. — Они обитают в пещерах и едят фрукты. По крайней мере, так тот парень сказал. Я сам всегда думал, что летучие мыши едят жуков. Хотелось бы мне остаться, узнать побольше про них. Мы можем?

— Нет, — отрезал Менедем. — Тебе, видать, интереснее узнать про летучих мышей, чем про женщин.

Соклей поморщился.
— Я этого не говорил.

Хоть он и не говорил, но Менедем, пристыженный из-за мышей, был рад слегка отомстить. Невредно потрепать перья двоюродному брату (ну, или мех, раз те твари всё-таки мыши).

Соклей давно знал, что когда злишься на кого-нибудь на акатосе, проблема в том, что тебе от него не уйти. Корабль не слишком большой. Поэтому, хотя он считал выпад Менедема совершенно несправедливым, не мог уйти и надуться. Единственное место, где можно побыть одному — на крошечной передней палубе, но дуться там Соклей позволить себе не мог. Когда стоишь впереди, приходится исполнять долг впередсмотрящего.

Так он и делал — всматривался в воды Внутреннего моря, лишь бы не видеть брата. Но первое же, что лезло теперь ему в голову — будь всё иначе, стоял бы здесь Аристид. Соклей винил себя за то, что глаза у него не такие острые, как у погибшего моряка. И виня себя, позабыл про обиду на Менедема.

На следующий вечер, когда "Афродита" подошла к городу Куриону, летучих мышей над головой стало ещё больше. Соклей делал вид, что не обращает на них внимания. Менедем тоже о мышах не заговаривал. Странное перемирие, но всё-таки перемирие.

Менедем даже постарался проявить дружелюбие, спросив брата:
— Что тебе известно о Курионе? Ты ведь знаешь что-нибудь почти обо всех местах, где мы останавливаемся.

— Боюсь, что не об этом, — ответил Соклей. — Курионский царь Стасанор перешел на сторону персов во время кипрского восстания почти двести лет назад. Благодаря его предательству персы выиграли битву на равнинах у Саламина, и восстание провалилось.

— Похоже, город не особенно знаменит, — сказал Менедем. — Что ещё ты знаешь?

Соклей нахмурился, собирая воедино обрывки воспоминаний.
— Курион — колония высланных из Аргоса, — вспомнил он. — Они тут поклоняются странному Аполлону.

— Верно, молодой господин, — склонил голову Диоклей. — Аполлону Гилату.

— Да, Аполлону Леса! Спасибо, — отозвался Соклей. — Я не смог припомнить подробности. Тебе известно больше, чем мне, Диоклей. Будь добр, продолжай.

— Ненамного больше мне известно, — ответил неожиданно засмущавшийся келевст. — Сам я был здесь всего пару раз. Но я знаю, что обычаи поклонения этому богу странные, и что всякий, кто посмеет коснуться его алтаря, будет сброшен вон с тех утёсов, — он указал на отвесные берега к западу от города. Высотой эти скалы не впечатляли, в Ликии и Иудее Соклей видал покруче и выше. Однако, тот, кто свалится с них, умрёт, ударившись оземь, поэтому их высоты достаточно для наказания за кощунство.

Менедем тут же задал пару вопросов, которые показались Соклею поразительно разумными:
— Чего ради кому-то желать прикоснуться к этому алтарю, и как часто находятся такие безумцы?

— На это я ответить не могу, шкипер, — сказал Диоклей. — Всё, что я знаю — только воспоминания, или то, что мне кажется воспоминаниями о пребывании здесь. С тех пор прошло много лет, и я могу ошибаться.

С моря Курион не охраняло ни единой боевой галеры, или Соклей их не видел. Впрочем, он не особо рассматривал окрестности Куриона. Похоже, весь свой флот Птолемей держал в Саламине, поскольку этот порт ближайший к финикийскому берегу, откуда Антигон мог атаковать Кипр. Если правитель Египта и держал в Курионе свой гарнизон, то командир тут попался самый равнодушный. Кроме грузчиков, которые помогли причалить, команде "Афродиты" никто никаких вопросов не задавал.

— Откуда явились вы? — на старомодном диалекте
спросил у них голый киприот, привязывая канат. — Куда изволите направляться?

Менедем отвечал как обычно:
— "Афродита", с Родоса. Возвращаемся домой из Сидона. Дорийская тягучесть речи брата Соклея казалась ещё заметнее после архаичного говора грузчика.

— Родос, говоришь ты, добрый господин? И Сидон? На юг путешествовали вы далеко, и много там лицезрели вы странных вещей. Как по-твоему, среди них которые самые любопытные?

— Я отвечу, если позволите, — сказал Соклей, и Менедем махнул ему, чтобы продолжал. Он продолжил: — В Иудее, земле в глубине Финикийского побережья, есть озеро, полное такой солёной воды, что в ней человек не тонет. Он плавает по поверхности, а голова, плечи и ступни его торчат из воды.

— Фу! Оставь это! — воскликнул киприот. — За простака меня ты считаешь? Как мошенник ты говоришь! Вода есть вода, солёная или пресная. Ты человека бросаешь в неё, и если не плавает он, на дно уходит и тонет. Иное против природы. Кто сказал тебе подобную ложь?

— Никто мне не говорил, — ответил Соклей. — Я видел сам, своими собственными глазами. Я сам входил в это озеро, и говорю тебе, оно держало меня благодаря огромному количеству соли.

Как ни старался, он не смог заставить киприота поверить.
— Клянусь Аполлоном Гилатом, встречал я таких как ты в минувшие времена, — заявил он. — Всегда у них наготове небыль, которую ни один человек в округе нашей проверить не может. Оставь это, опять тебе говорю я! Меня не уловишь ты подобным бредом и враками.

Соклею хотелось настоять на том, что он рассказал чистую правду. Но он решил не утруждаться, ибо понимал, что только напрасно растратит время, и, в итоге, сам разозлится. Люди легко ведутся на самые абсурдные россказни местных, но не станут доверять чужаку, рассказывающему правду о далёкой стране. Киприот попросил у него историю о необычном, а получив её, отказался верить.

На корму подошёл Москхион.
— Не переживай из-за этого, молодой господин, — сказал он. — Некоторые просто родятся глупцами, и ничего тут не поделаешь.

— Знаю, — согласился Соклей. — Спорить с таким как он — только зря тратить воздух. Он не поверил бы даже тебе и Телефу.

— Вот почему я и промолчал, — склонил голову Москхион. — Смысла не видел спорить, и всё тут. Вовсе не потому, что не захотел тебя поддержать.

— Ну конечно нет, — ответил Соклей. После того, как мы вместе бок о бок дрались там, среди скал, я никогда бы так не подумал. Мы оба обязаны друг другу жизнью, и не поссоримся из-за дурацкого спора с человеком, который, наверное, ни разу не отходил от Куриона дальше, чем на пять стадий.

— У нас ещё есть время до заката, не сходить ли нам на агору? Посмотрим, что там продают. — предложил Менедем.

— Почему нет? — ответил Соклей. — Никогда не угадаешь. Я бы не поставил на то, что мы найдем что-нибудь стоящее, но могу ошибаться. И прогулка по рыночной площади напомнит, что я снова среди эллинов.

Брат склонил голову.
— Да, я подумал о том же. — Он побежал по сходням с кормы на причал. — Пошли.

Курион был не велик, но стар. Даже улицы покрупнее извивались во всех направлениях. Когда-нибудь, подумал Соклей, его перестроят по гипподамовой системе с аккуатной решеткой улиц, которой наслаждались Родос, Кос и другие новые поселения. Тогда как местные знали все направления, чужеземцам приходилось стараться изо всех сил. Наконец, Менедему и Соклею удалось найти агору.

Люди переходили от прилавка к прилавку, разглядывая овощи, фрукты, горшки, кожу, сети, резьбу по дереву, ткани и сотни других вещей. Продавцы расхваливали свой товар, покупатели высмеивали. По площади слонялись разносчики с вином, фигами, жареными креветками и медовыми лепешками. Там и сям собирались группы людей, споря и жестикулируя. Самая обычная картина для любого эллинского города на побережье Внутреннего моря.

У Соклея на глаза навернулись слезы.
— Во имя богов, не думал, что буду так по этому скучать.

— И я, — согласился Менедем. — Посмотрим, что тут у них?

— Конечно, дорогой. Никогда не знаешь, что найдешь. — Они принялись прогуливаться по агоре вместе. Соклей знал, что надеялся найти: череп грифона. То, что он вряд ли мог оказаться в этом забытом богами городишке, его не волновало. Он надеялся и будет надеяться до конца жизни.

Однако, в Курионе не нашлось и следа подобной диковины. Да и любой другой. Агора была сногсшибательно скучна, по крайней мере для того, кто ищет груз для торговой галеры. Здешний мельник или крестьянин, без сомнения, остался бы от нее в восторге.

Поняв, что не найдет ничего, что захочет купить, Соклей начал прислушиваться к разговорам на агоре. Разговоры - вторая по важности причина, по которой люди приходят на площадь. Из-за кипрского диалекта Соклею приходилось прислушиваться сильнее, чем на Родосе. Чем больше слушал, тем легче ему становилось понимать.

Люди говорили о ставках и рисках. Все понимали, в чем он заключается, и со знанием дела рассуждали о шансах того или иного человека. Кроме того, они говорили о цене неудачи, и тоже не называли, какова она будет.

Наконец любопытство Соклея взяло над ним верх. Он подошел к какому-то местному и сказал:
— Прости, о наилучший, могу ли я задать тебе вопрос?

— Без сомнения, чужеземец. Говори.

— Сердечно благодарю тебя. — Как и на Кипре, здешний акцент заставлял Соклея сильнее, чем обычно слышать собственный дорический диалект. Тем не менее, он продолжил: — Что за ставки, о которых все вы говорите?

— Дотронуться до алтаря Аполлона Гилата без ведома жрецов, конечно, — ответил курионец.

Соклей удивленно воззрился на него.
— Но разве это не верная смерть? Разве за это не сбрасывают со скал? — он указал на запад.

— Воистину так, господин. Если кто будет пойман, неизбежно постигнет его такая судьба. Такова цена неудачи.

— В таком случае, кто же захочет совершить подобное безумие? — спросил Менедем.

Пожав плечами, курионец ответил:
— Такова нынче страсть среди молодежи сего города. Собираясь по двое или трое, они поднимаются к храму, и другие свидетельствуют, как один дерзнет возложить руку на алтарь, а затем все поспешно удаляются.

— Зачем? — спросил Соклей. И снова местный только пожал плечами. Увидев, что у родосцев больше нет вопросов к нему, он вновь вежливо склонил голову и пошел своей дорогой.

А Соклей все скреб в затылке, вопрос не давал ему покоя, как застрявший в зубах кусочек осьминожьего щупальца. Наконец он сказал:
— Кажется, я понял.

— Не могу сказать такого о себе, — ответил Менедем.

— Вспомни Афины больше ста лет назад, когда Аллкивиад с приятелями осквернял Элевсинские мистерии и портил гермы у домов. Вероятно, они не желали причинять вред, а просто веселились, пьяные, и играли в дурацкие игры. Вот и здешняя молодежь занята тем же самым.

— Не такая уж это и игра, если попадешься жрецам, — заметил Менедем.

— Интересно, как они охраняют алтарь. Если это лишь игра, то, может, большую часть времени они смотрят в другую сторону... Хотя Алкивиаду не поздоровилось, когда те, кому следовало держать язык за зубами, проговорились.

— Завтра мы уплывем отсюда. Мы никогда не узнаем.

— Зря ты это сказал. Теперь я буду мучиться до конца жизни.

— Не будешь, если сам не захочешь. А меня волнуют товары на этой агоре. Не вижу ничего, что захотел бы увезти отсюда, — Менедем щелкнул пальцами. — А, нет, беру свои слова обратно. Там был один очень хорошенький мальчик.

— Иди ты к воронам, — сказал ему Соклей. Красота мальчиков привлекала его внимание примерно так же, как красота породистой лошади. Он восхищался, но не желал обладать. Думая об этом, он задавался вопросом, не потому ли так случилось, что в юности он никому не нравился. Может быть, то унижение до сих пор уязвляло его.

Про Менедема же, напротив, писали на стенах по всему Родосу: "Менедем прекрасен", "Менедем лучший", "Мальчик Менедем самый красивый". Он знал, что с Соклеем такого не бывало, но большую часть времени проявлял такт, как и сейчас:
— Что ж, мой дорогой, я его заметил. Но, вероятно, у него нет чести, всего лишь еще один маленький мерзавец с упругой попкой.

Теперь Соклею захотелось защитить мальчика:
— Ты ничего о нем не знаешь.

— Да, но знаю породу. Кое-кто продает вот так свою красоту, — Менедем снова щелкнул пальцами, — поскольку ничего другого у них и нет.

Соклей хмыкнул.

— Что? Думаешь, я шучу? — спросил Менедем.

— Нет, дорогой, вовсе нет. — В юности, когда Менедем просто купался во внимании, а на Соклея никто и не смотрел, он говорил себе, что у брата есть только красота и, повзрослев, он станет бесполезным. Он ошибался, но это не значит, что это его не утешало.

Они возвратились на "Афродиту". Над ними пролетела одна из огромных летучих мышей.
— У неё острый нос, — сказал Менедем. — Как у хорошенького мальчика, о котором я говорил. Как ты думаешь, летучие мыши считают друг друга красивыми?

Поразмыслив, Соклей покачал головой.
— Что я думаю, так это то, что ты очень странный, раз такими вопросами задаёшься.

— Ну, спасибо! — ответил Менедем, словно Соклей его похвалил. И оба рассмеялись.

Некоторые моряки ушли в Курион напиваться. Впрочем, Диоклея не волновало, что придётся их собирать.
— Я об этом даже не думал, — сказал он, когда с этим было покончено. — Ведь никто не хочет застрять в этом жалком местечке.

Что идеально выражало отношение Соклея к Куриону. Он был рад, когда ранним утром торговая галера покинула городок. Конечно, им придётся на ночь остановиться в каком-нибудь другом маленьком кипрском городе, может даже меньше, чем Курион, но сейчас ему не хотелось об этом думать.

Было почти безветренно, Диоклей командовал гребцами, задавая неспешный темп. Неожиданно он указал в сторону недалёкого берега:
— Что это они там делают?

Соклей посмотрел на утёсы западнее Куриона. По гребням маршировала процессия. Нет, маршировали не все — одного, связанного и упирающегося, тащили к краю обрыва. Соклей похолодел.
— Ты это видишь, Менедем? — его голос задрожал.

Брат склонил голову.
— Вижу. — И мрачным тоном продолжил: — Что же, теперь мы видим, как серьёзно жрецы Аполлона Гилата относятся к прикосновениям к своему алтарю.

— Да уж. — Соклей продолжал смотреть, хотя очень хотел отвернуться. Процессия подошла к краю обрыва. Акатос находился довольно далеко в море, поэтому происходящее приходилось наблюдать не только в миниатюре, но и в жутком безмолвии. До ушей Соклея доносился лишь звук хлопающих о борт корабля волн, да мерные удары вёсел.

Что они говорили там, на вершине скал? Проклинали связанного за осквернение алтаря? Или хуже того — сочувствовали ему, говорили, как жаль, что он схвачен, но теперь придётся ему расплачиваться? Как Фукидиду, записывавшему речи, которых он не слышал, Соклею пришлось решать самому, что правдоподобнее и больше подходит к такому случаю.

Потом, внезапно — Соклей не успел понять, как это случилось — связанный полетел вниз с утёса. В одно мгновение сцена на берегу перестала быть тихой. Вопль ужаса и отчаяния несчастного достиг "Афродиты" через целую стадию морской воды. И ужасающе оборвался. Растерзанное тело лежало у подножия утёса, неподвижное, словно в нём никогда и не было жизни. Курионцы, убившие этого человека и довольные хорошо выполненной работой, двинулись назад, к храму, заниматься другими важными делами наступающего дня.

Моряки негромко переговаривались. Даже если кто-то из них и считал, что тот человек сам виноват в осквернении алтаря, тяжело смотреть на такую смерть, и нельзя это счесть добрым знаком. Диоклей тронул амулет Геракла Защитника, который носил, чтобы отвести от себя зло.

Соклей перешёл назад, на корму, и поднялся наверх. Тихим голосом произнёс:
— Рад я, что мы ничего не купили на агоре этого Куриона.

Теперь, чтобы взглянуть на тело, лежавшее на берегу под утёсами, Менедему пришлось оглянуться через плечо. Спустя мгновение, он снова перевёл взгляд на Соклея и медленно опустил голову.
— Да, — сказал он. — И я.

Перед "Афродитой" над горизонтом медленно поднималась Анатолия, позади уходил в море Кипр. Между ними корабль был один посреди бесконечности. Менедем правил от Пафоса, что на западной оконечности Кипра, к далекой Анатолии. Это делало путешествие по открытому морю длиннее, чем если бы они ползли вдоль северного берега Кипра, зато на несколько дней сокращало дорогу обратно на Родос.

— Эге, — произнес Соклей. — Похоже, все идет хорошо.
— Да, неплохо, — ответил Менедем. — Но я уже слышу, как отец ругает меня за то, что я выбрал этот маршрут, — вздохнул он. Чем ближе к Родосу, тем чаще он думал о доме. Он не слишком торопился встретиться с отцом, и какая-то его часть не торопилась увидеть и вторую жену отца. Но какая-то часть очень даже желала вновь повидать Бавкиду, и он точно знал, какая именно.

Соклей поднялся на корму и указал далеко вперед.
— Отличный ты выбрал курс. Оставив побережье Ликии там, ты проскочил большую часть моря, где кишат пираты.

— Жаль, что я не могу проскочить его полностью. Если бы я мог проплыть прямо с Кипра на Родос, так бы и сделал. Тогда нам вообще не пришлось бы беспокоиться о пиратах.

— Возможно, — ответил Соклей. — Но если бы ты мог так легко пересечь открытое море, не думаешь, что и пираты могли бы?

Менедем об этом не подумал. И хотел бы, чтобы и двоюродный брат тоже не думал.
— Иногда твой разносторонний взгляд - это зло, а не достоинство, дорогой мой.

— Куда катится мир, если нельзя сказать правду, чтобы не услышать в ответ одни придирки? — Соклей возвел глаза к небу, будто ожидая, что оттуда снизойдут Зевс или Афина и провозгласят его во всем правым.

Но ничего такого не случилось. Может, это доказывало, что Соклей ошибается. А может, то, что боги занимались где-то делами поважнее. Или вообще ничего не доказывало... Менедем отогнал эту мысль до того, как она окончательно сформировалась. И все же, хотел бы он, чтобы хоть раз бог, любой, явил себя ему на земле или прямо ответил на молитву. Так ему было бы куда легче поддерживать в себе веру, пусть искреннюю, но не особенно глубокую.

Так и не позволив себе обдумать этот вопрос, Менедем спросил:
— А как звали того нечестивца, что говорил, будто жрецы придумали богов, дабы заставить людей вести себя как следует?

— Критий, — сразу ответил Соклей. — Он уже девяносто лет как умер, но ты прав, он был нечестив, и не только в этом вопросе.

— Один из приятелей Сократа, да?

Соклей поморщился.
— Да, он какое-то время учился у Сократа, но они разорвали отношения, когда он совершил что-то постыдное, а Сократ публично обличил его.

— Вот как. — Менедем этого не знал. Ему нравилось дразнить Соклея насчет Сократа, но ответ на какое-то время закрыл все возможности. Он видел, что брат пристально наблюдает за ним. Соклей раскусил, что за игру затеял Менедем, а значит, лучше пока ее отложить. Когда соперник предвидит, что сейчас полетят стрелы, и вполовину не так весело.

Менедем сосредоточился на управлении "Афродитой". Указав, как ранее Соклей, на вздымавшиеся вдалеке горы Ликии, он сказал:
— Вид красивый, но лучше бы их тут вообще не было.

— Согласен, дорогой, — Соклей прекрасно его понял. — Если бы не они, от ликийцев было бы намного меньше бед. Эти горы прячут разбойников, а устья рек, бухточки и мысы скрывают пиратские корабли. — Он помрачнел. — До этого путешествия я никогда не сталкивался с разбойниками.

— Это потому, что ты мало передвигался по суше, — сказал Менедем. — И никто бы не стал, если бы мог этого избежать.

— В море тоже небезопасно, — возразил Соклей. — Мы прочувствовали это на своей шкуре в прошлом году, когда пираты украли череп грифона.

— Они не хотели его красть. Просто так вышло. Знаю, что потеря не дает тебе покоя, но они этого не желали. Хочу тебе напомнить, что они собирались украсть наши деньги и все, что имеет какую-то ценность, а нас самих убить или продать в рабство, или потребовать выкуп. Потеря черепа — это блошиный укус по сравнению с тем, что могло бы произойти.

У брата хватило совести устыдиться.
— Да, ты прав, конечно. Не помню, чтобы когда-либо говорил иначе, но если так, прости меня. Но скажу тебе, этот блошиный укус страшно зудит.

— Да знаю, ты говоришь об этом по поводу и без. Со временем от этих слов тоже начинаешь чесаться.

Менедем испугался, не слишком ли он прямолинеен. Иногда, если его погладить против шерсти, Соклей мог дуться нескольку дней, но сейчас лишь произнес:
— Мне так жаль, не буду больше обременять тебя своим присутствием, — и с видом оскорбленной египетской кошки ушел с кормы. Менедем вздохнул. Он несомненно перестарался и теперь должен как-то вернуть Соклея в хорошее расположение духа.

Но пока ему нужно управляться с кораблем, морем и приближающимся ликийским побережьем, а значит, брату придется подождать. Соклей прав в одном: как ни одна армия никогда не изгоняла разбойников с ликийских холмов, так и ни один флот не вычищал пиратов на побережье. Жаль, что "Афродита" не тригемолия, как бы ликийцы боялись ее!

Но сейчас он находится на торговой галере, и ему следует проявлять осторожность. К концу дня из моря поднялась гористая местность, высокая и темная от густого леса. Он мог бы попробовать найти город. Мог, но не стал этого делать. У него достаточно еды. Он взял на борт в Пафосе много воды. Он мог позволить себе провести ещё одну ночь в море. Мог и так и сделал.

Матросы не ворчали, только не в виду этого побережья. Может, когда-нибудь люди смогут плавать напрямую от Кипра на Родос. Был бы способ избегнуть хватки ликийских пиратов. Менедем задумался, можно ли на акатос погрузить достаточно хлеба, сыра, оливок, воды и вина для столько долгого плавания. Возможно. А возможно и нет. Появится дополнительный риск, он усмехнулся. В море всегда полно рисков.

Солнце закатилось, и якоря плюхнулись в море. Моряки поглощали припасы, запивая их разбавленным вином. Блестящая выпуклая луна светилась на юго-восточном небе. С наступлением сумерек на небе зажглись звезды. Блуждающая звезда Зевса висела низко на юго-западе. Немного к востоку от него сияла блуждающая звезда Ареса, входящая в созвездие Скорпиона и находилась близко к своему сопернику, красному Антаресу. Блуждающая звезда Кроноса, желтая как оливковое масло, светила с юга, немного к западу от Луны.

В ночной тишине набирал силу храп. Соклей пришел с кормы, завернулся в гиматий и растянулся рядом с Менедемом. Вообще-то он пока не хотел спать. Показывая на блуждающую звезду Ареса он прошептал.
— Интересно, почему сейчас звезда намного тусклее, чем весной. Раньше она легко затмевала Антарес. А теперь... — он покачал головой.

— Мне откуда знать, — проворчал сонный Менедем. — Потому, что так, да и всё. Хочешь подняться на небо и посмотреть?

— С радостью, если бы мог.

— Да, если бы. Но поскольку не можешь, может, тогда поспишь?

— Ладно, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Менедем.

Когда он проснулся следующим утром, на востоке за "Афродитой" начинал пробиваться рассвет.
— Прикосновение розового рассвета, — пробормотал Менедем и улыбнулся, потом зевнул, потянулся и поднялся на ноги. Чуть вздрогнув от холода, взял смятый хитон, который использовал как подушку, надел. Солнце скоро согреет, но ночь холодна. Он подошёл к поручням и помочился во Внутреннее море.

Соклей всё ещё храпел. Он, казалось, как лёг прошлой ночью, так больше и не пошевелился. Диоклей проснулся, поглядел на Менедема с гребной скамьи, где устроился на ночь, и кивнул. Занимался день, моряки понемногу просыпались. Наконец, когда солнце едва встало над горизонтом, Менедем махнул тем, что уже встали, и они принялись будить остальных.

Он потряс за плечо Соклея, чтобы разбудить и его. Брат что-то сонно пробормотал, потом испуганно подскочил, широко открыв глаза. На мгновение в них мелькнул животный страх. Потом рассудок вернулся, а с ним вместе и гнев.
— А чего ты просто не вонзил в меня копьё? — возмутился Соклей.

— Может быть, в другой раз, дорогой, — Менедем постарался говорить поласковее, чтобы ещё подразнить Соклея. Судя по тому, как тот хмурился, это сработало.

Они позавтракали ячменными лепёшками с маслом и сильно разбавленным вином. Моряки, кряхтя от усилия, налегли на подъёмник, поднимая якоря. Их вытащили из воды и закрепили у носа. Менедем проверил ветер. Это оказалось несложно — ветра, можно сказать, и не было. Он вздохнул. Гребцы сегодня отработают свою плату.

Он велел Диоклею поставить по восемь гребцов на борт — достаточно, чтобы держать скорость, но не слишком много, на случай, если свежие руки понадобятся, чтобы удирать от пиратов или же отбиваться. Менедем сплюнул в подол туники, отгоняя недоброе предзнаменование.

Как случалось часто, рыбацкие лодки разбегались от "Афродиты". Им достаточно было одного взгляда на многоножку галеры, рассекающую воды Внутреннего моря, и они видели в ней пиратский корабль. Менедема это всегда огорчало. Впрочем, если бы сам он правил одним из этих мелких судёнышек, то тоже бежал бы прочь от "Афродиты". Всякий, кто рискует свободой и жизнью своей команды — просто глупец.

Утро уже переходило в день, подул ветер и Менедем приказал опустить парус. Он сомневался, что оно того стоило — парус то наполнится ветром и потянет акатос вперёд, то спустя минуту ветер снова стихает, и парус обвисает, как пустая кожа на брюхе у толстяка после того, как его полис попал в осаду и сдался после длительной голодовки.

— Вот чума! — пробормотал он, когда ветер спал в четвёртый раз за половину часа. — Как девчонка, которая соблазняет и не дает.

Соклей, стоявший достаточно близко, его услышал.
— Я так и думал, что ты это скажешь, — произнёс он.

— Не смею тебя разочаровывать.

Он ещё продолжил бы в том же духе, но Москхион, чья очередь была наблюдать, крикнул с носа:
— Из-за мыса показался корабль. Боги, нет, два корабля! Справа по носу! — и он указал в ту сторону.

Взгляд Менедема метнулся туда, куда указывал Москхион. И всё же, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть корабли. Две галеры, мачты опущены, борта и даже весла окрашены в зеленовато-синий, на фоне моря и неба их не просто заметить. Ни один честный шкипер так свой корабль не покрасит.

Соклей увидел то же самое.
— Пираты, — сказал он таким тоном, будто говорил о погоде.

— Боюсь, ты прав, дорогой, — склонил голову Менедем. Он прикинул скорость, с которой приближались эти длинные низкие галеры, и результат ему не понравился. — Я боюсь, что с таким набухшим корпусом мы не сможем разогнаться как следует. Они нас быстро поймают, и этот чёртов порывистый ветер помешает уйти под парусом.

— Значит, придется сражаться, — сказал Соклей.

— Да, — опять склонил голову Менедем. — Я боюсь, что придётся. — Он стал выкрикивать приказания: Поднять парус! Раздать всем оружие! Все на вёсла! Диоклей, как только у нас на каждой скамье будут гребцы, отбивай быстрый ритм. Мы не можем от них сбежать, но должны набрать как можно большую скорость.

— Точно, шкипер, — начальник гребцов показал в сторону приближающихся пиратских судов, между которыми было около пары плетр. — Как по мне, они малость поторопились. Подождали бы ещё выходить из укрытия, и у нас было бы меньше времени подготовиться.

Мы довольно далеко от берега, может, они опасались, что совсем уйдём, — сказал Менедем. — Раз они допустили ошибку, так докажем им это.

— Это триаконтеры, — заметил Соклей. — Всего по тридцать гребцов на каждом, но посмотрите, сколько еще людей они взяли для абордажа.

— Ублюдки, — буркнул Менедем. — Хватай мой лук, о наилучший. Твое искусство лучника нам очень пригодится.

— Надеюсь, — ответил его брат. — Но, как бы я ни хотел, я не могу перестрелять их всех.

— Знаю. Я бы тоже хотел, — сказал Менедем. — Но чем больше подстрелишь, тем меньше нам придется отбиваться, когда они к нам полезут на борт.
"Если уж полезут к нам на борт, мы пропали," — подумал он. Как и брат, Менедем видел, как много на пиратских судах людей. Может, команда "Афродиты" и отразила бы нападение одного корабля, но обоих? Ни единого шанса. Вслух он этого не сказал, но по лицу Соклея видел, что тому это тоже понятно.

Парус заскользил вверх. Гребцы заспешили по местам. Свободные от гребли приготовили копья, мечи, топоры и дубинки, сложив их там, где можно быстро схватить. Все следили за триаконтерами, приближавшимися к торговой галере. Они тоже понимали, что от такого количества нападавших им не отбиться. Но они уже попадали в стычки на море, и Менедему всегда удавалось что-нибудь сделать, чтобы все остались живы и на освободе.

Что ты станешь делать на этот раз? — спрашивал он себя. И найти мог только один ответ: всё, что смогу. Вслух же сказал:
— Соклей, отвяжи с кормы лодку, а потом иди на нос и стреляй. Если выиграем, может потом за лодкой вернёмся, если нет... — он пожал плечами и обернулся к Диоклею. Брат подчинился. — Увеличь еще ритм. Только не показывай им всё, на что мы способны, пока не стоит. Дай им подумать, что мы медленнее и неповоротливее, чем на самом деле.

— Понял, шкипер, — келевст возвысил голос, чтобы его все услышали: — Навалитесь, олухи! Если хотите ещё раз развлечься с родосскими шлюхами, делайте, что говорит капитан и я. А ну, навались! Риппапай! Риппапай! Риппапай! — и он задал ритм, колотя молоточком в медный квадрат.

"Афродита", словно собравшись с силами, бросилась навстречу пиратам. Гребцы на акатосе, конечно, не видали противника — они глядели назад, на Менедема и Диоклея. Келевт поступил мудро, напомнив им, чтобы подчинялись приказам. И гребцы полагались на него и на шкипера, доверяли им стать их глазами и разумом. На доверие они ставили свою жизнь и свободу. По беспокойству на лицах некоторых, они это тоже знали.

А потом у Менедема не осталось времени жалеть гребцов. Он повёл галеру прямо навстречу двум триаконтерам. На неё зло и пристально смотрели глаза, изображённые на носах кораблей пиратов. Их тараны взрезали море, поднимая белую пену. Вёсла падали и вздымались — не так слаженно, как на "Афродите", но довольно споро. Оба корабля шли быстрее акатоса. "Но не настолько уж," — сказал себе Менедем. — "Надежда есть".

— Я принесу тебе в жертву что-нибудь ценное, отец Посейдон, — пробормотал Менедем, — если позволишь мне добраться до дома. Обещаю тебе. — Он почти каждый день заключал сделки со смертными, так почему бы не попробовать и с богами?

На море все происходит неспешно. "Афродита" и пираты сближались быстрее, чем рысящие лошади, но до встречи оставалось еще стадий двадцать — двадцать пять, то есть около четверти часа. У Менедема было время поразмыслить. И у пиратских капитанов тоже, вне всякого сомнения. Менедем подозревал, что знает, как они будут действовать: сохраняя дистанцию между собой, сначала засыпят "Афродиту" стрелами, а потом приблизятся и возьмут на абордаж с обоих бортов одновременно. Учитывая численный перевес, вряд ли их постигнет неудача.

В том, что касалось ответных действий, думы его были мрачнее, чем хотелось бы.

Корабли пиратов приближались. Менедем вдруг услышал крики, увидел блеск солнца на мечах и наконечниках копий. Крики, кажется, не на греческом, но оно и не важно. Когда в прошлом году в Эгейском море их торговую галеру атаковало пиратское судно, на нём оказалось немало эллинов. Они прежде всего - пираты.

Он правил "Афродиту" прямиком на ближайший триаконтер: на тот, что слева. Как пиратский корабль, а за ним и другой, ни меняли курс, Менедем с ловкостью бывалого морехода доворачивал рулевое весло, и носы опять указывали друг на друга.

— Ты решил таранить их, шкипер? — спросил Диоклей. — Теперь выжать из гребцов всё, что можно? Думаю, они способны ещё прибавить, хотя и сейчас выкладываются изо всех сил.

— Посмотрю, что станут делать пираты, и решу, — сказал Менедем. — Не прибавляй скорость, пока я тебе не крикну, независимо от происходящего.

— Понял, — в голосе келевта не прозвучало и тени сомнения, что бы он сам ни думал. И за это Менедем был ему благодарен. Если Диоклей выкажет беспокойство, это, наверняка, передастся гребцам, что сделает плохую ситуацию ещё хуже.

С ближнего пиратского корабля начали стрелять лучники. Стрелы плюхались во Внутреннее море, совсем немного не долетая до "Афродиты". Менедем с кривой усмешкой опустил голову. Лучники всегда начинают стрелять чересчур рано. Впрочем, вскоре стрелу начнут уже жалить. Ещё больше стрел вметнулось в воздух. Недолёт, но уже совсем близко.

Только что время не имело большого значения, и вот уже счёт пошёл на удары сердца, Менедем резко повернул "Афродиту" вправо, нацелясь тараном в борт второму пиратскому кораблю, который он до сих пор игнорировал.
— Давай, Диоклей, таранная скорость! — крикнул он.

— Понял! — без колебаний отозвался келевт. И ускорил ритм: — Ну, парни! Вы можете! Риппапай! Риппапай! Риппапай!
Даже бронзовый Талос долго такого ритма не выдержит. Задыхаясь, обливаясь потом, гребцы отдавали все силы. И акатос внезапно словно взлетел над морем.

Единственным преимуществом Менедема было то, что он знал, что делает, а пиратские капитаны — нет. Будь шкипер ближайшего корабля внимательнее и приготовься он к чему-то неожиданному со стороны "Афродиты", то ему следовало протаранить её, когда та развернулась к его товарищу. Он даже это попробовал, но опоздал на пару ударов сердца, прежде чем начинать разворот, да и внезапный рывок торговой галеры тоже стал для него сюрпризом. И его триаконтер прошёл всего в паре локтей за кормой "Афродиты".

Две стрелы просвистели позади Менедема, но он даже не обернулся. Он надеялся, если его сразят, Диоклей отбросит его тело в сторону и доведёт до конца атаку на пиратский корабль. Менедем направил галеру в точку между носом триаконтера и местом крепления мачты.

Кормчий пиратского корабля должен был начать разворачиваться к "Афродите" или от неё, чтобы таран акатоса пришелся по касательной. Чернобородый разбойник должен был так сделать. Он, возможно, даже успел бы — несмотря на внезапность времени было достаточно. Но Соклей с неверояной скоростью быстрой послал в него три стрелы. Две из них пролетели мимо, но третья попала в шею. Кормчий завопил, схватился за горло и забыл, что надо править триаконтером.

— Эгей! — ликующе вскричал Менедем.

Другой пират отпихнул в сторону раненого кормчего и схватил рулевые вёсла. Слишком поздно. Счёт уже пошёл на удары сердца, а второй корабль опоздал. Менедем услышал их крики, увидел разинутые рты, широко распахнутые глаза... и тут таран врезался. Один из пиратов попытался веслом оттолкнуть акатос — но это все равно что соломинкой отгонять злую собаку.

Хрясь! Менедема качнуло. Три горизонтальных острия тарана впились в борт триаконтера, ломая шипы и пазы соединений, морская вода хлынула в образовавшиеся щели когда-то непроницаемого корпуса.

— Табань! — крикнул Диоклей, и гребцы, ожидавшие этой команды, немедленно подчинились. Сердце Менедема гулко колотилось. Если таран застрял, пираты со своего смертельно раненого корабля могут перебраться на "Афродиту", и, возможно, ещё выиграют эту схватку. Но он облегчённо выдохнул — обошлось. Менедем развернул акатос к второму пиратскому кораблю.

Взвыл гребец, пронзённый стрелой с тонущего триаконтера, другой занял его место. Менедем возблагодарил богов, что это не случилось во время тарана — ему могло не хватить времени, или удар вышел бы менее эффективным. Он заметил ещё одного раненого моряка, не гребца, скрючевшегося и державшегося за пронзённую стрелой икру. Должно быть, его ранило при атаке, а Менедем, чьё внимание сосредоточилось только на цели, заметил это только сейчас.

Стрелки на борту уцелевшего трикантера продолжали пускать стрелы в "Афродиту". Соклей старался им отвечать. Одна из его стрел просвистела прямо перед лицом пиратского кормчего, отшатнувшегося с испуганным воплем, который Менедем услышал с расстояния двух плетров между галерами.

Он также слышал крики о помощи с протараненного корабля, погружавшегося всё глубже в воду. На дно морское корабль не уйдёт, поскольку сделан из дерева. Но вёсла уже бесполезны, весь корпус залит водой. И они на расстоянии многих стадий от берега. Сам Менедем, отличный пловец, возможно, отсюда до земли и доплыл бы. Но многие моряки вообще не умеют плавать.

Второй пиратский корабль мог бы снять с тонущего команду, но этот триаконтер и так переполнен. А кроме того, если он приблизится к тонущему собрату — придётся замереть неподвижно, ожидая тарана от "Афродиты".

Хорошенькая проблема у того шкипера, — подумал Менедем. И он, и капитан второго пирата, осторожно маневрировали — оба корабля теперь не в лучшем состоянии, и гребцы на обоих измучены. Однако, триаконтер всё же быстрее, и Менедему не мог за ним угнаться. Немного погодя он бросил эти попытки, боясь совсем истощить силы своих моряков — тогда они останутся на милость пиратов.

Пока они маневрировали, протараненный корабль продолжал тонуть. Вскоре пираты с него болтались в море, цепляясь за вёсла и всё, что могло плавать. Их крики звучали бы более жалостно, если не знать, что, обернись всё иначе, они людей с торговой галеры не пожалели бы.

Ветер начал усиливаться, на море поднялись волны, и пиратский корабль стал погружался в воду быстрее. Барахтающиеся пираты поднимались на гребнях волн и скользили вниз. Менедем проверил ветер послюнявленным пальцем.
— Как ты думаешь, ветер ещё продержится? — спросил он Диоклея.

— Надеюсь что да, — старший гребец склонился к ветру. Он пошевелил губами, будто бы пробуя его на вкус, затем кивнул. — Да, шкипер, думаю, продержится.

— Я тоже так думаю, — Менедем начал громко отдавать команды, — опустить парус с рея, думаю, эти грязные воры получили то, что хотели. Если оставшийся корабль попытается преследовать нас, мы заставим их пожалеть об этом ещё раз.

Все радовались, измученные, но счастливые. Теперь уже ветер с большей силой гнал галеру вперёд по морю, и Диоклей уменьшил частоту ударов. Менедем оглянулся через плечо. Конечно, один триаконтер спешил к другому, снимать людей. Никто на борту уцелевшего корабля, похоже, даже и не думал про "Афродиту". А если пираты о ней всё же думали — погоня будет долгой. Да и дополнительный вес нескольких десятков людей замедлит ход триаконтера.

Соклей прошёл на корму, помочь моряку, которого ранили в ногу. Менедем считал, что брат разбирался в лечении куда хуже, чем тот сам думал, но тут и лучший лекарь не сделал бы больше. Соклей извлёк стрелу и перевязал рану. Больной, казалось, был признателен за помощь, и Менедем полагал, что вреда Соклей не причинил.

Ещё Соклей отлично пострелял.
— Эгей! — ещё раз окликнул Менедем. — Того пирата, что стоял у рулевых весел, ты очень вовремя подстрелил.

— Я мог бы расправиться с тем мерзавцем быстрее, если бы два раза не промахнулся, — ответил Соклей. — На самом деле, я почти мог до него доплюнуть, но мои стрелы летели мимо, — он выглядел крайне недовольным собой.

— Не бери в голову, — ответил Менедем, — Ты попал в него, и это главное. Они потеряли драгоценное время и не смогли подстроиться под наш удар или уклониться от него. Мы ударили прямо в борт и с максимальной силой. Так таран наносит наибольший урон.

— Думаешь, второй погонится за нами? — спросил Соклей.

— Не знаю, увидим. Надеюсь, что нет, — ответил Менедем. — Я обещал Посейдону богатую жертву, если он выведет нас. Придется исполнить обещание, когда вернемся на Родос.

— Бог ее заслужил, — согласился брат. — А ты заслужил похвалу за свое мореходное искусство. — Он крикнул гребцам: — Еще раз "ура!" капитану, ребята!

— Эгей! — зашумели они.

Менедем широко улыбнулся и оторвал от весла одну руку, чтобы помахать ею, потом оглянулся назад: второго пиратского корабля не видно. Он не только не преследовал их, но и вообще скрылся за горизонтом. Менедем ничего не сказал - пока еще рано. Да, он не видит триаконтер, но с него еще могут разглядеть мачту и парус "Афродиты", а потому продолжим плыть вперед и посмотрим, что будет дальше.

Ветер свежел, и Менедем, наконец, снял людей с вёсел и пошёл только под парусом. Он подумал, что и пираты сделают то же самое — иначе их гребцы совсем из сил выбьются. Он всё оглядывался назад и по-прежнему не видел никакого паруса.

Наконец он позволил себе вздох облегчения:
— Я думаю, что они уже не гонятся за нами.

— Euge! — снова закричали моряки.

— Как твоя нога, Каллианакс? — с тревогой спросил Соклей.

— Болит так, что хуже некуда, молодой господин, — ответил моряк. — И думаю, ещё долго будет болеть, — тягучий дорический акцент у него был сильнее, чем у многих других. — Ведь не бывает так, чтобы не болело, если подстрелят. Но во имя богов, когда же оно перестанет.

— Это понятно. Но она горячая? Воспаленная? Рана гноится?

— Нет, ничего такого, просто болит.

— Если она не опухла, не покраснела и не загноилась, значит, заживает как следует. Продолжай поливать ее вином.

Каллианакс скривился.
— Легко тебе говорить, нога-то не твоя. От вина ее жжет огнем.

— Знаю. Но оно помогает. Ты хочешь лишиться долгосрочного выигрыша из-за недолгой боли? Если рана загноится, ты можешь умереть. Наверняка, ты уже видел подобное.

— Ну, да, но не думаю, что сейчас так будет, — возразил Каллианакс.

— Прошу, не рискуй, — сказал Соклей. Моряк неохотно склонил голову. Соклей решил присматривать за ним: некоторые люди по привычке думают лишь о сегодняшнем дне, забывая о завтрашнем. Он знал это, но не понимал.

Менедем рассмеялся, когда Соклей выразил это вслух.
— Могу привести тебе на это пару причин.

— Просвети же меня, о наилучший.

Менедем только рассмеялся еще громче.
— О, я тебя знаю, мой дорогой, ты меня не обманешь. Когда ты такой вежливый, это значит, что я не могу тебя просветить. Некоторые люди глупы, вот и всё. Они не станут думать о следующем месяце, даже если дашь им по голове.

— Но они глупы от рождения, или их просто не обучили должным образом? — спросил Соклей.

Он ожидал определенного ответа, так его учили. Но Менедем сказал:
— Думаю, и то, и другое. Некоторые люди глупы, как я уже сказал. Они будут вести себя глупо, хоть учи их, хоть нет. А про остальных, кто знает? Может, кому-то из них можно объяснить, что глупость, а что нет.

Соклей хмыкнул. Неопределеный ответ брата тем не менее оказался вполне разумным.
— Справедливо, — согласился он и хотел уйти.

Но Менедем сказал:
— Погоди, я не закончил.

— Да? Ну, продолжай.

— Спасибо за разрешение. — Саркастическая улыбка Менедема внушала опасения. — Если награда, которую получаешь сегодня, достаточно велика, никто не станет волноваться о завтрашних бедах. После того как Александр выбрал Афродиту прекраснейшей и вручил ей яблоко раздора, предпочтя её Гере и Афине, он в награду заполучил себе в постель Елену. Думаешь, он переживал о дальнейшей судьбе Трои? Вряд ли.

— Опять ты все свел к женщинам, — сказал Соклей. Менедем не выпуская из рук рулевых весел, сделал вид, что кланяется. Но Соклею после недолгого размышления пришлось признать: — Да, вероятно это правда.

— Значит, я тебя просветил?

— Полагаю, да.

— Хорошо, — ухмыльнулся Менедем. — Если снова возникнут такие сложности, просто скажи мне. Я все объясню.

— Да ну тебя к воронам, — буркнул Соклей, отчего Менедем рассмеялся еще сильнее.

"Афродита" зашла еще в несколько городков на Ликийском побережье, не столько ради торговли, столько из-за того, что города, охраняемые гарнизонами Птолемея, были единственными безопасными местами для ночевки в этой части света. Если к закату ни одного города не попадалось, галера проводила ночь в море подальше от берега.

Другой причиной, по которой родосцы не особо торговали в городах Ликии, была надежда следующей весной отвезти свои товары в Эгейское море и выручить за них больше, чем могли получить поблизости. Финикийские купцы иногда сами возили досюда свой товар, но лишь немногие добирались до полисов самой Эллады.

Один из офицеров Птолемея в Мире купил пару амфор библосского для своего симпосия.
— Такого ребята еще не пили, — сказал он.

— Полагаю, что да, — согласился Соклей. — И как тебе тут служится?

— Как служится? — солдат состроил гримасу отвращения. — Если миру потребуется клизма, ее следует воткнуть прямо сюда. — Соклей с Менедемом расхохотались. — Ликийцы просто шакалы, и ничего более, но если их всех перебить, толку не будет, эти горы тут же наполнятся другими шакалами в человеческом обличье. Эта страна просто создана для разбойников.

— И пиратов, — добавил Соклей, и они с Менедемом по-очереди поведали о своей стычке.

— Вам повезло, — сказал офицер, когда они закончили. — Не сомневаюсь, что вы хорошие моряки, и команда у вас прекрасная, но всё равно - вам повезло.

— Я предпочитаю думать, что мы действовали умело, — скромность никогда не входила в число недостатков Менедема.

Соклей сухо сказал:
— Я тоже предпочитаю так думать, но нам, безусловно, повезло, и мы застали пиратов врасплох.

— Мы родосцы, — заявил Менедем. — Если не можем разделаться с подобным сбродом, то и свободы своей не заслуживаем. Наш друг, — он кивнул солдату, — хотел бы вычистить горы, а я хотел бы сделать то же самое с побережьем и сжечь все триаконтеры, пентеконтеры и гемолии, что нам попадутся.

— Было бы хорошо, — согласился Соклей.

— Было бы чудесно, — согласился и офицер. — Кажется, ты забыл дышать.

Менедем надул щеки, как лягушка по весне. Соклей и офицер рассмеялись.
— Однако, печально, хоть и неудивительно, что большая часть этого города построена в пятнадцати-двадцати стадиях от моря, — сказал Менедем. — Все тут ждут пиратов, принимают их как должное и даже города планируют с этим расчетом. А это неправильно, как вы не понимаете? — он говорил с несвойственной горячностью.

— Нет, правильно, если стоит цель уберечь город от разграбления, — возразил офицер Птолемея.

— Я понимаю, что говорит мой брат, — сказал ему Соклей. — Он хочет сказать, людям следует бороться с пиратами, вместо того чтобы принимать их как неотъемлемую часть жизни. И я с ним согласен. Ненавижу пиратов.

— О, да я тоже согласен с тем, что людям следует делать. А вот что они на самом деле сделают — совершенно другая история.

Как бы Соклею ни хотелось поспорить с этим, он не мог.

Остаток пути вдоль побережья Ликии прошёл гладко. Один триаконтер, правда, выскочил из устья реки, когда "Афродита" проплывала мимо, но предпочёл с ней не связываться — одиночный пиратский корабль, даже с большой абордажной командой в дополнение к гребцам, вряд ли справится с захватом торговой галеры.

— Трусы! — вопили моряки с "Афродиты", когда триаконтер развернулся обратно к берегу. — Псы шелудивые! Бесхребетные евнухи!

К неимоверному облегчению Соклея эти выкрики не заставили пиратов повернуть назад. Позже он спросил Менедема:
— Зачем они кричат такое? Они что, в самом деле хотят драться с проклятыми ликийцами?

— Не думаю, — ответил брат. —Надеюсь, что нет. Но разве ты не станешь браниться, если враг решит, что не хочет иметь с тобой дела? Хочешь сказать, ты так никогда не делал?

Поразмыслив, Соклей тряхнул головой.
—Нет, не хочу. Но постараюсь больше так не делать. Это просто неразумно.

— Возможно, но и что с того? Люди не всегда разумны. Даже не всегда хотят быть разумными. Порой, ты этого не понимаешь, если хочешь знать мое мнение.

– Люди должны хотеть быть разумными,

— Офицер Птолемея правильно сказал, чего люди должны хотеть, и чего они хотят, это разные вещи.

До Родоса оставался день пути или чуть больше, если к западу от Патары, где они купили еще окороков на продажу, ветер не будет благоприятным.
— Я подумывал зайти в Кавн, — сказал Менедем, — но к воронам его. Хочу поскорее оказаться в родном полисе.

— Не стану с тобой спорить, — ответил Соклей. — Мы покажем неплохую прибыль, которая станет ещё лучше, когда мы продадим всё, что привезли из Финикии. Никто не сможет сказать, что мы плохо поработали на востоке.

— Ха! — мрачно ответствовал Менедем. — Похоже, ты знаешь моего отца хуже, чем ты думаешь.

Соклей всегда считал, что в проблемах Менедема с отцом отчасти виноват он сам, но знал, что если сказать об этом брату, тот только разозлится. Поэтому он вздохнул, пожал плечами и склонил голову, пробормотав:
— Может, ты и прав.

Моряки радостно зашумели, узнав, что Менедем намерен плыть прямиком на Родос. Они тоже хотели домой. Когда северный ветер становился неустойчивым, они сами требовали место на вёслах. С ветром или без него, "Афродита" шла, легко рассекая воды Внутреннего моря, как нож - нежное варёное мясо.

Раненая нога не давала Каллианаксу грести. Опираясь на древко копья, он занял место впередсмотрящего. Торговая галера всего паруц часов как отошла от Патары, когда он закричал:
— Парус! Парус! Прямо по курсу парус!

— Только бы не проклятые богами пираты, не так близко к Родосу, — простонал Менедем и сжал рулевые весла так, что побелели пальцы.

Та же мысль пришла в голову и Соклею. Он стоял на корме неподалёку от Менедема и Диоклея и, как они, пристально глядел на корабль. Помогало то, что солнце у них за спиной. И...
— Мне кажется, он приближается как-то необычайно быстро? — пробормотал Соклей пару минут спустя.

— Это да, — в ответе брата слышалось удивление. — Никогда наяву не видел, чтобы что-то так быстро двигалось. — Он крикнул: — Ради богов, готовьте оружие! Кто бы там ни был, им нас так просто не взять!

Но тут с носа раздался крик Каллианакса:
— На ней фок-парус, шкипер!

— Отставить оружие! — крикнул Менедем. Галера, настолько большая, чтобы иметь кроме паруса на главной мачте ещё и фок, достаточно велика и для того, чтобы нести команду, которая одним махом справится с "Афродитой". На самом деле, это скорее военный корабль, чем пиратский.

Прикрыв глаза ладонью, Соклей заметил:
— А что за знак нарисован на ее парусах. Это... эторазве не родосская роза? — он сомневался, боясь ошибиться.

Но Менедем, чьи глаза, пожалуй, были острее, чем у брата, склонил голову.
— Она, во имя богов! — на этот раз он крикнул с радостным облегчением. — Один из наших кораблей, парни!
Моряки приветственно завопили и захлопали в ладоши. Однако, спустя мгновение, Менедем продолжал, уже гораздо спокойнее:
— Однако, что за корабль? Не просто трирема — иначе на палубе толпились бы вооружённые моряки, а скамьи гребцов были бы защищены досками от попадания стрел и ядер из катапульты. А для любого другого этот корабль слишком большой и быстрый. Во имя богов, что же это такое?

Соклея озарило.
— К воронам меня, если это не твоя тригемолия, мой дорогой.

— Ты так думаешь? — в голосе Менедема нечасто можно было услышать трепет. — Правда так думаешь?

— А что же еще? Корабль совсем новый, посмотри, какая светлая у него обшивка.

Что бы это ни был за корабль, но он заинтересовался "Афродитой". Когда он подошёл поближе, Соклей заметил, что на нем три ряда вёсел. Команда убрала задние верхние скамьи гребцов-таламитов, чтобы мгновенно опустить убрать мачту, рей и грот, но пока этого не сделала. Офицер с носа корабля прокричал неизменный вызов.
— Что вы за корабль?

— "Афродита" с Родоса, возвращаемся домой из Финикии, — крикнул Менедем. — А у вас что за корабль? Это, часом, не тригемолия?

— Вы точно с Родоса, если знаете это название, — ответил офицер. — Да, это "Dikaiosyne".

— "Правосудие", — пробормотал Соклей. — Хорошее имя для охотника на пиратов.

Офицер продолжил:
— "Афродита", говорите? А кто у вас капитан, не Менедем ли, сын Филодема?

— Это я, — гордо собщил Менедем.

— Это же ты придумал такой корабль? Так сказал адмирал Эвдем.

— Я, — еще горделивее ответил Менедем и ухмыльнулся Соклею. — Теперь я знаю, каково это, увидеть своего ребенка, хоть от меня даже ни одна рабыня не беременела.
Соклей фыркнул и ухмыльнулся в ответ.

Глава двенадцатая

Менедем вместе с Соклеем шел по бедному кварталу в юго-западной части Родоса, недалеко от городской стены и кладбища к югу от нее.
— Хотел бы я не иметь подобной обязанности, — со вздохом сказал Менедем.

— Знаю и чувствую то же самое, — отозвался Соклей. — Тем важнее исполнить ее как следует.

— Согласен, — снова вздохнул Менедем.

На улице играли голые тощие дети. Еще более тощие собаки грызлись из-за какого-то мусора, с опаской поглядывая на детей. Может, боялись, что те начнут швырять в них камни, а может того, что окажутся в чьем-то горшке над очагом. В этой части города такое беспокойство имело под собой основания. Из таверны вышел шатающийся пьянчуга, бессмысленно поглазел на Соклея и Менедема, затем повернулся к ним спиной, задрал тунику и помочился на стену.

— O pat! — окликнул Менедем, указав на одного из детей. Точно так же, "Мальчик!", он обратился бы к рабу.

— Чего надо? — подозрительно спросил мальчуган лет восьми.

- Где дом Аристайона, сына Аристея?

Мальчик принял придурковатый от рождения вид. Не зная, вздохнуть ли еще раз или расхохотаться, Менедем вынул из-за щеки обол и протянул влажную монетку. Мальчик шустро схватил ее и сунул в рот. Его приятели завопили от гнева и зависти.
- Меня, меня! Ты должен был спросить меня!

— Вот, ты получил деньги, — дружески сказал Менедем. — Теперь ответь на вопрос, или я выбью из тебя всю дурь.

Такой язык мальчишка понимал хорошо.
— Иди два квартала, потом поверни направо. Он будет на правой стороне, рядом с домом красильщика.

— Хорошо, благодарю тебя. — Менедем повернулся к Соклею. — Пойдем, дорогой. И берегись собачьего дерьма, не стоит наступать на него босыми ногами.

— Не стоит, — согласился Соклей.

Найти дом красильщика оказалось нетрудно: его выдавала вонь застарелой мочи. Рядом стоял маленький аккуратный домик, который, как и множество других домов в этой части города, служил также и лавкой. На прилавке стояли горшки, не особенно изящные, но крепкие и ровные. Менедем задался вопросом, насколько вонь из красильни вредит торговле горшечника. Помочь она точно не могла.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил горшечник — лысеющий седой человек лет пятидесяти. За исключением бороды он выглядел постаревшей копией Аристида.

- Ты Аристайон, сын Аристея? - удостоверился Менедем.

- Да, это я. Боюсь, ты рассердишься на меня, о благороднейший, но я не знаю ни тебя, ни твоего друга. - Менедем и Соклей представились, и усталое лицо Аристайона осветилось радостью. - Конечно! Капитан и тойкарх Аристида! Клянусь богами, мой мальчик много рассказывал о вас! Я не знал, что "Афродита" уже вернулась, вы его опередили.

Менедем вздрогнул. Все оказалось даже труднее, чем он думал.
— Боюсь, потому мы и пришли, о благороднейший, — сказал он, а Соклей склонил голову.

- Я не понимаю, - сказал Аристайон, но внезапно его глаза наполнились страхом. Он вздрогнул, будто Менедем грозил ему оружием. - Вы хотите сказать, что-то случилось с Аристидом?

— Мне жаль, — с несчастным видом ответил Менедем. — Его убили разбойники в Иудее. Мой двоюродный брат был с ним, когда это случилось, он тебе всё расскажет.

Соклей поведал о бое с иудейскими разбойниками. Ради отца Аристида, он сказал, что тот получил удар копьем в грудь, а не в живот, и умер на месте.
- Уверен, он не почувствовал боли. - Соклей не обмолвился о том, что перерезал Аристиду горло, а просто закончил: - Нам всем очень его не хватает, не только его острых глаз, которые заметили приближающихся разбойников, но и его самого. Он был прекрасным человеком. Я всем сердцем хотел бы, чтобы все вышло иначе. Он храбро сражался, и ранили его не в спину. - Это была абсолютная правда.

Аристайон слушал, не говоря ни слова, лишь пару раз моргнул. Он слышал слова Соклея, но не понимал. Менедем положил на прилавок кожаный мешочек.
- Вот его плата за все путешествие. Знаю, она не заменит вам Аристида, но мы можем сделать лишь это.

Аристайон будто во сне потряс головой.
- Нет, это неправильно. Вам следовало вычесть то, что он уже потратил.

— Не волнуйся об этом, — сказал Менедем. — Во-первых, он тратил очень мало, берег серебро. Во-вторых, это наименьшее, что мы можем сделать, чтобы выразить свое отношение к твоему сыну.

— Когда он умер, все на "Афродите" очень горевалли, — сказал Соклей, и это тоже была правда.

Когда он умер. Теперь Аристайон не только услышал, но и осознал. Со стоном он достал из-под прилавка нож. Кряхтя от усилий и от боли, он кое-как отрезал в знак горя прядь седых волос, и она упала на прилавок. Менедем взял нож и добавил к ней собственную. Соклей поступил так же: прядь, которую он отрезал в Иудее, уже начала отрастать, и он без колебаний пожертвовал еще одну.

- Из моих сыновей выжил только он, - отстраненно сказал Аристайон. Другие двое умерли еще в детстве. Я надеялся, что он займет мое место. Может, так бы оно в конце концов и случилось, но он всегда хотел в море. И что же мне теперь делать? Во имя богов, о наилучшие, что мне теперь делать?

Менедем не мог ему ответить и посмотрел на Соклея. Его брат кусал губы, едва не плача. Очевидно, и у него нет ответа. Порой ответов просто не существует.

- Я оплакал отца, - продолжил Аристайон. - Мне было тяжко, но все же это естественный порядок вещей, когда сын оплакивает отца, но когда отец оплакивает сына... Лучше бы я сам умер. - Слезы, катившиеся по его щекам, блестели на солнце.

- Мне жаль, - прошептал Менедем, и Соклей склонил голову. Да, на некоторые вопросы нет ответа.

- Благодарю вас, о благороднейшие, за то, что известили меня, - с вымученным достоинством сказал Аристайон. - Не выпьете ли вы со мной?

- Конечно, - согласился Менедем, больше всего желавший поскорее убраться отсюда. Соклей вновь молча склонил голову. Он хотел исчезнуть еще сильнее, чем Менедем, если такое вообще возможно. Но им следовало исполнить долг.

- Подождите немного, - попросил Аристайон и скрылся в жилой части дома. Через мгновение он вернулся с подносом, на котором стояло вино, чаша для смешивания, вода и еще три чаши. Наверное, он сделал их сам, уж очень они напоминали горшки, которые он продавал. Смешав вино, он налил Менедему и Соклею, затем совершил либатий богам. Братья последовали его примеру.
- За Аристида, - сказал он.

— За Аристида, — отозвался Менедем.

- За Аристида, - повторил Соклей. - Если бы он не заметил разбойников, мы все могли бы погибнуть в Иудее, и много раз до этого, в море. Он был очень полезен на корабле, и мне будет его не хватать. Всем будет его не хватать.

- Благодарю тебя, благороднейший, за добрые слова. - Аристайон поднял чашу и выпил. Менедем и Соклей тоже выпили в память о своем товарище. Вино оказалось лучше, чем ожидал Менедем. Как и горшки Аристайона, оно было наилучшего качества из того, что можно купить за скромную цену.

- Никак не пойму, почему так происходит, - сказал Соклей. - Почему хорошие люди умирают молодыми, а дурные живут и живут. - Менедем понял, что тот думает сейчас о Телефе. Соклей сделал еще глоток и продолжил: - Мудрецы много размышляли об этом.

- Такова воля богов, - сказал Аристайон. - У стен Трои Ахилл тоже прожил недолго, но люди до сих пор слагают о нем песни. - Он прочел первые строки "Илиады": - Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...

Соклей часто препирался с Менедемом о том, заслуживают ли "Илиада" и "Одиссея" столь почетного места в жизни эллинов. Он не всегда был самым тактичным из людей, а временами, особенно в погоне за правдой, становился одним из самых нетактичных. Менедем приготовился пнуть брата, если ему вздумается завести философский спор, но тот лишь снова склонил голову и пробормотал:
- Истинно так, о благороднейший. Так и Аристид не будет забыт, пока жив кто-то из нас, знавших его.

Менедем сделал долгий глоток из своей чаши, беззвучно прошептав Соклею "Euge". Брат только слегка пожал плечами, как бы говоря, что не сделал ничего, достойного похвалы, а всего лишь вел себя соответственно случаю. Для Менедема это оказалось более чем достаточно. Лишь позже он задумался, не был ли он несправедлив к Соклею.

Братья позволили Аристайону вновь наполнить свои чаши, затем попрощались с ним.
- Благодарю вас еще раз, о благороднейшие, за то, что пришли рассказать мне... рассказать то, что следовало, - сказал отец Аристида.

- Это наименьшее, что мы могли сделать, - ответил Менедем. - Только жаль, что нам пришлось.

- Да, - тихо согласился Соклей. По отстраненному выражению глаз было ясно, что он снова среди тех иудейских камней. - Да, очень жаль.

В последний раз выразив свои соболезнования Аристайону, они покинули лавку горшечника, и не успели далеко отойти, когда позади раздался женский крик.
— Должно быть, Аристайон рассказал жене, — поморщился Менедем.

— Да, — согласился Соклей. Они прошли ещё несколько шагов, и он продолжил: — Давай возвратимся в твой дом или в мой и напьёмся. У нас ведь больше нет на сегодня дел?

— Нет ничего такого, что не подождёт, — Менедем обнял Соклея за плечи. — Я думаю, это самая мудрая твоя мысль за весь день, наилучший.

— Но будем ли мы думать так же наутро? — спросил Соклей.

Менедем пожал плечами.
— Это же будет утром. Тогда мы об этом и позаботимся.

***

Соклей открыл глаза и тут же пожалел. Ему больно было смотреть на льющийся через ставни солнечный свет. Голова раскалывалась. Мочевой пузырь готов был лопнуть. Он полез под кровать за ночным горшком. Облегчившись, Соклей подошёл к окну, отворил ставни и, выкрикнув "Берегись!", чтобы предупредить прохожих внизу, выплеснул содержимое горшка на улицу.

Потом, всё ещё еле двигаясь, он спустился по лестнице и сел в прохладном внутреннем дворике. Спустя пару минут во двор сунула курносый носик Трейсса, рыжеволосая фракийка, рабыня семьи Соклея. Он ей помахал и увидел, что она прикидывает, нельзя ли удрать, сделав вид, что не видит его. Решила, что не получится, и подошла к нему.
— Что хотите, молодой господин? — спросила она по-гречески с заметным акцентом.

Время от времени он брал её в постель. Она подчинялась ему, но не наслаждалась, и потому Соклей не делал этого чаще. Не это было у него на уме и сейчас.
— Принеси мне чашу хорошо разбавленного вина и ломоть хлеба, - приказал он.

На её лице отразилось облегчение.
— Я делаю, — сказала она и поспешила прочь. Другие просьбы она исполняла не столь охотно. Соклей не стал даже пялиться на её зад, пока она удалялась в сторону кухни — доказательство того, что вчера он чересчур много выпил. Она мгновенно вернулась с вином и ячменной лепешкой.
— Вот. Лепешка только что из печи.

И правда, ещё тёплая.
— Спасибо, — сказал Соклей, и сделал жест, будто отсылает еее прочь. — Ступай. Уверен, у тебя полно дел.
Она кивнула, и оставила его в одиночестве. Он откусил лепешку — вкусная и мягкая, как раз то, в чём нуждался его желудок. Он стал понемногу потягивать из чаши вино. Глоток за глотком, и головная боль утихала.

Соклей почти закончил свой завтрак, когда по лестнице спустился отец.
— Радуйся, — сказал Лисистрат. — Ну, как ты?

— Уже лучше, чем было, когда поднялся, — ответил Соклей. — Вино помогло.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73481/407224

Переводчики: mrs_owl, nvs1408, zloyzebr, Oigene