Готовый перевод The Greenlanders / Гренландцы: Обилие

Обилие

Асгейр Гуннарcсон вёл хозяйство на Хуторе Гуннара неподалёку от церкви Ундир Хёфди, что в Остфьорде. Ему принадлежал большой луг, лишь немного уступающий по размеру лугу в Гардаре, где располагалась резиденция ныне отсутствующего епископа. Кроме того, Асгейр владел ещё одним большим лугом. После смерти отца, когда ферма перешла в руки Асгейра, он прослыл среди гренландцев большим гордецом. А всё из-за того, что, будучи молодым человеком, он отправился в Норвегию на королевском кнорре, а когда спустя два года вернулся домой на Хутор Гуннара, то привез из Исландии жену, девушку звали Хельга Ингвадоттир. Она приехала с богатым приданым: два гобелена и шесть белых овец с чёрными мордами, и множеством других ценных вещей. Хельга гордилась этим богатством и люди посчитали что Асгейр нашёл себе подходящую жену.

На окраине второго луга Асгейр выстроил особый загон для своих исландских овец, так чтобы видеть их с порога дома. Каждое утро, распахнув дверь, Асгейр с удовольствием наблюдал за овцами с чёрными мордами, как они щипали сочные травы на дальнем лугу. А когда Хельга подносила ему кувшин с кислым молоком, он оборачивался и любовался её богато украшенным головным убором и серебряными фибулами на платье. Вот так Асгейр наслаждался своей удачей и достатком. Тем временем, Хельга Ингвадоттир родила здоровую и спокойную девочку, которую назвали Маргрет, и мать очень гордилась ей.

А ещё с порога дома Асгейра виднелась хибара, обложенная дёрном, в которой жила старая Торунн Йорундсдоттир. Клочок земли вокруг её дома вклинивался в земли Хутора Гуннара как раз там, где пролегала граница с землёй Кетиля Эрлендсcона, ближайшего соседа Асгейра. Торунн держала корову и несколько овец и коз. Питалась она скудно, и поэтому в поисках пропитания обходила близлежащие фермы и выпрашивала то одно, то другое. Старуха постоянно что-то бубнила себе под нос, но местные жители не склонны были слушать её, хотя предпочитали не говорить об этом.

Хельга Ингвадоттир не обращала внимания на неудобства, связанные с Торунн: её бормотание, попрошайничество, вид её убогой хибары, а также то, что её корова, овцы и козы довольно часто паслись на лугу Хутора Гуннара вместе с их собственной скотиной. Однажды Торунн как обычно, пришла на Хутор Гуннара и попросила у Хельги свежего молока. Хельга стояла на пороге маслобойни с двумя чашами парного молока. Ей пришлось отказать старухе, так как недавно она ощутила, что носит ещё одного ребёнка. Хельга хорошо знала гренландское поверье, — если женщина желает рождения сына, ей надо пить много свежего молока. Торунн искоса взглянула на чаши с молоком, и, бормоча себе под нос, ушла восвояси. А когда вечером вернулся Асгейр и сел за стол, Хельга стала наговаривать на Торунн, но Асгейр потребовал, чтобы жена замолчала.

Но похоже, Торунн всё же прокляла обитателей Хутора Гуннара, потому что скоро одна из лошадей Асгейра ступила в яму и сломала ногу, так что ей пришлось перерезать горло. А после того, как работники завалили ту яму, другая лошадь ступила туда же и сломала ту же ногу, и её тоже пришлось зарезать. А когда Хельге Ингвадоттир пришло время рожать, роды закончились плохо: ребёнок выжил, но мать умерла. Судя по календарю, что вели в Гардаре, отмечая года зарубками на палочке, это случилось в 1352 году.

Асгейр назвал ребёнка Гуннаром, ведь всех владельцев Хутора Гуннара звали либо Асгейрами, либо Гуннарами. Так повелось со времён Эрика Рыжего, который даровал своему другу Хафгриму весь Остфьорд и северную часть Ватнахверфи — самый богатый район во всей Гренландии. А Хафгрим, в свою очередь, передал часть этих земель своему двоюродному брату, самому первому Гуннару. Новорожденный Гуннар был ни мал, ни велик ростом. Его няней стала немолодая работница по имени Ингрид. К тому времени Маргрет исполнилось семь зим.

Маленький Гуннар рос неважно, — когда другие дети начинали ходить, он только сидел, а когда Гуннар уже должен был играть с остальными детьми на хуторе, Маргрет всё ещё таскала его в перевязи на спине. Асгейр пожалел, что назвал сына Гуннаром, и поговаривал о том, чтобы дать ему другое имя, — Ингви.

Асгейр Гуннарсcон жил на Хуторе Гуннара вместе со родным братом Хауком. Женой Хаук так и не обзавёлся, и больше всего в жизни он любил охотиться, ставить силки и удить рыбу. Он отправлялся в Нордсетур, далеко на север от Западного поселения, туда, где гренландцы издавна охотились на моржей, нарвалов и белых медведей. Последних весьма ценил епископ Гардара и архиепископ Нидароса, а король Норвегии специально отправлял корабли в Гренландию ради белых медведей. Хаук промышлял в ледяной пустыне и зимой и летом, так что благодаря его охотничьим навыкам Хутор Гуннара процветал. Разговаривал Хаук мало. Асгейр шутил, что его брату убить белого медведя всё равно что подоить корову. Из двух братьев Хаук был выше ростом и более стройным, и вообще выглядел более привлекательным. Асгейр частенько донимал его советами подыскать себе жену, но Хаук никак не реагировал на эти разговоры, как и на многие другие. Гренландцы уважали Хаука за его навыки, ничуть не попрекая за его независимый образ жизни, ведь все они жили на самом дальнем краю Западного океана, и понимали, как важно во всём полагаться лишь на себя.

Однажды Асгейр созвал нескольких соседей. В вечерних сумерках они окружили лачугу Торунн и окликнули её. Когда она вышла, по своему обыкновению, держа в руках чашу и бормоча себе под нос, Асгейр заявил, что он сыт по горло её проклятиями, и зарезал Торунн своим ножом для стрижки овец. Далеко на юге, в Петурсвике, что в Кетилевом фьорде, у Торунн жила племянница с маленькой дочкой. А так как родственников-мужчин у старухи не было, то подать иск против Асгейра за её убийство было некому. Люди в округе мало обсуждали случившееся. Все сходились во мнении, что Торунн прокляла ребёнка, поэтому многие хвалили Асгейра за решительный поступок, и в особенности Хаук Гуннарcсон, который в то время ушёл в Исафьорд и не присутствовал при убийстве. После того как Торунн погребли возле церкви Ундир Хёфди, Асгейр послал своих работников разломать её лачугу. Корову, овец и всю утварь из старухиного дома он передал Николаю, священнику церкви Ундир Хёфди. С тех пор между Хутором Гуннара и Хутором Кетиля появилась общая граница, и с порога своего дома Асгейр больше не видел неприглядную хибару Торунн. Малышу Гуннару тогда исполнилось три зимы, и с тех пор он начал ходить и стал расти как обычный ребёнок. Асгейр перестал говорить о том, чтобы дать сыну другое имя. После всех этих событий Асгейру показалось, что удача вновь повернулась к нему лицом, так что он опять был чрезвычайно доволен собой.

У Маргрет с детства была привычка, — она любила бродить по окрестным холмам, где собирала целебные травы и чернику. При этом она часто носила Гуннара в перевязи, и для своих одиннадцати зим Маргрет выглядела высокой и сильной девочкой, она уже переросла няньку Ингрид и почти поравнялась с самим Асгейром. Однажды, примерно через год после убийства ведьмы Торунн, Маргрет, как обычно, отправилась гулять по холмам. Гуннар целый день играл, запуская маленькие обрывки бересты по течению ручейков, к вечеру он притомился и крепко заснул. Время было позднее, вечерняя трапеза уже закончилась, когда Маргрет вместе со спящим братом вернулась домой. Девочка опасалась, что Ингрид непременно её побьет, но обнаружила, что на хуторе нет ни души.

Нянька Ингрид знала множество сказок и рассказала Маргрет немало историй о скрелингах [1] и их злодеяниях, о горькой участи маленьких девочек, которых скрелинги похищали и увозили далеко на север, ещё дальше Нордсетура, где охотился на моржей и нарвалов Хаук Гуннарcсон. Маргрет села, прислонившись спиной к стене дома, обложенного дёрном, и принялась размышлять о том, что детей, которые потом родятся у тех несчастных девочек, никогда не окрестят, а их души пропадут в зимней тьме и стуже. Должно быть этих маленьких девочек бьют, когда те хотят помолиться, а ещё они должны безропотно выполнять любые прихоти этих дикарей. Они годами не моются, и вместо одежды носят шкуры, а когда придёт время умирать, никто не проведет над ними заупокойную службу, и их бессмертные души будут влачить загробную жизнь в такой же тьме и холоде, вместе с этими бесовскими отродьями — скрелингами. На самом деле Маргрет довольно часто задумывалась об этом, и, хотя подобные мысли пугали её, но в то же время чем-то привлекали. Она не обращала внимания, когда Асгейр посмеивался над россказнями Ингрид, и попрекал её тем, что она ни разу в жизни не видела скрелинга. И действительно, скрелингов никогда не замечали возле ферм гренландцев. И даже сам Хаук Гуннарcсон нечасто встречал этих демонов, он восхищался их охотничьим мастерством и хвалил их тёплую одежду. Но, с другой стороны, Маргрет также слышала разговоры Асгейра и священника Ивара Бардарсона, который управлял епископским хозяйством в Гардаре до прибытия нового епископа. Они беседовали о том, что произошло в Западном поселении. Ивар Бардарсон с несколькими спутниками отправился туда на лодке, и обнаружил, что все фермы заброшены, а скот либо мёртв, либо разбрёлся по пустошам. Маргрет слышала, как они неоднократно упоминали скрелингов. Она встала чтобы подать Гуннару немного сушёной рыбы и масла, потому что мальчик проголодался и захныкал, и заглянула за угол дома. Там никого не оказалось, ни людей, ни демонов. Опустились сумерки. Она снова села и усадила Гуннара себе на колени. Мальчик принялся за еду, а она задремала.

Дети проснулись от света факелов и раскатистого голоса Асгейра.
— Ну, — сказал он, — вот они, единственные люди во всём Эйнаровом фьорде, которые ничего не слыхали о великом событии.
В мерцающем свете факелов на его лице сияла улыбка.
— Дочка, пришёл корабль, и пусть на нём не приехал епископ, но мы не отпустим его, пока не скупим весь груз.

Тот же час их дом заполнился людьми, здесь собрались не только обитатели Хутора Гуннара, но и люди с Хутора Кетиля, так как прибытие корабля — воистину знаменательное событие, ради которого соседям впору собраться все вместе и потолковать об этом. Маленький Гуннар в полудрёме сидел на лавке, пока Маргрет и Ингрид вместе с остальными работницами накрывали на стол, расставляя кислое молоко и другие закуски для гостей.
— И тем не менее, это обычное торговое судно, а не королевский корабль, — заявил Кетиль Эрлендсcон.

— И не епископский, — добавил кто-то.

Асгейр заявил:
— Ну и что, это достаточно вместительное судно, и наверняка в трюме целая куча товаров, которых хватит на всех.
Он рассмеялся.
— Каких-нибудь полезных и нужных вещей, о которых мы ещё не знаем.

И тут заговорил парень с хмурым лицом и курчавыми тёмными волосами, Гуннар его никогда не видел.
— А как вам новость о том, что король Магнус передал корону королю Хакону? При том, что Магнус ещё жив! [2]
Он произнёс это с таким недовольством, что Торкель, двоюродный брат Асгейра, с усмешкой сказал:
— Эрленд Кетильcсон, ты так возмущён, будто бы корона должна была достаться тебе.
Гуннар много раз слышал это имя и протёр глаза, чтобы в тусклом мерцающем свете как следует рассмотреть этого человека. Эрленд почувствовал взгляд мальчика, будто до него дотронулись рукой, молодой человек резко обернулся и уставился на Гуннара. В ответ Гуннар скорчил безобразную гримасу и высунул язык. Торкель заметил его выходку и громко рассмеялся. Эрленд нахмурился. Кетиль сказал:
— И это не самая плохая новость, уж поверьте мне.

— Ну что же, немного товаров и плохих новостей — лучше, чем ничего, — сказал Асгейр.
Остальные одобрительно закивали, доели кислое молоко и разошлись.

На следующий день все гренландцы отправились в Гардар, чтобы взглянуть на норвежцев и предложить им свои товары, которые накопили за много лет. Главного среди норвежских купцов звали Торлейфом из Бергена, и людям казалось, он всё время смеется. Он расхохотался увидев, какие товары привезли гренландцы на обмен: тюленьи шкуры, моржовые бивни, рулоны домотканого полотна, груды овчин и шкур северных оленей, а также длинные витые бивни нарвалов. Он подошел к гренландцам поближе и снова рассмеялся, разглядывая них. По сравнению с весельчаком Торлейфом, его моряки вели себя более сдержанно, едва ли кто-то из них обмолвился словом. Они уставились на гренландцев, и как истуканы, замерли на краю большого епископского луга, будто никогда не видели ничего подобного: каменного собора, хлева, большого главного зала Гардара, коров и овец с козами, пасущихся на близлежащих холмах, лошадей в стойлах, пристань, фьорд и окружающие его высокие тёмные горы. Когда Ивар Бардарсон выложил перед норвежцами сыры, кислое молоко, варёную оленину и вяленую тюленину, — настоящий пир по меркам гренландцев, моряки долго разглядывали угощение, прежде чем рискнули прикоснуться к еде.

Асгейр спросил Торлейфа:
— Неужто твои люди не сыновья фермеров, и никогда не видали ничего подобного?
Гуннар подумал, что от этой шутки Торлейф уж точно задохнётся от смеха.

— Нет, гренландец, — наконец ответил корабельщик, — они верили слухами, что ходят о здешних местах. Одни утверждают, что у вас сине-зелёная кожа, поэтому вы и называетесь гренландцами. А другие уверены, что вы пьёте солёную воду и закусываете льдом, и вам этого вполне достаточно, потому что привыкли к такой еде.

Теперь Асгейр широко улыбнулся и сказал:
— Такие небылицы рассказывают о людях с Херьёльфснеса, ведь они живут обособленно на самом юге. Сам увидишь.

— Может и увижу. Наше плавание длилось гораздо дольше, чем я рассчитывал, и поэтому мы не успеем отплыть обратно этим летом.
Торлейф огляделся кругом и снова расхохотался. На что Асгейр заявил:
— Немногие обрадовались бы, зная, что придётся перезимовать в Гренландии.

— Я радуюсь тому, что до конца жизни мне будет что рассказать людям об этом месте.

Торги шли довольно бойко, дело дошло даже до небольшой потасовки. Позже всех со своими товарами приехали фермеры из отдалённых Сиглуфьорда и Альптафьорда, но, как оказалось, у Торлейфа было что предложить даже им. У жителей Хутора Гуннара накопилось немало товаров на продажу, так как Асгейру удавалось содержать крупное поголовье овец, и он стриг с них немало шерсти, а Хаук уже трижды побывал в охотничьих экспедициях в Нордсетуре. Большая лодка, на которой они приехали в Гардар, была до верху загружена верёвками из моржовой кожи, чанами с ворванью, тюками с перьями, пухом и шкурами. Когда Торлейф снова пошел к ним договориться насчёт бивней, Асгейр усадил его и достал круг сыра.
— Ну что же, корабельщик, — сказал он, — если ты и вправду думаешь, что гренландцы питаются соленой водой со льдом, то отведай-ка нашего сыра, а заодно расскажи пару новостей. Мы, гренландцы, по мере своих сил собирали все эти богатства целых десять лет. Так что знай, что ты привёз нам один из самых ценных товаров, — новости из дальних стран.

— А что если после того, как я поведаю эти новости, ты разочаруешься в этом “ценном” товаре?

— Ну и пусть, всё равно рассказывай.

— А что, разве моровое поветрие не добралась до Гренландии?

— Ничего такого не было, хотя не так давно жители Западного поселения бросили свои фермы из-за плохой погоды и голода, они приехали сюда и расселились среди нас.

— Значит Господь не обрушил на вас свою тяжёлую десницу?

— Знаешь, корабельщик, скажу тебе прямо — десница Божья и так всей тяжестью лежит на гренландцах.

И тут их разговор прервал знакомый Асгейра, фермер Лавранс Колльгримссон из Хвальсифьорда. Люди считали его безобидным простаком, и Асгейр разделял это мнение, так что протянул Лаврансу кусок сыра.

— Нет, — сказал Лавранс, — я пришёл по делу и хочу поторговаться за медвежью шкуру. И я не сдвинусь с места, пока этот норвежец не даст мне за шкуру то, чего я желаю.

Торлейф ответил:
— Старик, да ты из ума выжил. Люди сказали мне, сколько бед ты натерпелся с этой медвежиной, и что ты хочешь взамен? Тебе не нужны ни колёсные ступицы, ни дёготь, ни прочие железки. Подавай тебе штуку красного шёлка.

— Было бы здорово отправить живого медведя королю Норвегии, как это делали гренландцы в былые времена… Но зверь издох у меня в хлеву. Жаль, что медведь покалечил моего работника. И всё равно, мне очень понравилась эта яркая красная материя, потому что ни у кого во всей Гренландии нет такой. Моя жена снова беременна, и я прямо скажу тебе, до этого она потеряла троих детей. Может быть эта красная материя принесёт нам удачу, и когда ей придёт время рожать, я развешу этот шёлк над её спальной нишей. И ты меня не разубедишь.
Торлейфу пришлось уступить, и он продал шёлк Лаврансу Колльгримссону, небогатому фермеру из бедного района, хотя он привёз материю специально для епископского престола Гардара. Люди считали, что Лавранс променял дорогую медвежью шкуру на бесполезную в хозяйстве ткань, но тот, по своему обыкновению, не слишком-то прислушивался к мнению соседей. Вскоре Осмунд Тордарсон из Братталида также продал большую медвежью шкуру, которую он добыл на охоте. За эту шкуру Осмунд выручил два мешка овса, железный топор, бочонок дёгтя и нож со стальным лезвием. Осмунда считали удачливым человеком, который смело шёл вперёд и говорил всё что думает. Брат его матери, Гигур Гизурссон был законоговорителем, но все хорошо знали, что Осмунд лучше всех в округе Братталида разбирается в законах.

Оживлённая торговля и обмен продолжались пока не стемнело, после чего у Торлейфа появилось время рассказать новости. И он поведал об удивительных вещах. Воистину, гнев Божий обрушился на норвежцев, и не только на них, а на все народы: на мужчин, женщин и детей, богачей и бедняков, горожан и сельских жителей. Господь наказал их моровым поветрием, которое никто и никогда не видывал ранее. Торлейф говорил, что люди в некоторых семьях, будучи ещё здоровыми за ужином, на следующий день умирали ещё до обеда. А некоторые районы полностью опустели и вымерли за несколько дней, в приходах не осталось ни души, кроме какого-нибудь одинокого старика или ребёнка. Он поведал Асгейру, как летом, в самый оживлённый мореходный сезон, улицы Бергена опустели, совсем как в середине суровой зимы. Каждый из моряков Торлейфа потерял либо родителей, или детей, жену или брата, все они видели вереницы людей, бредущих от города к городу, беженцы хором читали молитвы и просили милостыню. Торлейф собственными глазами видел настоящий корабль смерти, — небольшое суденышко из Англии, что вошло в гавань Бергена, и все моряки на нём были покрыты чёрными чумными пятнами, а затем умерли. Вскоре горожане Бергена стали умирать, а другие бежали, но чума следовала за ними в каждую долину и каждый фьорд. Дальше стало ещё хуже: умерших сбрасывали в колодцы или сжигали, священники в церквях умирали прямо на алтарях, а на улицах лежали мертвецы, и некому было хоронить их и прочесть над ними последнюю молитву. Разве гренландцев не постигла подобная участь? Убедившись в обратном, моряки очень удивились, а гренландцы, в свою очередь, молча разъехались по домам, и ещё долго обсуждали эти вести.

Ивар Бардарсон, добрый друг Асгейра, увидев в Торлейфе интересного собеседника, предложил корабельщику отправиться вместе с ним округу Ватнахверфи. Ивар с Асгейром часто навещали Торлейфа, и Асгейр охотно отвечал на его вопросы:
— Почему гренландцы такие рослые и дородные?
— Мы едим много мяса.
— Как вы живете без хлеба?
— Мажем масло на вяленую тюленину.
— Почему в ваших домах так много комнат и коридоров?
— Так легче обогревать дом лампами на тюленьем жире.
— А почему в Гренландии овцы и козы такие большие, а коровы и лошади низкорослые?
— Так повелось с тех пор, как Эрик Рыжий привёл флот переселенцев с западного побережья Исландии.
— Как гренландцы обходятся без епископа?
— Ждём нового, как ждали все эти десять лет со дня смерти предыдущего епископа Арни.
— Почему у гренландцев нет кораблей?
— Из-за королевского закона и отсутствия строевого леса.
В Гренландии не было ни кошек, ни кур, ни свиней, но некоторые фермеры держали своры превосходных дирхаундов, которые привели Торлейфа в восторг.
— Если у гренландцев так худо с оружием, как вы охотитесь?
— Даже самые искусные охотники, такие как Хаук Гуннарcсон, предпочитают ставить силки и делать западни, нежели охотиться с луком и копьём.
— А ещё у вас совсем нет мечей, — с удивлением заметил Торлейф.
— Зато есть другие способы улаживать разногласия, — ответил Асгейр, — и гренландцы, как никакой другой народ, предпочитают делать это мирно.

— И как же так вышло, что болезнь, которая захватила весь мир, не добралась сюда? — не единожды спрашивал Торлейф, на что Асгейр не находил ответа.

Некоторые моряки из команды Торлейфа остались зимовать в округе Ватнахверфи, а один из них, паренёк по имени Скули Гудмундссон, остановился на Хуторе Гуннара. Парень оказался мастером на все руки, он целыми днями вырезал что-то из дерева или мыльного камня. Для Маргрет он вырезал пряслице в виде улыбающейся рожицы, но Ингрид посчитала эту вещицу языческим идолом. Асгейру он выточил набор шахматных фигур. Скули вряд ли мог поведать о чём-то диковинном, так как прожил всю жизнь на ферме отца неподалёку от Бергена, пока в один прекрасный день не отправился на корабле Торлейфа в Гренландию.

***
Осенью того года дела у Асгейра шли особенно успешно. На лугах росла густая трава, а ещё народилось столько ягнят, что часть их них можно было забить на мясо. В добавок ко всему с осенней охоты вернулся Хаук и привёз столько тюленины и ворвани, что сушильные жерди прогибались под весом мяса. И тогда Асгейр объявил о намерении устроить на Рождество пир, и пригласил священника Ивара Бардарсона, Торлейфа, и своего двоюродного брата Торкеля Геллисона, который недавно унаследовал усадьбу в южном районе Ватнахверфи. В последний раз Асгейр устраивал пир на Хуторе Гуннара когда отпраздновал свою женитьбу на Хельге Ингвадоттир.

Однажды вечером, когда Хаук, Ингрид и остальные домочадцы собрались все вместе, Асгейр сходил в кладовую и вернулся с кадкой мёда, которую он выменял у Торлейфа за моржовые бивни. Кое-кто из домочадцев уже клевал носом в полудрёме, другие коротали время за игрой, и тогда Хаук сказал:
— Сдаётся мне, ты принёс этот мёд не для того, чтобы добавить его в кислое молоко на ужин.

— Так и есть, — сказал Асгейр, а затем смешал весь мёд (а его было немало) с водой, добавил несколько мер забродившей черники, и, в конце концов, унёс кадку обратно.

Ингрид внимательно наблюдала за ним, и напоследок сказала:
— Если ты надумал делать медовуху, то знай — добром это не закончится.

— По крайней мере мы посмотрим, — сказала Ингрид, — кто потеряет голову от питья, а кто — нет.

В разговор вмешался Хаук, и спросил:
— Позовёшь ли ты на пир людей с Хутора Кетиля?

— Если их не позвать, — ответил Асгейр, — то Кетиль залезет на ограду и пересчитает всех гостей, входящих в наш дом, ну а потом, как обычно, запишет их в свои враги. Всем будет спокойнее, если наш сосед будет сидеть здесь, у нас на виду.
И в самом деле, хоть Хутор Кетиля граничил с Хутором Гуннара, но Асгейр и Кетиль, будучи соседями, плохо ладили друг с другом, и всегда находили повод для ссоры.

— Это будет приятной неожиданностью для Ивара Бардарсона, — ответил Асгейр.

— Ты задумал удивить корабельщика нашей гренландской смекалкой. Гренландцы всегда готовы подражать иностранцам, будто Святым на Небесах.

— Мы то знаем, что всегда кстати на пиру, да и другие тоже. И если нам по силам выставить это угощение, я буду только рад.

Хаук улыбнулся, Асгейр мельком глянул на него и сказал:
— Сдаётся мне, брат, что ты ищешь причину уклониться от участия в пире, и засобирался посреди зимы в свои любимые северные пустоши.

— Я предпочёл бы заняться другими делами, нежели чем сидеть в зале, полном народа, вдыхать вонючий дым от масляных ламп, и болтать о всяких пустяках.

— Но в ледяной пустыне тебе не найти жены, если, конечно, тебя не охмурит какой-нибудь призрак или снежный демон.

Хаук промолчал, но тут вмешалась Ингрид, сказав:
— Женщине должно быть стыдно пойти куда-нибудь с мужчиной, который, носит исподнее из птичьих кож с перьями, совсем как скрелинг.

— И старухе должно быть стыдно, — сказал Асгейр, — при взгляде на исподнее молодого человека, — сказал Асгейр и рассмеялся. Будучи в предвкушении пира, ему показалось, что этой шуткой он достойно ответил Ингрид на её замечание насчёт медовухи.

***
И вот настал долгожданный день пира, на Хутор Гуннара съехалось много народу из Гардара и других усадеб. Маргрет помогала накрывать столы, при этом, как всегда, приглядывая за Гуннаром. Она усадила его на скамью вместе со Скули и Йоной Вигмундсдоттир, женой Торкеля. Маргрет немного стеснялась Йоны: та была чуть старше её самой, но уже вышла замуж. Йона родилась в Западном поселении, откуда несколько лет назад бежали многие фермеры. Эти приходили с севера на своих жалких лодочках, сидя на скромных пожитках и прижимая к груди тощих овец и коз. Они рассказывали о продолжающейся годами непогоде: зимой нескончаемый снег и ледяной дождь, а летом — песчаные бури. Беженцы также поведали и о стычках между гренландцами и скрелингами в Нордсетуре, первые были вооружены топорами, а вторые луками и стрелами. Прибывшие выглядели истощёнными, и большинство из них со временем ничуть не изменились. Одни заняли пустующие фермы на юге Восточного поселения, другие нанялись на работу в Гардар или Братталид. Асгейр тогда сказал, что в былые времена в Западном поселении гренландцы жили богато: мужчины отправлялись в Нордсетур бить нарвалов, белых медведей и моржей. Мясо, добытое на охоте хорошо дополняло их скудное пропитание. Человек должен питаться бараниной, сыром и молоком. А если есть одну дичину, то превратишься в демона. Но теперь лишь немногие смельчаки, такие как Хаук, отправляются в далёкий Нордсетур. Все остальные предпочитают охотиться в окрестностях Восточного поселения, хотя добычи здесь не так уж и много.

То что, Йона вышла замуж в таком юном возрасте, тоже выдавало в ней уроженку Западного поселения, так как тамошние фермеры старались поскорее выдать дочерей, чтобы их кормили в других семьях. Маргрет поставила между Йоной и Гуннаром большую чашу с кислым молоком и маленькую с мёдом. Йона уже родила ребёнка, мальчика Скегги, двух зим от роду, он сидел рядом с матерью. Гуннар развлекался, корча рожи Скегги, смелому и непослушному мальчишке, который хохотал над ужимками Гуннара. Вскоре на скамью уселись двое молодых людей из Гардара, и когда Маргрет принесла им блюда, один назвался Олафом Финнбогасоном, а второй — Халльдором Карлсоном. Халльдор был ещё одним юношей с корабля, так что они со Скули обрадовались встрече.

Маргрет слышала об Олафе, хотя никогда его не видела. Он был родом из Братталида, его отец погиб во время охоты на тюленей, и мать отправила мальчика учиться на священника в Гардар. Олаф был примерно ровесником Маргрет, парень не отличался высоким ростом, был несколько полноват и застенчив. Он стыдливо достал из кожаного мешочка свою выщербленную костяную ложку, такими же пользовались все гренландцы. А парни с корабля вытащили настоящие деревянные ложки, причём ложка Скули, вырезанная из настоящего норвежского ясеня и украшенная резьбой в виде гроздьев винограда, смотрелась просто великолепно. Маргрет и раньше восхищалась этой вещицей. Она отошла обслужить других гостей, а затем села на своё место рядом с Гуннаром, и принялась за мясо.

Скули и Халльдор налили немного мёда в свои блюда с кислым молоком, и Халльдор громко сказал:
— Что же за народ эти гренландцы, если ни разу не пробовали мёда?
И глядя на Олафа, добавил:
— Ты тоже думаешь, что если мёд цвета лошадиной мочи, то и на вкус такой же?

Вместо ответа Олаф густо покраснел, и Халльдор со Скули расхохотались. Гуннар тоже засмеялся. Маргрет зачерпнула ложкой немного мёда, и добавила в свою чашу с кислым молоком. Она ободряюще посмотрела на Олафа, но тот не обратил на неё внимания. В это время гости оживились, так как заметили, как Ивар Бардарсон достал что-то из своего мешка. С виду три больших и округлых камня, да и цвета такого же. Люди зашушукались, послышались смешки. Оказалось, Ивар Бардарсон принёс хлеб, которого большинство гренландцев никогда не видели, ведь у них не было ни зерна, ни дрожжей, так что они мазали масло на вяленую тюленину вместо хлеба. Тогда Асгейр встал из-за стола и кликнул работника, чтобы тот принес из амбара чан с медовухой. Ивару с Асгейром удалось удивить друг друга, ну а гостей и подавно. Норвежцы последний раз пили хмельной напиток больше полугода назад. Некоторые гренландцы вообще ни разу в жизни не пробовали медовухи, ведь в Гренландии не было ни винограда, ни ульев, ни ячменя, так что гренландцы пили лишь воду да молоко.

Когда Маргрет вернулась на своё место, Олаф молчал, а Йона расспрашивала Скули об их плавании.

— Сколько вы провели в море? — спросила она.

— Шесть недель, если верить календарю на палочке, что вёл Торлейф.

— А это долго для такого путешествия?

— Ну, нам пришлось поголодать, пока мы не добрались сюда, — и Скули с Халльдором ухмыльнулись друг другу.

— А шторма бывали?

Халльдор ответил:
— Торлейф говорит, что в каждом плавании должно быть столько штормов, сколько способен выдержать корабль.
Внезапно Олаф Финнбогасон схватил чашку с мёдом и вылил всё содержимое в своё блюдо с мясом.

— Стой, гренландец! — громко вскрикнул Халльдор, так что его услышали люди на других скамьях, — ты вылил на своё мясо всю лошадиную мочу и нам ничего не оставил!
Он ударил кулаком по ложке Олафа, что лежала между ними. От удара у ложки отломилась рукоять. Сначала Гуннар, затем Скегги, и даже Йона расхохотались над незадачливым Олафом. Лицо его не просто покраснело, а стало пунцовым до корней волос. Остальные гости тоже смеялись и кричали. Маргрет встала, не зная, чем ему помочь, ведь все ложки на Хуторе Гуннара заняты на пиру, хотя, обычно каждый человек всюду носил с собой свою ложку. И тогда Скули Гудмундссон воскликнул:
— Халльдор, от тебя всегда больше бед, чем пользы, — а затем под столом так лягнул Халльдора, что тот свалился с лавки. Гости задыхались от хохота, а Скули тем временем, подвинул свою ложку Олафу и сказал:
— Вот, возьми эту ложку, Олаф Финнбогасон. Её вырезали из крепкого дерева и она как раз в пору к твоему чехлу для ложки.
Олаф смущённо поблагодарил Скули и уставился на чудесную деревянную ложку, но так и не прикоснулся к ней.

На пиру царил шум и гам. Маргрет казалось, что все гости кричат одновременно, так что она ничуть не удивилась, когда испуганный Гуннар взобрался ей на колени в поисках убежища. Мужчины вокруг что-то кричали друг другу, улыбались, хмурились и подливали себе медовуху, Маргрет тоже попробовала, но напиток показался ей слишком сладким. Лицо Асгейра раскраснелось и блестело от пота, как и у остальных, и Маргрет заметила, как отец то и дело похлопывает корабельщика по спине. Она никогда не видела, чтобы Асгейр вёл себя так, и крепко обняла брата.

Появилась Ингрид и увела всех детей, а с ними и Йону, Скули и Халльдора в одну из комнат с двумя спальными нишами. Все расселись по лежанкам и приготовились слушать историю.

Ингрид рассказала им одну из своих лучших сказок — историю Торгильсга, приёмного сына Оррабейна. Даже Йона сидела с открытым ртом, слушая хорошо знакомую историю о том, как Торгильс на большом корабле вместе со своими людьми, числом около тридцати, отплыли из Исландии. Они вышли в море слишком поздно и попали в сильный шторм, волны вздымались так высоко, что скрывали небо. Конечно, если лечь спиной на палубу и взглянуть наверх, то иногда можно было увидеть тучи. Двух рабов смыло за борт, а третьего Торгильс успел схватить за рубаху, прежде чем волна унесла его. Шторм бушевал много дней и ночей, а это значило, что тут не обошлось без колдовства. Так и оказалось. Всему виной было проклятие, потому как шторм в итоге выбросил их на восточное побережье Гренландии, откуда до ближайшего поселения очень далеко, а их корабль разбился о плавучие льдины. До наступления зимы Торгильс и его люди соорудили из паруса палатку и убили несколько тюленей. Там обитало множество этих животных, но как оказалось, те тюлени были не простыми, — они улыбались совсем как люди, а некоторые и вовсе подползали к палатке. Люди сидели внутри и слушали, как тюлени, шурша и шлёпая ластами, ползают поблизости. Но люди голодали, поэтому им пришлось есть тюленье мясо, хотя старая мать Торгильса рассказывала сыну, что на самом деле тюлени — это души утонувших моряков. В тот год многие из спутников Торгильса умерли от кровавого поноса, но жена Торгильса родила сына, которого назвали Торбьёрном.

Однажды Торгильс отправил своего помощника вместе с рабами удить рыбу, а сам решил взобраться на ближайший ледник, чтобы взглянуть оттуда на ледовые торосы. Когда он вернулся, то обнаружил, что его помощник и рабы сбежали, прихватив лодку и всю провизию. Торгильс заглянул в палатку и увидел, что его жена лежала на лавке мёртвая, а ребёнок сосал холодную грудь.

И хотя гренландцы отлично знали эту правдивую историю, но в этот миг дети тихонько вскрикнули, а Маргрет поёжилась.

И тогда Торгильс достал нож, надрезал себе сосок и приложил ребёнка к ране на груди. Сначала из раны текла кровь, затем сыворотка, и, в конце концов, молоко. Вот так Торгильс и выкормил своего сына, он понял, что в Гренландии возможно всё, и люди либо должны научиться выживать всевозможными способами или умереть.

К тому временем крики в зале поутихли, и Ингрид сказала, что давно пора спать. В большом зале царил полный разгром, повсюду лежали опрокинутые лавки, мужчины и женщины заснули в причудливых позах там, где их сморил сон. Ингрид оглядела зал.
— Ну и беспорядок... Сдается мне, что после такой попойки обычная уборка не поможет.

Совсем скоро по округе разнеслась новость, что той же ночью один из людей Торлейфа, норвежец Рагнар Эйнарссон изнасиловал Сигрун Кетильсдоттир. Одни говорили, что напрасно валить всю вину на Рагнара, ведь Сигрун и раньше не отличалась благопристойным поведением, а другие считали, что люди Торлейфа не умеют себя прилично вести, да и вообще все они моряки, одинаковые.

Как-то раз Кетиль вместе с сыном Эрлендом подкараулили Рагнара, который зимовал на одной из ферм в южной части Ватнахверфи. Они притащили моряка в Усадьбу Кетиля и стали его избивать. И если бы работники Кетиля не помешали расправе, то Рагнара забили бы до смерти. И тогда вместо того, чтобы требовать компенсацию за насилие над девушкой, им самим пришлось бы платить за убийство.

Наступил Великий Пост и Ивар Бардарсон неожиданно покинул Гардар и на лыжах отправился на Хутор Гуннара. Вместе с Асгейром они решили, что это дело нужно мирно уладить в Ватнахверфи, и не доводить до суда на тинге [3], где обычно разбирали тяжбы. Ивар сказал, что неразумно затягивать с решением до лета, ведь пока ничего серьёзного не случилось, ну а Кетиль вполне может всё усугубить. Все хорошо знали, как Кетиль обожал всякого рода тяжбы и разбирательства. На следующий день, рано утром, Ивар с Асгейром обогнули холм и явились на Хутор Кетиля, и в конце концов Кетиль получил компенсацию за насилие над дочерью: Асгейр отдал соседу шесть тучных овец, шесть коз и трёх молочных коров, поскольку именно на его пиру Рагнару ударила в голову медовуха. Торлейф откупился товарами из своих ещё не распроданных запасов: Кетилю достался небольшой мешочек ячменя, кадка дёгтя и четыре железные колёсные ступицы. Рагнара отпустили с Хутора Кетиля, и он вернулся в Гардар. Люди поговаривали, что Торлейфу следовало закончить то, что начали Кетиль с Эрлендом. Но Торлейф просто посмеялся над глупой выходкой Рагнара и ничего не предпринял.

По весне, как только растаял снег и показалась зелёная трава, Асгейр разобрал южную стену коровника, ведь пришло время вынести коров на пастбище. В этом году к весне сено для коров совсем закончилось, но хорошо, что трава взошла довольно рано, и поэтому, когда Асгейр вместе с Хауком вынесли животных из хлева, несколько молодых тёлочек даже поднялись на ноги. Остальные были без сил, но Асгейр сказал, что они поправятся, и отправил Гуннара и нескольких ребят нарвать сочной травы для ослабевших от голода животных. Через четыре дня все коровы, кроме самой старой, уже поднялись на ноги и паслись на ближнем лугу. Прошедшую зиму можно было считать удачной, ведь все козы и овцы благополучно перезимовали и даже не болели. Скули Гудмундссон сказал, что у них в Норвегии, его отец, да и все его соседи вовсе не держали коров зимой в хлеву. Это очень удивило Асгейра, ведь все гренландцы хорошо знали, что зимняя трава совсем не подходит для коровьих желудков. И к тому же зимой скот может заболеть снежной слепотой, которая, как известно, иногда поражает и более приспособленных животных. Скули заявил, что впервые слышит об этом.

Маргрет обожала своего дядю Хаука Гуннарссона, который, вопреки своей привычке, в этот раз не поехал в северные пустоши, так что той весной они часто пропадали вдвоем на близлежащих холмах. Они хорошо ладили друг с другом, и могли гулять целый день даже не разговаривая. Такие дни были отрадой для Маргрет, потому что дома нянька Ингрид пыталась вбить ей в голову мысль, что скоро ей предстоит замужество, так что девочке давно пора начать учиться вести хозяйство. Иногда это сопровождалось добрыми словами, а иногда и руганью.

Многие гренландцы знали об охотничьих навыках Хаука, и Асгейр не раз шутил, что ему нет дела до того, какие уловки его брат перенял у скрелингов. Не могло быть и речи, чтобы христианин мог научиться чему-то полезному у этих демонов. А Маргрет, хотя и не задавала вопросов, но украдкой, с восхищением и любопытством наблюдала, как Хаук устанавливает силок или ловушку, или как нащупывает какую-то травку, срывает и убирает её в мешок. Она подражала его плавной и бесшумной походке, или неподвижно замирала, совсем как дядя Хаук, услышав заячью или лисью возню в кустарнике. Иногда она наблюдала, как он неуловимым взмахом руки хватал зайца за лапу на бегу, или лисицу за холку. Хаук не считал себя каким-то особенным, он рассказывал, что скрелинги могут целыми сутками стоять неподвижно, как камень, замерев возле лунки во льду и поджидая тюленя, который рано или поздно вынырнет для вдоха. Чтобы убить зверя, скрелинг должен почувствовать момент, когда всплывёт тюлень и резко метнуть гарпун. Скрелинги умеют ходить по льду фьорда так тихо, что даже осторожные тюлени их не слышат.
— А что, если мы, гренландцы, вместе с нашими коровами и овцами, и большими каменными церквями, живём тут не так уж и хорошо, как нам кажется? А скрелинги, с их воющими псами и кочевым образом жизни отлично приспособились, хоть мы и считаем их дикарями, — как-то раз сказал Хаук, и это всё, что Маргрет слышала от него по этому поводу.

Однажды Скули, паренёк с корабля, подошёл к Маргрет и протянул ей птичью клетку, которую он сплёл из ивовых ветвей. Юноша сказал, что его попросил об этом её дядя, который объяснил, какого она должна быть размера. Маргрет поблагодарила его за работу. К ним подошёл Хаук, и, не сказав, для чего эта клетка нужна, одобрительно кивнул. Через несколько дней, когда Маргрет, как обычно, бродила по холмам с Хауком, который ставил силки на куропаток, она увидела невероятное: дядя Хаук протянул руку к ветке, на которой сидел жаворонок, и через мгновение птица вдруг очутилась у него в руке. Он бережно накрыл птицу другой ладонью и убрал в мешок. Когда они вернулись домой, он достал живого жаворонка и посадил его в клетку Маргрет.
— Ну вот, — сказал он, — когда эта пташка запоет тебе песню, представь, что это твой дядя рассказывает тебе историю. Ведь будь на то моя воля, хотел бы я появиться на свет в птичьем облике.

Тем временем Скули засобирался в Гардар, и напоследок подарил Гуннару исключительный подарок, игрушку, какой не было ни у одного ребёнка в Восточном поселении, — деревянный кораблик, совсем как кнорр Торлейфа, только маленький. Лоскут вадмала [4] служил парусом, который опускался и поднимался. На палубе сидели шестеро моряков, а на носу красовалась фигурка Торлейфа с разинутым ртом, будто бы тот хохотал. Асгейру он тоже преподнёс небольшой подарок, — фигурку тюленя, которую он вырезал из мыльного камня. Асгейр заявил, что эта фигурка такая гладкая и блестящая, будто настоящий мокрый тюлень.

И хотя Эриков фьорд ещё был забит плавучими льдами, Торлейф и его люди усердно трудились: конопатили и смолили корпус, зашивали прорехи на парусе. Торлейф, Асгейр и Ивар Бардарсон встретились впервые по весне, и как полагается, обсуждали прошедшую зиму. Большой зал Гардара занесло снегом почти по самую крышу ещё до Рождества, да и после тоже подсыпало.
— Бывало и похуже, — сказал Ивар, — в Исафьорде в собственном доме замёрзли насмерть старик со старухой, хотя и обогревались лампой на тюленьем жире.
Услыхав это, Торлейф от удивления выпучил глаза.
— Жители Исафьорда всегда ожидают худшего, иногда им везёт, но чаще всего нет, — сказал Асгейр.

Наступил май, а с ним и день святого Халльварда, и в тот год Маргрет исполнилось двенадцать зим. Торлейф, несмотря на все его заверения, задерживался в Гардаре, и его моряки всё ещё оставались в округе Ватнахверфи. Ингрид заявила Маргрет, что хватит бродить по холмам, и пора бы ей уже брать в руки пряжу и садиться за ткацкий станок, или помогать по кухне, и вообще заняться привычными женскими делами. Асгейр строго посмотрел на сына и сказал, что Гуннара это тоже касается. Не пристало парню сидеть дома и рассказывать работницам сказки, он должен по мере своих сил трудиться на ферме.

И поэтому Гуннар больше не будет спать в одной спальной нише с Маргрет. Пусть спит либо вместе с молодым работником Карлом, или вообще один.

— Даже собаки не спят по одиночке, — сказал Гуннар. Но не стал спать вместе с Карлом, а каждую ночь засыпал один, в большой спальной нише, столбы которой украшали резные конские головы.

Однажды на хуторе появился юный Олаф Финнбогасон, он причалил к пристани возле церкви Ундир Хёфди, а затем пешком, напрямую через холмы добрался до Хутора Гуннара. Асгейр объявил, что пригласил Олафа чтобы тот научил Гуннара читать, и если Гуннар не против, то Олаф может спать с ним в одной спальной нише. Тогда Гуннар схватил со стола небольшую чашу из мыльного камня и швырнул её об стену. За это его не наказали, все вышли из дома, а когда позже вышел и Гуннар, никто не обращал на него внимания, так как все занимались работой.

Асгейр решил вознаградить Олафа за труды, и подарил ему новую рубаху, штаны и башмаки. Ему выделили отдельную спальную нишу, место на скамье за столом, а также собственную чашу и блюдо. С собой из Гардара он принёс деревянную ложку, ту самую, что подарил ему Скули, а ещё две книги. Целую неделю каждое утро Олаф с Гуннаром садился за стол и показывал ему книги. Гуннар считал себя бедолагой, и постоянно донимал Олафа просьбами: то ему надо сбегать на улицу, то съесть или выпить что-нибудь, или заняться другим делом, которое Гуннару нравилось гораздо больше, нежели сидеть за столом и разбирать слова из книг Олафа. Наконец, Асгейр позволил им отложить занятия на пару дней. В тот день Олаф раскидывал навоз на ближнем лугу, а Гуннар помогал расчищать другое поле, где посеют зерно, которое они купили у Торлейфа. Следующим утром Асгейр проснулся рано, и обнаружил что коровы повалили ограду и разбрелись по ближнему лугу, так что целый день все занимались тем, что ловили коров и восстанавливали каменную ограду. После чего Асгейр заявил, что, по его мнению, зима — самое подходящее время учиться грамоте, и Олафу совсем не обязательно возвращаться в Гардар, пока его не хватится старый священник.

Сигрун Кетильсдоттир забеременела от Рагнара Эйнарссона. А ещё минувшей зимой скот Кетиля пострадал от болезни, и пять из шести овец, что он получил в качестве компенсации от Асгейра, сдохли. И по этому поводу, Эрленд Кетильссон, который любил разъезжать по округе и напрашиваться за стол к хозяевам, распускал немало сплетней. На что Асгейр пожимал плечами и говорил, что его собственное стадо не пострадало. Люди поговаривали, что Господь "благословил" Кетиля такими непутёвыми детьми. Лишь по счастливой случайности Сигрун не забеременела гораздо раньше, ну а Эрленд давно прослыл болтуном и нытиком. Но, тем не менее, люди полагали, что Рагнару Эйнарссону всё же лучше взять Сигрун в жёны и поселиться на Хуторе Кетиля, или взять девушку с собой в Норвегию. На что Сигрун заявила:
— Что же, в Норвегии люди живут в достатке, так же, как и в Гренландии.
Но Торлейф сказал, что, насколько он знает, никто из его моряков не собирался в Гренландию за женой. Совершенно ясно, что Торлейф и его люди собирались как можно скорее отправиться обратно в Норвегию. Они привели корабль в полный порядок, Торлейф запасался провизией и распродавал последние товары.

Порой гренландцы из всех уголков Восточного поселения съезжались все вместе в устье Альптафьорда на сбор птичьих яиц, так как по весне множество птиц устраивают там гнездовья на скалах. Асгейр считал эти яйца настоящим лакомством, к тому же выдавалась отличная возможность переговорить с людьми, живущими на юге. Этой весной он отправился на сбор птичьих яиц в первый раз за несколько лет и объявил, что берёт с собой Маргрет и Гуннара. Они расположатся там рядом с горячими источниками вместе с Тордом Магнуссоном из Сиглуфьорда, и Торкель Геллисон тоже поедет с ними.

Птичьи гнездовья располагались на обращённой к морю стороне острова. Торкель сказал Гуннару, что далеко на западе лежит Маркланд. Открытый океан, который Гуннар увидел впервые, показался ему необыкновенно глубоким и синим, волны с грохотом разбивались о птичьи утёсы. На скалах не росла ни трава, ни кустарник, лишь ослепительно белые камни отбрасывали блики на солнце. На утёсах кипела жизнь, множество чаек и поморников облепили скалы. Небо наполнилось птичьими криками и хлопаньем крыльев.

Гуннар нёс на лямке через плечо маленькую корзину из ивовых прутьев, устланную мхом. Асгейр крепко держал сына за руку и шёл по скользким камням по направлению к гнездовьям. Впереди двигалась Кристин, жена Торда Магнуссона, и двое её ребятишек, которые разбрелись в разные стороны по утёсу. Кристин работает споро: она поднимает свою корзину и резко вскрикивает, затем наклоняется и подбирает одно или два яйца из гнезда, взвешивает их на ладони и рассматривает на солнце. Некоторые она берёт, а некоторые кладёт обратно в гнездо. Асгейр объяснил Гуннару что те яйца не подходят, внутри них уже начал расти птенец. Он подбирает одно, и взвесив на ладони, ломает скорлупу. Внутри Гуннар видит что-то жёлтое с лапками и клювом. Затем Асгейр поднимает другое яйцо и показывает его Гуннару на солнечный свет. Сквозь полупрозрачную скорлупу не видно очертаний тельца птенца. Асгейр кивает и Гуннар кладёт яйцо в корзину. Немного погодя, когда Гуннар показал отцу, что он нашёл десяток хороших яиц, Асгейр посмотрел на него и сказал:
— Сынок, если бы я собирал здесь яйца каждый день, я бы мог рассчитывать на тебя.

Через некоторое время Асгейр снова взял Гуннара за руку и они спустились по пологому склону утёса. Внизу на берегу лежали лодки, вытащенные из воды, на них приехали люди из разных ферм Восточного поселения. Мужчины стояли на песке, переговаривались друг с другом и что-то ели. Воодушевлённый похвалой Асгейра, Гуннар спросил отца:
— Неужели все эти люди — гренландцы?

— Ивар Бардарсон насчитал в Восточном поселении около ста девяноста ферм, и это ещё до приезда людей из Западного поселения. Ивар Бардарсон поговаривал о составлении большой летописи гренландцев, чтобы люди в большом мире узнали, как мы тут на самом деле живём.

— Значит Ивар Бардарсон тоже научился читать, как и Олаф?

— Да, и ещё красиво писать, и рисовать картинки для украшения своих записей. Это удивительное ремесло.

Гуннар сел, держа в ладонях кусок тюленины и сырные крошки, и задумался.

Тем временем, кто-то спустился с утёса и крикнул, что несколько человек прижали к скале Торлейфа и одного из его моряков, которые тоже приехали собирать яйца, и грозятся убить норвежцев. Асгейр отставил своё блюдо и сказал:
— Куда бы Кетиль Эрлендссон не отправился, он никогда не забывает взять с собой недовольство.
После чего Асгейр, а с ним Торкель, Торд и ещё несколько человек собрали свои пожитки и уехали.

***
Несколько дней спустя на Хутор Гуннара пришли двое — Ивар Бардарсон и Торлейф. Корабельщик прихрамывал, а на щеке красовался огромный синяк. Хозяин предложил норвежцу подкрепиться, а затем Асгейр с Иваром уселись за стол по обе стороны от гостя. В этот раз Торлейфу было не до смеха. Асгейр сказал:
— Поешь-ка мяса, друг мой Торлейф, и послушай, что я тебе скажу. У дочери Кетиля вырос большой живот, и он считает, что и компенсация должна увеличиться тоже. Он хочет ещё один бочонок с дёгтем, две колёсные ступицы, и также шесть овец поздоровее.

Торлейф заёрзал на лавке.
— Никто не заплатил Рагнару за побои.

— И мне кажется, — сказал Асгейр, — те товары, что я купил у тебя тем летом, да с учётом возмещения, которое я выплатил Кетилю зимой, обошлись мне весьма недёшево.

— И тем не менее, никто не возместил Рагнару его увечья, когда его избили в первый раз, да и недавно ему досталось, — сказал Торлейф.
— Может у гренландцев в порядке вещей махать кулаками. А если так, то я не стану платить своими товарами за свою же хромоту. И к тому же Рагнар — ценный для меня человек.

— Эта неприятная история взбудоражила всю округу. Кетиль только и ждёт малейшего повода.

Торлейф пожал плечами.
— Мы скоро выйдем в море.

Вмешался Ивар:
— Остальные недовольны не меньше Кетиля. Твои моряки проели немало припасов за эту зиму. И люди хотят что-то получить взамен.

Торлейф решительно отодвинул от себя блюдо с мясом, но Асгейр с улыбкой подвинул его обратно, сказав:
— Да брось ты, корабельщик, угощайся.

На следующий день, рано утром, когда Торлейф ещё спал, возле Хутора Гуннара стали собираться мужчины. С собой они принесли ножи, дубины и другое оружие, они стояли кучкой, тихо переговариваясь меж собой. Когда Ингрид вышла на улицу и увидала незваных гостей, то растолкала Маргрет и Гуннара, и увела их в баню, а по пути Гуннар, вопреки наказу няньки, не сводил с них глаз. Но никакой драки не произошло. Когда Торлейф вышел из дома, чтобы умыться, он подошёл к группе вооружённых гренландцев, некоторое время потолковал с ними, а затем громко расхохотался. После чего все разошлись. А когда через два дня Хаук Гуннарссон вернулся с охоты в пустошах, Асгейр рассказал ему, что Торлейф со своими моряками и группой гренландцев отправятся в Маркланд за древесиной. Ибо Кетиль потребовал дополнительную компенсацию, и многие гренландцы горячо поддержали эту идею, ведь такой отличной возможности не выпадало уже много лет.

Как только было решено плыть на запад, к Торлейфу снова вернулось обычное чувство юмора, и он заявил Ивару Бардарсону, что на старости лет он будет рассказывать о плавании в Маркланд ещё более невероятные вещи, чем о путешествии в Гренландию. Все знали, что Маркланд богат ценной пушниной: там водятся соболи, куницы и бурые медведи, так что Торлейф предвкушал будущую выгоду. Корабль был готов к обратному плаванию в Норвегию, так что они вышли в море довольно скоро. Флотилия лодок провожала корабль до самого Херьёльфснеса, и много пар глаз наблюдали как белый в красную полосу парус скрылся за горизонтом. С Торлейфом отправились следующие гренландцы: Хаук Гуннарссон, Одд, брат Торда из Сиглуфьорда, Осмунд Тордарсон, который однажды уже бывал в Маркланде, Кетиль Эрлендссон и его сын Эрленд. На самом деле любой гренландец мечтал отплыть с ними, ведь все хорошо знали об удивительных приключениях Лейфа Эрикссона и его родни, и о той райской стране, которую он отыскал на западе.

***
Однажды в разгар лета, после того, как отплыл корабль, из Хутора Кетиля на Хутор Гуннара пришла работница и спросила Ингрид. Оказалось, что у Сигрун Кетильсдоттир начались роды, и женщины на их ферме не могут помочь ей разродиться. Несмотря на вражду между соседними усадьбами, Ингрид всё же отправилась на Хутор Кетиля, а с ней и Маргрет.

Хутор Кетиля представлял из себя большую ферму, обладающую некоторыми преимуществами. Волны Остфьорда омывали границу ближнего луга, так что в шаговой доступности от фермы была отличная рыбалка. Однако ближний луг лежал на северном склоне холма, поэтому весной там позже всходила трава. Лошади Кетиля кормились морскими водорослями, на что Асгейр замечал, что для животных это слишком грубая пища. Из дома Кетиля виднелась ещё одна ферма, принадлежащая церкви Ундир Хёфди. И именно по этой причине Кетиль, который мечтал увеличить свои владения, положил глаз на Хутор Гуннара, или это были всего лишь домыслы Асгейра.

Сигрун Кетильсдоттир с огромным животом, бледная и костлявая, словно корова в конце зимы, лежала в спальной нише. Когда схватки отпускали её, она закрывала глаза, казалось, что очередные боли лишали её последних сил. Рядом с ней сидели женщины. Ингрид подошла к роженице и сказала:
— Сигрун, вижу у тебя родится крупный ребёнок, потому что он хорошо питался в утробе. Малыш появится на свет здоровым и вырастет большим.
Сигрун кивнула, и схватки начались снова. Маргрет услышала, как за её спиной одна работница пробормотала:
— Она одержима призраками, и им плевать на слова людей о здоровье и росте.
Другая сказала:
— Этот ребёнок слишком крупный для неё.

Маргрет показалось, что огромный живот Сигрун походит на кита, он мешал ей дышать, и как бы женщины не приподнимали и не поддерживали её, Сигрун сползала снова и снова, не в силах приподняться самостоятельно. Первые схватки начались двумя ночами ранее, за ужином, а вскоре после этого отошли воды. Маргрет слышала перешёптывание работниц и поняла, что шансов выжить у матери и ребёнка немного.

Однако люди в округе считали Ингрид хорошей повитухой, которая не раз помогала принимать тяжелые роды, так что она спокойно принялась за привычное дело. Ингрид расправила покрывало и распустила рубаху Сигрун, дабы убедиться, рядом с ней нет никаких узелков. И окно и дверь в доме распахнули настежь, так как женщины то и дело сновали туда и сюда. Время от времени Ингрид поила роженицу теплым отваром из бурых водорослей и других трав. Маленьким ножичком она разрезала пучок соломы из лежанки Сигрун, чтобы отсечь боль. Миновал полдень, ближе к вечеру Ингрид нащупала тремя пальцами головку ребёнка. Работница побежала искать чистую овчину, чтобы принять младенца, а Ингрид тем временем отправила за священником Николаем в церковь Ундир Хёфди. Сигрун уже не кричала, хотя под рубахой было видно, что схватки продолжаются. Казалось, роженица уже не чувствует боли, она лежала с закрытыми глазами, а тёплый отвар из водорослей стекал с уголков её рта почти также быстро, как его вливали. Женщины в доме то и дело тяжело вздыхали. Опустилась ночь. После вечерней трапезы пришёл старый священник Николай, он встал рядом с кроватью и принялся усердно молиться о благополучном завершении родов.

Женщины усадили Сигрун, поддерживая её за плечи и подпирая спину, чтобы облегчить роды, но та совсем лишилась сил. Ребенок наконец-то появился на свет, его приняли на овчину и тут же завернули в локоть отличного вадмала. Младенец оказался не таким уж и крупным, Маргрет взглянула на него и испугалась его бегающих глазок и черных волос, растущих на спине. Сразу же после родов у Сигрун началось обильное кровотечение, ярко алая кровь пропитала её рубаху и солому лежанки, и девушка тут же скончалась.

Младенца отдали работнице по имени Вигдис, которая жила тут же на ферме, и совсем недавно, в конце зимы тоже родила ребёнка. Вигдис прислонила губы новорожденного к груди и сказала, что он не умеет сосать, и, в конце концов, женщинам пришлось капать в рот младенца овечье молоко через трубочку из орлиного пера. Священник Николай окрестил новорожденного, дав ему имя Кетиль, и согласился с тем, что скорее всего ребёнок не выживет.

Но ребёнок жил, и Вигдис удалось досыта накормить мальчика овечьим молоком. А потом он выдавил две большие чёрные какашки, и вообще стал расти как обычный младенец. Вигдис и её пухлая и жизнерадостная девочка Тордис вместе с новорожденным Кетилем переехали жить в главный дом усадьбы. Поговаривали, что три ночи после этого призрак Сигрун бродил возле дома и проник внутрь, чтобы схватить ребёнка. Но Вигдис положила в колыбель свою девочку, и когда призрак Сигрун дотронулся до маленькой Тордис, она закричала, а Вигдис соскочила с лежанки и повалила призрака на пол, сказав:
— Сигрун, твой ребёнок крещён во имя Христа, и он будет жить.
После чего призрак Сигрун покинул Хутор Кетиля, а Вигдис прославилась за свою находчивость.

***
Тем временем путешественники достигли берегов Маркланда и в полной мере ощутили, насколько удачным складывалось их плавание: им повезло с попутным ветром, они отлично охотились в бескрайних дремучих лесах, где росли великолепные деревья, при этом не обнаружили ни одного свежего следа скрелингов. Каждую ночь норвежские моряки садились вокруг своего костра, а гренландцы разжигали свой. Костры разводили рядом, так чтобы люди из разных компаний могли по-дружески переговариваться друг с другом, но также и наблюдать, кто и чем занимается. Каждый вечер мужчины наполняли свои блюда жаренным мясом, хотя они просто не могли столько съесть, так что все были сыты и довольны.

Однажды вечером Торлейф спросил:
— А на кого похожи скрелинги?
И тогда Осмунд Тордарсон, единственный из присутствующих, кто уже бывал в Маркланде, ответил:
— Сам я скрелингов здесь ни разу не видал, но по рассказам слышал, что они рослые и свирепые. Участникам первых экспедиций на побережье Маркланда приходилось не раз сражаться с ними. Неужели ты, Торлейф, не слышал о знаменитом путешествии Карлсефни, когда он вместе со своими людьми задумал поселиться в Маркланде и выстроить фермы?
Но нет, Торлейф не слышал этой истории.
— Короче говоря, Карлсефни нашёл богатую и плодородную землю, где скот мог пастись на лугах всю зиму, потому как снег там не выпадал вовсе. А весной появились скрелинги, целый флот небольших челноков. Приближаясь дикари раскручивали палки, которые издавали ужасный треск и шум. Они привезли на торг множество звериных шкур, и им приглянулась красная ткань, почему-то она до сих пор нравится всем скрелингам. Норвежцам пришлось резать куски красной ткани на всё меньшие и меньшие лоскуты, и скрелинги давали за крохотный лоскут такую же цену, как и за большой. А когда из загона норвежцев неожиданно вырвался на волю бык, скрелинги в ужасе разбежались.

Осмунд продолжал рассказ:
— Норвежцы тогда от души посмеялись над невежеством этих демонов, но, когда через три дня скрелинги вернулись, поселенцам стало уже не до смеха. В этот раз демонов приехало так много, что море почернело от лодок. Сидящие в лодках скрелинги раскручивали свои трещотки, но теперь звук от них был уже иной. Дикари высыпали на берег и бросились в атаку. Скрелинги сжимали в руках необычное оружие, которым умели очень хорошо пользоваться, так что норвежцам пришлось спасаться бегством.
Осмунд напомнил Торлейфу, что эти события происходили довольно давно, тогда норвежцы не испытывали недостатка в железе, и мужчины, как и полагается, были вооружены топорами, мечами и щитами.

— С ними была женщина по имени Фрейдис, — дочь Эрика Рыжего и сестра Лейфа Счастливого. Когда скрелинги напали, она отдыхала в своей хижине. Услышав неладное, она выглянула и увидев в чём дело, принялась громко бранить бегущих норвежцев, но они не обратили на неё внимания. Поэтому ей пришлось последовать за ними, хотя она носила ребёнка и чувствовала себя неважно. Скрелинги заметили женщину и погнались за ней. И тут она споткнулась о тело убитого норвежца, вырвала из его руки меч и повернулась к врагам. Скрелинги почти настигли её, тогда Фрейдис с громким криком разорвала спереди рубаху и плашмя ударила по голой груди мечом. Удивительно, но от такого зрелища скрелинги ужаснулись и бежали.

Торлейфу пришлась по душе эта занятная история.

— Дело вот в том, — добавил Осмунд, — что с тех пор гренландцы не раз пытались вернуться в Маркланд, но скрелинги всегда превосходили их числом и нападали внезапно, совсем как в первый раз. Гренландцев приезжало всё меньше и меньше, да и оружие у них становилось хуже, поэтому мы не чувствуем себя здесь как дома, хотя эта страна кажется более гостеприимной, чем наша Гренландия.

Тогда Хаук Гуннарссон заметил, что скрелинги в пустынных областях на севере Гренландии не такие дикие и свирепые, как те, что населяют Маркланд. Время было уже позднее, так что многие путешественники завернулись в меха и уснули.

Следующим вечером Осмунд Тордарсон снова завёл прежний разговор и сказал:
— На самом деле, Маркланд — богатая страна, хотя и мрачная. И мы нашли здесь все, что искали.

Люди молча выслушали его замечание.

Осмунд продолжал:
— Но некоторые заплывали ещё южнее и повидали другую страну, которую называют Винландом.

— Даже если и так, — сказал Торлейф, — у меня острый глаз. Шхеры, узкие проливы и подводные камни плохо подходят для плавания под парусом.

Остальные не вмешивались в разговор, люди сидели, склонившись над блюдами с мясом, кое-кто уже задремал.

Тогда Эрленд Кетильссон сел прямо и подвинулся поближе к огню.
— Сдаётся мне, за последний год этот норвежец слишком много возомнил о себе. "Какой замечательный человек, какой прекрасный у него корабль, как много товаров он нам привёз!"
Он замолчал, и кое-кто из гренландцев отставили свои блюда на песок.
— По большей части люди судачили о том, какой он бывалый мореход, что он мог бы провести корабль через ушко нюрнбергской иглы, если бы захотел. Но наш Торлейф совсем обленился и упивается славой, будто кислым молоком с ягодами.

Повисло долгое молчание, ни норвежцы, ни гренландцы не произнесли ни слова, тишину нарушали лишь ночные звуки из бескрайней лесной чащи Маркланда. А затем Торлейф вдруг взял и расхохотался в своей обычной манере, да так громко и неожиданно, что люди вздрогнули. Корабельщик так ничего и не ответил Эрленду, и скоро всех сморил сон.

На утро Торлейф заявил:
— Если та страна, что зовётся Винландом, и вправду так богата, то мы, бедные мореходы, вправе спросить себя, а не лучше ли вместо неё выбрать Берген, куда так стремятся многие германцы. Или Гардар, который вы, гренландцы, считаете ближайшими вратами в рай. Но мы ведь так и не сможем узнать, что лучше, пока не увидим эту чудесную страну?

— А мне думается, — сказал Одд из Сиглуфьорда, — что нам стоит закончить здесь все дела и вернуться в Гардар. Ещё вчера мы считали себя богачами, добыв кучу мехов и срубив немало деревьев. И наслушавшись историй про скрелингов, я совсем не хотел бы с ними повстречаться.

Торлейф взглянул на Хаука Гуннарссона, но тот молчал, тогда норвежец заявил:
— Значит этим утром мы снова стали бедняками. Мы будто те люди, что досыта наелись на пиру мяса, а потом услышали, что по соседству устроен ещё лучший пир.

Осмунд настаивал:
— Здесь мы так и не обнаружили следов скрелингов. Я думаю немало людей сгинули в поисках Винланда. И что мы за мужчины, если даже не осмелимся взглянуть на ту страну? Говорят, там растут густые травы высотой по пояс, а дикий виноград, что там растёт, — самая сладкая ягода из всех. Бухты полны рыбой и раковинами, а оленьи стада столь многочисленны, что можно стоять целый день и наблюдать как стадо проходит мимо. А ещё говорят, что там в одном месте можно найти много разного дерева, необходимого для постройки корабля.

Эрленд сказал:
— Много лет назад Лейф Счастливый нашёл там настоящий Эдемский сад.

На что Одд возразил:
— Ни один священник так и не побывал в Винланде, только в Маркланде, так что пока точно не известно, Эдемский это сад или нет.

Тогда Торлейф снова посмотрел на Хаука, который взглянул на корабельщика и сказал:
— Хотел бы я взглянуть на это место.

Итак, они сложили в одном месте всю заготовленную древесину, а меха зарыли, чтобы до них не добрались падальщики. А затем вышли в море, и в первый день их плавание выдалось лёгким и приятным. Но на второй день внезапно налетел шторм. Они не успели выйти из лабиринта шхер и торчащих из-под воды камней, и оказались в ловушке. Шторм бушевал всю ночь, корабль не раз швыряло на камни, так что обшивка кое-где треснула. Кроме того, из паза выскочила мачта, и, падая, убила двоих — Кетиля Эрлендсcона и моряка, чернобородого Лавранса. Вперёдсмотрящего смыло за борт, и он пропал, а другого моряка волна так ударила об борт, что он сломал руку.

После этого печального происшествия согласие между норвежцами и гренландцами исчезло. Вперёдсмотрящий обладал зорким глазом, к тому же был хорошим товарищем. Лавранса моряки тоже уважали, поэтому восприняли его смерть как дурной знак. Что же касается Кетиля, они сказали, что гренландец получил по заслугам за то, что вынудил их отправиться в это сумасбродное плавание в Маркланд, и за свою распутную дочь тоже. Эрленда они считали скандалистом, и не понимали, почему гренландцы находились под влиянием такого человека. Торлейф не стал возражать против их доводов, а лишь произнёс:
— Я не первый человек, что ищет счастье, а находит горе.

На берегу темнел лес, так что древесину для починки обшивки не пришлось долго искать. Пока моряки ходили в лес, гренландцы вытащили на берег большой котёл, наполнили его водой, расчленили тела погибших и стали их вываривать, чтобы отделить кости от плоти, а потом отвезти их обратно в Гардар и похоронить в освящённой земле. Двое моряков обследовали берег, но так и не нашли тело утонувшего, поэтому один из гренландцев вырезал на палочке руны в память о бедолаге, и положил её в мешок вместе с костями остальных, которые они зароют на церковном кладбище. К тому времени как моряки починили корабль, норвежцы и гренландцы почти перестали разговаривать друг с другом.

Торлейф вёл корабль на север вдоль берега, время от времени останавливаясь поохотиться или поудить рыбу, но, всем казалось, что над ними будто висит проклятие: и звери и рыба куда-то пропали. Наконец, спустя шесть дней они отыскали заготовленную ими ранее древесину и зарытые меха, но теперь эти сокровища уже не казались им такими ценными, к тому же занимали довольно много места. Хаук и несколько гренландцев поставили в том месте силки на зверя, но им не повезло. После краткого обсуждения они вышли в море с небольшим запасом вяленого мяса и пресной воды, так как световой день уже начинал убывать. Норвежцы подшучивали над гренландцами: "давайте же, рассказывайте свои сказки". Но гренландцы помнили истории, как корабли, идущие из Маркланда, проходили мимо Гренландии и оказывались в Исландии, а что ещё хуже, после недель дрейфа, достигали берегов Ирландии. Именно так и случилось с могучим героем Торвальдом, одним из спутников Карлсефни в том знаменитом плавании, когда его корабль отнесло к Ирландии, где моряков обратили в рабство.

Спустя три дня медленного и острожного плавания, Торлейф привёл корабль на Медвежий остров, и вечером там произошла потасовка между двумя моряками и двумя гренландцами, одним из которых был человек из Херьёльфснеса, а второй — Эрленд Кетильссон. В драке Эрленду выбили два зуба. Осмунд пытался убедить Торлейфа, чтобы тот разнял драчунов, но Торлейф сказал:
— Если люди исполнены гнева, то прерванная драка начнётся снова. Лучше пусть они сейчас переломают кости, чем потом поубивают друг друга.
А на утро голодные путешественники проснулись и обнаружили, что Хаук Гуннарссон исчез.

Из всех людей на корабле Хаук Гуннарссон дружил лишь с Оддом из Сиглуфьорда, которого знал ещё с детства. Остальные гренландцы, с которыми Хаук почти не разговаривал или вообще не замечал их, давно привыкли к манерам Хаука Гуннарссона, и не придали значения его исчезновению. Моряки, наоборот, считали, что Хаук слишком уж задирает нос, а больше всех ворчал один парень по имени Колль, которого потрясла смерть его двоюродного брата Лавранса. Когда все вместе собирались за трапезой или просто отдыхали, казалось Колль получал удовольствие, задирая молчаливого гренландца. Шутки и насмешки Колля становились настойчивей по мере того, как сокращались запасы пищи, а Торлейф, по-своему обыкновению, и не думал вмешиваться. И теперь Колль стал рассуждать, что хороший попутный ветер не будет дуть вечно, и поэтому им лучше отплыть прямо сейчас. И так ясно, что Хаук Гуннарссон сбежал, или его похитили тролли. Гренландцы посмеялись над Коллем, и возразили, что Хаук просто ушёл на охоту.

Так и случилось: Хаук Гуннарссон заметил птиц, кружащих над скалами, и рано утром отправился проверить силки, но, как только он отошёл от корабля, то увидел медвежьи следы. Эта история об его охотничьей вылазке стала знаменитой, ведь как только гренландцы перестали бывать в Нордсетуре, охота на медведей в Гренландии почти прекратилась. Теперь лишь немногие знали, как правильно подходить к медведю: зверя нужно заманить в воду и убить его, когда он плывёт. В отличие от скрелингов, гренландцы не умели делать лёгкие лодки из прутьев, обтянутых кожами, и не любили охотиться на льду или в море. Хаук Гуннарссон сидел на корточках и ставил птичий силок, когда почуял медвежий запах, а затем увидел, как небольшая медведица с медвежонком подошли к скале, в расщелине которой он спрятался. Охотник замер и медведица подошла ещё ближе. Зверь так и не почуял человека, тогда Хаук снял с пояса верёвку из моржовой кожи и ловко набросил петлю на медвежью голову, а другой конец верёвки намотал за выступ. Медведица дернулась и задрала голову, тогда Хаук вогнал своё короткое копьё и зверю в грудь. Всё это случилось так быстро, что медведица не успела издать и звука. Медвежонок, который что-то вынюхивал по другую сторону скалы даже не оглянулся. Затем Хаук выждал, и когда детёныш вернулся к матери, снова воспользовался своей верёвкой из моржовой кожи и набросил петлю на шею медвежонка, словно поводок на собаку. Другой конец он привязал к лапе медведицы. После чего Хаук потащил медведицу к лагерю, а медвежонок семенил следом. К тому времени уже стемнело, и гренландцы продолжали спорить с моряками, отплывать им или дожидаться Хаука.

При виде медвежьей туши спорщики сразу же утихли в предвкушении горы жареного мяса. Хаук отдал медвежонка Торлейфу, который вылил воду из самой большой бочки и посадил туда зверёныша. Вот так один из последних прирученных медведей приехал в Берген, а потом зверя продали во Францию, где он и обитал до конца своих дней в замке Меэн-сюр-Йевр, где герцог Берри держал редких животных. Говорят, тот медведь прожил долгую жизнь, и намного пережил самого Хаука Гуннарссона.

Плавание от Медвежьего острова до Гренландии обычно занимает шесть дней, но из-за двух штормов Торлейф сбился с курса, так что путешествие заняло в два раза больше времени. Но Торлейф всё равно радовался, что корабль остался цел, и сказал:
— Воистину, когда у тебя есть корабль, то Берген кажется чуточку поближе, нежели, когда у тебя нет судна.

Хаук снял с медведицы шкуру и сделал из неё покрывало для своей постели, и эта медвежья шкура долгие годы служила обитателям Хутора Гуннара. Череп и кости Кетиля похоронили возле могилы Сигрун на церковном кладбище Ундир Хёфди. Останки моряка Лавранса, как и палочку с рунами в память о другом утонувшем моряке, погребли в Гардаре. Многих потрясла смерть Кетиля, потому как он прослыл преуспевающим человеком, а значит ему сопутствовала удача. Некоторые заметили, что когда младенцу дают имя живого человека, то удача отворачивается от прежнего хозяина. Но, тем не менее, старый Кетиль был мёртв, а маленький Кетиль Рагнарссон рос слабым и ему пророчили несчастливую судьбу. После того, как вернулся Эрленд, работница Вигдис осталась жить вместе со своей дочкой Тордис в хозяйском доме. Вигдис с Эрлендом жили вместе как муж и жена, хотя и не венчались в церкви. Эрленд, который и до этого прослыл склочным и неуживчивым человеком, стал ещё более мрачным, и порой жителей Хутора Кетиля никто не видел месяцами.

***
В тот год Хаук Гуннарссон мало вспоминал об охоте, хотя осенняя охота на тюленей выдалась удачной, да и птиц в силки попало великое множество. В первый раз за много лет в ту осень он помогал на ферме по хозяйству и собирал водоросли и ягоды на зиму. Хаук даже не стал собираться в зимнюю охотничью экспедицию на север. Когда закончился сенокос, коров запели на зиму в хлеву, а овец пригнали с холмов, он иногда садился вместе с Гуннаром и Олафом и с любопытством поглядывал из-за плеч мальчиков, как они читают книги. На Рождество Гуннар перебрался в спальную нишу к своему дяде Хауку Гуннарссону, а с Маргрет и Ингрид стал разговаривать не так приветливо, как раньше.

Сразу после Рождества погода испортилась, особенно в районе Гардара, выпало так много снега, что овцы не могли докопаться до травы. И даже огромные запасы сена, которые работники Ивара Бардарсона собрали с лугов Гардара, довольно скоро уменьшились, так что все обрадовались, когда нежданно наступила оттепель. Однако Асгейр с сомнением качал головой, и правда, тепло скоро сменилось лютым морозом, луга покрылись толстой ледяной корой, так что овцы спустились на берег фьорда, где они могли прокормиться хотя бы водорослями. Многие животные поскальзывались на обледеневших скалах, падали и разбивались насмерть, или тонули в море. Ивар Бардарсон не досчитался примерно четверти овец и потерял две или три своих лучших лошади. Другие фермеры потеряли ещё больше. На Хуторе Гуннара из-за сильных буранов погибли пять овец, животным забило рты и ноздри снегом, и они задохнулись. Когда закончилось последнее сено, и даже овсяная солома со второго луга, четыре коровы умерли от голода. Лошадей кормили тем же, что ели сами люди — вяленым мясом и сушёными морскими водорослями. Одна из работниц сильно ударилась об лёд и умерла, а один пастух пропал во время бурана. Весной, когда гренландцы обычно отправлялись собирать птичьи яйца на утёсах, было всё ещё довольно холодно, но вскоре погода переменилась, и, наконец-то наступило длинное и жаркое лето. Гуннару тогда исполнилось шесть зим, и Асгейр стал поговаривать о том, чтобы отправить Маргрет на юг Сиглуфьорда, чтобы она пожила вместе с Кристин, женой Торда, и научилась всем необходимым женским умениям.

Торлейф подготовил свой корабль к отплытию. В начале лета, вскоре после сбора птичьих яиц, обитатели Хутора Гуннара отправились в Гардар, чтобы успеть сделать последние покупки и понаблюдать за погрузкой товаров на корабль. Тем временем в Гардаре Ивар Бардарсон приказал работникам разобрать восточную стену большого амбара, сложенную из камней и дёрна. Это произошло впервые за десять лет, и работа заняла весь день. Затем работники вместе с моряками принялись таскать товары на корабль. Сначала дети, а за ними и взрослые, стояли и с удивлением наблюдали, спрашивая друг друга: “неужели и в самом деле Гренландия так богата?” Сначала вынесли сто двадцать четыре пары моржовых бивней, завёрнутых в великолепный вадмал красно-бурого цвета, так как бивни цвета слоновой кости очень ценились. Ивар Бардарсон сказал, что эти моржовые бивни составляют большую часть церковной десятины от епископства Гардар, которую он собирал для папского престола на протяжении этих десяти лет. Затем уложили сорок девять витых бивней нарвалов, и укрыли их для сохранности двумя шкурами белых медведей, купленных у Лавранса Колльгримссона и Осмунда Тордарсона, и ещё три шкуры продали бывшие жители Западного поселения, которые они добыли незадолго до того, как покинули свои фермы. Медвежьи шкуры тоже ценились, скорее всего они достанутся архиепископу в Нидаросе, или, может быть, даже самому Папе. Далее корабль трюм целиком заполнили другими товарами: мотками верёвки из моржовых кож и рулонами вадмала различного оттенка. Гуннар указал Маргрет на ткань особого цвета, которую ткали только на Хуторе Гуннара. Все они носили одежду из шерстяной ткани тёмно-коричневого цвета с фиолетовым оттенком. Маргрет сказала, что некоторые из этих рулонов выткала их мать Хельга Ингвадоттир. Асгейр заплатил полагающуюся епископу десятину исключительно вадмалом. Трюм кнорра заполнили полностью, поэтому моряки стали складывать товары прямо на палубу: горы оленьих и тюленьих шкур, шкурки чёрных и серебристых лисиц. Кроме этого погрузили клетки с шестью белыми соколами, кожаные бурдюки и бочки, заполненные тюленьим жиром и китовой ворванью. Ещё гренландцы снабдили моряков на обратную дорогу маслом и кислым молоком, а с ферм Гардара передали круги сыра для архиепископа Нидароса. Моряки с особой осторожностью уложили в укромное место большой тюк, обёрнутый желтым вадмалом. Поговаривали, что там лежали очень редкие меха, что Торлейф привёз из Маркланда, которые в Гренландии не добыть. И, в конце концов, погрузили клетку с медвежонком, в которой он и провёл всё плавание. Поначалу зверя держали в Гардаре, где за ним ухаживал один из молодых работников Ивара Бардарсона. Медвежонок успел привыкнуть к парню и даже стал его слушаться, так что юноша тоже отправился в плавание вместе с медведем. Один гренландец из Херьёльфснеса решил стать моряком, и Одд, брат Торда из Сиглуфьорда, тоже надумал испытать удачу и отплыть вместе с Торлейфом. Гуннар спросил Хаука:
— Дядя, а ты не хочешь поехать с ними?
Асгейр не раз говорил брату, что для одинокого мужчины без жены и детей самое время отправиться в путешествие и повидать мир. Но Хаука мало интересовал мир, о котором он немало слышал, и охотник ответил:
— Я обязательно поехал, если был бы знал, что корабль Торлейфа собьётся с курса и его отнесёт к берегам Винланда.
В команде Торлейфа не хватало трёх человек: кроме погибших Лавранса и вперёдсмотрящего ещё двое моряков умерли от лихорадки. Скули и второй парнишка выросли и возмужали за время, проведённое в Гренландии, и поэтому Торлейф посчитал их за полноценных моряков. Наконец, корабль вышел в море, и многие гренландцы пожелали им хорошего плавания. Ингрид сказала:
— В давние времена, когда моя бабушка была молода, в Гренландию приходило по два, а то и три корабля в год.
На что Асгейр возразил:
— Такого не могло быть, даже в те времена, когда Гренландию считали райской землёй.

Тем летом, когда корабль Торлейфа отплыл обратно в Берген, Маргрет Асгейрсдоттир отправилась вместе с Кристин, женой Торда Магнуссона в Сиглуфьорд. Хаук Гуннарссон заявил, что самое время его племяннику Гуннару научиться ловить птиц в силки. Из птичьих костей изготавливали крючки и иглы, не говоря уж о мясе, перьях и пухе. Хаук сел за стол напротив Гуннара и взглянул на него.
— Птицы, обитающие неподалёку довольно пугливы, а вот в Нордсетуре или Маркланде они даже могут сесть тебе на руку или на голову, если ты замрешь и просидишь достаточно долго не двигаясь. Но и здешних птиц можно изловить, если быть постараться.
Гуннар кивнул, хотя бродить целый день по холмам казалось ему слишком утомительным занятием. И даже псов они не возьмут, потому что Хаук предпочитал охотиться без собак, совсем как скрелинг.

Они взяли с собой вяленого мяса на день и отправились вдвоём на запад от Ватнахверфи, начав подъём в горы сразу за церковью. Хаук отказался нести Гуннара, как это делала Маргрет, и мальчику пришлось вприпрыжку поспевать за дядей. Когда из-за этого Гуннар не на шутку разозлился, Хаук ответил на его жалобы спокойным молчанием. Гуннар хныкал и жаловался всё реже и реже, а потом перестал совсем, по мере того, как у него заканчивались силы из-за быстрой ходьбы. Однажды Гуннар зевнул. И тогда Хаук заговорил, будто бы сам с собой:
— Все фермеры изо дня в день выходят на луга, разбрасывают навоз и втаптывают его в землю. По-моему, это гораздо более изнурительный труд.
Гуннар молча тащился следом.

Вскоре они прошли черничные места, знакомые Гуннару по прогулкам с Маргрет, и поднялись чуть выше до голой каменной пустоши. Тут и там из расщелин в скале росла корявая низкорослая берёза и ивовая поросль. Хаук, не говоря ни слова, присел в одной их таких расщелин и достал из сумы птичьи силки, сделанные из тюленьих кишок. Он разложил их на земле, прикрыл камушками и листвой, и аккуратно привязал к изогнутым ивовым веткам, затем велел Гуннару сесть в другую расщелину, а сам ловко спрятался в кустах и замер. Гуннару стало скучно и он задремал. Через некоторое время он очнулся, разбуженный громким кудахтаньем. Высунув голову, он увидел, как его дядя свернул шеи четырём бурым куропаткам, и связал их за лапы обрывком веревки из моржовой кожи. Затем Хаук собрал остальные силки и знаками показал Гуннару следовать за ним в другое место, а затем сказал:
— Тюленьи кишки лучше всего подходят для птичьих силков, — и чуть погодя добавил, — зимняя куропатка придется по вкусу лишь голодным, потому что зимой их мясо горькое и невкусное.
Гуннар кивнул и снова зевнул. Он нетерпеливо поглядывал на суму Хаука с едой, так как видел, что Ингрид положила туда козий сыр и вяленое мясо.

Когда они вернулись поздно вечером, Асгейр и Ингрид уже легли спать. Хаук подвесил тринадцать куропаток под карнизом дома, а Гуннар уснул прямо на скамье за столом. Следующие четыре или пять дней прошли точно также. Наконец Хаук заявил Асгейру, что из Гуннара вряд ли выйдет охотник, так как мальчик неуклюж и издаёт много шума даже в самых простых ситуациях. И хотя Асгейр никогда не говорил об этом вслух, люди на хуторе поговаривали меж собой, что он недоволен своим сыном, ведь Олафу тоже не удалось преуспеть в обучении мальчика. И даже работая на ферме, Гуннар не выказывал должного старания. Мальчик рос замкнутым и не играл с другими детьми. И с лошадьми он не ладил, как это бывает с некоторыми детьми. Его былая детская разговорчивость сошла на нет, хотя иногда домочадцы слышали, как Гуннар что-то взволнованно рассказывает дяде перед сном. Парень продолжал лениться и дичать, и между отцом и сыном росло отчуждение. Асгейр много времени проводил с Олафом, юноша возмужал и превратился в низколобого и широкоплечего парня. И пусть выглядел он неказисто, но Асгейр был очень доволен Олафом, он говорил, что этот парень прирождённый фермер, к тому же хорошо управляется с коровами. Асгейр и не думал отсылать Олафа обратно в Гардар, где из него сделали бы священника, да и сам Олаф почти не вспоминал Гардар. По его словам, священники во время постов обходились без масла и молока, а здесь, на Хуторе Гуннара, вдоволь ели различное мясо, сыр и масло, а ещё собирали ягоды и травы. В конце лета из Сиглуфьорда вернулась Маргрет, и они все вместе перезимовали на Хуторе Гуннара.

***
И вот, однажды весной, примерно через четыре года после прибытия Торлейфа, в Гардаре причалил ещё один корабль. То судно не было торговым, и на нём не привезли почти никаких товаров, разве что немного ценностей для Ивара Бардарсона: в основном алтарная утварь для собора, а также новости из Англии, ведь корабельщиком оказался английский монах Николай, который пришёл в Гренландию просто из любопытства. Узнав об этом, гренландцы много толковали о природе такого любопытства. Говорили, что сам епископ не слишком-то интересуется своими землями или фермами, а ещё меньше своей паствой, ведь с кончины его предшественника минуло уже двадцать лет. И за это время многие гренландцы, конечно же, по своему неведению, впали в смертный грех. Выходит, монах из Англии смог доплыть до Гренландии из простого любопытства, а епископ так не соизволил приехать сюда и заняться богоугодным делом.

Но, тем не менее, монах Николай оказался обаятельным человеком, он рассказывал множество историй о Церкви, о жизни в Англии со времён Великой Чумы, и о том, как живут люди в других странах, таких как Франция и Голландия, потому что он много где побывал. Некоторые считали, что его рассказы совсем не похожи на проповеди священников, ведь он, например, знал, как одеваются женщины, или как богачи обставляют свои дома. Николай задавал много вопросов гренландцам, и упрашивал Ивара Бардарсона рассказать ему всё, что тому известно о Восточном и Западном поселении. А кроме этого, Николай настойчиво уговаривал Ивара записать свой рассказ, и утверждал, что люди в Европе едва ли верят что Гренландия вообще существует. Поэтому Ивар Бардарсон принялся за рукопись, работа над которой заняла всю последующую зиму.

И вот, в один прекрасный день монах Николай появился на Хуторе Гуннара, он искал Хаука Гуннарсcона, который в тот день вернулся с холмов, где охотился на кроликов. Гость засыпал Хаука вопросами:
— Сколько дней пути до Нордсетура? Можно ли ходить под парусом в это время года? Правда ли, что Ивар Бардарсон со спутниками дошёл до Западного поселения на весельной лодке за шесть дней? Как далеко на север заходил сам Хаук? Что за народ там живёт, как выглядят эти скрелинги? Они и вправду молятся задом наперёд? Бросаются ли они в бегство, если осенить их крестным знамением? Они носят меха или сами поросли шерстью, как дикие звери? Есть ли на севере место, где лёд превращается в пламя, как написано в старинных книгах?
Хаук ответил ему о северных землях лишь следующее:
— Я не знаю. Там хорошая охота.
А после того, как Николай уехал обратно в Гардар, Хаук заметил:
— Сдаётся мне, этот парень — болван. Любой человек разбогатеет, промышляя охотой на севере, но похоже, его это совсем не интересует.

— Ты хочешь сказать, — возразил Асгейр, — что все англичане такие? Они говорят лишь для того, чтобы поболтать, и отправляются в далёкие страны, чтобы просто взглянуть на эти земли.

Через несколько дней утром Николай приехал снова. Хаук тем временем сидел за утренней трапезой. Монах тут же уселся напротив, склонился к нему, отодвинул его блюдо в сторону, хотя Хаук всё ещё ел, и сказал:
— Хаук Гуннарcсон, я хочу отплыть этим летом на север и хочу взять тебя в проводники.
Хаук рассмеялся и объяснил ему, что для такого путешествия уже слишком поздно, ведь лето уже на исходе.

— Но, — сказал Николай, — я твёрдо намерен достичь оконечностей Гренландии, и, может быть нам удастся найти и увидеть скрелингов, ведь ради этого я и приехал в Гренландию.

Хаук рассмеялся снова, и дал понять Николаю, что тому стоит всё же отказаться от своей затеи, поскольку никто из гренландцев её не поддержит.

Однако спустя несколько дней Николай вернулся снова и заявил, что набрал команду гренландцев, которые пожелали поохотиться на старых охотничьих угодьях, и самым опытным из них был Осмунд Тордарсон из Братталида. Эйндриди Гудмундссону и Сигурду Сигватссону тоже не терпелось отправиться на север, так как они раньше довольно удачно охотились там. Действительно, немало людей ещё помнили о старых добрых временах, когда мужчины каждый год отправлялись на север и привозили с собой горы моржовых кож и бивней нарвалов. Поэтому в поселении было много товаров, которые весьма ценились архиепископом Нидароса и купцами из Бергена. Торлейф увез всё, что хранилось в епископском амбаре, и теперь люди с трудом выплачивали десятину овечьими шкурами, сырами и рулонами вадмала, хотя раньше платили верёвками из моржовых кож и бивнями. Хаук сказал Асгейру, что Николай носится со своей навязчивой затеей как безумец.
— Море на севере скоро забьётся дрейфующим льдом, а после этого наступит полярная ночь, и не будет видно ни льда, обращающегося в огонь, ни скрелингов, что превращаются в демонов. Скоро Николай пришёл снова, уже вместе с Осмундом, и они заявили, что корабль готов. Осмунд отвёл Хаука в сторону и сказал:
— По сравнению с плаванием в Маркланд, путешествие в Нордсетур — сущий пустяк, ибо ветры обычно попутные, и у нас не будет недостатка в пище. Ведь там, на пастбищах Западного поселения всё ещё пасутся овцы и козы. Очень странно, друг мой, что ты отказываешься ехать, когда сам раньше в любое время года отправлялся на север и подолгу охотиться там.
Тем временем к ним подошёл Асгейр, который только что беседовал с Николаем, и сказал:
— Брат мой, сам посуди, вся команда корабля, кроме Николая, состоит из гренландцев. А гренландцы кое-что знают о льдах. К тому же несколько моржовых кож и бивней очень помогут нам выплатить десятину. Прошлой зимой мы потеряли семь коров, а ягнят народилось меньше чем обычно.
Вот так Хаука Гуннарсcона уговорили отправиться на корабле англичанина и сопроводить Николая на север, чтобы утолить любопытство английского священника.

Через семь дней после отплытия из Гардара их корабль достиг Люсуфьорда, где располагалось Западное поселение. Спустив лодку, путешественники добрались до церкви Санднесс, где вытащили лодку на берег и нашли подходящее место для лагеря. Дома пустовали, крыши и стены многих построек обрушились. На лугах росли густые травы, но кое-где их начало заносить песком. Овцы и козы, которых гренландцы рассчитывали найти здесь, передохли или разбежались, но во фьорде кишела треска, так что путешественники сытно поели и устроились на ночь в большом доме усадьбы с несколькими комнатами. Один человек нашёл рядом со своим спальным местом веретено и грузик от ткацкого станка, и оставил находки себе, хотя остальные сошлись во мнении, что присвоить забытые вещи — накликать на себя беду, а то и на всё путешествие. Посреди ночи Хаук Гуннарcсон, который почти всё время молчал с тех пор, как они отплыли из Гардара, проснулся с громким криком. Он рассказал что увидел во сне великаншу с моржовой мордой, сидящую на льдине, она рвала на куски и пожирала маленького мальчика, который был ещё жив. После чего многие гренландцы решили, что на этом лучше закончить плавание на север и вернуться в Восточное поселение. Монах Николай, услышав это, стал насмехаться над их малодушием, заявив, что не все сны вещие, и довольно часто сон навеян трудами минувшего дня или мыслями о о пище. Он сказал, что на самом деле, сон, приходящий в первую половину ночи, не может быть вещим, так как в старых книгах сказано, что вещие видения приходят лишь перед рассветом. Николай был чрезвычайно образованным монахом, и тогда Хаук Гуннарссон заявил, что он не прочь пойти дальше. Они провели ещё день в поселении, а затем вышли на вёслах из Люсуфьорда и направились на крайний север, всё дальше удаляясь от поселений и людских жилищ.

Несколько дней они шли вдоль побережья на север, часто охотясь на тюленей, ставя силки на птиц, либо наблюдали за белыми медведями и северными оленями. Монах Николай измерил высоту высоту солнца особым инструментом, к которому он не подпускал никого из гренландцев, так как это был редкий и дорогой прибор. Николай пояснил, что этот прибор называется астролябией, а затем записал измерения. Время от времени они издалека замечали кожаные лодки скрелингов, но им никак не удавалось подойти к демонам достаточно близко, чтобы Николай удовлетворил своё любопытство в отношении этих диковинных созданий.

Затем они подошли к моржовому острову, который давным-давно посещали старые охотники, там они увидели многие сотни лежащих на берегу моржей, и самцы, и самки и подростки все вместе теснились на лежбище. Гренландцы считали, что они пришли на север главным образом для охоты на моржей, так что все они собрались на совет и решили как лучше начать охоту. На самом деле только Хаук Гуннарссон, Сигурд Сигватссон и Эйндриди Гудмундссон умели охотиться на моржей, но остальные тоже горели желанием испытать себя, поэтому Хаук объяснил им свой замысел, и охотники принялись за дело.

Незадолго до пика прилива, уже после наступления темноты, они подошли на вёслах к острову и высадились на уступе, который возвышался над поверхностью воды на два локтя [5], а во время отлива его высота составляла примерно восемь локтей. Обычно осенью моржи довольно беззаботные и вялые, но всё же, некоторые старые самцы задирали огромные морды и оглядывались по сторонам, поэтому гренландцы залегли. Затем охотники плотной группой в полном безмолвии поползли с берега прямо к стаду моржей, уже более не таясь, даже если какой-нибудь самец поднимал голову.

Затем охотники расползлись в стороны, и замерли, сжимая в руках длинные копья и поглядывая на Хаука. Тот подал знак, и тогда люди вскочили на ноги и бросились к моржам, поражая животных копьями в грудь. Наконечник должен попасть в самое сердце, ведь только так и можно убить моржа. Разить в голову, как бьют тюленей, бесполезно, голова животного неуязвима, потому что череп моржа твёрд, как камень. Как только охотники нанесли первые удары, моржи начали просыпаться, они поднимались на ластах, громко ревели и шелестели кожей по камням. Некоторые животные направились к воде, и люди пропускали их, но остальные моржи в замешательстве поспешили прочь от воды, и тогда люди настигали их и кололи копьями, так что каменный берег скоро стал скользким от крови. Сигурд Сигватссон поскользнулся и свалился прямо перед двумя самцами, и они пронзили его бивнями и раздавили своим весом, но остальным охотникам удалось удержаться на ногах и никто больше не погиб.

Когда над горизонтом показалось солнце, охотники заспорили, стоит ли браться за свежевание туш, ведь, хотя длинная верёвка из моржовой кожи довольно ценная вещь, но вырезать её стоит больших усилий, приходится буквально купаться в крови этих животных. Либо они просто отрубят моржовые морды вместе с бивнями, и быстро покинут этот залитый кровью остров. Половина гренландцев настаивали именно на втором, но остальные хотели резать верёвки из моржовых кож. Тогда Хаук Гуннарссон сказал:
— Мы можем освежевать туши до ближайшего прилива, и взять бивни, а потом попробуем задержаться здесь до второго прилива, и тогда нам удастся вырезать сколько-нибудь верёвки. Но, боюсь, что к тому времени сюда наведаются незваные гости. Нам стоит выставить наблюдателей на берегу, чтобы вовремя заметить медведей.
Здесь, на севере, медведи собираются вместе лишь для того, чтобы полакомиться мясом моржей, будто бы специально для них забитых людьми.

Но гренландцы так и не смогли прийти к соглашению, и спорили до ближайшего отлива. Лишь тогда они занялись бивнями, а затем решили, что неплохо бы ещё нарезать верёвки. Тут же нашлись трое желающих, которые разделись до исподнего и начали снимать кожу с моржовых туш. Кровь хлынула на камни рекой, над тушами стоял пар, так что трём добровольцам было тепло, и очень скоро они перемазались в крови с головы до пят. Хаук Гуннарссон не участвовал в этом, он стоял на берегу и наблюдал за медведями, рассчитывая убить одного в воде, но ему не повезло. Снова начался прилив, и медведи начали выбираться на берег, поэтому люди, собрав охотничьи трофеи, отступили к лодке и погрузили свою добычу. Но когда все запрыгнули в лодку и отошли от берега, охотники вспомнили, что в погоне за трофеями и спешке, вызванной скорым нападением медведей, они забыли подобрать тело Сигурда Сигватссона. Гренландцы считали большой неудачей оставить тело человека на съедение медведям, и не взять ни одной косточки, чтобы похоронить бедолагу как полагается на кладбище в Гардаре.

Николай хотел идти всё дальше и дальше на север, хотя гренландцы убедили его что корабль скоро достигнет крайней оконечности Гренландии, они показали ему что берег постепенно уходит на запад, это можно хорошо разглядеть в ясную погоду. Казалось, они дошли до самого конца большого океанского фьорда, и Николай уже был готов поворачивать обратно, но на следующее утро они проснулись и обнаружили, что оказались в широком фьорде, скорее напоминающим реку с сильным течением. По словам Николая, этот фьорд должен вести прямо на север. Тем временем опустилась ночь, и гренландцы не рискнули продолжить плавание по этому фьорду дальше на север. Когда пришло время ложиться спать, Николай уединился вместе с Осмундом и долго разговаривал с ним, не отпуская его спать. Казалось, Николай со своей безумной идеей совсем лишился сна, он замучил уговорами Осмунда с Хауком, да и остальных гренландцев тоже, пока они, наконец, не согласились ещё пару дней идти на север. На следующий день они заметили множество нарвалов, а ещё четырёх белых медведей, поэтому гренландцы посчитали, раз тут так много добычи, то совсем не грех поохотиться.

Они продвигались дальше, лавируя между плавучими льдами, гренландцы охотились каждый день плавания, и радовались добыче, пока, наконец, не вышли в открытое море. Николай сказал, что, судя по положению солнца и звёзд, они достигли вершины мира, ну а гренландцы решили, что перед ними просто ещё один большой залив. И лишь тогда они повернули и направились обратно, на юг. Хотя с тех пор, как они шли на север, прошло лишь несколько дней, фьорд уже успел покрыться паковым льдом, и они пробивались между льдинами, которые то и дело сходились и расходились. Каждый гренландец знал, что лёд может в любой момент прийти в движение, будто бы по воле троллей или ведьм, и тогда льдины, наползая друг на друга с громким треском и шелестом образуют причудливые торосы. Иногда путешественникам приходилось вытаскивать корабль на лёд и тащить его по льду, чтобы добраться до открытой воды. Именно тогда они повстречали группу скрелингов с санями, запряжёнными стаей волков. К ним не представлялось возможным подойти из-за дикого волчьего воя, пока один из скрелингов не обошёл всю стаю и не поколотил волков костяной дубиной. Скрелинги везли груды шкур и бивней нарвалов, и гренландцы с завистью смотрели на это богатство, но лишь Хаук Гуннарссон решился подойти к ним. Он говорил, что познакомился с их дьявольским наречием ещё во времена своих первых путешествий на север. В итоге скрелинги обменяли кучу бивней и немного тюленьего жира на два копья с железными наконечниками и три английских ножа со стальными лезвиями, и кажется остались вполне довольны. У одного из тех ножей был закалённый клинок и украшенная серебром рукоять с изображением святого Матфея, и некоторые гренландцы посмеялись, воображая, что скрелинги будут делать с таким ножом. Николай разворчался, что Хаук был готов обменять даже его астрономические инструменты, но, тем не менее, был доволен удачной возможности взглянуть на этих дьявольских созданий. Он заявил, что признал в них обитателей ада, ведь именно так их и описывали в старинных книгах. Он заставил гренландцев пообещать, что как только они вернутся домой в Гардар, то отнесут бивни нарвалов в церковь, где их непременно окропят святой водой.

Гренландцы неустанно стремились домой, так как что дни становились всё короче. Тем временем их корабль миновал несколько островов, которых никто из гренландцев до этого никогда не видел, возле них ощущалось сильное течение, да и лёд был толстым и обманчивым. Не раз корабль накрывало густым туманом, и тогда всё покрывалось льдом, и путешественники начали всерьёз опасаться за свои жизни, ведь совсем скоро наступит зима. Лишь Николай и Хаук Гуннарссон сохраняли спокойствие: один полагался на милость божью и громко молился каждый день, а второму и раньше приходилось зимовать на севере. Хаук хорошо знал, что даже зимой, в полярную ночь здесь водится немало дичи. Но остальные не разделяли их уверенности, и были полны решимости двигаться на юг в любом случае.

Теперь им приходилось перетаскивать корабль через льдины по нескольку раз на день, и, хотя среди ледяной пустыни довольно трудно сориентироваться и понять, куда идти дальше, но с помощью астрономических инструментов Николая они всегда знали, где юг, а где восток. Обычно двое гренландцев двигались впереди и сбоку корабля в пределах видимости друг друга, они проверяли прочность льда и искали полыньи и проходы между льдинами. Все, кроме Николая по очереди занимались этим делом, так как священник мало что смыслил в свойствах льда. Много дней они продвигались на юг таким образом, гренландцы наконец поверили, что смогут отыскать открытую воду и обязательно доберутся до Восточного поселения. И вот, однажды, когда Хаук Гуннарссон шёл впереди, а Ньяль Ингвасон слева, паковый лёд задрожал, две льдины столкнулись друг с другом и разошлись, открыв проход. Хаук Гуннарссон пропал, а на следующий день его тело нашли на вершине тороса, на высоте примерно трёх-четырёх локтей. Гренландцы вскарабкались на торос и спустили останки Хаука. Вскоре путешественники достигли открытого моря и пошли под парусом на юг, сначала к Западному поселению, а потом домой, в Гардар. Хаука Гуннарсcона похоронили возле южной стены церкви в Ватнахверфи.

Тем летом с обитателями Хутора Гуннара приключилась ещё одна история, её то и дело повторяли жители Восточного поселения, но при Асгейре Гуннарссоне старались помалкивать. Однажды утром Гуннар проснулся рано, хотя обычно спал допоздна, потом он долго возился, перестилая меха и одеяла, пока не постелил по-своему. В тот вечер, как обычно, после вечерней трапезы он отправился в спальную нишу, которую делил со своим дядей. Когда остальные стали укладываться спать, то подумали, что Гуннар уже уснул, но вдруг услышали, как мальчик что-то взволнованно говорит вслух, будто бы рассказывает что-то дяде, но Хаук был вместе с Николаем на севере. Следующий день прошёл как обычно, и Асгейр не стал расспрашивать мальчика о событиях прошлой ночи, да и сам Гуннар ничего не говорил, но, когда вернулся корабль с мертвецом на борту, всем показалось, что Гуннар с Хутора Гуннара ничуть этому не удивился. После гибели Хаука долгие годы богатой жизни на Хуторе Гуннара подошли к концу, так как Асгейр не был заядлым охотником, и ему приходилось всё больше и больше полагаться на своё хозяйство и землю. Но, тем не менее, земли у него оставалось достаточно, и поэтому даже после этого он продолжал считать себя счастливчиком.

Монах Николай остался на зиму у Ивара Бардарсона, и там же провёл следующую, всё это время он занимался измерениями с помощью инструментов, что привёз с собой, и вёл записи. Английские моряки поначалу сторонились гренландцев, в особенности им не нравилось тюленье мясо и другая пища, которой им приходилось здесь питаться. Они ворчали, что вяленое мясо никогда не заменит хлеб, а молоко не сравнится с пивом или вином, к которому они так привыкли. Но люди согласились, что англичане заметно растолстели на гренландской пище, и, тем не менее, по окончанию второй зимовки они не захотели загрузить свой небольшой корабль местными товарами, хотя могли взять немало. После того как англичане отплыли, многие гренландцы почувствовали себя обманутыми. Ведь они получили от этого необычного церковника лишь несколько сосудов из церковной утвари, и за это гренландцы кормили и поили команду английских моряков целых два года. И в добавок ко всему, этот сумасбродный монах подбил их на рискованное путешествие на север, которое стоило поселению значительных потерь в лице двух опытных охотников. Да, в итоге они потеряли ещё одного священника: Ивар Бардарсон, который в течение двадцати лет присматривал за епископским хозяйством и собором, решил вернуться в Норвегию и отплыл с Николаем.

Ивар признался Асгейру, что, наслушавшись рассказов Николая, он сильно затосковал по Нидаросу, где прошли его детские годы, и по Бремену, где он обучался в молодости. Ивар чувствовал, что совсем скоро состарится, и боялся, что станет слишком дряхлым, чтобы покинуть Гардар, и поэтому решил уехать сейчас. Многие гренландцы приводили в пример законоговорителя Гизура Гизурссона из Братталида, которому Ивар поручил разбирать судебные дела Восточного поселения. Гизур был гораздо старше Ивара, но хорошо помнил законы и разбирал тяжбы всего поселения в течение двадцати лет. А теперь люди стали проявлять ещё большее недовольство архиепископом, который до сих пор не удосужился прислать в Гардар епископа. Получается, сейчас в поселении не осталось ни одного официального представителя Церкви или короля. Гренландцы стали замечать, что здания храмов обветшали, во многих церквях драгоценная алтарная утварь либо потускнела, либо совсем пришла в негодность, а всё потому, что Ивар Бардарсон приглядывал лишь за епископским хозяйством и имуществом, и не имел полномочий самостоятельно распоряжаться всем этими. Совершенно ясно, что такая же разруха царила и в людских душах. Души гренландцев, запятнанные грехом, потускнели, а их вера извратилась из-за ненадлежащего исполнения обрядов, а некоторые и вовсе потеряли веру в Господа. Они впали в отчаяние, уверенные в том, что новый епископ никогда и не приедет, а некоторые и вовсе грозились вернуться к старой вере в Тора, Одина и Фрейю. Соседи смеялись над такими маловерами, считая, что эти древние предрассудки обветшали ещё больше. Так и жили гренландцы ещё шесть лет, хорошие годы чередовались холодными, а затем из Норвегии пришёл корабль, на котором наконец-то прибыл епископ Альф, чтобы занять пустующую епископскую кафедру Гардара и наставить на путь истинный души гренландцев и отвадить их от греха.

***
Вскоре после прибытия нового епископа, Асгейр одним из первых фермеров отправился в Гардар, захватив с собой кучу подарков: пару бивней нарвала, что достались ему из последнего путешествия Хаука, множество овечьих шкур разных оттенков, рулоны вадмала, а также отличный кубок, вырезанный его отцом Гуннаром Асгейрссоном из моржового бивня ещё во времена прошлого епископа. По словам Асгейра, новый епископ любезно принял все эти дары, и сказал что ждёт от гренландцев кое-какую утварь, весьма полезную в его хозяйстве.

Епископ Альф оказался старше, чем ожидал Асгейр, он был почти такого же возраста, как Ивар Бардарсон, но выше ростом и сухощав. На его лице красными бугорками выдавались скулы, и тусклые глаза цвета весеннего неба над фьордом строго смотрели на собеседника. Асгейр поведал Ингрид, что, судя по всему, епископ Альф не слишком-то дружелюбный человек, так как нелестно отзывался о Гренландии, называя это место краем света, а самих гренландцев считал чуть ли не троллями. А когда Асгейр в шутку упомянул, что кое-кто из местных жителей вернулся к старой вере в Тора и Одина, то новый епископ воспринял это совершенно серьёзно, и Асгейр, поняв свою оплошность, стал оправдываться. В добавок ко всему, епископ приехал на небольшом корабле, и поэтому товаров привез мало — немного дёгтя и овса, чего явно недостаточно даже для хуторов в Эриковом фьорде, не говоря уж о всём поселении. Кроме того, с корабля выгрузили ещё несколько колёсных ободьев, ступиц и осей, на которые Асгейр сразу же положил глаз, и не он один, так как все видели что с товарами на епископском корабле совсем не густо.

Тем не менее, вместе с епископом приехали несколько молодых священников, должным образом обученных и рукоположенных в сан самим архиепископом. Среди них был один священник уже в солидном возрасте, его на скорую руку возвели в сан в сразу же после Великой Чумы, потому как моровое поветрие снова вернулось в Норвегию, Англию и болезнь снова свирепствовала в Европе примерно в то время, когда уехал Ивар Бардарсон. Асгейр расспрашивал об Иваре, пытаясь узнать, жив ли его друг. А ещё спросил о Торлейфе, теперь гренландцы часто вспоминали о торговце, о его чудесном корабле, набитом множеством товаров, среди которых каждый мог найти всё, что нужно. Но никто из прибывших не слыхал ни о Торлейфе, ни о Скули, ни о других моряках, имена которых гренландцы ещё помнили.

Молодые священники привезли с собой много книг для библиотеки Гардара, а всем, кто посещал нового епископа, говорили, что Гардар скоро возродится и будет процветать как во времена старого епископа. На что Асгейр посетовал, что тогда Олафу Финнбогасону придётся вернуться обратно, потому что люди вспомнят о нём и начнут его искать. Олаф, услышав это, рассмеялся, но обитатели хутора заметили, что ему совсем не по душе мысль вернуться в Гардар и корпеть над книгами, которые никогда не читал, в присутствии незнакомых священников, которых никогда не видел.

К тому времени Маргрет исполнилось двадцать три, она вытянулась ещё выше, а её волосы ещё посветлели. Каждое лето она проводила с Кристин в Сиглуфьорде, где прилежно обучалась у неё женским премудростям, необходимым для того, чтобы стать хорошей хозяйкой. Они вдвоём сшили для Маргрет обувь, а также чулки и рубахи, ткань для которых выткала и окрасила она сама. Маргрет убирала волосы лентами, которые вышила яркими цветными нитями. Кроме того, она многому научилась у Ингрид, старая нянька передала ей всё, что знала сама о травах и растениях, как принимать роды и чем лечить кровавый кашель по весне, и многое, многое другое. Каждый день девушка работала вместе с другими женщинами, пряла и ткала, взбивала масло и делала сыры. Но, тем не менее, по какой-то непонятной причине, Маргрет до сих пор не вышла замуж, и даже не была помолвлена. Её матери Хельге Ингвадоттир исполнилось двадцать четыре когда она переехала в Гренландию вместе с Асгейром, ещё тогда она считалась слишком высокомерной и самоуверенной женщиной, и не лестно отзывалась о мужчинах, с которыми была знакома. Кристин сказал Асгейру, что Маргрет совсем не догадывается как соблазнить мужчину, и Асгейр заявил, что самым соблазнительным должно быть его богатство. Хотя, все знали, что за богатством и доброй женой должен последовать сын.

В тот год Гуннару исполнилось шестнадцать, он был высок и хорош собой, но, по-прежнему, совершенно бесполезен для работы на ферме. Ему поручали починить ограду или разбрасывать навоз по лугам, и он охотно соглашался на эту простую работу, но всё делал крайне медленно, забалтывая и сбивая с толку всех, кто делал с ним ту же работу. Он долго спал даже в самый разгар лета, когда ночи коротки, не говоря уж о длинных зимних ночах, а иногда мог вздремнуть и днём. Гуннар ни разу не отправился на охоту, потому что был неуклюжим и шумным. Почти всё время он проводил сидя у очага вместе с Ингрид. Старая нянька стала совсем дряхлой, её донимали боли в костях, глаза почти ослепли, и до последнего дня лишь Гуннар оставался её единственным другом. Он выбирал ей за трапезой самое мягкое мясо и заботился чтобы она не мёрзла. Многие дни они просидели вместе, тихо беседуя друг с другом у очага, пока остальные трудились в амбарах или на лугу. Гуннар, совсем как женщина, научился сучить шерстяную нить, потому что Ингрид сказала, что он должен делать что-то полезное, а иначе не заслуживает место за столом. Асгейр утверждал, что человек должен заниматься тем, что хорошо умеет, и что каждый следует своей судьбе, но гренландцы поговаривали, что Асгейру с детьми не повезло. Работники обращались с Гуннаром как со слабоумным, смеялись над ним или громко обращались к нему, но все к этому так привыкли, что ни Асгейр, ни Маргрет, и даже сам Гуннар не обращали внимания.

Среди священников, которые приехали вместе с епископом Альфом, был человек по имени Полл Халльвардссон, его отправили в Ватнахверфи в помощь Николаю, священнику церкви Ундир Хёфди, который, как и прочие гренландские священнослужители, хоть и одряхлел, но продолжал служить и читать проповеди. Преподобный Полл Халльвардссон считался по рождению не норвежцем, а фламандцем, хотя его отец родом из Исландии и однажды в юности ходил моряком на торговом судне в Гренландию, это случилось ещё во времена предыдущего епископа. Полл Халльвардссон поведал Асгейру, что почти никто из норвежских священников не желал служить в Гренландии, так что, когда он высказал свое желание, архиепископ обрадовался и позволил ему ехать. Мать Полла Халльвардссона умерла от чумы вскоре после его рождения, и мальчик попал в церковный приют, а когда подрос, поступил в университет Гента и обучался на священника.

Второго священника звали преподобный Йон, он был довольно молод, одних лет с Маргрет, и приходился епископу племянником. Молодой человек во всём соглашался со своим дядей, и, как говорили гренландцы, не имел своего мнения даже "насчёт вкуса собственной похлёбки". Последнего прибывшего с епископом церковника по имени Петур прозвали "чумным" священником. Тот был уже далеко не молод, примерно ровесник Асгейра, его рукоположили в сан недавно, во время чумы. Он ничем не выделялся среди остальных и вёл себя скромно, и многие гренландцы одобряли такое поведение, хотя и ворчали, что спустя столько лет архиепископ решил отправить пожилого человека туда, где и без него хватает стариков.

***
В конце лета, когда овечьи стада перегоняли вниз с высокогорных пастбищ, по всем хуторам Ватнахверфи, Эйнарова фьорда и округи Гардара проехал посланник, который приглашал всех фермеров и их домочадцев на большой пир, который устраивают в Хуторе Кетиля. Асгейр не испытывал дружеских чувств к Эрленду, как и многие другие, кто имел дела с обитателями Хутора Кетиля со времён гибели Кетиля в Маркланде, потому что Эрленд был склочником, а его “жена” Вигдис и того хуже. Они никогда не упускали возможности устроить спор из-за пустяка, будь то заблудившаяся овца или чана молока. Но, тем не менее, гонец обещал большой пир, так как Эрленд забил много овец накануне зимы. Епископ и новые священники тоже обещали приехать и заодно отслужить праздничную службу в церкви Ундир Хёфди, чего новый епископ ещё не делал.

И действительно, казалось, епископу понравился пир, устроенный Эрлендом, потому что Эрленд с Вигдис немало постарались для него и его окружения, усадив епископа на почётное высокое кресло и угощая его отборным мясом. Каждый раз, когда епископ заговаривал, Эрленд строго оглядывал гостей, и все сразу же замолкали, хотя некоторые сидели слишком далеко и не могли расслышать его слов. Вигдис нарядила своих детей Тордис, Кетиля и младшего мальчика Гейра в длинные белые рубахи, вышитые красными нитями, тщательно расчесала и убрала им волосы. Детям поручили прислуживать епископу, поднося ему мясо. Каждый раз, когда он брал кусочек, они опускались на колени и благодарили его. Казалось, епископ был доволен оказанными ему почестями, а остальные гренландцы, глядя на это, с трудом скрывали улыбки. Эрленд сидел по одну руку от епископа, Вигдис — по другую, и рядом с ними сидели незнакомые Асгейру люди. Осмунд шепотом объяснил Асгейру, что это друзья Эрленда с юга, из Петурсвика. Эти люди проделали далёкое путешествие, чтобы добраться до Хутора Кетиля, и похоже, приехали не просто так, а по какому-то важному делу. Осмунд сказал, что Асгейр видимо запамятовал, ведь он непременно должен знать их, потому что вон ту женщину зовут Хьёрдис, она племянница старой ведьмы Торунн, а девочка рядом с ней — её дочь Оддни, а мужчина с ними — Сигмунд, муж Хьёрдис. Услышав это, Асгейр рассмеялся сквозь зубы, и заявил, что их приезд совсем не к добру, и больше ничего не сказал.

Зимой, на Рождество, в первый раз за многие годы в Гардаре в соборе Святого Николая провели торжественную службу, и гренландцы увидели, как похорошел и преобразился храм: стены украсили новыми гобеленами, появилась великолепная чаша для причастия и новая завеса за алтарём. Епископ привёз с собой великолепные церковные облачения, а также обучил несколько мальчиков из Гардара хоровому пению и гимнам, которые положено исполнять во время службы. Поговаривали, что во времена прежнего епископа на службах тоже звучал хор, но позже, при Иваре Бардарсоне, ноты куда-то потерялись. На Новый Год и Обрезание Господне епископ также провёл великолепные службы, при этом облачился в новое церковное одеяние и напоследок громким голосом прочитал грандиозную проповедь о ереси, грехе и падении нравов. Он воскликнул:
— Почему же души гренландцев впали в грех? Воистину, так и есть, и они заслуживают наказания. Но и сама Церковь, отчасти виновата в этом. И тогда Пресвятая Богородица услышала громкие стенания этих заблудших душ, и теперь, в моём лице, она призывает вас отвернуться от греха и снова стать смиренными христианами, бдительными ко всякому злу!
Прихожане посчитали это хорошей темой для новогодней проповеди.

В последующих службах, особенно во время Великого Поста, епископ Альф красноречиво рассказывал о том, как Господь разгневался и обрушил моровое поветрие на Норвегию и Германию в наказание за ужасающее грехопадение людей. Он также заметил, что по воле Господа подобное может в любой момент случиться и с другими грешниками. Но в то же время Господь милостив, он обратил свой взор на Гренландию и увидел, как тяжело живётся его пастве, лишённой духовного руководства. И тогда Всемогущий простёр свою длань, и явил им пастыря в лице нового епископа. Епископ пригрозил прихожанам, что Бог вправе наставить гренландцев на пусть истинный с помощью жезла и бича, также, как он поступил с остальными народами и странами. После этих проповедей, несколько мужчин и женщин удалились в монастырь в Аросвике и женскую обитель близ церкви Вагар, и там им пришлось восстанавливать монастырские постройки, чтобы все смогли там разместиться. И в том же году Сигмунд Сигмундссон из Петурсвика с помощью Эрленда Кетильссона подал епископу иск против Асгейра Гуннарсcона, который четырнадцать лет назад убил Торунн Йорундсдоттир, старуху, что много лет жила близ церкви Ундир Хёфди.

В те времена у гренландцев действовало три вида судов: тинговый, епископский и королевский, два последних иногда замещались друг другом, в зависимости от того, кто на данный момент находился в Гренландии, — епископ или королевский наместник. Тинговый и епископский суды, как правило, касались различных светских и церковных дел. Одно время тинговый суд считался менее авторитетным, а потом епископ долгое время отсутствовал в своей резиденции, и жители Восточного поселения по старались самостоятельно улаживать свои споры. И с тех пор, как умер предыдущий епископ, а законоговоритель Гизур из Братталида совсем состарился, гренландцы так и жили.

Первым делом Асгейр отправился на несколько дней к Гизуру в Братталид. Когда он вернулся, то работник из Братталида привёз на Хутор Кетиля весть, что иск Сигмунда не имеет силы, так как дела об убийствах рассматриваются на тинге, и Сигмунд не заявил свой иск на прошедшем тинге. Спустя несколько дней Сигмунд отправил весточку Гизуру, епископу и Асгейру, что Торунн убили за порогом её дома, на земле, принадлежащей церкви, а потом эту церковную собственность Асгейр присвоил себе, незаконно пользовался землёй и многие годы не платил за неё десятину. После чего Асгейр отправился к епископу и беседовал наедине и с ним, и с Николаем, священником церкви Ундир Хёфди. Вскоре Эрленд получил сообщение, что Асгейр, благодаря охотничьим навыкам Хаука, полностью уплатил и десятину, и лепту Святого Петра за все эти годы, и, таким образом, убийство не касается церкви, и должно разбираться на тинге, и Сигмунду предлагается подать иск на тинге в следующем году. Эрленд поначалу воспринял эту новость молча, а затем, когда люди уже подзабыли об этом деле, убедил Сигмунда, что Торунн обвинили в колдовстве и казнили как ведьму, без проведения церковного суда, а значит, это дело всё же должен разобрать епископ. Законоговоритель и епископ согласились с этим, и Асгейр начал подыскивать сторонников и людей, готовых поддержать его в этом деле.

Епископ назначил слушание дела на весенний день, когда по лугам разбрасывали навоз, как раз после того, как разродились овцы, хотя поздние ягнята всё ещё появлялись на свет. Тем временем Асгейр собрал своих многочисленных сторонников на лугу перед собором Гардара, многие из них приехали из отдалённых ферм Храфнова фьорда и Сиглуфьорда. Точно также гренландцы поступали на тинге: дабы не допустить кровопролития, мужчины складывали своё оружие в кучу и в дни проведения тинга ходили безоружными. Сигмунду удалось собрать немного сторонников, и среди них один лишь Эрленд считался зажиточным фермером, владеющим обширными землями. Остальные представляли из себя мелких фермеров с юга, таких же, как и сам Сигмунд, кое-кто из них в своё время приехал из Западного поселения. Обе группы почти не общались друг с другом, но и не ссорились, что иногда случалось на тинге. Эрленд говорил за Сигмунда, а Асгейр сам за себя, хотя законоговоритель Гизур время от времени вставлял словечко за Асгейра.

Епископ вышел из ворот собора, остановился, огляделся и спросил:
— Чьи это люди, и зачем они собрались здесь?

И тогда Асгейр ответил:
— Эти люди сами по себе, но в этом деле они — мои сторонники.

— Кем бы они ни были, — придирчиво заметил Эрленд, — но шестеро из них препятствовали мне вытащить мою лодку на берег, и грозили столкнуть меня с Сигмундом в воду.

Асгейр сказал:
— И поделом, все считают, что давно пора проучить тебя за постоянные склоки с людьми по всяким пустякам. Мне даже не пришлось уговаривать своих знакомых поддержать меня в этом деле, потому что они вызвались сами.

Тогда епископ сказал:
— Прежде всего, мы должны разобраться, что за женщина была эта Торунн.

— Эта пожилая женщина повадилась проклинать моих овец, — сказал Асгейр, — и, кроме того, прокляла двух моих лучших лошадей, Флоси и Гулли, которые наступили в одну и ту же яму, и поломали себе ноги, хотя мои работники засыпали ту яму сразу же после первого несчастного случая. Несомненно, в этом виновата Торунн, ведь всё началось с того дня, когда моя жена, Хельга Ингвадоттир отказала дать старухе молока, когда та, как обычно, пришла просить милостыню. Но всем известно, что если женщина хочет, чтобы у неё родился сын, должна пить только парное молоко.
Он оглядел людей, стоящих на лугу, и продолжил:
— Остальные тоже хоть раз, да пострадали от проклятий Торунн. Все в округе подтвердят, что Торунн — ведьма, и она знала как любовные, так и смертельные заговоры. Но я убил её совсем за другое: старая ведьма прокляла моего сына Гуннара. Вместо того, чтобы ходить, он ползал до трёх лет. И лучшим доказательством этого служит то, что сразу же после смерти Торунн мой мальчик встал на ноги и научился ходить как все нормальные дети.

— Нет, — возразил Эрленд, — Торунн не была ведьмой, а обычной нищей и немощной старухой, а твоя жена, Хельга Ингвадоттир, всем в округе только и жаловалась, какая уродливая и бедная у Торунн лачуга, и хорошо бы от неё избавиться. Сдаётся мне, что Асгейр Гуннарссон жаждал лишь одного, — присоединить клочок её земли к своим владениям, чего он в итоге и добился, хотя длинной стороной её участок граничил с лугом Хутора Кетиля, а короткой стороной с землёй церкви Ундир Хёфди. Вряд ли теперь удастся доказать, что старуха насылала проклятия, потому что церковного расследования не проводилось.
И Эрленд с мрачным видом взглянул на Асгейра.
— И если уж мы упомянули события, о которых известно всем в округе, то давайте вспомним о мальчике Гуннаре, который так и остался слабоумным детиной. И поэтому, согласно закону, я и Сигмунд из Петурсвика от имени и по просьбе Хьёрдис и Оддни заявляем об этом несправедливом убийстве, и требуем от Асгейра возмещения.

И тогда Асгейр спросил, и сам же ответил:
— А кто в Гренландии в то время был достаточно сведущ и обладал полномочиями выявлять случаи колдовства и наказывать виновных? Если в Гренландии тогда отсутствовал епископ, значит гренландцам ничего не оставалось, как самим улаживать свои тяжбы, ведь так мы всегда и поступали.

Гизур кивнул.
— Всё верно, так и есть, — сказал он.

— Также верно и то, — сказал Асгейр, — что Сигмунд зря обратился к Эрленду, чтобы тот представил его интересы и заявил этот иск. Совсем другое дело, если бы Эрленд жил где-нибудь в другом месте, и не поглядывал с крыльца своего дома на соседний луг, принадлежащий Хутору Гуннара, который он давно мечтает прибрать к рукам. С таким же успехом он мог бы подать иск на любого из нас за какое-нибудь надуманное преступление.
И Асгейр горько ухмыльнулся.

Епископ обернулся к преподобному Йону, они что-то тихо обсудили, а затем начал задавать вопросы:
— Слышал ли кто-нибудь, как Торунн возводила хулу на Иисуса Христа, или может кто-то видел, как она плевала или иным образом оскверняла образ Христа?

Гизур и Асгейр молчали.

— Кто-нибудь видел как эта женщина летала по ночам, или обращалась в кошку или козла, или в иную другую нечестивую тварь?

Гизур и Асгейр по-прежнему стояли молча, потому что ни о чём таком не слышали.

— Может быть эту Торунн, — продолжал епископ, — сопровождали демоны? Либо она выкапывала погребённые тела? Или по её вине пропадали дети?

Асгейр наконец произнёс:
— У ведьмы никого не было, кроме племянницы Хьёрдис, которая переехала на юг около двадцати лет назад.

Епископ объявил, что должен вернуться в церковь и помолиться о справедливом решении. Он направился к воротам церкви, остановился и строго оглядел праздно сторонников Асгейра, что разбрелись по лугу. И Асгейр сразу понял, что этот взгляд означает его поражение, и от епископа не стоит ожидать ничего хорошего.

Епископ провёл в церкви остаток дня, иногда вызывая к себе Йона, а иногда и законоговорителя Гизура. Маргрет, Гуннар и Олаф сидели все вместе с Осмундом и Тордом из Сиглуфьорда, а Асгейр всё время расхаживал от одной группы людей к другой, благодушно беседуя и отпуская шутки. Эрленд и его сторонники держались кучкой на берегу возле своей лодки.

Уже в сумерках епископ вышел наружу, взошёл на пригорок перед храмом и начал проповедь.

— Один работник, — произнёс епископ, — как-то раз в середине зимы вышел из дома своего хозяина. Вечером после ясного и морозного дня он легко шагал по насту, в небе стояла полная луна и освещала всё вокруг. Хозяин поручил ему простую работу: задать коровам и лошадям немного сена, а также принести из амбара в дом чан кислого молока. Работника с нетерпением ждали все домочадцы. Он же вполне доволен жизнью, потому что работает на богатой ферме, его хорошо кормят и редко наказывают, а хозяин фермы — строгий, но справедливый человек.

Вдруг на луну набегает туча, поднимается сильный ветер, начинается буран, и такой, что даже звёзд не видно. Работник видит во тьме перед собой тёмную громаду хлева, но ветер такой силы, что едва не сбивает его с ног. Он сильно напуган, ему кажется, что сквозь вой ветра он слышит крики, они зовут его, и он вспоминает сон, который недавно приснился ему, или даже кому-то из домочадцев. В том сне бродячий ледяной признак вырывал у человека глаза, если тот смотрел на него, и глотку, если тот заговаривал с ним. Работнику так жутко, что он едва может пошевелиться, но, если он не накормит коров и лошадей, животные околеют от голода. Он истово взывает сначала к Деве Марии, а затем к Господу нашему Иисусу Христу, но буран ещё усиливается, и крики звучат всё громче. Работник в полном смятении, и уже не знает где находится, возле хлева или рядом с амбаром, а может и вовсе около бани. Тогда он падает на колени и горячо молит Христа спасти и сохранить его, но буря продолжается, и он слышит мощные раскаты грома, вспышки молнии снова и снова озаряют всё вокруг. Работник совсем потерял голову от страха, и тогда он обращается к Тору, чтобы тот обуздал бурю и спас его жизнь, а взамен обещает принести жертву — тучную овцу или козу, или даже корову, хотя весь скот принадлежит не ему, а хозяину. И тогда буран постепенно стихает, и работник горячо благодарит Тора и уверяет себя, что Тор гораздо сильнее Иисуса Христа.

После этого работник во тьме добирается до хлева, и видит рядом с коровами человека, и думает, что в хлев забрался вор. Но вокруг кромешная тьма, ещё завывает буря, и он продолжает слышать крики и вопли, поэтому работник подкрадывается к незнакомцу и со всей силы бьёт того по голове дубиной, которая, видимо, благодаря Тору, оказалась у него в руке. От удара вор замертво падает на землю. А когда буря стихает, домочадцы выходят из дома с факелами и лампами на поиски своего преданного и трудолюбивого работника. И вот они находят его в хлеву, и видят, что работник убил не вора, а хозяйского сына, который пришёл накормить голодающий скот.
Епископ заверил всех, что эта история — чистая правда, она случилась на одной ферме в Вике, когда епископ был ещё мальчиком и жил на соседней ферме. Тогда Асгейр обернулся к стоящему рядом Торкелю Геллисону и сказал:
— Эта история пророчит мою гибель, попомни моё слово.

— Таким образом, — сказал епископ, глядя на Асгейра, — работник поддался двум искушениям. Во-первых, он усомнился в могуществе Господа нашего, Иисуса Христа, хотя его молитва была услышала, и он остался жив и здоров. Это же искушение привело Торунн к колдовству и заговорам. И второй соблазн — действовать своим скудным умом, держа в неведении своего хозяина, является ещё более сильным и куда более страшным искушением. Любой человек может отречься от веры в Тора или других демонов, но никому не под силу воскресить единственного сына своего хозяина.

— Может быть, — продолжал епископ, — об убийстве Торунн рассказано достаточно, так что Асгейр не виновен в убийстве, и следовательно, не подлежит наказанию. И очень может быть, что Торунн и вправду была колдуньей, занималась чёрной магией и насылала проклятия. Спустя четырнадцать лет невозможно установить так ли это. Но также нет никаких доказательств, что эта пожилая женщина отреклась от Спасителя, заключила сделку с дьяволом, или занималась ведовством, ведь именно по этим признакам святые инквизиторы церкви выявляют ведьм в Италии, Германии и Франции.

Епископ замолк и оглядел многочисленных сторонников Асгейра, собравшихся на лугу Гардара.
— И я вижу, — сказал он, — что Асгейр Гуннарссон и сейчас предпочитает прибегнуть к силе, и хочет повлиять на наше решение, собрав своих сторонников. Но нас этим не испугать. Те, кто угрожают силой, поступают так, опасаясь, что правда не на их стороне.

— Наш возлюбленный брат Асгейр, слишком легкомысленный человек, — сказал епископ, — он словно заблудшая овца в стаде, которое пастух собирает после долгой зимы. За много месяцев овцы отвыкли от пастыря и одичали, многие разбрелись по горам, а некоторые забрели так далеко, что едва ли вернутся.

— Однако, наступила весна, и пастух вернулся, полный сил. Он обходит пустоши в поисках своих овец, и его задача не наказать их, а вернуть в стадо, чтобы оградить от опасностей, и поэтому, — сказал епископ, — наше решение будет милосердным.
Собравшиеся на лугу люди притихли, повисла тишина, так что было слышно плеск волн об обшивку маленькой лодки Эрленда на берегу фьорда.

— Асгейр, — объявил епископ, — владеет двумя большими лугами. Ему позволено оставить себе бо́льший домашний луг чтобы прокормить себя и своих домочадцев, а второй участок он должен уступить в пользу Гардара, и сено с того луга будет распределяться так: одна треть отойдёт епископскому хозяйству, вторая треть — церкви Ундир Хёфди, и последняя часть уйдёт Сигмунду, Оддни и их родне. Этот участок будет обрабатывать Эрленд Кетильcсон, как ближайший сосед, а за это он будет иметь право на одну пятую от всего собранного им сена. Через девять лет Асгейр сможет выкупить участок обратно, по цене, установленной епископом позднее, а если он не сможет этого сделать, то любой житель поселения вправе купить ту землю.
После чего епископ воздал молитвы и удалился, а собравшиеся на лугу Гардара разобрали своё оружие и разошлись, так как уже стемнело и все изрядно проголодались.

***
Вскоре после этого пришла пора весенней охоты на тюленей, и поражение Асгейра стала темой многих разговоров среди охотников. Многих всерьёз озадачил исход дела, а именно то, что теперь им возбраняется действовать самовольно, дабы не навлечь на себя кару. Позже, по осени Асгейр забил множество ягнят и одну лошадь, потому что, по его словам, в этом году у него не было столько сена, чтобы прокормить зимой весь скот. Эрленд Кетильcсон с большим трудом собрал сено с бывшего второго луга Асгейра, так как этот луг находился далеко от его амбара и его собственной земли. Николай, священник церкви Ундир Хёфди, отправил ему в помощь трёх своих работников. Все вместе они собрали всё сено, причём большая часть досталась самому Эрленду, так как кроме собственной пятой части, епископ позволил ему взять треть, которая предназначалась Гардару. Взамен епископ получил полотно, сотканное Вигдис и три чана из мыльного камня. Собранное сено Эрленд сметал в огромный стог рядом со своим амбаром, и люди поговаривали, что теперь его лошадям уже больше не придётся жевать сушёные водоросли. Асгейр старался не унывать, разве что однажды утром, надевая рубаху, пошутил:
— Похоже, я похудел, да и ростом стал пониже, — хотя на самом деле, ничуть не изменился.

Этой зимой Асгейр много времени проводил с Олафом, а на Рождество объявил Олафа своим приёмным сыном, так как мать юноши умерла. После Рождества началась оттепель, а затем ударил мороз, поэтому овцы далеко разбрелись в поисках веток и пучков травы. Некоторые даже спускались на лёд застывшего озера, и их приходилось аккуратно выводить оттуда. Однажды Асгейр, спасая очередную овцу, провалился под лёд. Поблизости находились люди, но никто не услышал его крика. Некоторые считали, что он едва ли успел позвать на помощь. Когда Олаф и один из работников в вечерних сумерках нашли обледенелое тело Асгейра, его руки обнимали торс, а глаза и рот были широко открыты. Они развели в бане очаг и оставили тело там, чтобы оно оттаяло. Вот так нашёл свою смерть Асгейр Гуннарссон из Хутора Гуннара. Его похоронили рядом с братом Хауком, близ южной стены церкви Ундир Хёфди. Многие сошлись во мнении, что по сравнению с остальными, угощение на его поминках было самым вкусным и обильным. А всё потому, что Маргрет Асгейрсдоттир проводила каждое лето с Кристин, женой Торда, которая считалась одной из самых опытных и щедрых хозяек во всём поселении. А Торкель Геллисон поведал всем жителям округи, что Асгейр сказал ему под конец проповеди епископа, что чувствует свою скорую смерть.

Вскоре после гибели Асгейра Гуннарсcона, епископ Альф объявил, что души гренландцев рискуют быть навеки проклятыми, так как, по его словам, никто из них не соблюдает посты, не говоря уже о строгом Великом Посте, который длился в течение сорока дней. Преподобный Йон заметил, что даже работники епископского хозяйства досыта и с удовольствием едят мясо, вместо того чтобы поститься и предаваться молитвам, вспоминая о страданиях Господа нашего Иисуса Христа. Но особое внимание епископ уделил скрелингами, и прочитал немало длинных проповедей, повествуя о демонах, бесах и язычниках. Он объявил, что любая порочная связь мужчины-христианина с дьяволицей перед глазами Господа нашего — такой же чёрный грех, как самая тёмная ночь. Услышав это, гренландцы стали смотреть друг на друга и на скрелингов немного по-другому. А некоторые мужчины перестали ходить к женщинам скрелингов, но другие продолжали, хотя старались делать это пореже и по-возможности незаметно.

В те годы гренландцы всё чаще и чаще стали сталкиваться со скрелингами, особенно во время охоты в пустынных землях, причем между людьми и демонами иногда даже происходили стычки. Гренландцы утверждали, что скрелинги чувствуют себя как дома в открытом море на своих кожаных лодках. Самым лучшим доказательством их демонической природы было то, что даже самые лютые шторма были им нипочём. Люди не раз наблюдали, как скрелинги на своих утлых лодках с головой исчезали под волнами, а потом, как ни в чём ни бывало, появлялись снова через много локтей поодаль. Многие поговаривали, что самое страшное в скрелингах — это их обманчивая привычка всегда улыбаться, а их показное дружелюбие — признак того, что они что-то замышляют против христиан-гренландцев. На эту тему ходило много разговоров, но, в конце концов, те, кто хотели торговать со скрелингами, делали это, а те, кто боялись, не торговали.

Но после первой проповеди о запрете сношений со скрелингами, епископ изменил своё мнение и заявил, что долг всех христиан состоит в том, чтобы нести Христа язычникам. Тогда трое мужчин привели женщин-скрелингов домой, их сначала окрестили в церкви, а потом обвенчали, и некоторые говорили, что из этих женщин получились работящие и покладистые жёны, ведь они не такие своенравные, как гренландские женщины-христианки. Так что те женщины тихо и мирно жили на фермах Восточного поселения. Вот так в Гардаре начали обсуждать скрелингов и их обычаи, да и сами гренландцы с удовольствием беседовали меж собой на эту тему.

Маргрет Асгейрсдоттир с Хутора Гуннара по-прежнему оставалась незамужней девушкой. Некто Арнкель с одной фермы в Сиглуфьорде заявил о своём намерении жениться на ней, но дальше разговора дело не продвинулось, и Арнкель вернулся на свою ферму ни с чем. Жители Ватнахверфи считали Маргрет симпатичной девушкой, к тому же Асгейр был готов отдать с ней немалое приданное, если бы ему удалось сохранить своё большое хозяйство. Но теперь всё изменилось, и мужчине, который захочет взять Маргрет в жёны, придётся помимо жены кормить ещё и её родню в ущерб своему хозяйству. На самом деле Гуннар и Маргрет были богаты, владея многими прекрасными вещицами, потому что мужчины из их рода не раз бывали за границей, а женщины считались искусными мастерицами, но этих вещиц было гораздо больше, чем овец на лугах и коров в хлеву. Люди всё ещё помнили её мать, гордую и своенравную Хельгу Ингвадоттир, и считали, что эти качества обычно проявляются у девушки тогда, когда она обзаводится собственным домом и маслобойней и становится настоящей хозяйкой. Арнкель поведал жителям Сиглуфьорда, что пару раз беседовал с девушкой, но при этом он чувствовал себя с ней неловко из-за её привычки долгое время молчать, прежде чем ответить. Ещё она всё время смотрела ему в глаза, он смущался и говорил всё больше и больше, так что в конце концов почувствовал себя простофилей.

Кроме того, Маргрет отличалась довольно необычной для женщины привычкой, — в любое время года она отправлялась в горы в окрестностях Хутора Гуннара и возвращалась домой не только с сумой, полной трав и лечебных растений. Она ставила силки на птиц, совсем как её дядя Хаук, и собирала птичьи яйца, и вообще больше времени проводила в поисках какой-нибудь добычи, а сидеть дома не любила. В жилом доме Хутора Гуннара под балками висели пять клеток, сплетённых из ивовых ветвей, в которых сидели пташки Маргрет — каменки и жаворонки. Всю зиму птицы громко кричали и галдели, и большинство соседей считали, что от этих птиц одни несчастья и неудобства.

Весной, последовавшей за смертью Асгейра, население Хутора Гуннара заметно уменьшилось: многие работники разбрелись кто куда, остались лишь Маргрет, Гуннар, Олаф и Ингрид, а ещё пастух Храфн, и две работницы, — Мария, жена Храфна, и совсем молоденькая девушка Гудрун. И ещё двое работников помогали Олафу вести хозяйство на ферме. Храфн с Марией воспитывали двух мальчишек, которые вместе с отцом отправлялись на овечьи пастбища в начале лета. Ингрид уже не могла ни ходить, ни сидеть, и проводила дни и ночи в своей спальной нише. Ей не приносили ни лампы, ни факела, поэтому она не знала, день сейчас или ночь. Она могла позвать Гуннара, чтобы тот принёс ей кислого молока или вяленого тюленьего мяса с маслом, когда трапеза уже давно закончилась. Гуннар всегда приносил ей еду, а она рассказывала ему обрывки старых сказок, хорошо известных ему с детства. Временами священник Николай из церкви Ундир Хёфди вместе со своей "женой" навещали старую няньку и молились вместе с ней, так как из-за своей немощи она не была в церкви уже несколько лет.

Теперь Гуннар стал владельцем Хутора Гуннара, но он, как и раньше, почти не работал на лугу, и мало интересовался овцами, хотя иногда разъезжал на старой кобыле, оставив Олафу двух помоложе. В остальное время он сучил пряжу, но пряжи накопилось столько, что Гудрун с Марией не успевали ткать полотно, поэтому он научился работать на ткацком станке и окрашивать ткань, а когда кто-то смеялся над ним, то Гуннар смеялся в ответ. Люди в округе поговаривали, что на Хуторе Гуннара хозяйство перевернулось с ног на голову, и считали это дурным знаком. Однако, все скоро стали примечать, что после приезда нового епископа зимы стали гораздо холоднее, часто бушевали бураны, а лето становилось всё короче и короче, и поэтому люди на фермах вынужден были заниматься чем-то новым, чем раньше не занимались вовсе. Лишь в Гардаре, да ещё в нескольких больших усадьбах удавалось собирать достаточный запас сена и провизии, чтобы продержаться зиму и пережить холодную весну. Многие гренландцы страдали от голода и болезней: люди харкали кровью, а потом приходила рвотная рвоты или приступы кашля, и все эти напасти то и дело возвращались словно чума.

Казалось, ничто не могло заставить Гуннара работать. Если приходили морозы, то предпочитал молча лежать, накрывшись шкурой белого медведя, пока не потеплеет, вместо того чтобы отправиться на берег и набрать плавника. Если Гуннар хотел есть, то обычно ждал, когда Ингрид позовёт его принести ей еды, а затем съедал всё, что она не доела. Всякий раз, когда что-то терялось, неважно, ценная вещь или не очень, Гуннар говорил, что рано и поздно она отыщется. Он носил совершенно заношенную рубаху и штаны, которые уже никто бы не надел, хотя знал толк в ткачестве и шитье, и при желании, вполне мог бы сшить себе новую одежду. Обычно он говорил так:
— Скоро праздник, — а это могло быть и Рождество, или Пасха, и первый день зимы, или ещё какой-нибудь день, на который принято дарить подарки, — и мне обязательно подарят новую рубаху, так что я, пожалуй, подожду.
Глядя на Гуннара, работники постепенно стали подражать ему, и работали на ферме кое-как. Каменные изгороди совсем не чинились, дерновые пластины, которыми обкладывали стены домов, разошлись, так что постройки могли обрушиться. Амбары опустели, и их нечем было наполнить, а баня совсем развалилась. Коров и лошадей приходилось выгонять пастись, когда луга ещё покрывал лёд. Ни Олаф ни Гуннар не ездили вместе с остальными фермерами охотиться на тюленей по весне и осени. Все старания и упорный труд Олафа не могли побороть проклятие, вызванное ленью Гуннара, хотя Олаф теперь стал опытным фермером, совсем как Асгейр в свои лучшие годы. Со дня смерти Асгейра прошло уже больше года, а дела на Хуторе Гуннара шли всё хуже и хуже, так что соседи начали поговаривать, что скоро Гуннару с Маргрет придётся наниматься к кому-нибудь в работники, так как их хозяйство вряд ли протянет до будущего лета, а к зиме и вовсе развалится.

Приближалось время тинга, и Гуннар заявил, что ему уже девятнадцать лет, и он готов отправиться в Гардар и посмотреть что там делают мужчины. Он пошил себе новую одежду и уехал, взял с собой работника. Через семь дней Гуннар вернулся, и, кратко пересказав последние новости, объявил о том, что он согласен взять в жёны Биргитту Лаврансдоттир из Хвальсифьорда, девушку четырнадцати лет, с которой отдают приданое — две овцы и рулон красного шелка.

Многие подумали, что либо Лавранс Колльгримссон уже много лет не бывал на Хуторе Гуннара, либо ему совсем наплевать на дочь. Другие полагали, что, Лавранс хоть и бедняк, но тем не менее, владеет хорошей землей в районе Хвальси, к тому же он состарился, так что для него в любом случае подвернулась хорошая возможность выдать замуж свою упрямую и своенравную дочь, какой прослыла в округе Биргитта Лаврансдоттир.

По меркам гренландцев Биргитта Лаврансдоттир считалась красивой девушкой: румяная, пухлощёкая и светловолосая, как и Гуннар. Но вот ростом Биргитта не вышла, едва достигая Гуннару до середины груди, а Маргрет по плечи. Молодых людей обвенчали в церкви Хвальсифьорда, а свадебный пир устроили на Хуторе Лавранса, который располагался на другом берегу одного из заливов Хвальсифьорда, напротив церкви, которую жители Хвальсифьорда построили в честь Святой Биргитты ещё во времена короля Сверрира [6]. Гуннар преподнёс Биргитте богатые подарки: серебряный гребень, который его дед Гуннар привёз из далёкой Ирландии, а также деревянный кораблик с фигурками моряков, что вырезал для него Скули Гудмундссон, когда Гуннар был ещё ребёнком. Биргитте особенно понравилась эта игрушка, как и тёплый серый плащ, который Маргрет сшила дня неё. После свадебного пира молодожёны сели в лодку Лавранса, и, прихватив овец и рулон алого шелка, отплыли в Ватнахверфи. Стоял погожий день на исходе лета, и весельная лодка неторопливо поднималась по Эйнарову фьорду, водная гладь блистала искрами, а море было спокойным как вода в кубке. Лёгкий ветерок разносил над фьордом блеяние пары овец и всплески от вёсел Гуннара, так что их слышали на каждой ферме, мимо которой они проходили. Эти звуки показались людям такими жуткими, что многие семьи тем вечером за ужином обсуждали необычное путешествие этой маленькой лодки.

На Хуторе Гуннара тоже решили устроить пир в честь прибытия Биргитты Лаврансдоттир. Жители Хутора Гуннара обрадовались этому событию, и когда все сидели за столом, сытые и довольные угощением, Гуннар спросил Маргрет:
— Теперь Биргитта Лаврансдоттир будет жить здесь, и где же она будет спать?
Услыхав это, и Олаф, и Мария, жена Храфна, прыснули от смеха. Биргитта подняла глаза, полные любопытства, и Маргрет внимательно посмотрела на неё. Затем она отослала Олафа и Марию на улицу и оглядела брата и его жену, которая показалась ей совсем ребёнком. Головной убор Биргитты, отличительная особенность замужней женщины, сидел на её небольшой голове нелепо, чуть съехав в сторону. Маргрет ответила Гуннару:
— Моя спальная ниша, — сказала она, — самая большая, так что нам обоим хватит места.
Она встала из-за стола и показала Биргитте свою спальную нишу, изголовье было украшено резьбой в виде листьев дягиля. Там же, в изголовье, по всей ширине проходила неширокая полка, чтобы поставить лампу на тюленьем жире или положить что-нибудь, что могло понадобиться человеку ночью.

На этой полке Биргитта по порядку расставила свои свадебные подарки: серебряный гребень, ожерелье из стеклянных бусин, грузик для веретена из моржового бивня, в форме тюленя, задравшего голову, в его пасти отверстие для нити. Маленький ножик с видавшей виды железной рукоятью, а также две или три цветные ленты для головного убора, и маленький деревянный кораблик. Там же она сложила своё исподнее и чулки, рядом поставила свои новые башмаки. Затем прошептала молитвы, улеглась и укрылась до подбородка новым серым плащом, повернулась лицом к своим сокровищам и уснула.

Из всех домочадцев Олаф более всех походил на Асгейра. Он вставал рано утром, брал ломоть вяленого оленьего мяса и кислое молоко, и принимался за какую-нибудь неотложную работу. По весне он вместе с Храфном вытаскивал коров из хлева на ближний луг. Именно он запрягал лошадей в телегу, на которой вёз на луг собранный в хлеву навоз, и метлой из берёзовых ветвей раскидывал навоз по лугу, чтобы удобрить землю под луговые травы. Затем он починял изгороди, чтобы коровы не сжевали свежие побеги. Когда приходило время стрижки овец, Олаф поднимался на высокогорные пастбища, разыскивал Храфна и они вдвоём стригли овец, а затем тащил домой тюки с шерстью, а Мария с Гудрун тщательно промывали и вычесывали шерсть. Олаф часто работал и на маслобойне: доил коров, готовил сыры и взбивал масло. В конце лета он косил, а Мария и Гудрун переворачивали скошенную траву, а затем сгребали в кучи, после чего Олаф укладывал сено перед хлевом.

***
Однажды из Гардара на Хутор Гуннара по поручению епископа приехал парень по имени Одун. Епископ желал видеть Олафа и велел ему вернуться в Гардар в сопровождении посланника. Олаф пригласил Одуна в дом перекусить с дороги, а сам провёл остаток дня за работой пока совсем не стемнело, так что отправляться в дорогу было уже поздно.

И хотя Одун был родом с юга, весь вечер он в шутку жаловался, что ему придётся ночевать на такой бедной ферме, и спать на полу, завернувшись в оленью шкуру, головой под столом, а ногами у порога. По его рассказам, с тех пор как приехал новый епископ, жить в Гардаре стало просто замечательно:
— Только представьте, многие мальчики вовсе не трудятся на ферме, а целыми днями заняты выделкой пергаментов из телячьих кож, другие обучаются переписывать рукописи или делают чернила из сока толокнянки. Ещё трое мальчиков занимаются пением, и, как по мне, их голоса звучат так сладко, будто поют сами ангелы. С ними занимается преподобный Йон, и когда он сам иногда поёт, показывая ученикам, как нужно, все остальные, занятые выделкой кож и письмом, замирают и слушают его пение. За переписчиками присматривает сам епископ. В Гардаре часто бывают Полл Халльвардссон и преподобный Петур, хотя эти двое много времени проводят в Братталиде, либо в Исафьорде.
И пока Одун болтал без умолку, Олаф молча собирал свои вещи в узел: ясеневую ложку, книги, чашу, что подарил ему Асгейр, свою самую лучшую одежду и башмаки. И утром, когда они вдвоём собрались в дорогу до пристани близ церкви Ундир Хёфди, Олаф сказал Гуннару:
— Лучше уж быть бродягой, чем всё время слушать ангельское пение.
И обращаясь к Маргрет, мрачно заметил:
— Я даже не знаю, как без меня вы спустите овец с холмов, или загоните и запрёте коров в хлев к зиме.

— Вот и конец Олафу, — сказала Маргрет, глядя ему вслед.

Олаф отсутствовал в Гардаре четырнадцать лет, и, действительно, всё епископское хозяйство преобразилось. В в большом зале, где раньше стояли чаны и бочонки с тюленьим жиром, лежали шкуры и рулоны ткани, теперь жили священники и мальчики, и в кельях держали лишь самые необходимые вещи. Олафу отвели одну из комнат, там он увидел соломенный тюфяк прямо на грязном полу, на нём две оленьи шкуры, — на одной спать, другой укрываться. На стене пара небольших полок, — одна для светильника, вторая для книг. Олаф положил на полку свою чашу, ложку и три небольшие книжки, в которые он не заглядывал, наверное, лет семь. Он и сейчас не смог бы открыть ни одну из этих книг, потому что за многие годы переплёт и страницы так слежались, будто книга была единым целым. Если епископ вдруг пожелает взглянуть на них, то увидит, что книги вот-вот развалятся.

Олаф видел епископа всего раз — во время суда над Асгейром Гуннарссоном и то издалека. Обычно он старался держаться подальше от Гардара и не показывался на глаза гостям Хутора Гуннара, которые могли бы сообщить о нём епископу. Теперь, когда он оказался здесь, очевидно, что о нём всё же не забыли, и рано или поздно ждали его возвращения. А значит, все его надежды рухнули, и он ничем не лучше неразумного ребёнка, которому кажется, что стоит ему закрыть глаза, то его никто не видит.

Олаф вышел большого зала резиденции епископа в солнечный полдень взглянуть на коров, которых уже подоили и выводили из хлева на луг двумя цепочками. Стадо насчитывало пятьдесят коров, и ещё на лугу паслось много телят и тёлочек. Хорошие коровы, упитанные, тёмной масти. Двое работников тащили чаны с молоком на маслобойню, и все остальные тоже не сидели без дела. Но и мальчишки-пастухи и те двое с молочными чанами, и главный скотник и его помощник, стоящие в воротах хлева, все они были работниками. Ни один священник не работал на ферме, так как все они сидели в зале и читали или писали при свете чадящих ламп. Но, как оказалось, не все, потому что сзади подошёл Полл Халльвардссон.
— Ну вот ты пришёл, мой Олаф, — произнёс он с улыбкой, — тебя ждали здесь долгие четырнадцать зим.

— Да уж, — сказал Олаф и достал круг сыра, который Маргрет послала в дар епископу. Полл Халльвардссон поднял сыр на ладони, посмотрел на него сквозь солнечный свет и сказал:
— Сыры из Хутора Гуннара слишком хороши для простых священников, разве нет? Белого цвета и тает во рту, ведь именно таким и должен быть сыр.
Олаф не смог сдержать тяжкий вздох, потому что любил сытно покушать, и за эти четырнадцать лет жизни на Хуторе Гуннара успел привыкнуть к вкусной и обильной пище.

Затем Полл Халльвардссон отвёл Олафа в зал и посадил за стол, где над своими небольшими книжками сидели младшие мальчики. Он сказал им, что Олаф поможет им с чтением, но Олаф плохо видел, ослеплённый ярким солнцем, а его толстые пальцы совсем не годились чтобы переворачивать страницы, и всё закончилось тем, что мальчики слишком расшумелись. И тогда Йону, который занимался за дальним столом зала, пришлось подойти и угомонить их, тогда он и увидел Олафа в первый раз. И словно об Олафе здесь только и говорили, и плохое, и хорошее, он воскликнул:
— О, так ты и есть Олаф!
После чего Йон удалился, а младшие мальчики вернулись к своему чтению, но Олаф не мог сказать, правильно ли они читают, так как плохо видел буквы, из которых состояли слова.

Хотя в большой зале кипела работа и не умолкали разговоры, этот день показался Олафу слишком уж долгим и утомительным, а от продолжительного сидения на скамье у него заныли кости. Все дважды в день поднимались и шли в церковь на службы, причем их не кормили до самого вечера, почти до темноты. Олаф проголодался больше чем обычно, и сильно пожалел, что отдал Поллу Халльвардссону сыр, что послала Маргрет, вместо того, чтобы спрятать его в своей комнате. Или надо было отщипнуть кусочек и положить в карман. Вечерняя трапеза была скудной, “один раз набить рот”, как говаривал Асгейр. И хоть Олаф за день утомился, он знал, что выспаться не удастся. Рано утром, скорее даже ночью, все потянулись через холодный тёмный двор на заутреню. Олаф не обладал набожностью Полла Халльвардссона, и вряд ли умел как старый священник, что умудрялся доковылять до церкви, сесть точно на своё место, и проспать всю службу, не открывая глаз. И тем не менее, когда он вернулся с утренней службы в свою каморку, он так и не смог уснуть, размышляя об особых приметах овец и коров с Хутора Гуннара, известных лишь ему одному, и о которых он забыл рассказать перед уходом. Да и кому, кроме него вообще было до этого дело?

После вечерней службы епископ вызвал Олафа в свою келью. Водя пальцем по странице книги, епископ зачитал вслух историю жизни Олафа: о смерти его отца, об отъезде его матери и сестры в Кетилев фьорд, где они обе умерли от кровавого кашля, об обязанностях, исполняемых Олафом в Гардаре во времена Ивара Бардарсона, и его обучении. А также о задании, с которым Ивар отправил его на Хутор Гуннара: Олаф должен был научил читать Гуннара Асгейрссона. Время от времени епископ поднимал на Олафа взгляд, и тот кивал.
— И что же, — спросил епископ, — научился ли читать Гуннар Асгейрссон?

— Нет. Асгейр Гуннарссон решил прекратить уроки чтения, когда понял, что у Гуннара нет способностей к грамоте, — пробасил Олаф.

— И почему тебя не отослали обратно, когда в твоих услугах больше не нуждались?

Олаф молчал, потому что сам не знал. Наконец он произнёс:
— Преподобный, тогда я был ещё ребёнком, а Ивар Бардарсон так и не прислал за мной.

— Тогда поведай мне, Олаф, чем же ты занимался все эти четырнадцать лет на Хуторе Гуннара?

— Преподобный, я пас коров и помогал по хозяйству на ферме, — ответил Олаф.

Епископ отвернулся, дошагал до противоположной стены, обернулся и сказал:
— Асгейр Гуннарссон всегда был своевольным человеком, — произнёс он сердитым низким голосом, совсем не так, как Асгейр бы сказал о себе, громко и с усмешкой. На это Олаф пробормотал, что Асгейр объявил его приёмным сыном после смерти матери, но епископ ничего не сказал, так что Олаф не понял, расслышал ли он вообще.

Священник снова повернулся к Олафу спиной, лицом к креслу, стоящему в дальнем углу комнаты. Олаф тоже взглянул на это великолепное кресло с треугольным сидением, спинка и рукояти украшены резными фигурами, которые он так и не сумел как следует разглядеть, ведь за четырнадцать лет его глаза успели отвыкнуть от полумрака, царящего в помещении.
— Сейчас мы испытываем великую нужду в священниках, дабы претворять на земле волю Господа, — произнёс епископ, — они нужны нам как никогда ранее со времён апостолов.
Епископ повернулся к Олафу и тот попятился.
— Ибо земля опустошена и люди истреблены Великой Чумой. А если обратить взор на Нидарос, то раньше там трудились триста священников, и все они неустанно молились и расписывали книги.
Епископ грустно улыбнулся.
— А знаешь ли ты, мой любезный Олаф, сколько их сейчас? Сколько их осталось, прежде чем меня вместе с преподобным Йоном, а также преподобным Поллом Халльвардссоном и преподобным Петуром не отправили сюда?
Олаф помотал головой.
— Три дюжины или меньше. На самом деле, в каждом норвежском фьорде вымерли целые приходы, разве что в лесах иногда встречали одинокого одичавшего ребёнка. В остальных случаях смерть полностью выкосила целые округи.
Он оглядел Олафа с головы до пят и продолжил:
— И вот пришло время таких людей как Петур, пожелавшего посвятить свою жизнь божьему делу, хотя он и не обучен должным образом, или чужестранца и сироты Полла Халльвардссона. И тогда им пришлось оставить всё что они любили — свою родину и друзей, и отправиться туда, где они нужны. Все мы думали, что проведём всю оставшуюся жизнь в Ставангере, рядом с родными местами. Но нам выпала иная участь — пересечь северное море и послужить здесь, в Гардаре.
Олаф кивнул.

Епископ вернулся за стол и улыбнулся Олафу. Неожиданно он выпучил глаза, так что они почти вышли из орбит, Олаф испугался и ещё чуть попятился.
— И всё же, — сказал епископ, — Господь в своей милости дарует нам людей, из которых получатся священники, даже в эти скорбные дни, здесь, за пустынными просторами западного океана.
Он вновь опустил глаза в раскрытую книгу и прочитал строки, возможно, написанные рукой самого Ивара Бардарсона.
— Олаф Финнбогасон, — прочёл он, — поступил на обучение поздно, но мальчик хорошо читает и учится писать неуклюжей, но старательной рукой.
На этот раз епископ улыбнулся по-настоящему, но не Олафу, а самому себе, совсем как бондарь, который радуется тому, что приладил последнюю дощечку бочки на место.
— Кому же как ни тебе, мой возлюбленный Олаф, — продолжал он, — предстоит наставлять младших мальчиков, а тем временем самому готовиться к столь долгожданному рукоположению?

— Но, преподобный, я не читал уже много лет. Кажется, мои глаза лучше видят на большом расстоянии. И мои ладони огрубели от тяжёлой работы на ферме.
Олаф говорил, как всегда, рокочущим басом, почти бормоча, и ему показалось, что епископ не расслышал его, или вообще не понимает его речь. Немного погодя Олаф произнёс ещё громче:
— Преподобный, когда я был мал, Господь вознаградил меня удивительной памятью, и прочитав вслух какой-нибудь отрывок, я мог повторить его слово в слово. Но если слова написаны на латыни, то я совсем не понимал того, что только что прочитал. И писать я почти не умею.

Тогда епископ взглянул на него и сказал:
— Священник — это глашатай божий, Господь говорит его устами, пусть даже он сам не понимает слов божьих. Слово — это вино, оно не проливается даже тогда, когда треснула чаша.
Епископ закрыл глаза, а затем тепло посмотрел на Олафа и сказал мягко:
— Доверься Господу, и он вдохновит тебя.

Таким образом епископ дал понять Олафу, что тот может идти, но Олаф не сдвинулся с места и громко сказал:
— Преподобный, мы с Маргрет Асгейрсдоттир помолвлены и живём с ней как муж и жена.

Епископ удивился и заявил, что ничего такого не слышал, хотя в последний раз разговаривал с Николаем, священником церкви Ундир Хёфди несколько недель назад. Олаф ответил, что ещё не рассказал об этом Николаю, а только Гуннару, как хозяину Хутора Гуннара, а ещё Ингрид, несмотря на её старость и немощь. Тогда епископ поднялся и подошёл к Олафу, уставившись горящими, как звёзды глазами в глаза юноши. Олаф твёрдо стоял на ногах, будто приготовился обуздать упрямого быка, и через миг епископ отвернулся. Затем он позволил Олафу уйти и попросил позвать преподобного Йона.

***
В день когда Олаф покинул Хутор Гуннара, Маргрет Асгейрсдоттир отправилась в горы, нависающие над Ватнахверфи, а Гуннар уселся вместе с Биргиттой на солнышке перед домом и принялся рассказывать ей истории.

Мария и Гудрун, подоив коров, присели рядом с Биргиттой послушать Гуннара. Время от времени кто-то из них, или сам Гуннар вставали и относили Ингрид что-нибудь покушать. Кончив свои рассказы, Гуннар улёгся на траву и уснул, а обе работницы отправились по делам в амбар и маслобойню. Биргитта Лаврансдоттир сняла свой головной убор, который казался ей довольно тяжёлым и неудобным, и принялась расчёсывать серебряным гребнем свои длинные, до пояса светлые волосы, хотя у Гуннара были ещё светлее. Пока Гуннар спал, она заплетала косы и укладывала их то так, то эдак, то и дело вставая, чтобы полюбоваться своим отражением в кадке с водой, что стояла под карнизом крыши дома.

В год свадьбы Биргитте Лаврансдоттир исполнилось всего четырнадцать зим, но люди, живущие по берегам Хвальсифьорда, хорошо знали её привычку всегда говорить всё что у неё на уме и упрямо отстаивать своё мнение. Однако, Лавранса считали расточительным человеком, и он не мог потакать всем прихотям своей единственной дочери. Она была крайне несговорчива, добиваясь своего, например, в таких вопросах: какого оттенка должна быть её повседневная одежда и другие наряды, или как, на её взгляд, должны быть уложены её волосы. Кроме того, она имела собственное мнение буквально по любому пустяку, из-чего люди, да и Лавранс тоже, украдкой посмеивались над ней. Однако, все жители округи Хвальси соглашались, что у Биргитты был необычайно острый глаз и чуткий слух. Каким-то образом она раньше всех узнавала о приезде гостей, или о перелёте птичьих стай или появлении косяков рыб. Люди вспомнили об этом позже, после того как Биргитта рассказала, что увидела на домашнем лугу Хутора Гуннара, когда работницы ушли по делам, а Гуннар спал рядом.

Поначалу Биргитта приметила необычный круг из жёлтых и белых цветов на небольшом холмике посреди луга. И, хотя лето уже подходило к концу, и вот-вот придёт длинная зима, на том холмике вдруг распустились ветреницы и коптисы. Над ними ярко сияло солнце. Затем Биргитта увидела женщину в белом платье и белом головном уборе, которая шла по тем цветам. Сначала Биргитта приняла её за Маргрет, что возвращается домой с прогулки, но вспомнила, что Маргрет обычно носит бурый плащ, к тому же у той женщины не было ничего похожего на мешок или суму. В тот миг Биргитта отвернулась взглянуть, не проснулся ли Гуннар, а когда снова посмотрела на луг, то заметила на руках женщины годовалого младенца, тоже в белом одеянии. Биргитта наблюдала, как женщина поцеловала его и усадила на траву среди цветов. Ребёнок засмеялся, потом неуверенно встал и, пошатываясь, несмело заковылял, взмахивая ручками. Тогда Биргитта подумала, что, эти двое видимо с Хутора Кетиля или ещё с какой-нибудь фермы по соседству, поскольку она здесь недавно, и ещё не успела со всеми познакомиться. Она с удивлением наблюдала как ребёнок нетвёрдой походкой шагал по траве, а под его ножками распускались новые ветреницы и коптисы, и солнечные лучи следовали за ним.

В тот самый момент с порога маслобойни Биргитту окликнула Мария, которая попросила её что-то принести из дома. Биргитта не сразу уловила, что от неё хотят, и рассеянно оглянулась. А когда снова взглянула на луг, то мать с ребёнком исчезли без следа.

Скоро вернулась Маргрет, и только после того, как все домочадцы уселись ужинать, Биргитта, в своей обычной уверенной манере рассказала, что она видела на ближнем лугу. Это стало первым видением Биргитты Лаврансдоттир с Хутора Гуннара. Позже она прославилась как женщина, обладающая вторым зрением.

Рано утром, на третий день после отъезда Олафа, преподобный Йон и его собрат Полл Халльвардссон отплыли от пристани Гардара на маленькой лодке епископа. Оба — молоды и широкоплечи, к тому же хорошие гребцы, так что лодка легко скользила по поверхности Эйнарова фьорда, лавируя между недавно появившимися льдинами. Они причалили возле церкви Ундир Хёфди, оставив лодку под присмотром священника Николая, и отправились пешком на Хутор Гуннара, добравшись туда к полудню. Жители Хутора Гуннара проснулись поздно, а Биргитта и вовсе расхаживала в ночной рубахе. Гуннар сидел рядом с Ингрид, уговаривая её поесть немного кислого молока. Маргрет встретила двух священников на пороге.

Казалось, она не сильно удивилась, увидев на крыльце священников, и поэтому преподобный Полл Халльвардссон сделал вывод, что она знала о новости, которую Олаф сообщит епископу, но Маргрет неожиданно сказала:
— Преподобный Йон, все мы внимательно осмотрели ближний луг, и ничего не нашли, но вы можете сами расспросить девушку.

Биргитта, как обычно, говорила очень уверенно:
— Не важно, есть ли сейчас те цветы или нет, но я видела, как на ближнем лугу распустились ветреницы и коптисы. Сначала они образовали кольцо, а затем и дорожку, по которой шли двое.

Преподобный Йон вытянулся во весь рост, взглянул сверху вниз на маленькую Биргитту и спросил:
— И кем же были эти двое, дитя моё?

Маргрет сказала:
— Мать в белом плаще и дитя в белой рубашке. Но, мне всё же кажется, то была Тора Бенгтсдоттир, у неё двое дочек-близняшек, она живёт неподалёку.

— Сестра, но я видела не пару близнецов, — сказала Биргитта, и удалилась, чтобы надеть платье и обуться. Преподобный Полл Халльвардссон взглянул на преподобного Йона и заметил, что тот покраснел до самых волос, его ладони, что он прижимал к рясе, подрагивали. Тогда преподобный Йон громко заявил:
— Я слыхал ранее о подобных случаях трижды: в одной лишь Норвегии Дева Мария являлась трём молодым девушкам, которых знали мои друзья. Одна из тех девушек жила на ферме в Тронделаге, а две других в Ямтланде. И эти появившиеся нежданно весенние цветы, не иначе как явление чуда. Та девушка в Тронделаге сорвала среди снегов дикую землянику и принесла её домой, и с тех пор этот кустик земляники бережно хранится в реликварии её приходской церкви.
Маргрет и преподобный Полл Халльвардссон пристально смотрели на него, так что преподобный Йон потупил взор и сказал:
— И пусть я не видел тех двоих, но мы ведь можем прогуляться по лугу и осмотреть то место?

Так они и сделали, поэтому разговор об Олафе всё откладывался. Преподобный Йон так увлёкся расспросами о видении, что вконец замучил Биргитту, так что она сбежала в маслобойню и заперлась изнутри. Наконец, Полл Халльвардссон прямо спросил Маргрет:
— Скажи-ка, моя дорогая, ты и вправду помолвлена с Олафом Финнбогасоном?
Не моргнув глазом, Маргрет ответила:
— Так и есть, преподобный Полл, мы помолвлены уже четыре недели.
Работница, стоящая за спиной Маргрет, взяла пару кругов сыров и ушла.

Затем Полл Халльвардссон и преподобный Йон, который задумчиво плёлся следом, заметили на лугу Гуннара, и спросили его, знает ли он о "помолвке Маргрет Асгейрсдоттир и Олафа Финнбогасона", на что Гуннар заявил:
— Кажется, я что-то такое слыхал, — сказал он, не сводя глаз с Полла Халльвардссона.

— И когда состоится свадьба? — внезапно спросил преподобный Йон.

— На Рождество, когда к на рождественский пир приедет Лавранс Колльгримссон, — ответил Гуннар, пристально взглянув на преподобного Йона.

— И, тем не менее, — сказал преподобный Йон, — нам нужно поговорить с Ингрид, дабы убедиться, что ей сообщили эту новость.

Преподобный Йон уже повернулся к дому, и тут Гуннар шагнул к нему вплотную, преградив путь, и учтиво, с улыбкой на лице, сказал:
— Моя старая нянька целыми днями спит, к тому же она так слаба, что вы не сможете повидать её.

Преподобный Йон оглянулся и посмотрел на тот холмик на лугу, по которому прошла Святая Дева с вместе Сыном Божьим, и не стал настаивать на разговоре с Ингрид. Вскоре оба священника засобирались в обратный путь, решив вернуться в Гардаре ещё до темноты. Вот так Олаф вернулся на Хутор Гуннара, хотя многие говорили, что если бы Йон задал вопрос, который должен был задать, а именно — известна ли Маргрет Асгейрсдоттир хоть одна причина по которой Олаф Финнбогасон не может продолжать обучение и быть рукоположенным в священники, то девушка точно не смогла бы ничего ответить.

Когда Олаф вернулся на Хутор Гуннара, он рассказал лишь, что на ферме в Гардаре пятьдесят молочных коров, и все они упитанные, с круглыми боками, а у лошадей густые гривы и сильные ляжки, и вообще, вся скотина питается получше священников.

На Рождество, в присутствии Лавранса и его домочадцев состоялась свадьба Маргрет Асгейрсдоттир и Олафа Финнбогасона. Лавранс долго разговаривал с дочерью, после чего Биргитта перенесла свои пожитки в спальную нишу Гуннара и улеглась спать вместе с мужем, укрывшись огромной шкурой белого медведя, убитого Хауком. Вскоре после Рождества Ингрид Магнусдоттир тихо умерла во сне и её похоронили рядом с её любимым воспитанником Хауком Гуннарссоном возле южной стены церкви Ундир Хёфди.

По весне Олаф и все обитатели Хутора Гуннара были вознаграждены за труды: коровы разродились семью телятами, среди которых был красивый бычок, а овцы принесли девятнадцать ягнят. Троих Олаф обменял на молодую кобылу у Магнуса Арнарсона из Неса, что в Остервике. Кобыла имела необычную масть, — серая с тёмной полосой вдоль хребта. Олаф назвал её Микла, и сильно к ней привязался.

***
В те годы Хутор Кетиля считался самой большой фермой в Ватнахверфи, поскольку Эрленд Кетильcсон был трудолюбивым и рачительным хозяином, как и его жена, Вигдис. Они воспитывали пятерых детей: Тордис (собственная дочь Вигдис), Кетиля Рагнарссона, которого прозвали Невезучим, Гейра Эрлендсcона, Колльбейна Эрлендсcона и Халльварда Эрлендссона. Вигдис родила ещё двух девочек, но они умерли вскоре после рождения. К тому времени Вигдис располнела, и все сходились во мнении, что её дочь Тордис стала походить на мать в молодости, и они вдвоём скорее напоминали сестёр. Только Кетиль Невезучий походил на Эрленда и его родню. Остальные дети уродились светловолосыми и пухлыми, с широкими круглыми лицами и крупными зубами, все в Вигдис, и многие считали их благополучной семьёй. Тордис, хотя и не приходилась родной дочерью Эрленда, позже стала считаться завидной невестой, ведь Эрленд обещал за неё внушительное приданое. К тому же все видели, что Тордис пошла в мать, и из неё выйдет здоровая и работящая жена. Поскольку они жили рядом с церковью Ундир Хёфди, то не пропускали ни одной службы. Тордис часто надевала на церковную службу длинное платье с высокой и узкой талией, которое она сшила сама из вадмала красноватого оттенка. Жители Ватнахверфи рассуждали, каким зажиточным фермером стал теперь Эрленд, и некоторые старались подружиться с Эрлендом и Вигдис, хотя почти все считали обитателей Хутора Кетиля необычайно мелочными и склочными людьми.

Летом, последовавшим за свадьбой Олафа и Маргрет, возле Хутора Кетиля стали ошиваться множество скрелингов, ведь это была богатая ферма с выходом к фьорду. Почти каждый день они сновали на кожаных лодках по фьорду, или, вытащив их на берег, разводили огонь и готовили пищу на земле Эрленда. Однажды они даже забили и разделали одну из жирных овец Эрленда, но чаще всего просто рыбачили во фьорде. Эрленд не знал ни слова на языке скрелингов, да и Вигдис тоже, так что когда Эрленд подходил к ним и велел им убраться с его земли, то говорил с ними по-норвежски, как с соплеменниками. Они всегда встречали его с улыбками, выказывали крайнее дружелюбие и смеялись, но поступали по-своему, будто бы совсем не понимали, что он говорит или имеет в виду. Некоторые из соседей посмеивались, наблюдая за этим, потому что многие знали, что некоторые скрелинги понимают норвежскую речь. Эти язычники появлялись всюду, не только на земле Эрленда, но эти дикари вели себя так нагло, что Эрленд с Вигдис считали, что они страдают больше всех. Так что соседи стали поговаривать, что с тех пор, как дикари появились на его земле, они украли у Эрленда кое-что подороже одной овцы.

Вдобавок к этому, один мальчишка скрелинг стал преследовать Тордис, сначала ходил за ней на некотором удалении, а потом стал приближаться на расстояние вытянутой руки. Девушка размахивала руками и корчила страшные гримасы, пытаясь прогнать его, и тогда мальчик, казалось, убегал в испуге. Соседи, которые немного разбирались в повадках скрелингов, говорили, что эти демоны особенно восхищаются женской полнотой. И в самом деле, среди женщин скрелингов не было ни одной столь дородной, как Вигдис или Тордис.

Вигдис заявила, что от демона невозможно откупиться, потому что она слышала от священника Николая, если уж демон задумал что-нибудь получить от человека, то будет возвращаться снова и снова, пока в конец не разорит несчастного. И поэтому Вигдис заявила, что с этого дня она больше не даст этим демонам ни молока, ни сыра, как это делали на некоторых фермах, и никогда не возьмёт ничего из их товаров. Некоторые фермеры приторговывали со скрелингами тканями и маслом в обмен на шкуры и бивни, так как сами гренландцы перестали охотиться в северных угодьях, с тех пор как прекратились экспедиции в Нордсетур. Но Вигдис относилась к торговле со скрелингами враждебно.

Эрленд сказал, что демонов надо как следует припугнуть, и попросил Хафгрима Хафгримссона из Эрикова фьорда, который женился на женщине из скрелингов, чтобы тот подошёл к дикарям и поговорил с ними от его имени. Хафгрим так и сделал, он заверил скрелингов, что Эрленд с Вигдис могущественные колдуны, и могут покалечить, или вообще убить любого, кто тотчас не уберётся с земли Хутора Кетиля. Несколько дней скрелинги держались подальше, но затем появились снова, будто личинки в гниющей туше. Эрленд, конечно же, не мог выгнать их силой, потому как у гренландцев к тому времени почти не осталось железного оружия, а их боевой дух заметно упал с суровых времён Эрика Рыжего или Эгиля Скаллагримссона, так что воевать они почти разучились.

И без того раздражительный Эрленд злился ещё больше из-за неприятностей, которые ему всё лето причиняли скрелинги, и когда по осени они исчезли так же внезапно, как и появились, он успокоился. Однажды осенью на домашнем лугу Эрленда работники заметили Миклу, молодую кобылу с Хутора Гуннара, резвящуюся с жеребцом. Эрленд смекнул, что у кобылы течка, он отвёл её на Хутор Гуннара и потребовал за услуги своего жеребца двух жирных ягнят. Он заявил, что жеребёнок, которого принесёт Микла от его жеребца, будет гораздо лучше любой лошади Гуннара, и поэтому тот должен заплатить за такую завидную возможность. На что Гуннар рассмеялся и ответил:
— Ни Кетиль Эрлендсcон, ни Эрленд Кетильcсон так и не заплатили Торлейфу, за то, что от его человека родился Кетиль Невезучий, так что я поступлю также. Бродячие кобылы держат в себе всё, что находит.
Эрленду, конечно же, такой ответ не понравился, и он шагнул к Гуннару, будто бы намереваясь ударить, но тут на пороге маслобойни появился Олаф, Эрленд попятился и сказал:
— Ну что же, тогда потолкуем об этом на тинге.
Молва быстро разнесла слова Гуннара, и люди в округе посчитали его ответ находчивым. Соседи убедили Эрленда не начинать тяжбу, потому что в то время вязка скота с соседских ферм считалось обычным делом, особенно по весне, а жеребец Эрленда не считался таким уж выдающимся, чтобы требовать плату за его услуги. Тем не менее, раздоры между двумя фермами, которые, казалось, со временем утихли, разгорелись вновь, и это было не к добру.

Той осенью в Братталиде умер законоговоритель Гизур. Он дожил до глубокой старости, детей у него не осталось, поэтому гренландцы выбрали на тинге нового законоговорителя — Осмунда Тордарсона, хозяина богатой фермы у истока Эрикова фьорда. Осмунд приходился племянником Гизуру Гизурссону, он прослыл предприимчивым человеком и добрым другом епископа Альфа. Теперь на тинге разбиралось не так много дел, и фермеры с отдалённых фьордов посчитали, что им слишком далеко добираться до места проведения тинга ради пустяков. Гардар располагался гораздо удобнее, в самом центре поселения, и поэтому люди, которым требовалось что-то обсудить или устроить торги, со временем стали съезжаться в Гардар дважды в год: на Пасху, как раз перед началом весенних работ, и на Михайлов день, сразу же после уборки сена и осенней охоты на тюленей. А когда фьорды сковывало прочным льдом и снег покрывался настом, многие приходили на лыжах в Гардар и на Рождество. Все, кто приезжал в резиденцию епископа, конечно же замечали перемены к лучшему, произошедшие в Гардаре, и многие были довольны. Хотя теперь гренландцам приходилось гораздо чаще преклонять колени, и не только перед епископом, но и перед его представителем Йоном. В Гардаре снова кипела жизнь, туда-сюда сновали священники и мальчики-послушники, все животные на ферме выглядели здоровыми и упитанными, все постройки привели в порядок и отремонтировали, а резиденция епископа и собор наполнились красивой блестящей утварью, так что гренландцы успокоились и поверили, что Церковь уже никогда не забудет о них.

Мало-помалу епископ разбирался во взаимоотношениях гренландцев и часто разбирал их дела в соответствии с гренландскими обычаями. Единственное, в чём можно было попрекнуть епископа, так это в его чрезмерной строгости к соблюдению постов и нестрогого отношения к "жене" священника Николая, настоятеля церкви Ундир Хёфди. На самом деле эта женщина была сожительницей старого Николая уже много лет, она повсюду ходила с ним ни от кого не таясь, и даже порой рассуждала от его имени о многих вещах, в том числе о надлежащем исполнении обрядов и служб. Кроме того, одна работница с фермы в Гардаре стала часто наведываться в келью Петура, "чумного" священника, о котором рассказывали, что когда-то давно он был женат. Епископ тоже не препятствовал этому, так что Петур по-прежнему проводил службы и помогал многим гренландцам, потому что люди считали его добрым человеком, внимательным и милосердным исповедником.

Полл Халльвардссон часто посещал Хутор Гуннара и подружился с его обитателями, поначалу с Биргиттой Лаврансдоттир, которая совсем по-детски болтала и шутила с ним, а затем с Гуннаром и остальными домочадцами. Ему особенно нравились сказки, которые Гуннар слышал от Ингрид, а теперь с удовольствием пересказывал. Иногда Полл Халльвардссон сам рассказывал истории, которые тоже нравились гренландцам, хотя в них шла речь о людях с диковинными именами, живущими далеко на юге, там, где вообще не бывает снега. Обитатели Хутора Гуннара хвалили священника, называя его прирождённым рассказчиком, но тот лишь посмеивался, и говорил, что всего лишь когда-то прочитал эти истории в книгах, написанных другими людьми, и сейчас уже не вспомнит некоторые подробности. Гуннар удивился, услыхав о подобных книгах, потому что единственные книги, о которых он знал, так это молитвенник и своды законов. Именно эти книги принёс Олаф, когда пришёл на Хутор Гуннара по просьбе Асгейра. Полл Халльвардссон пообещал в следующий раз принести книгу с интересными рассказами и сдержал обещание. Книга, что он принёс, называлась по латыни "Метаморфозы", и Полл Халльвардссон прочитал одну историю, переводя латинский текст на норвежский. Он очень дорожил этой книгой, и рассказал, что в библиотеке епископа есть и другие книги, а некоторые из них написаны не на латыни, а на норвежском, например рассказы о норвежцах и другие истории, переведённые и записанные в исландских монастырях Скаульхольт и Хоулар.

Гуннар отложил свою пряжу, подошёл к Поллу Халльвардссону и взял книгу в руки. Она оказалась гораздо изящнее, чем книги Олафа, а на некоторых страницах красовались небольшие цветные картинки, и хоть они слегка выцвели, но всё равно выглядели прекрасно. Полл Халльвардссон похвастался, что в юности, когда обучался в Генте, что во Фламандии, он сам переписал этот текст из другой книги, а его друг нарисовал картинки. Подержав книгу в руках, Гуннар вернул её и попросил прочесть ещё несколько рассказов. Полл Халльвардссон перелистнул несколько страниц, нашёл нужную, и снова начал вслух переводить на норвежский. Он прочёл им сказку о лисе и петухе, которая развеселила Олафа с Биргиттой. Гуннар тоже посмеялся, но сказал, что это детская сказка, не то что сказания об исландцах или гренландцах, которые он слышал от Ингрид. Полл Халльвардссон захотел услышать одну из этих историй, и тогда Гуннар поведал ему сагу об Атли, которую гренландцы обожают и часто рассказывают друг другу.

— Жила-была девушка по имени Гудрун, — начал он, — она приходилась сестрой Гуннару и Хогни, двум знаменитым героям и весьма состоятельным мужам, а жили они во времена Эгиля Скаллагримссона и Эрика Рыжего. Гудрун вышла замуж за богатого землевладельца Атли, который жил на востоке, видимо, на востоке Исландии, так как среди гренландцев этого Атли не припоминают. Он жил в большой усадьбе и владел стадами овец, коров и лошадей. В его доме было множество богато обставленных комнат, а деревянные балки его зала были такими же высокими, как и в Гардаре. У него трудились много работников, но ему всё было мало, и он задумал прибрать к рукам богатство братьев жены, у которых водилось серебро и золото. Тогда он велел жене пригласить братьев на пир, который он задумал устроить на Рождество. Поскольку Атли скрывал свои замыслы, она так и сделала. Гуннар и Хогни, ни о чём не подозревая, отправились в усадьбу мужа своей сестры верхом. Они выехали одни, без сопровождения, предвкушая богатый пир с горами мяса и реками эля.

Гудрун встретила братьев и проводила в дом, где работники Атли набросились на гостей и связали их. И тогда к ним подошёл Атли и стал выспрашивать, где они держат свои богатства, Сначала Атли угрожал смертью Гуннару, а потом обещал убить его брата, если Гуннар не расскажет, но тот молчал. Затем Атли заявил Гуннару что он и вправду убил Хогни, и уже нет никакого смысла молчать, потому что перед смертью Хогни рассказал, где спрятано сокровище. Услышав это, Гуннар попросил работников Атли принести ему сердце Хогни на блюде. Но работники не посмели убить Хогни, так как тот был могучим воином, а вместо этого прикончили одного из своих, вырезали сердце бедолаги и принесли Гуннару. Сердце, лежащее на блюде, ещё подрагивало, и тогда Гуннар заявил, что это сердце какого-то труса, а совсем не Хогни. Тогда Атли сам убил Хогни, вырезал его сердце и принёс Гуннару, который узнал сильное сердце брата и сказал, что сейчас он тем более не проговорится, потому что теперь он единственный знает секрет. А потом Гуннар достал свой нож и отрезал себе язык. Атли и его люди схватили Гуннара и бросили в яму с ядовитыми змеями, там он и погиб от укусов гадюк и прочих ядовитых гадов.

Той ночью Атли напился и улёгся спать, не заметив, что его жена положила между ними меч. Как только он уснул, она встала и зарубила его мечом. Затем она открыла дверь на улицу, подняла на ноги всех собак и выгнала их наружу, и сожгла Атли и всех его спящих работников в своих постелях.

Гуннар рассказывал эту историю с большим выражением, расхаживая туда-сюда, так как она была одной из самых его любимых. В конце концов Полл Халльвардссон улыбнулся и сказал:
— Эта кровавая история не слишком подходит для священника, разве что в качестве примера из жизни людей до прихода нашего Спасителя, Иисуса Христа.

— А разве сейчас, — спросил Гуннар взволновано, — не живут среди нас такие же алчные и кровожадные люди, которые каждое воскресенье ходят в церковь и водят дружбу со священниками?

— Если даже такие люди и есть, — ответил преподобный Полл, — тем не менее, Господь будет недоволен человеком, который лелеет у себя в сердце вражду, и продолжает хранить и оберегать обиды, нанесённые ему другими, будто это самое ценное богатство.

— Мне нравится история о Гудрун, потому что когда я рассказываю её, моя грудь раздувается от негодования за обиды, нанесённые ей, и я восхищаюсь её решимости отомстить.
Они больше не касались этой истории, и Гуннар попросил Полла Халльвардссона показать ему другие картинки и слова в своей замечательной книге.

Тем временем тяжело заболел священник Николай и слёг почти на всю зиму. Из-за его недуга Полл Халльвардссон стал бывать на Хуторе Гуннара чаще, поскольку епископ поручил ему присмотреть за прихожанами Ватнахверфи, где проживало довольно много гренландцев. В один из своих визитов священник принёс книгу, написанную на норвежском языке, и начал учить Гуннара читать, и Гуннар проявил себя более старательным учеником, чем много лет назад, когда его пытался учить Олаф. И весной, когда священник Николай выздоровел и поднялся на ноги, и Полл Халльвардссон навещал их гораздо реже, Гуннар уже мог прочитать большую часть книги, а Биргитта, которая была моложе и сообразительнее, прочитала её целиком, так что теперь они оба знали все рассказы Полла Халльвардссона даже лучше его самого. Когда об этом прознали в округе, то люди с интересом обсуждали эту новость, так как все знали, что Гуннар Асгейрссон ленив и глуп. Некоторые связали его интерес к чтению с видением Богородицы на лугу Хутора Гуннара, а другие считали, что тот с детства отставал во всём, и всего лишь с запозданием выучился читать. Но через некоторое время люди позабыли об этом случае, ведь гренландцы считали, что чтение — праздное и бесполезное занятие. Поговаривали, если бы Олаф не трудился на Хуторе Гуннара, то никакие книги не спасли бы его обитателей от голода и нищеты.

Той зимой Гренландию посетила страшная болезнь и многие умерли. Такое бывало уже не раз: люди угасали совсем быстро, всего за три-четыре дня, часто в живых оставались лишь старики и дети, а крепкие взрослые люди умирали. Первым признаком болезни всегда была рвота, так что заболевший не мог удержать в себе ни глотка кислого молока, ни кусочка мяса, всё выходило наружу, как только он пробовал пищу. За рвотой следовала жестокая лихорадка, казалось, что кожа человека вот-вот вспыхнет, и невозможно прикоснуться ни к его руке или щеке, или накрыть самым лёгким одеялом. Все эти признаки не походили на отравления, которые случались довольно часто и тоже сопровождались рвотой, но эта болезнь протекала крайне тяжело.

Тордис из Хутора Кетиля заболела и умерла одной из первых, на её похоронах присутствовал Полл Халльвардссон, который тогда выполнял обязанности священника Николая. Он прочитал проповедь, в которой упомянул о красном платье Тордис, о её жизнерадостном нраве, всё это сулило девушке здоровье и благополучие на долгие годы, но в итоге всё закончилось могилой. И так будет со всеми нами, подытожил он. Жители округи приуныли из-за этой мрачной проповеди и много говорили о чуме, разразившейся в Норвегии. Потом на Хуторе Кетиля от болезни умер Гейр Эрлендсcон, после чего люди начали заболевать и умирать на других фермах по одному, а то и по двое. На Хуторе Гуннара умерла Мария, жена Храфна, Биргитта и Олаф тоже заболели, но, тем не менее, выжили, хотя Биргитта сильно ослабела и провела в постели много дней. "Чумной" священник Петур тоже скончался, как и двое певчих мальчиков, которых обучал сам епископ. Умерли ещё двое молодых послушников, и пусть церковные службы не прекращались, но теперь они не были такими же пышными как ранее. Полл Халльвардссон и епископ тоже плохо себя чувствовали. Полл Халльвардссон не ел и не пил ничего, кроме ледниковой воды с гор, и скоро поправился, тогда епископ последовал его примеру и тоже выздоровел.

Болезнь не отпускала гренландцев до самой Пасхи, и на многих фермах осталось по одному-два человека, способных работать на лугах, пасти ягнят и телят, а также заниматься другими весенними работами, поэтому той весной некоторые фермы совсем забросили, так как некому было работать. Много ягнят и телят погибло от голода, потому что никто за ними не ухаживал. Из-за этого трава в том году выросла как никогда густой и сочной. Тем летом Гуннар впервые забросил свою пряжу, и, позабыв о привычной лени, долгими днями трудился на лугах, занимаясь непривычными для себя делами, к которым имел мало склонности.

Обычно незадолго до утренней трапезы Гуннар подходил к спальной нише Олафа и спрашивал, что нужно сделать в этот день, и Олаф, например, поручал Гуннару пройтись вдоль южной ограды луга и починить её, поставив выпавшие камни на место. Гуннар кивает, прикидывая, что задача лёгкая и он управится довольно быстро, а затем выходит из дома на утренний морозец. Но по снегу идти трудно — ноги проваливаются, а поднимать тяжёлые камни ещё труднее. Те камни, которые ему удалось уложить на место, вываливаются снова, как только он отворачивался. Наконец, где-то к полудню выходит Биргитта, чтобы отнести мужу поесть, и видит, как Гуннар стоит и задумчиво смотрит на камень, размышляя, как его лучше поставить. Она подходит и говорит, что у него хорошо получается, и он скоро закончит с оградой. Либо Олаф может отправить Гуннара в хлев, разгребать навоз, и он сгребает его коровам под ноги, и животные сами вытаптывают и разбросают навоз по хлеву, чтобы можно было стоять, не подпирая спинами балки. Когда после Пасхи показалась зелёная трава, именно Гуннар разобрал последние камни стены хлева и вытащил коров на ближний луг. Храфна с сыновьями болезнь не коснулась, и они возились с овцами, те как раз начали ягниться. Тогда Гуннару собственными руками пришлось принять трёх телят, один из которых лежал в утробе ногами вперёд, и его потеряли. Но Храфну с Гуннаром удалось спасти корову, им подсказывал Олаф, который недавно оправился от болезни, но всё ещё был слаб. Олаф стал чаще подниматься с постели и выходить из дома, затем стал браться за лёгкую работу, помогая Гуннару то тут, то там. Он работал всё больше и больше, особенно после того, как Храфн и его сыновья увели овечье стадо на горные пастбища, и Гуннар с Олафом остались на ферме одни. В итоге, когда пришло время сенокоса, Гуннар заметил, что с начала Великого поста он ни дня не залёживался по утрам в постели, и потом часто над этим посмеивался.

Когда летом из Норвегии пришёл корабль, на котором прибыл наместник короля Хакона и королевы Маргариты, он обнаружил, что поселение пришло в запустение. Обе королевских фермы Фосс на юге и Хутор Тьёдхильд в Камбстедфьорде совсем пришли в упадок, и королевский наместник, которого звали Колльбейном Сигурдссоном, очень расстроился, когда понял, что гренландцы не горят желанием немедленно восстановить постройки на фермах и копать канавы под водовод. Поэтому он не стал распаковывать свои великолепные гобелены и прочую золотую утварь, а оставил всё привезённое добро в Гардаре, а сам вместе со своими моряками принялся за работу на своих землях. Королевский наместник был человеком вспыльчивым, из-за чего, как говорили, он и пострадал. Колльбейн впал в немилость королевы Маргариты и ему пришлось оставить процветающую усадьбу в Норвегии и отплыть в Гренландию. И хотя эта история раскрылась во всех подробностях несколько позднее, любопытство так и терзало гренландцев.

Многие фермеры в окрестностях Ватнахверфи и Храфнова фьорда решили, что им следует обсуждать и разбирать возникшие меж собой споры не привлекая внимания королевского наместника и сборщика податей в одном лице, несмотря на то, что они уважительно относились к королю.

Вскоре после прибытия королевского корабля на Хутор Гуннара явился один моряк, который заявил, что раньше бывал здесь и его все тут знали. Но ни Биргитта с Гуннаром, ни Олаф не узнали моряка и не вспомнили его имени, и, тем не менее, пригласили гостя за стол, а также предложили ему ночлег, как и подобает гостеприимным хозяевам. В тот день Маргрет ушла в горы за травами, поскольку Биргитта была беременна, и Маргрет показалось, что ребёнок слишком медленно растёт в утробе. Дело было летом, и поэтому Маргрет вернулась довольно поздно, к тому времени и Олаф и Биргитта улеглись спать. Лишь Гуннар беседовал с моряком, расспрашивая о его приключениях в Норвегии и других странах, а потом рассказал ему о смерти Асгейра и Ингрид. Они сидели на улице, греясь в лучах низко стоящего летнего солнца, когда показалась Маргрет с сумой на плече и направилась к ним. Вдруг она остановилась, повернулась и скрылась из вида, и скоро вновь появилась со стороны дома, прямо за их спинами. Маргрет поставила на скамью рядом с Гуннаром его бывшую игрушку — деревянный резной кораблик, который и сейчас выглядел великолепно, несмотря на отсутствие двух фигурок моряков и слишком высоко задранный бушприт. И, прежде чем Гуннар успел открыть рот, она сказала:
— Добрый вечер, Скули Гудмундссон, добро пожаловать на Хутор Гуннара.
И тогда Гуннар узнал Скули и обнял гостя, потому что этот деревянный кораблик был его любимой игрушкой в детстве.

Скули улыбнулся и вынул из своего мешка подарки, которые он привёз из Норвегии: четыре деревянных кубка, украшенных витиеватой резьбой, вырезанных, по словам Скули, из оливкового дерева, что росло в самом Иерусалиме. А ещё маленький острый ножик с серебряной рукоятью, который Скули намеревался подарить Асгейру, но вручил Гуннару. Маргрет он рассказал новости о Торлейфе и остальных моряках, которых она помнила. История Торлейфа оказалось самой печальной, так как вскоре после возвращения из Гренландии он столкнулся в Бергене с группой купцов, известных как Ганзейский Союз, и потерпел поражение. По большей части этот союз состоял из немцев, которые хотели подмять под себя всю торговлю в Бергене, и они жёстко вели дела с другими купцами, когда были уверены, что им это сойдёт с рук. Поговаривали, что в этом иностранном союзе состояли около трёх тысяч человек, или даже больше, все они носили при себе оружие, не женились, и держались друг друга. Когда Торлейф вернулся из Гренландии на корабле, битком набитом товарами, его груз был настолько ценным, что сам архиепископ Нидароса взял его под свою защиту. Но после того, как все товары раскупили, Торлейф оказался во власти Ганзейского союза, чьи купцы вероломно подожгли его корабль, и судно сгорело до самого киля. А затем, когда Торлейф на деньги, вырученные с торгового плавания в Гренландию, принялся строить другой корабль, ганзейские купцы напали на верфь, перерезали глотки охране, и в щепки изрубили корабль топорами, так что не осталось ни одной целой доски. После чего Торлейф упал духом, и стал поговаривать об отъезде в Англию, но умер во время Великой Чумы в 1362 году. Эта новость повергла Маргрет в уныние, и они со Скули вспоминали громкий смех Торлейфа и его вызывающие выходки, и Маргрет сказала, что с тех пор в Гренландию не приходил ни один такой же богатый торговый корабль, как у Торлейфа. Скули вспомнил о путешествии Торлейфа и Хаука Гуннарсcона в Маркланд, и Маргрет рассказала ему об английском монахе Николае, и о гибели Хаука Гуннарсcона среди льдов у северной оконечности Гренландии.

Скули рассказал о себе. После возвращения из Гренландии он вернулся на маленькую отцовскую ферму и работал там пару лет, но после морских путешествий работа на ферме показалась ему скучной. К тому же в то время стало сложно найти работников, которые запрашивали такое жалование, какое могли выплачивать в их округе лишь самые зажиточные землевладельцы. Поэтому отец Скули нанялся на работу к своему более преуспевающему двоюродному брату, а Скули вместе с одним земляком решил попытать удачу на службе при дворе молодого короля Хакона и королевы Маргариты, хотя она больше предпочитала видеть в своём окружении датчан и немцев. В итоге, Скули оказался при дворе и много лет прожил в королевских дворцах, выполняя различные поручения. Он даже женился на дочери человека равного с ним положения, весьма способного, хотя и не знатного. Девушку звали Хрефна, и она родила ему четырёх сыновей. Но, к несчастью, во время очередных родов, и мать, и новорожденная девочка умерли. Мальчиков отправили к брату Хрефны — Колльбейну Сигурдссону, который владел большой фермой в Тронделаге, и слыл зажиточным и своенравным человеком. С тех пор Скули перешел на службу к Колльбейну, который стал влиятельным вельможей, а потом его назначили новым королевским наместником в Гренландии, и, таким образом, Скули снова оказался здесь. Он также поведал, что после второго путешествия в Гренландию собирается накопить кое-каких средств и вернуться на отцовскую ферму, и снова попробовать заняться хозяйством, потому что его отец умер, и ферма перешла к Скули.

К тому времени солнце коснулось горизонта и снова поползло ввысь, и после недолгой тишины опять защебетали птицы. Гуннар уснул, а Маргрет показала Скули его спальное место, а сама взялась разбирать собранные травы, она связывала их в пучки и подвешивала к балкам. Люди в округе поговаривали, что Маргрет многое знает о свойствах трав и их применении, хотя её знания были не такими обширными, как у Ингрид. Вскоре проснулся Олаф и Маргрет собрала на стол его привычную утреннюю трапезу: вяленое тюленье мясо и блюдо с большим куском масла, которое гренландцы мажут на ломти мяса. Затем она присела рядом с мужем, чего никогда раньше не делала. Олаф взглянул на жену, засмеялся и сказал:
— Сдаётся мне, ты выпила какое-нибудь травяное зелье и будто бы ослепла, и больше не замечаешь мой низкий лоб и хмурый взгляд.
Маргрет промолчала, и Олаф вышел из дома.

***
На северном берегу Эрикова фьорда жил богатый землевладелец, его ферма называлась Соларфелл, что означало "солнечная гора", потому что его луга располагались на южном склоне. Ферма Соларфелл находилась напротив Гардара, на противоположном берегу фьорда, поэтому жители Соларфелла чаще других общались с обитателями Гардара. Ферма Соларфелл считалась зажиточной, и у её владельца, Рагнвальда Эйнарссона было шестеро сыновей, и кроме того, на него трудилось много работников. Однажды во время сенокоса, один из его взрослых сыновей по имени Вестейн, которого считали простаком, заметил одинокого скрелинга в кожаной лодочке, который поднимался вверх по Эрикову фьорду и охотился с луком и стрелами. Вестейн, стоя на берегу, окликнул скрелинга на их языке:
— Эй, ты, попробуй-ка попасть в меня с такого расстояния!
В то время большая группа скрелингов поселились в среднем течении Исафьорда, сразу за усадьбой Соларфелл, и многие гренландцы в округе немного знали их язык. Тамошние фермеры с большой выгодой торговали с язычниками, потому что демоны продавали свои товары довольно дёшево, а гренландские вещицы обходились им весьма дорого.

Скрелинг не обращал внимания на Вестейна, и тогда парень бросил свою сеть, стал прыгать и громко кричать, так что сам Рагнвальд услыхал крики и вышел из хлева. Вестейн продолжал прыгать и орать, так что остальные побросали работу и с любопытством стали наблюдать за происходящим. Наконец, Рагнвальд прокричал скрелингу:
— Чего же ты ждёшь, раз он просит? Только целься получше!
На самом деле многие отцы поступали подобным образом, чтобы их неразумные сыновья на собственной шкуре испытали последствия своих глупых поступков. И тогда скрелинг наложил на тетиву стрелу с птичьим оперением, хорошенько прицелился и выстрелил, да так точно, что наконечник вошёл точно под шею Вестейна, и тот упал замертво. Рагнвальд бегом спустился на берег и, подняв на руки тело Вестейна, прокричал скрелингу в лодке:
— Мы не станем обвинять тебя, так как сделал то, о чём тебя просили!
Тем не менее, вскоре многие скрелинги, жившие неподалёку, предпочли убраться подальше.

После этого случая меж гренландцев не утихали споры, многие осуждали всех троих, а в особенности скрелинга, потому что тот, не моргнув глазом убил христианина. Вигдис и Эрленд заявляли, что любой из обитателей Хутора Кетиля, например один из их сыновей или работников, мог стать первой жертвой скрелингов ещё прошлым летом, когда демоны ошивались на земле Эрленда. Когда Лавранс Колльгримссон приехал на Хутор Гуннара навестить дочь, он поведал, что Вебьёрн и Оли, братья Вестейна, говорили немало дурных слов о своём отце на людях, и называли его трусом за то, что он крикнул скрелингу что тот не виноват. Многие люди в Хвальсифьорде и Братталиде поговаривали, что скрелинг убил Вестейна просто так, и никто не уговаривал его стрелять из лука.

После нескольких дней пересудов было уже трудно разобраться как всё случилось на самом деле, эти разговоры дошли до всех, включая и Колльбейна Сигурдссона, который жил на Хуторе Тьёдхильд в Камбстедфьорде. Началась короткая пора сенокоса, и, тем не менее, Колльбейн взял с собой несколько человек и решил наведаться к Рагнвальду, чтобы рассудить это дело от имени короля.

Многие гренландцы не знали, как вести себя с Колльбейном Сигурдссоном. Королевский наместник расхаживал в яркой цветной одежде, как и его приближённые, что приехали вместе с ним. Он держал на Хуторе Тьёдхильд много разного добра, и гренландцы, которые побывали там, рассказывали о больших запасах мяса, о восхитительных гобеленах на стенах и всевозможной утвари, лежащей без дела тут и там. На самом деле там царил полный беспорядок, и Колльбейн, чуть ли купаясь в роскоши, умудрялся при этом вечно донимать гренландцев жалобами: то у него часто болеет и умирает скот, или как мало сена собрали на его лугах, или как скупы гренландцы, что приносят ему так мало тюленьего мяса и оленины. Он всё время заводил разговор о далёком Нордсетуре, где охотники добывали когда-то несметные богатства — бивни моржей и нарвалов, шкуры белых медведей и редких белых соколов. В добавок ко всему, гренландцы стали замечать, что Колльбейн при любой возможности старался попировать за чужим столом. Когда его приглашали на какой-нибудь праздник, он всегда брал с собой почти всех своих людей.

Вечером, когда Колльбейн с пятью спутниками верхом приехали в Соларфелл, Рагнвальд устроил в его честь щедрый пир и показал свою ферму, так что Колльбейн остался доволен увиденным. Он говорил совсем не о Вестейне, а об овцах, козах и прочем скоте Рагнвальда, о сушильных жердях для рыбы, которые стояли повсюду, хвалил богатую ферму Рагнвальда, а также его красавицу жену и пригожих сыновей.

Однако, утром второго дня Колльбейн уединился с Рагнвальдом, а потом ещё и после обеда, и так они просидели наедине до вечерней трапезы.

В третий день утром Колльбейн всё утро разговаривал с Вебьёрном, а после полудня беседовал с Оли.

На утро четвёртого дня Колльбейн снова толковал с Рагнвальдом, а днём советовался с одним из своих людей, а затем вздремнул.

На пятый день Колльбейн объявил, что любой человек, мужчина или женщина, которому известны какие-нибудь подробности этого происшествия, должны явиться в баню, где он выслушает и расспросит всех свидетелей.

На шестой день в полдень устроили большой пир. Скрелинги ушли, и Рагнвальд не собирался преследовать их, так что приезд Колльбейна закончился тем, что Вебьёрн и Оли извинились перед отцом в присутствии Колльбейна. И конечно, все эти дни пятеро людей Колльбейна и шесть его лошадей кормились из запасов Рагнвальда, так что многие соседи поговаривали, что таким образом Рагнвальд шестикратно поплатился за глупую выходку сына.

***
Осенью того года сразу после охоты на тюленей, фермеры из округи Братталида и Дюрнеса отправились к епископу чтобы получить разрешение устроить большую охоту на острове Хрейнси, расположенном в устье Эйнарова фьорда, так как в время года там паслись большие стада оленей. Каждой осенью многие гренландцы отправлялись на оленью охоту, в основном на пастбища к северу от поселения, или на острова в устья фьордов, но уже много лет не устраивалась большая охота на оленей, так как епископ не давал позволения охотиться на острове Хрейнси. Но в этот раз он внимательно выслушал жалобы фермеров о том, с какими трудностями они столкнулись в этом году, и заявил, что разделяет их опасения насчёт грядущей зимы, в особенности учитывая то, что минувшей весной многие умерли, а летом фермеры собрали слишком мало сена. Но епископ заявил, что каждое десятое убитое животное должно быть передано в пользу церкви. Многие посчитали это непомерной ценой, ведь десятину при этом никто не отменял, но остальные восторженно говорили об огромных оленьих стадах на острове и почти не вспоминали условие епископа.

Гуннар вместе с пастухом Храфном, оба не самые плохие охотники, тоже собрались поучаствовать в большой охоте и привезти на Хутор Гуннара свою долю добычи, а Олаф оставался дома приглядывать за скотиной. Гуннар перерыл всю ферму и разложил на траве всё что ему удалось найти — инструменты, оружие и ножи, и принялся чинить сломанные орудия и точить ржавые ножи. Многие из этих орудий принадлежали Хауку Гуннарссону — два дротика и одно большое копьё, а ещё три длинных ножа. У одного лезвие напоминало месяц, от того, что им часто пользовались и точили. Ещё он нашёл большой лук и восемнадцать стрел, девять с железными наконечниками и девять с костяными, маленький лук и восемь стрел с тупыми наконечниками для охоты на птиц, топор, два маленьких ножичка и сети разного размера. А кроме этого, в хозяйстве использовали два бывших ножа Асгейра и два маленьких лука, которыми владели Асгейр и его отец, Гуннар Асгейрссон. Нож для стрижки овец, которым Асгейр убил ведьму Торунн, так и не нашёлся. А у Храфна был собственный лук и большой нож для стрижки овец, с резной рукоятью из оленьего рога.

После того, как оружие заточили и обильно смазали жиром, Гуннар с Олафом принялись за лодки, что лежали без дела на Хуторе Гуннара. Обе небольших лодки были довольно старыми, но, в отличие от других судёнышек, кое-как собранных из плавника и тюленьих кож, эти лодки сколотили из настоящих досок. Много лет назад корабль Торлейфа привёз из Маркланда брёвна, которые затем аккуратно раскололи на доски. Лучшей из двух считалась лодка, которую Асгейр заказал незадолго до приезда епископа. Постройкой занялся управляющий Асгейра, плотник Колль из Исафьорда, он по праву считался одним из лучших лодочников, а кроме того мастерил бочки и выстругивал балки для кровли. На любой из двух лодок можно было выйти из фьорда в открытое море, и они взяли на охоту сразу обе лодки, потому что на некоторых фермах вообще не осталось лодок в хорошем состоянии. Чтобы как следует просмолить эти лодки, Олаф с Гуннаром вырыли возле бани большую яму, наполнили её тюленьим жиром, и вскипятили его, бросая в яму раскалённые камни. Когда жир застыл, они покрыли им днища лодок, чтобы через щели не проникала вода, а также чтобы лодка легче скользила по воде. Со времён прибытия Торлейфа ни у кого из гренландцев не осталось настоящего дёгтя, и считалось, что растопленный тюлений жир вполне можно использовать при починке лодок вместо дёгтя или смолы.

Давным-давно на острове Хрейнси вырыли особые оленьи ямы, такие же, как в Норвегии, они являлись единственными охотничьими ямами в Гренландии, потому что гренландцы охотились на оленей разными способами, к тому же животные всегда обитали поблизости от хуторов. Несмотря на то, что большая охота на острове проводилась не часто, из Гардара на остров Хрейнси приезжали работники и подновляли осыпающиеся ямы. Но в последние годы этого не делалось, люди посчитали, что в оленьих ямах не было особой надобности, и эти ямы и так достаточно глубоки, и вообще, в своё время их выкопали на совесть. На охоту поехали мужчины с собаками из тридцати девяти ферм. Из Гардара послали священника Полла Халльвардссона с двумя работниками, знающими толк в охоте. Собралась целая флотилия примерно из сорока небольших лодок, большинство с настоящей деревянной обшивкой. Увидев столько лодок, Гуннар воскликнул, обращаясь к Храфну:
— Я и не думал, что у гренландцев столько лодок. Выглядит так, будто флот Харальда Прекрасноволосого отплывает в Англию. А ты что скажешь?

— Ну, не знаю, — ответил Храфн, — но будет худо, если нам будет сопутствовать Харальдова удача.

Пришла пора осеннего равноденствия и во фьордах начали появляться льдины. Утром, когда над Эйнаровым фьордом поднималось солнце, охотничья флотилия причалила к острову в длинном проливе между Хрейнси и другим островом Стоунси. Охотники вытащили лодки на берег и отправились на поиски крупных оленьих стад. В ту осень на острове Хрейнси паслось одно огромное стадо, так что животных обнаружили довольно скоро. Гуннар изумлённо уставился на бескрайнее оленье стадо, о подобном он слышал лишь из рассказов о Маркланде и Винланде. Гренландцы поддались охотничьему азарту и некоторые бросились к оленям с копьями, намереваясь убить столько животных, сколько получится. При этом пострадал молодой Торбьёрн Торгильссон, олени в панике затоптали его, и бедолага до конца своих дней хромал и кашлял, издавая такие звуки, словно две сухие ветки тёрлись друг о друга. Остальным повезло больше, удалось убить пять оленей, прежде чем Хоскульд Хрутссон из Дюрнеса и Осмунд Тордарсон из Братталида, который и устроил эту охоту, отыскали старые ямы.

В прежние времена гренландцы выкопали семь ям, сейчас они уже стали зарастать молодым ивняком, кое-где стенки осыпались, а где-то намело песка, но Осмунд сказал, что ямы послужат и так. На этот раз охотники разошлись и выстроились полукругом, чтобы гнать животных по направлению к ямам. Поначалу казалось, что ничего не получится, потому что оленей было слишком много, и животные даже не думали идти к ямам, сначала олени топталось на месте, а потом метались в разные стороны. В конце концов, удалось напугать группу животных, они побежали прочь от охотников, и тогда гренландцы, стреляя из луков и придерживая лающих псов, погнали стадо в нужную сторону. Скоро все олени побежали, и тогда охотники спустили дирхаундов, при этом громко кричали и размахивали оружием, шум стоял страшный. Возле ям расположилась другая группа охотников, они сидели тихо и прятались под оленьими шкурами. Среди них и оказались Гуннар и Храфн, они сидели возле кромки первой ямы, укрывшись дёрном и ивовыми ветками. Когда первые животные достигли первой ямы, они остановились и задрали головы, пытаясь развернуться, но на них давила многочисленное стадо, животные упирались, скользили по склону и падали в первую яму. Остальные ступали прямо по телам упавших собратьев, чтобы точно также упасть во вторую яму, в третью, и так далее. Над ямами висел оглушительный рёв. Гуннар, Храфн и остальные затаившиеся охотники бросились к ямам сразу же после того, как прошло основное стадо и началась бойня: люди копьями, ножами или топорами забивали копошившихся в ямах оленей, стараясь убить как можно больше, прежде чем животные поднимутся на ноги и выкарабкаются из западни. Обезумевшие олени били копытами и бешено крутили рогатыми головами. Вскоре Гуннар, весь в синяках от копыт, стоял буквально по колено в крови.

На этом первый день охоты закончился. Из-за того, что ямы осыпались и пришли в негодность, многим оленям удалось выбраться и уйти. После того, как выпотрошили и пересчитали убитых животных, оказалось, что если учитывать епископа с его десятой долей, то не хватило даже по одной оленьей туши на ферму. И тогда Осмунд, Хоскульд и Полл Халльвардссон посовещались и решили испробовать иной способ охоты, который часто применяли в Западном поселении, где оленей водилось гораздо больше, чем в Восточном.

На следующее утро, незадолго до рассвета, охотники спустили на воду половину лодок, и стали ждать неподалеку от берега, причём в каждой лодке сидело по двое: один на вёслах, а второй с оружием в руках. Остальные снова построились полукругом и погнали оленье стадо на берег к лодкам, люди с громкими криками и шумом направляли их мимо пологого берега прямо к скалистому обрыву над водой, возле которого на воде их поджидали лодки. Животным ничего не оставалось, как прыгать с обрыва в воду и плыть. Тогда люди в лодках, как и охотники на берегу, схватились за дубины и копья, кто-то вооружился луком со стрелами. Гребец подводил лодку прямо к оленю, охотник хватал его за рога, задирал ему голову, и ножом перерезал глотку или бил копьём в шею. Загонщики на берегу спустили на воду оставшиеся лодки и тоже присоединились к бойне. Вскоре вода закипела от бьющих копытами животных, море покраснело от крови. Таким способом им удалось добыть гораздо больше оленей, хотя, некоторые утонули, прежде чем их успели втащить в лодку и довезти до берега. Когда пересчитали добычу, вышло что на каждую ферму приходится по пять туш, и более сорока причиталось епископу, хотя некоторые заспорили, утверждая, что море не подчиняется епископу, и Гардару нужно выделить десятую часть оленей, убитых в ямах. Остальные считали, что если епископу принадлежит весь остров, то и все олени тоже. И если вдруг епископа попросят разрешить этот спор, то он едва ли вынесет решение себе в убыток.

Из охотников никто не погиб, лишь Торбьёрн был тяжело ранен, и ещё трое пострадали от рогов и копыт обезумевших от страха оленей. Остаток дня гренландцы провели, потроша оленьи туши, так что к вечерним сумеркам флотилия из тяжело гружёных лодок вышла в Эйнаров фьорд и направилась к Ватнахверфи и Гардару. Гуннар помалкивал, работая вёслами вместе с Храфном, их лодки плелись где-то в хвосте флотилии.

По их возвращению все работы на ферме на несколько дней приостановились, так как все занялись разделкой оленьих туш. Олаф снимал шкуры и раскладывал их сушиться на траве мехом вниз, а Маргрет подвешивала нарезанное тонкими полосками мясо на сушильные жерди. Кости тщательно выварили в котлах и укладывали в амбар вместе с рогами. Из копыт варили бульон, с голов срезали шкуру и кожу, а потом подпаливали, точно также поступали с овечьими головами. Кровь тоже собирали и использовали потом для приготовления кровяных колбас, Биргитта любила их и запросто могла съесть целую колбасу за день, а то и две. В этом году гренландцы особенно радовались богатой добыче, заготовив много оленьего мяса. Закончившаяся чуть раньше охота на тюленей тоже удалась, так что фермерам не пришлось перед зимой забивать много овец, как в прошлые годы. Гренландцы ходили друг к другу в гости, и когда каждый раз собирались за столом, только и говорили, что о большой охоте. И даже если в этом году им удалось взять несколько дюжин оленей, то животных на острове Хрейнси всё равно оставалось очень много, столько же, сколько воды в океане, если вычерпать из него несколько ковшей. За удачную охоту и за обилие морских и сухопутных животных люди много раз благодарили всемогущего Господа, который не забывал одаривать их милостью на самом дальнем берегу Западного океана.

***
В те дни погода будто бы помогала людям, занятым заготовкой оленьего мяса, стояли ясные дни, солнце щедро освещало луга и голубые айсберги искрились бликами на водной глади фьорда. Свежий сухой ветер постоянно дул с востока и мясо отлично просушивалось на сушильных жердях менее чем за день. Люди вполне могли бы работать и по ночам, потому что высоко в ночном небе сияла полная луна. Кроме этого каждую ночь в небе переливалось яркое северное сияние. В одну из таких ночей Биргитта Лаврансдоттир проснулась от того, что у неё отошли воды и промокла постель. Маргрет встала вместе с ней, напоила её кислым молоком с мёдом. Затем они уселись за ткацкий станок, ожидая прихода схваток, но прошло много часов, и в тот день схватки так и не начались. На следующий день, после утренней трапезы, Биргитта сняла свой головной убор, расчесала и уложила волосы, а затем улеглась в постель. Маргрет вышла на улицу присмотреть за кипящими оленьими костями, которые вываривали и потом использовали в хозяйстве. С Биргиттой осталась Свава Вигмундсдоттир, старая нянька Кристин из Сиглуфьорда, которую та послала на Хутор Гуннара в помощь Маргрет. И хоть Свава была безобразной старухой, с горбом на спине и бельмом на глазу, но она считалась опытной повитухой и знала все о беременности, родах и младенцах.

После ужина Свава сказала, что нужно заставить Биргитту немного походить, потому что иногда это вызывает схватки, но Биргитта отказалась, она едва ли могла просто стоять без посторонней помощи. Тогда Свава сказала, что однажды она видела, как мужчина лёг в постель со своей женой, и вскоре после этого начались схватки и родился ребёнок, но Маргрет возразила, что Гуннар и Биргитта вряд ли согласятся на такое, хотя и побоялась их спрашивать. Пока они разговаривали, Биргитта уснула и проспала до восхода солнца, но и утром схватки не начались. Тогда Свава и Маргрет помогли ей подняться с постели и стали водить её по комнате туда и сюда, поддерживая под руки, так как Биргитта еле переставляла ноги.

Вдруг роженица начала трясти головой и что-то бормотать, её щёки покраснели и стали горячими. Когда они уложили Биргитту на кровать, от неё пошёл неприятный запах, и Маргрет неохотно взялась менять ей исподнюю рубаху. Когда она дала Биргитте напиться холодной воды из чаши, та сделала несколько глотков, а затем резко взмахнула рукой и пролила оставшуюся воду на пол. Пришёл Гуннар, взглянул на лежащую на постели Биргитту и вышел. Через некоторое время Гуннар вернулся вместе с "женой" священника Николая и двумя её работницами. Женщина сразу же подошла к Биргитте и расстегнула верх её исподней рубахи, а затем начала энергично растирать ей грудь, хотя Биргитта кричала, мотала головой и пыталась оттолкнуть её. Когда жена священника устала, её сменила одна из работниц, а потом Маргрет, и так они менялись по очереди. Свава держала ладонь на животе Биргитты, а другая работница стояла в голове роженицы, вытирая тряпицей слёзы и пот с лица Биргитты. Через некоторое время Свава почувствовала, как живот под ладонью стал твёрдым, а затем ещё твёрже. Женщины продолжали растирать грудь Биргитты, потому что "жена" священника Николая сказала, что если они перестанут, то схватки не начнутся, и ребёнок так и не появится на свет. Она слышала, что в таких случаях приходилось вырезать детей из утробы матери, хотя, конечно же, она никогда этого не видела.

Уже глубокой ночью Свава заявила, что видит детскую макушку, и незадолго до рассвета, ребёнок наконец появился на свет, это был мальчик, совсем крохотный, размером со щенка, он широко раздувал ноздри, его грудь вздымалась, будто у загнанной лошади. "Жена" священника глянула на одну из своих работник и что-то ей прошептала, та сразу же бросилась за священником Николаем. Маргрет склонилась над Биргиттой и спросила её, не хочет ли она взглянуть на младенца, но Биргитта не могла говорить и лежала с закрытыми глазами. Тогда Маргрет стала расхаживать по комнате с ребёнком на руках, младенец подрагивал, глубоко дышал и иногда издавал слабые крики. Свава бережно обтёрла детское личико, и они обе вышли к Гуннару и спросили, какое имя он даст сыну, и тот назвал мальчика Асгейром. Когда пришёл священник, Маргрет всё ещё держала на руках крохотное тельце, Николай окрестил младенца, дав ему имя Асгейр Гуннарссон, а затем благословил, и, прочитав над ним молитву, крепко запеленал Асгейра в кусок вадмала и уложил в колыбель. Гуннар склонился над колыбелью, потом выпрямился и сказал, что они с Олафом утром похоронят младенца возле стены дома, там, где раньше не раз хоронили умерших маленьких детей.

Когда посторонние вышли из дома, а Гуннар пошёл спать, Маргрет и Свава не спали, они сели за стол перекусить, и тогда Маргрет спросила:
— Ты помнишь рождение Кетиля Невезучего?

— Нет, — сказала Свава, — но многие говорят, что ребёнка, которому мать отдала свою жизнь при родах, не ждёт ничего хорошего. В своей жизни я повидала немало трудных родов, таких, что и вспоминать не хочется.

— У Кристин четверо детей, но есть женщины, у которых ещё больше.

— Именно поэтому с тех пор, как мне исполнилось двенадцать зим, я забочусь лишь о чужих детях. Я ни разу не познала мужчину, и не потому что уродлива, а потому, что видела, как часто христианские женщины отдают свою жизнь ребёнку, если не первому, так следующему. У Хафгрима Хафгримссона сейчас трое детей, и люди говорят, что его жена, которую он взял из скрелингов, рожает детей не лёжа в постели, как мы, а чуть ли не походя. Эти скрелинги совсем другие, неважно, крещеные или нет.

— Но людям положено жениться чтобы рожать детей.

— Нет, — сказала Свава, — мне кажется, что людям больше по душе стяжательство, — они приобретают и владеют разным имуществом, держат богатство при себе и прячут его, а потом удивляются цене этого богатства, потому что эта цена часто оказывается гораздо большей, чем они могут себе позволить.
Она умолкла, а затем взглянув на сидящую за столом напротив Маргрет, сказала:
— Всю жизнь я скиталась от одного дома к другому, и никогда у меня не было ничего своего, и я об этом ничуть не жалею.

Прошло много дней, прежде чем Биргитта Лаврансдоттир снова поднялась с постели. Свава вернулась обратно в Сиглуфьорд, а через несколько дней пришла одна из работниц священника Николая помогать ухаживать за девушкой. Когда Маргрет обмолвилась о смерти младенца, Биргитта долго смотрела на неё, а затем сказала, что почти не удивилась, так как в день появления Свавы Вигмундсдоттир она увидела, как Маргрет вышла на улицу и вернулась вместе с незнакомой женщиной, а затем в мгновение ока та обернулась столпом огня. Тогда Маргрет протянула руку в огонь и ладонь вспыхнула словно факел, и Биргитта так перепугалась, что лишилась чувств. И после этого видения она не рассчитывала, что ребёнок выживет, и теперь благодарна Господу за то, что Он не забрал её жизнь, потому как она была готова умереть и с нетерпением ждала смерти. После чего Маргрет с Биргиттой больше не разговаривали на эту тему и ничего не рассказали Гуннару. К рождеству Биргитта окрепла настолько, что смогла отправиться в церковь. Она пошла пешком, надев серый плащ, который ей подарила Маргрет на свадьбу. По левую руку следовал её муж, а по правую её отец Лавранс. Такова история о первенце Гуннара.

***
В ту пору Скули Гудмундссон, у которого на королевской ферме было не так уж и много обязанностей, время от времени навещал обитателей Хутора Гуннара и развлекал их разными рассказами. Скули много чего мог рассказать о норвежском королевском дворе, где он прожил много лет, так и о самом наместнике Колльбейне. Рассказывая свои истории, он всё время выставлял их героев дураками. Маргрет иногда подначивала его, спрашивая, какие небылицы тот рассказывает о жителях Хутора Гуннара на Хуторе Тьёдхильд, где Скули жил при наместнике, но хитрец в притворном удивлении поднимал брови, будто бы не понимл, что она имеет в виду.

Ещё Скули рассказывал, как одеваются при дворе королевы Маргариты. По его словам, придворные всегда старались выглядеть богато и ярко, даже если на их столах не хватало мяса, а в очаге дров. Скули описал королеву Маргариту как невысокую темноволосую женщину, её трудно было назвать красавицей, хотя все придворные утверждали обратное, так как королева отличалась наблюдательностью и всегда продумывала всё на шаг вперёд. Король Хакон был хорош собой, весь в отца Магнуса, и по мнению Скули, вместо того чтобы уделять внимание королеве, многие придворные открыто восхищались красотой и статью короля. Именно за это и поплатился Колльбейн, и его назначили наместником короля в Гренландии, хотя ранее он занимал весьма прибыльную должность сборщика податей в Тронделаге и при этом неплохо обогатился сам. Колльбейн приобрёл два поместья почти за бесценок, хотя там были и добротные коровники, богатые часовни, и даже водоотводные рвы, и всё это имущество содержалось в прекрасном состоянии. Но королева обратила внимание на эти богатые поместья и посчитала, что в тот год казна получила с Тронделага слишком скудные налоги. И действительно, Колльбейн купил эти земли за гораздо меньшую цену, чем они стоили на самом деле. Скорее всего он даже не обворовывал казну, но слишком часто льстил королю, почти не обращая внимания на королеву. Она с недовольным видом выслушала все его оправдания, и в наказание отправила Колльбейна в Гренландию, назначив датчан на принадлежащие ему фермы управляющими, или как тогда было принято их называть — "стюардами".

— Нам следовало бы посочувствовать ему, — сказала Маргрет, — но вместо этого люди потешаются над ним.

— Он совсем забросил хозяйство на фермах Хутор Тьёдхильд и Фосс, — ответил Скули, — хотя там хорошая земля. У него на уме одни лишь шкуры белых медведей, да моржовые клыки. Он забил почти всех овец, которых ему подарили гренландцы. И его моряки сильно сомневаются, что гренландцы расщедрятся вновь, так что скоро все мы скоро будем громко урчать пустыми животами.

В разговор вмешался Олаф:
— Этот Колльбейн ведь королевский сборщик податей, так? Тогда он должен знать, как обстоят дела на фермах в других районах, и понимать, что ни о какой щедрости не может быть и речи.

Раньше Скули рассказывал о своей покойной жене, и особенно о четырёх сыновьях, но теперь он старался не упоминать об этом, возможно из-за недавней смерти младенца Асгейра Гуннарсcона. Скули с особой теплотой относился к Биргитте Лаврансдоттир и вырезал для неё небольшую круглую шкатулку из толстого основания большого оленьего рога, украсив её стенки изображениями белого медведя, тюленя и человека с луком и стрелами. Для Маргрет он выточил шесть острых игл из птичьих костей, причём эти иглы были так хитро сделаны, что ширина игольного ушка едва превышала толщину самой иглы, но даже нить из тюленьей жилы вдевалась отлично. И хотя эти подарки казались обитателям Хутора Гуннара просто восхитительными, Скули почти не замолкал и рассказывал свои истории, когда мастерил эти вещицы. В качестве благодарности Маргрет с Биргиттой сшили для Скули пару чулков тёмного оттенка из самого плотного и тёплого вадмала, сотканного Гуннаром, так что Скули стал считать жителей Хутора Гуннара своими старыми добрыми друзьями.

Полл Халльвардссон тоже наведывался на Хутор Гуннара, и рассказы Скули иногда побуждали его вспомнить истории, которые он не рассказывал ранее, — о детстве, проведённом среди бельгийских священников, о том, как он обучался пению и расписывал рукописи. Время от времени они со Скули обсуждали Великую Чуму и погрязшие в грехе города, где на ночной улице простой человек чувствовал себя беззащитным, его запросто могли избить и ограбить, или даже прикончить. Где у знатных людей столы ломились от еды, почти как у гренландцев, за исключением нескольких самых суровых зим, а простой люд даже не помышляли о подобном изобилии.

— Что касается изобилия, — сказала Маргрет, сидя за большим ткацким станком, — каждый, кто приезжал в Гренландию после Ивара Бардарсона, с тех пор как гренландцы перестали охотиться в Нордсетуре, не видел настоящего изобилия. Весь длинный летний день люди выносили из епископских амбаров заготовленные гренландцами товары, чтобы отправить их на корабле Торлейфа в Норвегию. И кроме действительно ценных товаров, на корабль загрузили ещё и мясо, кислое молоко, ворвань, птичьи яйца и другую провизию. Торлейф сказал моему отцу Асгейру, что корабль так низко сидит в воде, что его морякам всё обратное плавание в Берген придётся только и делать, что есть.

— И в самом деле, то было сытное плавание, — подтвердил Скули и рассмеялся, — совсем не похожее на наше путешествие с наместником короля Колльбейном Сигурдссоном. Кажется, и тут не обошлось без королевы: денег на припасы во время плавания выделили мало, так что моряки всю дорогу недовольно ворчали.
Такие разговоры продолжались многими вечерами, тем временем Маргрет и Биргитта пряли и ткали, Скули вырезал разные безделушки, а Гуннар починял какую-нибудь сломанную домашнюю утварь.

Однажды в самом начале зимы, когда Маргрет отправилась на близлежащие холмы расставить силки на куропаток, она неожиданно наткнулась на человека, который её сильно напугал. На нём был плащ с капюшоном из толстой овчины, который скрывала лицо, так что девушка не узнала его. Когда незнакомец вдруг появился из заросшей ивняком расщелины в скале, где чем-то занимался, она отскочила назад и вскрикнула. Маргрет продолжала пятиться, нога поехала на каменистой осыпи, так что она неминуемо упала, если бы незнакомец не ухватил её за локоть и она устояла на ногах.

В то время близ Ватнахверфи жил один преступник по прозвищу Чернобровый Торир, этот человек убил своего двоюродного брата в драке из-за лошади, и на тинге его объявили вне закона на три года. Тогда изгнанникам позволялось жить на окраинах поселения, иногда они уходили к скрелингам, а кто-то вёл жизнь отшельника, ведь изгои не могли уехать из Гренландии на корабле, как в прежние времена. Маргрет, наконец, почувствовала под ногами твёрдую опору и сказала:
— Спасибо тебе, Торир Сигмундссон.
И девушка поспешно попятилась от него подальше, ведь никто не знал, чем он занимается во время своего изгнания. И хотя она здорово испугалась, но, тем не менее, вынула из своего мешка три жирных куропатки и положила их на плоский камень у ног, а затем сказала:
— Ты окажешь мне большую услугу, если примешь в дар этих скромных птиц, Торир Сигмундссон.
Затем она медленно и осторожно попятилась, нащупывая тропинку пятками, не сводя глаз с изгоя. Маргрет наблюдала за ним, пока он не скрылся из виду, тот даже не взглянул на неё, и не подобрал куропаток. Весь обратный путь до Хутора Гуннара Маргрет бежала.

На следующий вечер, когда она вернулась из маслобойни в дом, то увидела на лавке рядом с очагом трёх тщательно ощипанных куропаток. Маргрет сразу же бросилась к двери и оглядела ближний луг в поисках изгоя. Изгнанники не раз наведывались на фермы, и на то были причины. Люди не зря опасались их появления, хотя бы из-за того, что их самих могли уличить в укрывательстве человека, объявленного вне закона. Вигдис, жена Эрленда, только и искала повода обвинить в чём-нибудь обитателей Хутора Гуннара. Кроме того, один преступник, живущий в округе Исафьорда, однажды забрался в отдалённую ферму и украл много чего из съестных припасов, проникнув на кухню и в амбар, хотя, слух о том, что при этом он убил кого-то из домочадцев, оказались выдумкой. Маргрет не заметила никого постороннего, лишь Олаф со Скули стояли возле хлева. Тогда она взяла тушки куропаток, вышла из дома и зарыла их в мусорной куче.

Затем с постели встала Биргитта, и женщины вдвоём приготовили ужин: варёную оленину в бульоне, кислое молоко и масло с измельченными красными водорослями на вяленом мясе. Вскоре пришёл Олаф и сел за стол, заглянул в свое блюдо и сказал:
— А что ещё есть перекусить? Я рассчитывал отведать вкусной запеченной куропатки.

Биргитта рассмеялась.
— Ты можешь перерыть хоть весь дом в поисках куропаток, но вряд ли найдешь их, пока мы не съедим всю оленину, что у нас есть.

Тогда Олаф огляделся. Вертел, на котором жарили птицу стоял возле очага, и не похоже, чтобы им сегодня пользовались. А единственными птицами в доме были щебечущие каменки и жаворонки Маргрет в плетёных ивовых клетках.
— Так, — заявил Олаф, — а где же тогда птицы, которые принёс нам Скули Гудмундссон? Их уже ощипали и выпотрошили, и я сам положил их на лавку.

Тогда Маргрет перевела удивлённый взгляд на Скули, который рассмеялся в бороду.
— Воистину, — сказал он, — я слыхал, что время от времени между подарком и его получателем появляется призрак, и поэтому считаю, что лучше вручить подарок лично в руки тому, кому он предназначается.

— Всякое бывает, — проворчал Олаф, — но я и вправду целый день с нетерпением ждал жареную птицу.

Позже, тем же вечером, Маргрет осталась наедине со Скули, и сказала, что ему, как дружиннику королевского наместника, не подобает иметь дела с изгоем. Услышав это, Скули вышел наружу и принёс большой плащ из овчины с капюшоном, и заявил, что Маргрет должна узнать этот плащ, и пусть он выглядит неказисто, зато очень тёплый. Его сшила для Скули одна молодая девушкой из Хутора Тьёдхильд, и заверила, что будущей зимой он в этом плаще точно не замёрзнет. На что Маргрет покраснела и отвернулась, а что случилось с теми тремя куропатками на лавке, так и осталось загадкой, которую обитатели Хутора Гуннара обсуждали ещё несколько дней.

***
Той осенью Гуннар и Храфн провели подсчет всего скота на Хуторе Гуннара и насчитали сто шестьдесят две овцы и козы, тридцать четыре коровы, а также четыре лошади, включая Милку. Тогда же Храфн привёл домой новую жену с другой фермы Ватнахверфи, женщину звали Катла. Она была довольно молода, младше Маргрет и постарше Биргитты, но часто болтала всякие глупости, поэтому обитатели Хутора Гуннара приняли её за слабоумную. Однако, Катла оказалась добродушной и работящей девушкой, в особенности если кто-то находился рядом и объяснял ей, что и как делать. Храфн подошёл к Гуннару и попросил его восстановить одну из хозяйственных построек для себя и своей новой жены. Его сыновья, которым исполнилось одиннадцать и девять лет, до сих пор ночевали в хлеву, как и сам Храфн, так продолжалось даже когда он женился на Марии. Его бывшая жена родилась на Хуторе Гуннара во времена Асгейра Гуннарсcона и после замужества предпочитала по-прежнему спать в доме. Странно, но Храфна это вполне устраивало. И тогда Олаф месте с Гуннаром и Храфном обошли все постройки хутора, пытаясь найти подходящую по размеру, и чтобы ремонт не занял много времени. Гуннар не хотел привлекать для этого наёмных работников, хотя они с Олафом мало что смыслили в строительстве.

Скоро они выбрали постройку, примерно десять локтей в длину и восемь в ширину: при Гуннаре Асгейрссоне, дедушке Гуннара, там находился амбар. Каменная кладка сохранилась в хорошем состоянии, а дерновые пласты легко нарезать заново. К тому же восточную стену постройки подпирал склон холма, так что единственной трудностью было заменить две прогнившие балки, на которых держалась крыша. Когда Олаф расковырял пальцем дерево, древесина рассыпалась в труху. Тогда Гуннар задумался, где бы ему найти два крепких бревна и чем за них расплатиться. Вскоре Полл Халльвардссон со Скули вновь пожаловали в гости; отужинав с гостями, Гуннар отодвинулся от стола и как бы невзначай заявил, что задумал небольшое строительство, если конечно, удастся найти подходящее дерево. Полл Халльвардссон сказал, что многие фермеры задумываются о строительстве, а кроме того, королевский наместник Колльбейн тоже затевает что-то подобное. Он упомянул одного фермера из Эрикова фьорда, который думает построить новый амбар, а другой фермер, живущий неподалёку от Гардара, решил пристроить к дому ещё пару комнат. Насчёт людей из Ватнахверфи или южной части поселения он ничего не может сказать, но все и так знали, что дерево в Гренландии в большой цене, и, прежде чем построить новый дом, обычно разбирали старый. Гуннар ничего на это не ответил, и они продолжили беседу на другие темы.

Когда Гуннар разговаривал с другими фермерами, или бывал в церкви, он между делом упоминал, что подумывает о строительстве, если найдёт балки, и раз за разом слышал о том, как кто-то ещё хочет что-то построить и тоже нуждается в древесине. Поговаривали и о тех, кто продавал дерево, но первых было гораздо больше, чем последних. После чего Гуннар и Олаф снова осмотрели все постройки Хутора Гуннара, выбирая, какую из них можно разобрать и вытащить балки. Но дерево в тех заброшенных постройках прогнило ещё больше, чем в будущем доме Храфна. Поэтому им ничего не оставалось, как заключить с кем-нибудь сделку. Многие фермеры Ватнахверфи советовали Гуннару обратиться к Эрленду, ведь тот владел шестью отличными брёвнами, привезёнными из Маркланда. Эти брёвна пролежали без дела много лет, и столько древесины не было ни у одного фермера в поселении. Но Гуннар сказал, что не станет обращаться к Эрленду.

Однажды из Хвальси приехал Лавранс с работниками, чтобы навестить Биргитту, и рассказал, что у одного фермера по соседству есть отличное бревно, которое тот готов отдать, и хочет взамен четырёх здоровых тёлочек, что родились от быка с Хутора Гуннара. Тогда Гуннар спросил Лавранса, видел ли он сам то бревно, и тот ответил, что видел, и тот фермер не обманывает, бревно в хорошем состоянии, хотя в длину оно всего лишь восемь локтей. Гуннар заявил, что он согласен на такую цену, если тот фермер, который был зажиточным человеком и держал работников, сам привезёт это бревно в Ватнахверфи и заберёт тёлок. Лавранс согласился и пообещал устроить сделку.

Вскоре Гуннар узнал, что Эрик Торлейфссон нашел древесину на постройку амбара у одного фермера в Исафьорде, у которого и купил восемь брёвен, причём столько дерева с лихвой хватило бы на постройку двух амбаров. Гуннар сердито заметил, что тот Эрик видимо очень жадный человек, но Полл Халльвардссон возразил, что тот заплатил на брёвна шесть коров, и к тому же прогадал, так как те брёвна оказались трухлявыми. Позже пришла новость из Сиглуфьорда от Торда Магнуссона, который сообщил, что в Альптафьорде продается дерево, но Гуннар сказал, что не знает, как перевезти большое бревно на своих двух маленьких лодках, а у того фермера, что продаёт дерево, лодки нет. Некоторое время не приходило никаких новостей, и тогда Храфн подошёл к Гуннару и сказал, что Катла день и ночь жалуется, что ей приходится спасть рядом с коровами, и стал уговаривать Гуннара пойти к Эрленду и купить древесину у него, но Гуннар отказался. Тогда Олаф со Скули занялись восстановлением постройки для Храфна и сделали всё, что в их силах.

Приближалось Рождество, так что с каждым днём земля промерзала всё сильнее, по утрам лежал иней, но снег ещё не выпал. Коровы продолжали пастись на ближнем лугу, их ещё не заперли в хлеву. В один из тех дней Гуннар заметил Вигдис, судя по всему, она направлялась на Хутор Гуннара. Тогда он обернулся к Олафу и сказал:
— В наших водах показался чужой корабль.

Олаф прищурился и ответил:
— Уверен, этот корабль несёт дурные вести, и даже перемена ветра не собьёт его с курса.

Маргрет вышла из амбара, встретила Вигдис и отвела её в дом. Немного погодя Гуннар стал расхаживать перед крыльцом, будто бы случайно споткнулся, чуть не упал и ударился о закрытую дверь. Маргрет отворила дверь, и, увидев Гуннара, удивлённо подняла бровь. Гуннар вошёл в дом и уселся за стол на лавку. Напротив него сидела Вигдис, попивая из чаши кисло молоко, перед ней на столе стояли другие закуски. Вигдис с каменным лицом оглядела Гуннара с головы до пят. Она не нахмурилась, но и не улыбнулась, затем неторопливо допила молоко, не забыв вытереть губы рукавом платья. Наконец, гостья вежливо сказала:
— Кажется, я слышала о смерти младенца Асгейра Гуннарсcона.

Гуннар кивнул.

— Нынешний год не самый удачный для рождения детей.

Гуннар опять кивнул.

Она отодвинула чашу и другие закуски и посмотрела на Маргрет, но обратилась к Гуннару:
— В округе поговаривают, что ты задумал строительство, и уже подыскал древесину в Альптафьорде.

— Я тоже слышал, что в Альптафьорде продается дерево, и простят за него недорого.

— Альптафьорд далеко отсюда.

— Недалеко от птичьих скал, куда мой отец обычно брал нас собирать яйца.

— До сезона сбора яиц ещё долго.

Гуннар пожал плечами.

Вигдис взглянула на него.
— Легко тебе быть таким бездушным. А о Катле ты подумал, каково ей живётся?

— На Хуторе Гуннара есть свободные спальные ниши. И Катле нет нужды жаловаться соседям, чтобы они побеспокоились о её ночлеге.

— Пять коров — совсем небольшая цена за балку, до которой к тому же рукой подать.

— А разве кому-нибудь поблизости нужны балки?

— На одной ферме поблизости есть наполовину построенный дом, который можно достроить ещё до Рождества.

Гуннар отодвинулся, опёрся спиной о стену дома и закрыл глаза. Он сидел так довольно долго, а затем произнёс:
— Совершенно случайно мы тоже занялись постройкой нового дома на ферме. Но нам не нужна древесина.
Затем Гуннар надолго замолк, и как будто бы уснул. Через некоторое время Вигдис попросила Маргрет помочь ей подняться из-за стола. Маргрет помогла, и тогда Вигдис сказала:
— Сдаётся мне, что люди на Хуторе Гуннара совсем не хотят наладить дружеские отношения с ближайшими соседями, ведь всем в Ватнахверфи известно, как Гуннар Асгейрссон лелеет давнишние обиды.
Она пару раз взглянула на Гуннара, но тот так и не открыл глаз. Маргрет проводила Вигдис до тропы на Хутор Кетиля. На следующий день Гуннар вернулся к постройке и помогал Олафу укладывать пласты дёрна. Но к тому времени земля уже слишком промёрзла, чтобы резать дёрн, и Олаф заявил, что зима — неподходящее время для укладки стен. В тот же день, после вечерней трапезы Гуннар объявил, что если сыновья Храфна уже достаточно взрослые, чтобы спать в хлеву одни, в то время как их отец будет ночевать в новом доме, то пусть они и дальше спят там же, а Храфн и Катла отныне могут спать в спальной нише Ингрид. Пастух согласился, и с того дня Катла и Храфн перебрались на зиму в большой дом.

***
Наступило Рождество, земля окончательно промёрзла, настало подходящее время для путешествий. Снег выпал только на севере, в Исафьорде, так что в этом году особенно много людей отправилось в Гардар, чтобы посетить Рождественскую службу и попировать. С тех пор как фьорды сковал толстый лёд, многие добирались до Гардара на коньках, сделанных из оленьих рогов, другие же приехали верхом, так что на огромном лугу Гардара в ту пору паслось много лошадей. На Хуторе Гуннара остались приглядывать за скотом Олаф и сыновья Храфна. Олаф заявил, что у него полно дел на ферме, и к тому же в Гардаре слишком много священников, включая епископа. Тогда Маргрет сказала, что тоже останется, но потом передумала, так как Биргитта Лаврансдоттир попросила её поехать с ней.

На пиру многие гренландцы в первый раз как следует разглядели Колльбейна Сигурдссона, его дружинников и моряков, которые сидели рядом с высоким креслом королевского наместника. Маргрет с интересом разглядывала Колльбейна, это был темноволосый человек с округлым лицом и маленькими глазами. Он носил дорогие меха, словно епископ, но не потому, что мёрз, а скорее для виду, небрежно накинув меховой плащ на плечи. Её друг Скули сидел рядом с Колльбейном, и Маргрет не раз замечала, как Колльбейн обращался к Скули, расспрашивая его о том или ином присутствующем на пиру. Пару раз глаза наместника скользнули по Маргрет, и однажды она прочитала по губам Скули, когда тот произнёс "Маргрет Асгейрсдоттир", и хотя Скули смотрел прямо на неё, его взгляд ничем не выделял её от остальных. Колльбейн мельком глянул на Гуннара, но его больше интересовали зажиточные фермеры, и он уставился на Эрленда Кетильссона, пока это не стало казаться слишком нескромным. Остроглазая Биргитта Лаврансдоттир, в свою очередь, наблюдала за королевским наместником, и прошептала Маргрет, что тот так смотрит на Эрленда, будто хочет пересчитать всех его коров, запертых на зиму в хлеву. Эрленд с Вигдис улыбались епископу и преподобному Йону, они привезли священникам шесть кругов сыра со своей фермы.

Дары, привезённые гренландцами в Гардар, сложили вместе и получилась немалая куча, хотя основную массу составляли скромные продукты домашнего хозяйства: рулоны вадмала, овчины, и немного искусно сплетённой тесьмы из цветных нитей для украшения одежды. Давно минуло время, когда скамьи большого зала Гардара ломились, заваленные медвежьими шкурами, моржовыми бивнями, ирландским серебром и рукописями из Нормандии и Йорка, шёлковыми тканями из Италии и Франции, ведь тогда гренландцы путешествовали по всему миру. Но, тем не менее, фермеры и их жёны кивали на внушительную кучу даров епископу, и хвастались друг перед другом, кто что привёз, обсуждали события, произошедшие после охоты на оленей, и делились новостями.

Поднялся епископ и благословил праздничный пир, его необычайно низкий голос всё ещё рокотал по залу, когда он оглядел всех собравшихся гостей, и его глаза вспыхнули привычным огнём. Епископ Альф глубоко вздохнул и начал:
— Господь, благослови же этот драгоценный хлеб и вино, оказавшийся здесь благодаря благополучному прибытию Колльбейна Сигурдссона. Благослови и самого Колльбейна, которому оказана честь представлять власть великого короля Хакона, его супруги королевы Маргариты и старого короля Магнуса, которые хотя иногда и забывают о своих преданных подданных в Гренландии, но в этом году не оставили нас без внимания. И мы просим тебя, Господи, благословить оленье мясо, добытое во время большой охоты на острове Хрейнси, которое ты даровал нам, явив свою щедрость. Для остальной нашей пищи мы тоже просим твоего благословения, так как лишь по твоей милости едим мы день за днём, иногда сытно, а иногда и скудно, но всегда достаточно для наших нужд.
Казалось, на этом у епископа закончились силы, и он осел в кресло, и тогда прозвучал голос преподобного Йона:
— За все эти блага, а также за твоё благословение, благодарим тебя, Господи!
Маргрет вытянула шею, чтобы взглянуть на епископа, как и все сидящие рядом с ней. Епископ слабо взмахнул рукой, подав знак гостям приступать к трапезе, и вскоре зал наполнился шумом пира.

За столами замелькали чаши и хлеба, и Маргрет показалось, что в зале стало слишком шумно и дымно, и, хотя голоса Гуннара и Биргитты, которые сидели с ней рядом, звучали непривычно громко, она с трудом понимала, о чём они говорят, так как все вокруг говорили ещё громче. Маргрет во многом походила на своего дядю Хаука, она не любила пиры и большие сборища народа, поэтому встала из-за стола и стала пробираться на улицу.

Скованный морозом огромный ближний луг Гардара раскинулся от ног Маргрет и до самого фьорда, где слабо мерцал бледный лёд. Девушка глубоко вдохнула морозный воздух и, обернувшись, увидела, как к ней шагает Скули, облачённый в красно-синий королевский наряд, и даже его волосы были тщательно убраны красными и синими лентами. Он казался Маргрет таким же красавцем, как и много лет назад, когда зимовал на Хуторе Гуннара и вырезал для неё грузик для веретена с улыбающейся рожицей. Она так и не воспользовалась его подарком, а много лет носила его в суме. Когда он подошёл, то показался ей куда привлекательнее Олафа Финнбогасона, и теплые воспоминания о их былой встрече накатили на неё, и стали ближе, чем прожитые ранее годы.

Скули остановился перед ней и сказал:
— Маргрет Асгейрсдоттир, мне показалось, что ты вдруг побледнела, сидя за столом, и покинула праздничный зал. Тебе нездоровится? Может из-за хлеба? И в самом деле, тот хлеб нехорош.

— Нет.
Она отвернулась и оглядела большой ближний луг Гардара, потом перевела взгляд на внушительных размеров хлев, где до весны заперли многочисленных епископских коров. Скули сделал шаг назад и произнёс привычным тоном:
— С тех пор, как сюда приехал епископ, Гардар процветает, хотя другим фермам приходится туго, я уж точно знаю.

— Так и есть, и хотя некоторые, наоборот, разбогатели, а остальные бедняки винят Гардар. Епископ подобен буре или другому вмешательству Господа, что может принести добро или беду, и пусть я не держу зла на епископа, но мой брат Гуннар, похоже, ненавидит его. Об этом не часто, но поговаривают.

Они стояли и наблюдали за работниками, которые волокли по замёрзшей земле огромные охапки сена в хлев. Скули заметил, что способ, которым гренландцы таскают корм для скотины, всё ещё кажется ему забавным, но Маргрет перебила его.
— Ты слыхал историю о том, как Олаф вернулся на Хутор Гуннара?

— Нет.

— Однажды парень по имени Одун, теперь он служит священником, пришёл к нам из Гардара, чтобы забрать Олафа, который должен был продолжить обучение на священника под руководством епископа. Олаф ушёл из Гардара на Хутор Гуннара много лет назад. В первый день отъезда Олафа наши люди бестолково топтались на месте, словно овцы, и не только Гуннар с Биргиттой, которая была тогда совсем как дитя. Я сама едва ли соображала, что нужно собрать на стол, или приготовить сыворотку, хотя и занималась этим с тех пор, как мне исполнилось пять зим. Гуннар уселся на скамью и стал рассказывать сказку, и Биргитта вместе с работниками всё утро слушали его. Я отправилась на холмы, расставить силки и собрать травы, но все мои силки запутались, и я ничего не собрала.
Она замолчала и взглянула на Скули, тот был очень хорош собой. Тогда она продолжила:
— Тогда я совсем отчаялась, так как поняла, что большая отцовская ферма оказалась в руках глупцов, и что Гуннар и я, и Биргитта, это невинное дитя, очень скоро будем голодать. Так мы почти ничего не делали ещё два или три дня, хотя нам повезло, что скот всё ещё пасся на холмах. Мне кажется, если бы это случилось в другое время года, у нас не хватило бы ума даже покормить скотину.

— И вот, на третий день к нам пришли священники Йон и Полл Халльвардссон, и я сразу же поняла, что они пришли из-за Олафа, хотя поначалу они долго говорили о другом. Нам повезло, что именно наш добрый друг Полл Халльвардссон первым спросил меня прямо — правда ли, что я помолвлена с Олафом, и в его взгляде я увидела, что Олафу очень плохо в Гардаре, как и нам без него на ферме, и поэтому я сказала, что это правда. Одна из наших работниц незаметно ускользнула и передала эту новость Гуннару, и когда Йон заговорил с ним о помолвке, мой брат тоже подтвердил, что помолвка состоялась. Так что спустя день или два Олаф вернулся, и голод нам больше не грозил. А в тот год наша ферма процветала, и вряд ли кто-то ещё в Восточном поселении мог похвастаться тем же.

— Мне кажется, ты не сделала ничего дурного, чтобы вернуть в свою семью такого хозяйственного фермера, как Олаф. Но при дворе королевы Маргариты и в великих домах Норвегии и Дании не считается зазорным, если мужчина любуется замужней женщиной, и восхищается её изящной фигурой или находит совершенным цвет её глаз.
Он дотронулся до одной из её кос и сказал:
— На самом деле, у редкой женщины после замужества волосы продолжают оставаться такими же густыми и светлыми, как девичестве, но твои косы толще мужского запястья, и такие же светлые, как сено в солнечный день.

Маргрет почувствовала, как залилась краской, и сказала:
— У нас, на Хуторе Гуннара замужние женщины порой ходят с непокрытой головой, и за это стыд нам и позор.

— Тем не менее, вряд ли мужские глаза способны причинить вред целомудренной женщине, скорее наоборот, восхищённый взгляд мужчины может оказать чужой жене честь и хвалу, ничуть не компрометируя её.

— Мне кажется, мы слишком заговорились и нас могут хватиться на пиру.
Она повернулась и зашагала обратно, даже не оглянувшись на него.

В тот год после рождества сильно похолодало и выпало много снега, так что овцы и лошади не могли докопаться до травы. Так как годом ранее в поселении свирепствовала рвотная хворь, совсем немногие фермеры сумели отогнать овец к берегам фьордов, чтобы животные питались водорослями. Почти все сидели у своих очагов, завернувшись в плащи и меха, и надеялись, что в этом году Господь позаботится об их овцах. Кое-где, в низинах и долинах рек, коровники замело снегом по самую крышу, так что людям приходилось то и дело расчищать отверстия, чтобы животные не задохнулись. Другими словами, та зима выдалась особенно лютой, и люди то и дело обсуждали это до конца декабря, то есть до дня святого Торфинна, когда в Эриковом фьорде произошло одно загадочное событие. На одной маленькой ферме, которую называли Мэл, что означает "камень", вместе с сыном жил человек по имени Хельги Гримссон. Однажды, после сильного бурана Хельги отправился на поиски своих овец и нашёл всех двадцать шесть животных: они лежали на снегу с перерезанными глотками и уже заледенели.

Вскоре после этого, Хельги приснился один и тот же сон две ночи подряд. В том сне он видел, как с холмов на его луг, будто вражеская армия, надвигается стена огня, сжигая всё на своём пути, и оба раза он чувствовал, что горит сам. На утро после второго сна, Хельги разобрал южную стену своего коровника, и, вывел на снег коров и дал им немного сена. Вечером он не стал загонять коров обратно, хотя и не мог сказать почему. Ночью коровник загорелся, сгорел весь навоз и сушёный дёрн, но благодаря предусмотрительности Хельги, коровы не пострадали. Тогда Хельги решил оставить свою ферму и отправился в Гардар. Там он нанялся в работники, а своего сына отдал епископу, чтобы тот обучал мальчика на священника. Люди оживлённо обсуждали эти необычные события, и многие гадали, не случится ли что-нибудь подобное в Гардаре, так как и Хельги и его сын поселились в резиденции епископа, но жизнь в Гардаре шла своим чередом. А потом пришла весна.

Однажды, перед началом весенних работ, Гуннар отправился верхом в Гардар, где и заночевал. Весь следующий день он беседовал со своими давними знакомыми, но все заметили, как он разговорился с фермером Хельги. После чего Гуннар вернулся домой. В итоге, когда весенние работы закончились, овец перегнали на летние пастбища в горы, а фьорды освободились ото льда, на Хутор Гуннара на большой лодке, принадлежащей Осмунду Тордарсону, привезли четыре больших бревна. Хельги согласился разобрать свой злополучный дом в Мэле, и Гуннар купил у него брёвна, отдав за каждое бревно по корове. Животных перевезли в Гардар на той же самой лодке, и их держали в большом стаде Гардара вместе с собственными коровами Хельги. После этого люди в Ватнахверфи обсуждали, какую выгодную сделку совершил Гуннар, к тому же ему не пришлось далеко ехать за деревом. Другие считали, что Гуннар больше нанёс этим серьёзное оскорбление Эрленду Кетильссону, чем выгадал сам. Олаф с Гуннаром восстановили бывший амбар для нового жилья Храфна и Катлы, а затем Гуннар пустил слух, что у него есть три бревна на продажу. Загадочные события в Мэле никто так и не смог объяснить, хотя люди толковали об этом довольно долго.

***
Скули Гудмундссон давно свыкся с постоянными жалобами Колльбейна Сигурдссона на трудности, с которыми тот постоянно сталкивался на Хуторе Тьёдхильд. Конечно, жизнь здесь была не такой комфортной, как при королевском дворе, или в двух норвежских поместьях, приобретённых Колльбейном, но по сравнению тем, как гренландцы выживали на беднейших фермах, норвежцы жили на широкую ногу. Колльбейн часто наведывался то в Гардар, то в Братталид, и неустанно расспрашивал о зажиточных землевладельцах из других районов — большие ли у них дома, сколько сена они заготовили на зиму, много ли у них овец, коров и лошадей, а также сколько у них работников. Он объяснял свой интерес необходимостью ведения учёта, так как король через своего доверенного сборщика податей должен знать, каким имуществом владеют гренландцы, и какая часть от этого причитается королю. Время от времени Колльбейн садился за бумаги вместе с писарем, англичанином Мартином из Честера, но от этого было мало толку, потому что говорил Колльбейн много, а делал мало. Гораздо больше усилий он прилагал, выпрашивая у соседей то одно, то другое. Через некоторое время посиделки с Мартином стали проводиться всё реже и реже, так как королевский двор казался Колльбейну всё дальше и дальше.

Все дружинники Колльбейна были моряками или горожанами, кроме Скули и ещё двух братьев, фермерских сыновей Эгиля и Эрика, родом из Вестфолда. Эти трое часто рассказывали, какими богатыми раньше были фермы Хутор Тьёдхильд и Фосс, с обширными лугами, удобренными навозом, крепкими постройками, куда была проведена вода из ручья. Но с таким нерадивым хозяином как Колльбейн, им не под силу вести всё это хозяйство, и в итоге Эгиль, Эрик, да и Скули тоже, предпочитали держаться подальше от Хутора Тьёдхильд.

Весной того года Скули Гудмундссон начал встречаться с Маргрет Асгейрсдоттир на холмах близ Ватнахверфи, где она по привычке гуляла, расставляя силки на птиц и собирая травы. Он часто восхищался её фигурой и прекрасным лицом, при этом говорил столько красивых слов, которые она ни от кого ранее не слышала, и совсем скоро Маргрет поймала себя на мысли, что ей приятно слышать такие речи. Истории Скули казались ей неиссякаемыми: он часто делился случаями из жизни Колльбейна, которые её смешили, или рассказывал о том, как живут простые люди в Норвегии, или о порядках при дворе Хакона и Маргариты. Особенно её поражали придворные истории. Иногда он вспоминал свою жизнь и озвучивал свои мысли, чем немало заинтриговал Маргрет. Скули не забывал каждый раз дарить ей скромные подарки, и то и дело мастерил какую-нибудь очередную безделушку.

Их встречи происходили не слишком часто, но не так уж и редко, и никак не влияли на ставшие привычными визиты Скули на Хутор Гуннара, домочадцы всегда радовались его появлению, и особенно когда он помог им с постройкой нового дома. Лишь Маргрет опасалась появления Скули, но в то же время с нетерпением ждала его, и впадала в уныние, когда Скули не приходил более трёх дней. Порой остроглазая Биргитта поглядывала на неё и говорила, что, Маргрет кажется чем-то взволнована и обеспокоена. Олаф Финнбогасон ничего не замечал, так как проводил почти всё время на ферме: то занимался постройкой дома для Храфна и Катлы, то принимал роды у овец и коров. Как раз в то время его любимая кобыла Микла разродилась здоровым жеребёнком серой масти. У Олафа хватало и другой работы на ферме, он ещё больше разошёлся в плечах, и в округе стали говорить о нём как о могучем силаче, так что его стали приглашать на другие фермы чтобы он помог обуздать строптивых быков и жеребцов. После семнадцати лет упорного труда на ферме его внушительный живот был крепок и твёрд, а мышцы на бёдрах вздувались буграми .

Скули отличался от Олафа буквально во всём. Один был темноволосым, а другой светлым. Первый мог похвастаться крепкими ногами и мускулистыми бёдрами, а второй сильными руками и широкими плечами. Олаф коротко обрезал волосы и ходил простоволосым, тогда как волосы Скули достигали ему плеч, а на голове он носил цветную шапочку, по моде, принятой при дворе в Норвегии. Олаф обычно мало говорил, лишь иногда отпускал шутки, а Скули охотно болтал по любому поводу. Олаф жил сначала в Гардаре, а потом на Хуторе Гуннара, а Скули успел побывать во многих местах и многое повидал. Олаф, как настоящий гренландец, точно также проведёт всю оставшуюся жизнь, следуя своим обычным привычкам. Скули рано или поздно покинет Гренландию, как и в прошлый раз. Круглый год Олаф делает и переделывает одну и ту же работу, и всё повторяется на следующий. Скули сегодня может прилаживать хитроумную ручку для ножа, а завтра вырезает искусную шахматную фигуру, или другую безделицу, которую можно взять в руки и любоваться ей снова и снова. Один видит перед глазами лишь домашний луг, коровник, дом, маслобойню и так же по-хозяйски смотрит на свою семью, да и на Маргрет. Другой же не сводит с Маргрет глаз, он любуется её причёской и глазами, вожделенно смотрит на её руки, грудь, округлые бёдра, ему нравится походка Маргрет, он восторгается всякими пустяками, например тем, как она скидывает плащ или поворачивает голову. После встреч со Скули Маргрет тоже стала любоваться то своими ладонями, то наблюдать, как колышется её юбка. Порой она ощущала одновременно смущение и возбуждение, а когда эти чувства проходили, она жаждала, чтобы так повторилось снова.

Скули тоже сильно влекло к Маргрет Асгейрсдоттир, и он ясно видел изменения, произошедшие с ней со времён Торлейфа и до приезда Колльбейна, так что представлял её двумя разными созданиями: как женщину и как призрак девочки, или как девочку и призрак женщины. В конце концов, когда он не был с ней, ему очень хотелось повидать Маргрет и удовлетворить своё влечение, но, когда Скули находился с ней рядом, его страсть ничуть не утихала, а наоборот, только усиливалась. Он постоянно подмечал то её взгляд, то жест, но когда говорил ей об этом, то сбивался, и приходилось заводить речь о чём-то другом. Скули пожалел, что не выучился читать, потому что слышал стихи, которые посвящают женщинам, где превозносят их добродетели, но не смог вспомнить ни одного. Однажды он услышал проповедь, основанную на тексте Песни Песней царя Соломона, где воспевались прелести Божьей Церкви, но он понял её буквально. Горя от стыда, Скули подошёл к преподобному Поллу Халльвардссону и попросил священника разжечь в нём огонь Святого Писания.

Кроме того, Маргрет совсем не походила на жену Скули, и теперь, когда он проводил время с девушкой из Гренландии, он никак не мог забыть свою жену. Та была весёлой и общительной, а его новая подруга серьёзной и молчаливой. Скули вспоминал и жену, и своих сыновей тоже, и понимая, что ничего не может изменить, скучал по ним всё больше и больше, пока не понял, что лишь одна Маргрет, которая ни внешностью, ни поведением не походила на его жену, может залечить его душевные раны и унять тоску. В конце концов, когда пришла весна, земля оттаяла и показалась трава, у Маргрет появился предлог проводить на холмах целые дни. Скули и Маргрет возлежали друг с другом как муж и жена, и Маргрет призналась Скули, что со дня, когда Гуннар Асгейрссон устроил для них свадебный пир, она ни разу не была близка с Олафом.

Что касается Гуннара Асгейрссона и его жены Биргитты Лаврансдоттир, той зимой, когда умер их первенец, они окончательно повзрослели. Гуннару в то время исполнилось двадцать две зимы, он был в самом расцвете сил, такой же высокий как Хаук Гуннарссон, и похожий скорее на него, чем на Асгейра. Он отличался длинными руками и ногами, и даже походкой напоминал дядю, хотя Гуннар совсем не обладал охотничьими навыками Хаука Гуннарсcона. Биргитта Лаврансдоттир, которой исполнилось семнадцать зим, стала дня него подходящей спутницей, и люди считали их благополучной парой. Биргитта хоть и была невысокого роста, но коренастой, проворной и сильной женщиной. Её волосы чуть потемнели и немного поредели, так что она не забывала носить свой головной убор.

Однажды по весне Биргитта подозвала Катлу и подарила ей две меры вадмала на платье, и меру на рубахи для сыновей Храфна. Также она вручила ей костяную ложку, украшенную искусной резьбой, да к тому же с чехлом и застёжкой, и поблагодарила её за хорошую работу и преданность. Они вместе отправились в маслобойню и пересчитали все сыры, куски сливочного масла и чаны с кислым молоком. Биргитта сказала, что во времена Асгейра Гуннарсcона за лето заготавливали столько молочных продуктов, что всё они не помещались в маслобойне, а хранилось в отдельном амбаре. Дальше они отправились в амбар, где хранилась вяленая тюленина. Так как недавно закончилась зима и началась весна, тюленины сильно поубавилось, и Биргитта сказала, что уже совсем скоро они повесят сушиться свежее мясо, которого хватит на целый год, так что можно будет без зазрения совести выбросить плохие или подгнившие куски. После они осмотрели чаны с топлёным и засоленным тюленьим жиром, жерди с вяленой олениной и другим мясом. Затем женщины вытащили все рулоны вадмала, а также все меха и овечьи шкуры, и Биргитта тщательно осмотрела каждую, прежде чем убрать обратно. После чего она обошла всю ферму и пристально оглядела все постройки, весь скот, две маленькие лодки и телегу, а также каменную ограду по границе их ближнего поля. Она прогулялась по лугу и долго смотрела на землю Эрленда, где копошились его работники. Несколько поколений этот участок земли считался вторым лугом Хутора Гуннара, и одаривал обитателей Хутора Гуннара благами, обеспечивающими их достаток. За этими занятиями она провела два дня.

И вот, сидя за вечерней трапезой. Биргитта заявила Гуннару:
— Бедняк похож на фермера, чья ферма стоит на низком острове. Когда река разливается и подтапливает его луг, он рад, что догадался отогнать овец повыше. Но когда вода поднимается ещё выше и уносит его овец, он радуется, что загнал коров на крышу хлева, где они щиплют траву. Но когда коровы тоже тонут, он благодарит Господа за лодку, в которую сажает своих детей. Когда и лодку залило водой и дети погибли, он всё равно не унывает, так как умеет плавать, и плывёт, пока не выбивается из сил и тонет. Богач же более предусмотрителен, его ферма на высоком берегу, и он никогда не полагается на удачу, и каждый год готов к тому, что река может выйти из берегов.

— Наверное, так и есть, — сказал Гуннар.

Биргитта взглянула на него и сказала:
— Я спросила Лавранса на Пасху, когда его отец выносил коров из хлева. И он рассказал мне, что обычно это происходило, когда ночи становились короткими, почти как летом, но пару раз бывало и пораньше, ближе к началу Великого Поста. Теперь ему ни разу не удавалось вытащить коров на поле к началу мая до дня святого Халльварда, не говоря уже о Великом Посте. Однажды он вынес коров через неделю после Пасхи и посчитал это большой удачей.

— Я и сам слыхал о подобном, да только память у стариков слабовата.

— Есть ещё кое-что, что ты возможно, захочешь услышать.

— Пожалуй.

Биргитта подняла взгляд, посмотрела Гуннару в глаза и сказала:
— Частенько Колльгрим, отец Лавранса, вообще не вытаскивал коров на луг, а выводил их, потому что в те времена сена хватало на всю зиму, так что коровы не голодали, а по весне выходили из хлева сами.

— А вот это больше похоже на правду.

Тогда Биргитта сказала:
— Под наводнением можно считать и другие бедствия.

После этого разговора Гуннар тоже взял в привычку поглядывать за работой на лугу Эрленда, а Биргитта стала почти такой же бережливой и рачительной хозяйкой, как Вигдис, так что обитатели Хутора Гуннара иногда посмеивались и звали её проверить свои пустые блюда, когда заканчивали трапезу. Однако Биргитту нельзя было назвать скупой, она щедро кормила домочадцев, переняв у Маргрет обязанность готовить пищу, к тому же ей помогала Катла. Этим летом Биргитта отправила старшего сына Храфна в Хвальсифьорд с двадцатью овцами и ягнятами, которые отныне стали пастись на тучном пастбище Лавранса, и так продолжалось в течение многих лет, так что через некоторое время на Хуторе Лавранса паслось больше овец с Хутора Гуннара, чем своих собственных. Стадо Хутора Гуннара заметно увеличилось, и стало таким же многочисленным, как во времена Асгейра и Хельги Ингвадоттир, но по осени пришлось забить гораздо больше животных, чем это делал Асгейр, потому что сена на зиму на всех не хватало.

А ещё той весной Биргитта с Катлой каждое воскресенье стали ходить в церковь на службы, и Биргитта подружилась с несколькими женщинами из округи Ватнахверфи, и впервые с тех пор, как она сюда переехала, у неё появились подруги. После этого многие стали хвалить её за красоту и сообразительность, она показала себя бойкой девушкой, не стеснялась спрашивать других женщин совета обо всём на свете: от приготовления пищи, до рождения здоровых детей, и часто сокрушалась из-за своего невежества и восхищалась мудростью более опытных женщин. Теперь некоторые стали поговаривать, что тугодуму Гуннару несказанно повезло с женой, но остальные считали, что, возможно, Гуннар не такой уж тугодум, каким его считали раньше.

Однажды, как обычно, Маргрет и Скули встретились на холмах, и снова болтали о том и о сём, пока не коснулось королевы Маргариты и её придворных дам. Скули заявил, что для этих женщин самое важное — их наряды, и они всегда старались носить платья ярких расцветок, искристые меха, искусно украшенные головные уборы, которые по форме и назначению походили на головной убор Маргрет, но отличались богатым убранством, так как придворные дамы всеми силами старались привлечь взгляды мужчин, особое внимание уделяя лицу и причёске. Например, если нанести на щёки пурпурный, красный или розовый цвета, то женское лицо становится более привлекательным. Некоторые использовали гораздо более смелые уловки, такие как вырез на платье, великолепно демонстрирующий очертания женской груди, либо носили вуаль из легчайшей ткани, или затягивали шнуровку и добивались высокой и тонкой талии. Сама королева предпочитала носить рукава особой формы — они плотно облегали плечи, а затем постепенно расширялись к ладони, а иногда и вовсе ниспадали до самого пола. Зимние наряды подбивались мехами, привезёнными из далёкой Руси, а летние платья украшали вырезами и богатой вышивкой, и жена Скули как раз работала при дворе королевы белошвейкой. Скули говорил неторопливо, наблюдая как Маргрет расставляет силки, и даже когда он рассказывал о своей жене, то говорил отвлечённо, в своей привычной лёгкой манере. А во Франции, как он слышал, наряжались ещё более диковинно: мужчины носили обувь, в которой едва ли могли ходить, а их наряд состоял из некого подобия рубахи и чулков, причём разного цвета на каждой ноге. Он ещё немного поговорил об одежде, потом перешёл на собак, поведав, что король Хакон держит многочисленную свору ирландских волкодавов, которых с виду не отличить от волков, и псы свободно разгуливают по королевскому дворцу, пугая посетителей. Вскоре им пришла пора расстаться, и Маргрет, изящно покачивая бедрами, отягощённая ношей из мелких животных и птиц, и всего того, что ей удалось собрать, отправилась домой, не оглядываясь. Скули обычно возвращался на ужин и ночлег в церковь Ундир Хёфди, потому что особенно приглянулся "жене" старого преподобного Николая.

Той ночью Маргрет взяла в постель маленький светильник на тюленьем жире, а когда все уснули, бесшумно выскользнула из спальной ниши. Она обошла все сундуки, осторожно открывая крышку каждого и тщательно осматривала содержимое, так как когда Биргитта проводила учёт всему хозяйству Хутора Гуннара, то не забыла перебрать и сундуки. Наконец, Маргрет нашла то, что искала — рулон алого шёлка из Бергена, который Биргитта привезла с собой в качестве приданого. Время от времени начинались и утихали споры о том, как поступить с этим шелком. Порой Гуннар предлагал подарить ткань епископу, или отдать в церковь Ундир Хёфди, как часть церковной десятины, но Биргитта отказывалась, и говорила, что рассчитывала оставить шёлк своим детям. А когда Биргитта хотела пожертвовать ткань церкви после своего видения Святой Девы с младенцем на ближнем лугу, или после потери первенца, тогда Гуннар не соглашался, так что шёлк продолжал лежать без дела. В конце концов, это была единственная шёлковая ткань в Ватнахверфи. Маргрет приложила ткань к щеке и обернула вокруг шеи, затем бережно свернула шёлк в рулон и снова спрятала, на этот раз в свой сундук. Ей показалось, что её охватил странный жар, который можно унять только прикосновением холодного шёлка.

С той ночи Маргрет стала ждать удобного случая, когда все уйдут из дома. Это произошло довольно скоро, когда Биргитта и Катла, как обычно, отправились на службу в церковь Ундир Хёфди, Гуннар уехал в Гардар, а Олаф вместе с Храфном и его сыновьями стригли в горах овец. Тогда Маргрет достала шёлк, расстелила его, и, очень быстро, словно в исступлении, раскроила ткань на платье. Потом она будто бы очнулась от лихорадки, и, внезапно поняв, что натворила, не на шутку перепугалась, так что скатала вырезанные лоскуты в рулон и спрятала его обратно в свой сундук.

Вскоре после этого они со Скули вновь повстречалась в горах, тот облачился в особенно яркий наряд светло-голубого и зелёного цвета, в то время как Маргрет была в своём повседневном платье из неокрашенного домотканого вадмала лилового оттенка. Тогда она будто невзначай спросила:
— Откуда у тебя одежда таких диковинных цветов?

Скули попятился, оглядел себя и рассмеялся.
— Мой господин был бы немало польщён твоим словам, потому что все его дружинники в усадьбе всегда носят такую одежду, кроме тех, кто работает в поле. В Норвегии сейчас принято одеваться в яркие наряды, и никто уже не носит такую простую одежду, так как ты, моя принцесса викингов.
После этих слов он заключил ей в объятья, и они больше не разговаривали о нарядах, а занимались любовью, что ничуть не утолило тот особый жар, который снова охватил Маргрет, и она вскоре рассталась со Скули и вернулась домой.

Тем временем на Хуторе Гуннара кипела жизнь, все находились дома, Биргитта без устали болтала и задавала вопросы, то и дело бегая из дома на улицу и обратно. Поэтому Маргрет держалась подальше от сундука, хотя он так и жёг ей глаза, и она едва сдерживалась, её так и тянуло к сундуку, почти также как к Скули. Сначала они готовили пищу, затем сели за вечернюю трапезу, после чего Гуннар с Олафом надолго задержались за столом и обсуждали недавнюю стрижку овец. Затем Биргитта, сидящая рядом с Гуннаром, попросила мужа рассказать ей сказку. Тогда он рассказал историю двух женщин — Гудрид Торбьёрндоттир и Фрейдис Эриксдоттир, которые приходились роднёй счастливчику Лейфу Эрикссону.

Эта сага довольно популярна среди гренландцев, потому что касается их любимых тем — Винланда и родичей Эрика Рыжего. Главными героинями этой саги были две женщины: хорошая и дурная, и многие рассматривали эту историю как пример женского своеволия, потому что Фрейдис Эриксдоттир упрямо поступала по-своему, что в итоге привело к смерти десятков мужчин, и при этом она самолично зарубила топором несколько женщин. История была довольно длинной, так что Олаф уснул, а Храфн с Катлой ушли в свой дом, ну а Маргрет с нетерпением дослушала рассказ Гуннара до конца, в этот раз сага показалась ей невыносимо длинной. Гуннар закончил историю такими словами:
— Жизнь Гудрид сложилась совсем иначе, она пережила трёх богатых мужей, каждый был краше другого. Она спокойно умерла в постели, в окружении своих сыновей, в том числе Снорри, первого ребёнка, рождённого в Винланде.
Биргитта прижалась к его руке, зевнула и сказала:
— Я и не думала, что эта история такая длинная, — она улыбнулась, — думаю, Вигдис с удовольствием послушала бы её, уверена, она сравнила бы себя с Гудрид, такой богатой и благочестивой женщиной. Но Гуннар, объясни мне, как так получилось, что те семь женщин стояли и смотрели как Фрейдис убивает их одну за одной, и те двадцать мужчин тоже? Должно быть, эта Фрейдис сильно на них разозлилась.
Гуннар пожал плечами и рассмеялся, затем они оба отправились спать, и их голоса постепенно стихли.

После этого Маргрет наконец подошла к своему сундуку, открыла крышку и вынула лоскут алого шёлка и веретено, а затем принялась распускать шелковую ткань и скручивать несколько шелковых нитей вместе, суча толстую красную нить, пригодную для шитья. Работа была не сложная, и Маргрет хотела закончить за светлую весеннюю ночь, поэтому трудилась очень споро, то сучила нить, то наматывала её по всей длине оленьего рога. Пару раз она поднималась и убирала в сундук лоскуты шёлка, которые не распустила, но каждый раз снова доставала новый. После того как Маргрет закончила сучить нить, она села, прижав к себе рулон ткани, и долго не выпускала его из рук, и снова спрятала в сундук лишь перед восходом солнца, когда проснулся Олаф, чтобы приняться за утренние работы.

Как обычно Олаф вышел умыться на улицу, и Маргрет выставила на стол его привычную утреннюю еду. В тот день, когда вернулся Олаф, она была готова сказать ему многое: о том, как его любил Асгейр, о том, каким работящим и незаменимым тружеником он был на Хуторе Гуннара, о том, как она благодарна ему за то, что он спас всех их от голода. И даже сейчас они сильно зависели от Олафа. Эти слова были готовы сорваться с её губ каждый раз, когда она видела его перед собой. Но когда он вошёл и сел за стол, по привычке обмакнув кусок вяленой тюленины в кислое молоко, Маргрет стояла рядом и молчала. Она смотрела на мужа и не могла вымолвить ни слова благодарности человеку, который сутуло сидел перед ней на скамье, нависнув широкими плечами над блюдом, будто бы загораживая его от белых медведей. Его голова повязана полосой вадмала до самых глаз, чтобы пот не заливал глаз. Быстро перекусив, Олаф сказал ей, что весь день проведёт за работой на ближнем лугу, поднялся из-за стола и вышел из дома, прихватив кожаную суму, набитую сыром и сушёной олениной.

Маргрет метнулась к сундуку и достала лоскуты шёлка. Самое время сшить их вместе, да побыстрее. С помощью лучшей костяной иглы Скули она сделала несколько стежков, нить легко проскальзывала сквозь шёлк, будто сквозь воду. Биргитта с Гуннаром, хихикая, проснулись довольно поздно, так что она успела сделать один длинный шов.

Однажды, вскоре после этого, она отправилась на холмы, закутавшись в плащ, хотя солнце припекало на горных осыпях, она то и дело останавливалась то тут, то там у расщелин, где обычно её поджидал Скули. В этот раз она заметила его у подножия холма, он оглядывался на церковь Ундир Хёфди. Затем Скули повернулся и продолжил взбираться по тропинке наверх. Он носил свой обычный наряд голубого оттенка, который она не раз видела на нём ранее, его волосы украшали вплетённые и богато вышитые великолепные голубые и белые ленты, которые ниспадали ему на плечи. Он поднимался уверенно, зная, куда ступать, не глядя под ноги. Время от времени он наклонялся за лежащими ветвями и отбрасывал их. В Гренландии не росли деревья, подходящие для резьбы по дереву, разве что море изредка выбрасывало на берег плавник. Но Маргрет забавляло то, что зная об этом, он всё равно тянул руки к веточкам. Вот он взглянул наверх, и видимо, заметил Маргрет, ей показалось, что он улыбнулся и стал подниматься быстрее. Маргрет отступила в заросли ивняка, чтобы спрятаться, сняла плащ и замерла в ожидании. Красное платье получилось слишком длинным, подол скрывал её башмаки, и этот наряд совсем не походил на женские платья при королевском дворе. К тому же здесь, в Гренландии, шёлковое платье совсем не грело, но, тем не менее, ей нравилось, как ниспадающий шлейф красного шёлка дарил телу прохладу, соприкасаясь с кожей.

И вот, под ногой Скули зашуршали камушки на осыпи, сначала она заметила одну его ногу, потом вторую. Скули окликнул её по имени. Маргрет подалась ему навстречу и раздвинула ивовые ветви. Вдруг его лицо оказалось так близко, что она от неожиданности фыркнула. Скули стоял прямо перед ней, сначала его лицо не выражало удивления, потом он узнал Маргрет, и она заметила, как у Скули отвисла челюсть, а его глаза поползли на лоб от восторга и неожиданности. Она ни разу в жизни не видела на его лице такое выражение, да и у других людей тоже. В тот миг Маргрет разглядела в его взгляде и грех и похоть, и оцепенела от ужаса, совсем не желая, чтобы он впредь так же смотрел на неё.

После полудня они гуляли вдвоём по склону холма дольше чем обычно, и, как обычно, разговаривали о разных вещах. Скули поведал Маргрет о нескольких мужчинах при королевском дворе, которые влюбились в замужних женщин. Причём одним из тех героев оказался брат короля Швеции, который видел свою возлюбленную всего лишь два-три раза в год, в остальное время та дама проводила со своим мужем и детьми. Тем временем брат короля Швеции управлял своими владениями, и, люди говорили, что его правление было благодатным, а всё благодаря его глубокому чувству любви к той даме. А кроме того, та любовь привела его к истинной любви к Господу, так что он никогда не обижал своих слуг и домочадцев, и всегда щедро и гостеприимно принимал странников и посетителей. Ту даму тоже ни разу не посещал ни гнев, ни гордыня, ни зависть, ни лень, все считали её прекрасной женой и любящей матерью. Любовь между ними продолжалась много лет, её дети повзрослели, а волосы поседели. Но, когда в Норвегию пришла Чёрная Смерть, она заболела, и, лёжа на смертном одре, пожелала покаяться в грехах. И единственным грехом, в котором она не раскаялась, была любовь к брату короля, это чувство жило глубоко в её в сердце, и женщина умерла, так и не покаявшись в том грехе. Её служанки сильно переживали за её душу, и когда после смерти своей госпожи они омывали её тело, то ощутили исходящий от покойной стойкий цветочный аромат, будто бы по весне расцвели самые прекрасные цветы. Этот чудесный запах растёкся по всему дому той дамы, и спустя многие годы после того, как её похоронили, комната, где она умерла, всё ещё благоухала. И этот аромат посчитали доказательством её добродетели. И все домочадцы, что оставались с ней до её последнего вздоха, не заболели и не умерли от чумы, потому что тот аромат не пускал в дом чумной дух.

Скули рассказал ещё одну историю, о бедном рыцаре, который отправился в крестовый поход против турок. Этот мужчина тоже влюбился в жену другого рыцаря, который предпочёл остаться дома. И наш герой храбро сражался в крестовом походе и перебил столько безбожников, что король наградил его богатыми землями в Дании, где жила его возлюбленная. Но из-за любви к той даме он передал свои новые владения в дар церкви, а себе оставил лишь коня, да часть добычи, чтобы содержать себя и оруженосца. И вот, после двадцати лет сражений, однажды его смертельно ранили в бою, и рыцарь умер бы на месте, если бы оруженосец не вытащил его с поля боя. Тот рыцарь опечалился из-за того, что ему нечего послать своей даме в память о себе, за исключением клочка зелёного вражеского знамени, которое он захватил в последнем бою. Его оруженосец поклялся доставить этот лоскут возлюбленной рыцаря, и сдержал обещание, хотя его путешествие заняло более пяти лет. Когда верный оруженосец, наконец, вернулся домой, то к тому времени дама уже умерла. Тогда он отыскал её могилу возле церкви и ему рассказали, что женщина умерла в тот же самый день, что и его господин. Над её могилой висел ярко-зелёный, ничуть не выцветший лоскут ткани с рукава её платья, точно такого же цвета, как и кусок знамени. Оруженосец приложил свой лоскут к висящему на могиле обрывку и увидел, что эти два куска ткани вырезаны из одного полотна. Маргрет никогда не слыхала историй о такой красивой любви, и когда Скули рассказал ей все, что знал, она попросила рассказать их ещё раз, чему он несказанно обрадовался. Когда Маргрет вернулась на Хутор Гуннара, все давно покушали и легли спать, так что Маргрет не могла нарадоваться своей удаче.

Тем временем Скули убедил Колльбейна Сигурдссона разрешить ему поселиться при церкви Ундир Хёфди, чтобы помочь старому священнику Николаю во время летних работ на ферме. Колльбейн неохотно согласился, так как сам имел замыслы насчёт Скули, но тот заявил, что дом Николая удачно расположен, так как вокруг него в небольшом отдалении находятся все фермы Ватнахверфи, и он, живя с Николаем, легко разузнает, кто из местных фермеров самый зажиточный. Колльбейн согласился с этим доводом и отпустил Скули. Но, несмотря на это, Скули несколько дней медлил, поначалу ему казалось, что он струсил, но мысли о Маргрет Асгейрсдоттир непреодолимо влекли его, она представлялась ему удивительной женщиной, которую он встретил впервые в жизни. В алом платье она перевоплощалась в пылающего феникса, обжигая всё вокруг, в этом наряде она выглядела прекраснее любой придворной дамы, а он повидал их немало. Но при всей своей красоте Маргрет не казалось ему ни гордой, ни заносчивой. Страсть Скули к Маргрет одновременно пугала как и его самого, так и её. Истории, которые он ей рассказывал, лились из его губ сами собой, и те, которые он хорошо знал, и те, которые едва помнил или слышал давным-давно. Причём эти рассказы опьяняли его самого, чего ранее в Гренландии с ним не случалось из-за отсутствия здесь пива или эля. Если Маргрет и выказывала хоть малейшее сомнение, его наполняла уверенность в том, что он рассказывает чистую правду, но позже Скули казалось, что Маргрет никогда не проявляла и признаков сомнения.

***
Той весной между священником Поллом Халльвардссоном и священником Йоном возникли разногласия по поводу доходов, собираемых в церкви Хвальсифьорда, где в то время жил и проповедовал Полл Халльвардссон. Последние две зимы выпало небывалое количество снега, поэтому церковь, а в особенности дом священника совсем обветшали, так что прихожане, молящиеся на коленях в церкви, мокли и мёрзли в непогоду. А три из шести комнат дома, где жил Полл Халльвардссон вообще не годились для жилья. Гуннар Асгейрссон отправил в Хвальсифьорд три бревна, а несколько местных фермеров согласились заняться починкой церкви и привести в порядок хотя бы одну из комнат в доме священника, но при условии, если эта работа зачтётся им в уплату десятины и лепты Святого Петра, которая полагалась епископу в Гардаре. Но Йона заявил, что епископ не может отказаться от этих доходов, так как в Гардаре тоже испытывают трудности, вызванные недавней болезнью. Йон заявил, что сейчас самым важным является восстановление былого великолепия Гардара, это прежде всего нужно во славу Господа, а ремонт церкви в Хвальси можно отложить и до следующего года. Узнав об этом, жители Хвальсифьорда рассердились и заявили, что теперь они убедились, как мало внимания уделяется им самим и их семьям священники Гардара. И более того, они убедились в том, как мало сам Йон, а возможно и остальные священники, поняли насколько нелегка жизнь в Гренландии, с тех пор как они приехали сюда. Потому что здесь, в Гренландии, как только внутрь постройки проникает ветер и заносит туда песок, здание быстро приходит в негодность. По крайней мере, священники в Гардаре проводят службы и преклоняют колени в крепком соборе под защитой толстых каменных стен.

Однажды Полл Халльвардссон отправился верхом на своей лошади в Гардар, где встретился с Йоном, хотя обычно кланялся и обращался с различными просьбами к епископу, но тем не менее, его сильно тревожили жалобы прихожан. Когда Йону сообщили о приезде Полла Халльвардссона, он удалился в свою келью и облачился в красную мантию прелата церкви, надел перстень и другие регалии этого высокого духовного звания, чтобы Полл Халльвардссон понял, у кого ему теперь следует просить помощи и совета, и что теперь, когда епископ слаб и плохо себя чувствует, власть даровать или требовать теперь всецело принадлежит именно Йону. Когда работник проводил Полла Халльвардссона в келью, Йон с серьёзным видом и прямой спиной сидел на своём кресле. Полл Халльвардссон подошёл к нему и поцеловал перстень, затем учтиво спросил о его здоровье и поинтересовался как себя чувствует епископ.

Йон надменно взглянул на него и произнёс:
— Весна вряд ли принесла облегчение епископу, большую часть времени он проводит в постели и часто дремлет. Так что теперь в нашей власти всё, кроме, разве что, самых важных решений.
И раздражённо добавил, на миг закрыв глаза:
— И нет необходимости нарушать его покой ради необоснованных требований фермеров Хвальсифьорда.

— Отсюда до Хвальси всего лишь день гребли на лодке, и будучи здесь, под защитой этих прочных стен, трудно поверить, что церковь Хвальси так обветшала, что прихожане, собравшиеся внутри, часто мокнут под дождём или промерзают до костей из-за свежего ветра со фьорда. Гардар расположен в сухой и тёплой низине, но церковь Святой Биргитты стоит на высоком открытом берегу и довольно близко к открытому морю.

— Действительно, некоторым может показаться, что Гардар выглядят по-прежнему богато, но тем из нас, кто пережил рвотную хворь, жизнь уже не кажется прежней. Многие переписчики рукописей умерли, а песнопения во время служб прекратилось вовсе. Нынешним службам далеко до былого великолепия, а подношения прихожан во славу Господа и Сына его, Иисуса Христа совсем оскудели. Хвала Господу, что епископ не видит этого упадка.
Он внезапно замолк, а затем продолжил:
— К концу этого лета нам необходимо собрать в Гардаре как можно больше податей товарами. На самом деле, — и он посмотрел Поллу Халльвардссону прямо в глаза, — мы и так делаем одолжение жителям Хвальсифьорда, не требуя от них ещё бо́льших податей, чем обычно, и позволяем им использовать те излишки, которые у них наверняка имеются, для восстановления их собственной церкви. Да и твой дом довольно велик, и не важно, сколько в нём комнат, три или шесть.

— Разве гренландцы в силах выплачивать ещё больше податей? Мне кажется, фермеры и так едва сводят концы с концами.

— Ничего сверх того, что фермеры могут заплатить. Епископ проявил невиданную щедрость и в канун Рождества позволил гренландцам провести большую охоту на оленей на острове Хрейнси. И теперь на каждой ферме есть внушительные запасы мяса и оленьих шкур. И хотя раньше мы считали иначе, но теперь ясно видим, что гренландские фермеры гораздо больше внимания уделяют земным благам, нежели небесным. Недалеко отсюда расположены несколько богатых ферм, почти таких же больших, как и Гардар, но их владельцы при любой возможности стараются схитрить, оставляя себе как можно больше. Почти никто из них не хочет жертвовать ни церкви, ни королю. Все в Гренландии с самого первого дня живут сами по себе и думают что никому ничего не должны.

— Действительно, гренландцы придерживаются своего образа жизни и упрямо поступают по-своему.

— И теперь, когда им выпала возможность прославить Господа в Его земном храме, они ворчат и проявляют недовольство, и вообще, ведут себя хуже французов, хотя жертвуют гораздо меньше их. А постройка, которую они осмеливаются называть здесь "собором" не имеет ничего общего с великолепными каменными соборами во Франции, Англии или Германии, или в любой другой стране мира.

— Гренландцы очень отличаются от французов.

Йон встал, его лицо потемнело от гнева. Полл Халльвардссон поднял ладонь и сказал тихо:
— Брат мой, мне кажется, ты напрасно распаляешь себя мыслями о том, что гренландцы заслуживают лишь гнева и наказания, и ты слишком поспешно судишь о том, что должно́ рассмотреть более тщательно. Особенно в свете того, что нам с тобой предстоит провести среди гренландцев всю оставшуюся жизнь, и нам вряд ли удастся когда-нибудь уехать отсюда и поселиться среди французов, немцев или хотя бы норвежцев.

Тогда Йон снова сел и долго молчал, а затем тихо произнёс:
— Брат мой, прошло уже много недель с тех пор, как я последний раз исповедовался.
И затем они оба отправились в собор.

Преподобный Йон опустился на колени перед серой вадмаловой занавесью исповедальни и заговорил тихо, но страстно:
— Мне кажется, — сказал он, — что в моём сердце расцвели два греха, они совсем как братья-близнецы, и это гнев и гордыня. Требования жителей Хвальсифьорда затронули во мне именно эти два греха. Эти упрямые фермеры отказываются выплачивать Гардару причитающиеся с них подати, и мне кажется, этим они оскорбляют и Гардар, и самого епископа, да и меня, его нынешнего управляющего, тоже.

Затем Йон надолго замолчал, Полл Халльвардссон слышал, как его собрат ерзает и вздыхает, стоя на коленях.
— Что бы мы сами ни чувствовали, епископ должен думать только о величии и славе церкви, разве не так? Ведь он порицает показную еретическую бедность францисканцев, так? Дело в том, что благодаря своему отдалённому расположению, их пагубное влияние не затронуло Гренландию и её жителей, но в то же самое время они здесь слишком горды и самонадеянны!
Он издал громкий стон, и сказал:
— Теперь ты видишь, какой гнев мне приходится укрощать внутри себя и бороться с этим грехом каждый день? И так в любом деле, связанном с гренландцами! На мне, как и на остальных епископах, лежит нелёгкая обязанность — собирать десятину. Поэтому я вынужден сталкиваться с их уловками, нежеланием и упрямством этих фермеров, когда дело касается выплаты десятины. Действительно, они снова и снова притворяются глухими, когда я называю им суммы, которые, я уверен, они в состоянии выплатить. Я же не забираю всё это добро себе, да? Разве всё это богатство не предназначено исключительно Господу? Почему они думают, что обеднеют, расставаясь со своим добром? Разве они не понимают, что истинное богатство ждёт их лишь на Небесах?

— Но этот гнев не самый мой тягчайший грех. Я знаю, гренландцы видят во мне иной грех, и вправе презирать меня за это.
Затем он повысил голос:
— Потому что для меня унизительно находиться здесь, в Гардаре, вместо того чтобы жить в Нидаросе, или даже в Париже. Я обучался, чтобы служить там, а не здесь. Брат мой, знал бы ты, что я представляю перед сном или сразу же после пробуждения: я часто вижу себя с высоты, я стою посреди огромного собора, такого, как например в Реймсе, и ощущаю себя там таким маленьким, совсем как крошечное насекомое, что порхает от одной свечи к другой. В то же время я вижу над собой сходящиеся вместе своды крыши, они так высоко, что их скрывает сумрак. Кажется, что в таком великолепном храме нет места гордыни, огромное пространство собора наполнено славой божьей, и я словно ничтожная муха в этом бескрайнем пространстве, преисполнена счастьем от осознания своего предназначения, посещаемая лишь самыми простыми мыслями. Эта видение посещает меня поневоле. И хотя я гоню прочь эти наваждения, но вижу их вновь и вновь, и после этого не могу думать ни о чём другом. В итоге каменный мрак церкви Гардара и её сырой дерновый дух кажется мне таким ничтожным и постыдным, насмешкой над Господом. И этим грубым алтарём, и этими дырявыми гобеленами мы не только не прославляем Господа и Сына его, Иисуса Христа, а позорим их! Получается, что и гордыня, и стыд повязаны друг с другом, и та чистая цель, к которой я стремлюсь всю жизнь, иногда оскверняется моей тоской.

— На плодородной почве гренландских фьордов взошёл восьмой смертный грех — тоска. И всё что мне остаётся — раз за раз разом взывать к Господу, и желать смерти.

— О да, я ещё молодой человек двадцати девяти зим от роду. Не рано ли мне тосковать о смерти? Большинство мужчин только и думают, что о женщинах, богатстве или вкусной пище, но всё эти мирские соблазны уже давно не волнуют меня. А могу ли я испытывать здесь иные, самые простые радости, например, любоваться на цветущие сады или резные каменные лики святых? Могу ли я ощутить в руках приятную тяжесть кожи и пергаментов рукописных томов? Даже краем уха здесь не уловить чудесной божественной музыки, а вместо этого я слышу лишь овечье блеяние да свист ветра среди убогих дерновых хибар. И вместе с этим постоянно вижу вечно недовольных гренландцев, которые думают, что Господь и Сын Божий живут далеко от них, в Риме, и оттуда не видят их делишек.

— И всё же, Чёрная Смерть ещё не приходила сюда, хотя она не раз посещала те страны и города, о которых ты упоминал. Должно быть, Господь всё же разглядел в гренландцах некую добродетель, которая тебе пока непостижима, — возразил Полл Халльвардссон.

— Да, и я вижу в этих речах, что пытаюсь раскаяться без покаяния, и силюсь полюбить то, что мне не любо.
После чего они закончили разговор на эту тему, причём Йон в итоге так и не попросил, и не получил отпущения грехов. Позже, после вечерней трапезы, когда они вновь заговорили о церкви в Хвальси, Йон заявил, что десятина с прихожан Хвальсифьорда должна быть собрана в полной мере, таким образом его мнение по этому вопросу ничуть не изменилось. Когда Полл Халльвардссон сообщил об этом своим прихожанами, они ответили, что всё равно намерены вычитать стоимость своей работы из десятины, и проявляли в своём решении исключительное упрямство, так что никакие уговоры Полла Халльвардссона не возымели успеха.

***
Новости об этом принесли в Хутор Гуннара Лавранс и его работник. Они прибыли в Ватнахверфи навестить Биргитту, которая снова носила ребёнка. Лавранс каждый раз привозил ей различные угощения и снадобья, которые, как считались, помогали будущей матери благополучно разродиться здоровым ребёнком, всё это приносили ему женщины, живущие по соседству с Хутором Лавранса. Но в этот раз, казалось, что никаких особых средств не нужно, потому как Биргитта налилась здоровой полнотой, словно корова, пасущаяся на ближнем лугу, как сказал Лавранс. Её щёки округлились и порозовели, как и её живот, да и волосы стали более блестящими и густыми. Женщины, которые виделись с Биргиттой в церкви, предрекали ей рождение девочки, они говорили, что, такое обычно бывает и с другими женщинами — если мальчик, то одни страдания, а если девочка, — то, наоборот, расцвет. Другие не верили в эту примету, и замечали, что в этом году от рвотной хвори умерло много младенцев, как мальчиков, так и девочек, а некоторое и вовсе родились мёртвыми, и вообще мало походили на младенцев. На самом деле люди видели то, что хотели видеть, но лишь Господь даровал людям детей и он же забирал их.

Женщины поговаривали меж собой что Вигдис, жена Эрленда стала проявлять настойчивый интерес к беременности Биргитты, особенно принимая во внимание вражду между Гуннаром и Эрлендом. Вигдис часто расспрашивала о Биргитте — как она сейчас выглядит или как себя чувствует. И в самом деле, когда Биргитта приходила в церковь, иногда она поднимала глаза и встречала взгляд дородной женщины в годах, которая время от времени пристально разглядывала её с головы до пят, а затем отворачивалась. И тогда Биргитта решила, что, вероятно, Вигдис задумала сглазить её ребёнка, после чего стала опасаться ходить в церковь, хотя они с Катлой взяли в привычку посещать церковь каждую неделю. Однажды, возвращаясь из церкви домой, Биргитта спросила Катлу, могут ли злые чары подействовать внутри священных церковных стен, но Катла не нашлась, что ответить. Всю обратную дорогу домой они обсуждали Вигдис, но, по возвращению домой, Биргитта ничего не сказала Гуннару, опасаясь его реакции. Чуть погодя Биргитта решила спросить совета у священника Николая, но тот был совсем плох и почти ничего не слышал, а поскольку его "жена" считалась близкой подругой Вигдис, то Биргитта лишь сказала ей, что принесла священнику два круга сыра, чтобы тот помолился за здоровье её будущего ребёнка. Когда Лавранс снова навестил дочь, она упросила его взять её с собой на Хутор Лавранса в Хвальсифьорд, чтобы повидаться с подругами детства и приглядеть за своими двадцатью четырьмя овцами и ягнятами, которые паслись на пастбищах Хутора Лавранса.

В этот раз Биргитта долго гостила на ферме отца, это был её первый столь долгий визит с тех пор, как она вышла замуж. Она долго разговаривала с управляющим Лавранса насчёт её овец, тот хорошо отзывался о здоровье и шерсти животных и хвалил быстро растущих ягнят. Ослушавшись Лавранса, Биргитта всё же поднялась на горные пастбища, лежащие за отцовской фермой, в сопровождении пастуха Йонаса, там она осмотрела каждую овцу и ягнёнка, причём Йонас указал ей, какое животное должно пережить зиму, а какую овцу лучше забить на мясо. Биргитта внимательно слушала и запоминала его советы и указания. Йонаса считали довольно странным, уже не раз его видели лежащим лицом в траве, одежда насквозь мокрая от дождя, а овцы тем временем разбрелись кто куда, причём иногда доходило до того, что животные даже погибали. После чего Йонас поднимался и совсем не помнил, как долго он лежал, может быть день, а может и больше. И поэтому, хоть он немало знал об овцах и хорошо умел с ними обращаться, но так и не сумел осесть ни на одной ферме. Йонас нанимался ко многим фермерам, и лишь Лавранса, которого многие считали легкомысленным хозяином, он устроил полностью. Но, как оказалось, Йонас тоже ничего не смыслил в заклинаниях и заговорах.

На другой день Биргитта увязалась за молочницей отца, молодой девушкой по имени Кристин, её считали уродливой и косолапой, но зато она знала толк в приготовлении сыра и масла. Кристин была чуть старше Биргитты, в детстве они даже дружили, но теперь обе повзрослели, и Биргитте показалось, что Кристин сильно стесняется её, и вряд ли даже поделится с ней новостями с Хутора Лавранса и Хвальсифьорда, не говоря уж о колдовстве и заклинаниях.

В конце концов, после нескольких дней колебаний, Биргитта на лодке переправилась через фьорд к церкви Святой Биргитты навестить Полла Халльвардссона, который приветливо встретил её и приятно удивился тому, как она похорошела. Они немного поговорили о делах на Хуторе Гуннара и о людях с Ватнахверфи, и затем Биргитта упомянула, что она обратилась к священнику Николаю, но он уже почти ничего не слышит, и даже не ответил на её приветствие, но Полл Халльвардссон не поинтересовался зачем ей понадобился священник. Потом они поговорили о Лаврансе и его скоте, о страхах Биргитты по поводу рождения её будущего ребёнка, хотя она и заявила, что не разделяет этих страхов, за исключением одного, но и тогда Полл Халльвардссон не спросил её, что это за особенный страх. Вместо этого он завёл разговор о фермерах, живущих неподалёку, с которыми он недавно виделся. Биргитта внимательно слушала его, но в ответ не сказала ни слова ни о тех людях, ни об их делах, о которых рассказывал священник. Затем разговор перешёл к каким-то спорам между священником Йоном в Гардаре и жителями Хвальсифьорда, но Биргитта уже не слушала, тогда Полл Халльвардссон заметил, что с таким же успехом он мог бы прочитать проповедь, а Биргитта так же клевала бы носом. На что она рассмеялась, но так и не решилась заговорить о том, ради чего пришла, так что вскоре она попрощалась со священником и вернулась на отцовскую ферму.

После этого Биргитта провела на Хуторе Лавранса ещё восемь или девять дней, дел у неё там было немного, по большей части она помогала на маслобойне. Ей уже хотелось вернуться на Хутор Гуннара, как вдруг среди белого дня ей приснился сон, причём она даже не могла понять, действительно ли она заснула, или нет. В этом сне ей явилась Вигдис, которая казалась такой толстой и огромной, что заслонила собой весь Ватнахверфи. После этого сна Биргитта передумала возвращаться домой, и бесцельно бродила по Хутору Лавранса. Она не могла усидеть на одном месте, у неё всё валилось из рук, а если она хотела кому-то помочь, то лишь мешалась. Она только и делала, что беспокойно сновала туда-сюда из дома на улицу, иногда ходила к церкви и обратно. Одну ночь она крепко проспала до самого утра, а в другую то и дело вскакивала, не давая спать остальным, так что на следующий день все работники ворчали и зевали за работой. После чего Лавранс ушел из дома и вскоре вернулся вместе с преподобным Поллом Халльвардссоном. Он запер дочь вместе со священником в маслобойне, и сказал, что выпустит их обоих, когда Биргитта избавится от своего странного беспокойства.

Биргитта, в своей обычной уверенной манере, заявила, что Вигдис Маркусдоттир из Хутора Кетиля является к ней во сне и пытается сглазить её ещё не рождённого ребёнка, и она успокоится лишь тогда, когда подыщет действенное заклинание против сглаза.

— Как же тебе не совестно искать зло там, где его нет, моя Биргитта?
И хотя преподобный Полл Халльвардссон говорил с ней тихо и учтиво, его глаза горели в полумраке, будто бы он не на шутку рассердился на девушку. Биргитта вздёрнула голову и выпятила подбородок.
— Вспомни о Святой Деве, из чьего чрева посредством чудесного вмешательства Святого Духа явился на свет наш Господь — Иисус Христос. Мария опустила глаза и обратила свои мысли внутрь, потому что она доверилась Господу и возрадовалась всей душой. При этом она не выискивала врагов, не терзала себя напрасными страхами и не клеветала на соседей. Вместо этого она испытывала любовь ко всем людям, и её любовь увеличивалась по мере того, как в её утробе росло дитя.

— Я слышала эту историю.

Полл Халльвардссон взял её за руку и поднял её так, чтобы она увидела, как на ладонь падает солнечный луч через единственное оконце в маслобойне Лавранса.
— Точно также как эта ладонь поднялась к свету по воле Полла Халльвардссона или самой Биргитты, так и Биргитта пусть избавится от своих тёмных страхов светом доброты Богородицы, потому что молитва — это рука и плечо, это сила, которая выполняет простое дело, а именно позволяет доброму сердцу обратиться к Господу, совсем как страждущий тянется к воде.

— Наверное так и есть, если священник говорит, что всё так.

Тогда Полл Халльвардссон склонился к Биргитте и тихо прошептал ей на ухо:
— Асгейрссоны, — сказал он, — своенравная и самодостаточная семья. Вдобавок к этому, многие в округе поговаривают о вражде между Гуннаром Асгейрссоном и Эрлендом Кетильссоном, и ещё говорят, что именно Гуннар Асгейрссон бережно холит и лелеет эту вражду в своём сердце, нежели его сосед.
Он ненадолго умолк.
— Но справедливо и то, что Эрленд — слишком уж раздражительный и склочный человек, хоть и не столь грозный, каким кажется со стороны.

— Я мало что в этом смыслю. Но Гуннар подмечает многое, например чьи работники суетятся на одном большом лугу, он видит и телегу, которую они нагружают сеном и таскают за собой туда-сюда. И знает, кому принадлежит коровник, к которому те работники свозят на телеге огромные охапки сена по осени. И ни разу эта телега не подъехала к коровнику на Хуторе Гуннара, и это нельзя назвать добрососедскими отношениями.

Услышав это, преподобный Полл Халльвардссон не на шутку разгневался:
— Сдаётся мне, что обитатели Хутора Гуннара сами виноваты в том, что день и ночь наблюдают за тем лугом и упиваются злобой, глядя на работу ни в чём не повинных людей, которые трудятся во благо епископа, и по его же справедливому решению, которое он вынес гренландцам на суде. А не превратились ли вы в людей, для которых вкус желчи стал слаще вина?

На что Биргитта потупила взгляд и ничего более ничего не сказала, а лишь поцеловала перстень Полла Халльвардссона. Вскоре пришёл её отец и они вышли из маслобойни. Позже Полл Халльвардссон сказал Лаврансу:
— Сердце женщины ведомо лишь Господу, оно является величайшей загадкой для мужчины, которому суждено вести по жизни это чудесное и странное создание.
И оба молча кивнули, соглашаясь с этим высказыванием. На следующий день рано утром Биргитта отправилась домой, на Хутор Гуннара и вернувшись, стала трудиться с большим усердием и сноровкой. Жители Хвальсифьорда, в том числе и Лавранс, сошлись в мнении, что Полл Халльвардссон самый мудрый и добрый из всех священников. А ещё они иногда поговаривали меж собой о том, что будет, если вдруг скончается епископ.

Вскоре после возвращения домой Биргитта подошла к Гуннару, который расчищал водоотводный канал, проходящий через ближнее поле, так как Гуннар с Олафом решили усовершенствовать подвод воды к ферме. Биргитта долго разговаривала с Гуннаром о Вигдис и её кознях, и в итоге они с Катлой перестали посещать церковь Ундир Хёфди, а сама Биргитта тихо просидела дома до конца беременности. Однажды Гуннар рано утром ускакал с фермы и вернулся поздно, в вечерних сумерках. Позже по округе поползли слухи о покушении на скот Эрленда. У одной из его тридцати коров кто-то изрезал ножом уши и вымя, широкой тряпицей завязал глаза, а потом завёл несчастное животное в холодное озеро, где стреножил и оставил корову на ночь, и всё это случилось прямо перед домом Эрленда. Пришла пора осенней охоты на тюленей, и эти разговоры поутихли, а когда пришла зима, Биргитта родила девочку, которую назвали Гуннхильд, и роды прошли благополучно. Вскоре после этого, в начале декабря, на день Святого Андрея у Вигдис из Хутора Кетиля родился сын, и все очень удивились, так как Вигдис к тому времени так располнела, что её беременность никто не заметил. Мальчика назвали Йон Андрес, и он родился здоровым, учитывая, что Вигдис уже исполнилось около сорока зим.

***
Однажды вскоре после начала Великого поста Маргрет Асгейрсдоттир ощутила внутри себя новую жизнь, и прикинула, что ребёнок должен появиться на свет примерно в день памяти Марии Магдалины, в самом конце лета. Она не сказала об этом никому из обитателей Хутора Гуннара, и даже Скули Гудмундссону, с которым продолжала видеться время от времени.

Когда Скули переехал жить в Ватнахверфи, он взял в привычку разъезжать с фермы на ферму и останавливаться у каждого хозяина на несколько дней. Он имел на это право, как представитель Колльбейна Сигурдссона, который, в свою очередь, был королевским наместником. Сначала он остановился в доме настоятеля церкви Ундир Хёфди, где старый священник Николаем жил со своей "женой". Но пожилая пара с трудом могла обеспечить гостя всем необходимым. Они окружили Скули заботой, и обижались, когда тот помогал им, или делал что-то сам. Скули рассказывал Маргрет, как просыпался в своей постели слыша шарканье старой Унн, которая, с трудом поднимая ноги, медленно шла к его спальной нише с кувшином кислого молока в руках. И он знал, что обидит её, если встанет с постели и поможет ей, хотя он не спал, и ему не составляло никакого труда подняться.

Остальные фермеры поначалу встречали Скули настороженно, и, хотя старались показать своё радушие и гостеприимство, но при этом не скрывали, что его приезд доставляет им определённые неудобства. Они давали понять, что давали его лошади последнее сено, а во время вечерней трапезы тщательно выскребали котёл до самого дна, и как бы между прочим говорили, что вон те здоровые коровы, что пасутся на лугу, совсем не их, а соседские. Однако Скули не утруждал себя подсчётом поголовья скота или осмотром хозяйства. Он также мало интересовался богатой обстановкой дома или утварью, конечно, если сам хозяин не хвастался чем-либо. Через некоторое время пошла молва, что он искусный резчик по дереву и кости. Он вытачивал изумительные костяные иглы для шитья, вырезал фигурки для настольных игр или охотно брался чинить какую-нибудь деревянную утварь или инструмент. Узнав об этом, хозяева стали охотнее подкладывать его лошади сено, а на стол выставляли больше разных угощений: мяса и молока, масла и сливок. Таким образом у Маргрет появилась возможность видеться с ним почти каждый день, так как он всегда находился где-то поблизости. Но и остальные фермеры не сводили с него глаз, и особенно отцы семейств, у которых подрастали дочери на выданье, и, таким образом, люди стали чаще интересоваться, где он сейчас находится.

Ватнахверфи считался самым благодатным районом во всём поселении, а всё из-за множества озёр, которые заполняли каждую расщелину и низменность. И по берегам двух самых больших озёр в Ватнахверфи расположились большинство хуторов. Хутор Гуннара и Хутор Кетиля лежали к северу от этих больших озёр, каждый на берегу своего озерца. И хотя эти два хутора находились на отшибе, но мимо них проходила дорога из Ватнахверфи в церковь Ундир Хёфди, и далее в Гардар. Так что многие путники, направляющиеся туда, проходили мимо этих двух хуторов, а иногда и останавливались у их хозяев передохнуть. Так повелось ещё со времён Гуннара Асгейрссона и его сына Асгейра Гуннарсcона, когда их большая ферма процветала, да и сами хозяева любили поговорить с путниками. Но после смерти Асгейра путешественники быстро поняли, что от былого гостеприимства не осталось и следа, да и нынешний хозяин Хутора Гуннара не отличался дружелюбным нравом. И поэтому проходящие мимо путники предпочитали останавливаться на Хуторе Кетиля. Хотя Эрленд Кетильcсон и был по своей природе скупым человеком, но он понимал какую силу имеет молва, что разнесут о нём путники, которых он принимал. Вдобавок ко всему Вигдис обожала новости и частенько горевала, что Хутор Кетиля расположен на отшибе и вдалеке от всех. В итоге, путь из Ватнахверфи к церкви на берегу фьорда стал проходить поодаль от Хутора Гуннара, так что его обитатели иногда целыми днями никого не видели. Скули Гудмундссону особенно нравилось это захолустье, и он часто приговаривал, что когда он гостит на Хутора Гуннара, то будто бы его вообще нет в Ватнахверфи.

Скули владел отличной лошадью, сильной и быстрой, но совершенно неказистой с виду. Маргрет однажды сказала, что эта лошадь приносит им обоим удачу, и всерьёз верила в это, хотя Скули вспоминал огромных рыжих коней из Фландрии при дворе короля Хакона, и иногда сокрушался из-за того, что его нынешняя лошадь выглядит так неприглядно. С тех пор, как Скули поселился в Ватнахверфи, он пересмотрел всех лошадей, которых держали местные фермеры. Местные лошади были хороши, так как фермеры Ватнахверфи больше всего на свете любили своих лошадей, больше, чем своих крутобоких коров или кудрявых овец, и даже больше чем своих детей. И при любом удобном случае хозяева хвастались своими конями перед гостями, ожидая в ответ слова восхищения. И вот однажды Скули приглянулся жеребец тёмно-серой масти, принадлежавший Торкелю Геллисону. Торкель хорошо знал цену своему жеребцу, так как конь был довольно крупным и имел злобный нрав, а, кроме того, был весьма хорош собой, так что Торкель получал немало выгоды, отдавая жеребца для вязки, а также выставлял его в лошадиных боях против коней своих соседей. Скули часто и с восхищением отзывался о коне Торкеля, каждый раз восхваляя его достоинства.

В результате этот конь стал пользоваться ещё большим спросом, и многие фермеры стали просить Торкеля одолжить им жеребца для вязки своих кобыл. Торкель ещё больше обогащался на своём жеребце, так что однажды, когда Скули гостил на юге Ватнахверфи, он подошёл к норвежцу и предложил совершенно бесплатно повязать своего жеребца с одной из своих кобыл, и отдать Скули жеребёнка. Скули поблагодарил Торкеля, но сказал, что он хотел бы повязать его замечательного коня с особенной кобылой, которую он считает самой лучше в округе. И Скули рассказал о Микле, кобыле, принадлежащей Олафу Финнбогасону с Хутора Гуннара. Торкель согласился одолжить своего коня Скули на некоторое время, чтобы тот отвёл жеребца на Хутор Гуннара и после вязки привёл обратно. Через несколько дней Скули приехал на том жеребце на Хутор Гуннара, и конь ничуть не разочаровал его. Собственную лошадь Скули оставил у Торкеля на Хуторе Хестура, пообещав вернуться за ней попозже. Когда Скули въехал на двор, к нему подошла Маргрет Асгейрсдоттир и сказала:
— Мой дорогой Скули, зачем ты искушаешь свою удачу? Сдаётся мне, что этот серый жеребец погубит тебя.
Услыхав это, Скули рассмеялся:
— Я всего лишь взял коня на время, — и поскольку поблизости никого не было видно, поцеловал её в губы, а потом отправился на поиски Олафа.

С тех пор, как Скули поселился в Ватнахверфи, Маргрет научилась скрывать свои чувства от всех, даже от острого взгляда Биргитты Лаврансдоттир, так что ей стало казаться, что она будто бы разделилась на две личности, совсем как подбитый мехом плащ, который на самом деле представлял из себя два одеяния — с одной стороны скромный бурый вадмал, неказистый капюшон с простыми костяными застёжками, а под ним блестящий густой белый лисий мех. Она поняла, что когда Скули был рядом, её страсть ничуть не угасала, а наоборот всё разгоралась. Её беспокоили его учтивые поклоны при встрече (так же кланяются друг другу две лошади) и его привычная беспечность в их отношениях (он часто ловил тревожные взгляды Маргрет в присутствии Биргитты или даже Олафа). Маргрет казалось, что в этот год, когда началась их связь, Скули стал вести себя слишком самоуверенно, и всё же, его блестящие наряды и его неуёмная болтовня возбуждали её, тем более теперь, когда он въехал верхом на сером жеребце на их двор, и от такого великолепного зрелища она с трудом сдерживала восторг и восхищение.

Жеребец Торкеля тоже произвёл на Олафа большое впечатление, и он согласился поскорее свести с ним свою Миклу, но сказал, что для этого потребуется некоторое время, так как течка у Миклы начинается позже, чем у других кобыл, и она совсем недавно родила первого жеребёнка. Услышав это, Скули ничуть не расстроился, так как это означало, что жеребец пробудет у него несколько дольше, и он решил попробовать свести жеребца Торкеля с другими кобылами в этом районе, и таким образом, принести его хозяину дополнительный доход. Жеребца держали в конюшне отдельно от остальных и старательно ухаживали за ним: Скули по три раза на дню тщательно осматривал коня на предмет наличия царапин или малейших повреждений.

За год их с Маргрет отношений Скули стал постепенно менять свои взгляды на жизнь, и в особенности с тех пор, как перебрался в Ватнахверфи. То ли по соображениям экономии, ли просто из-за лени, Колльбейн Сигурдссон так и не посетил Ватнахверфи, и ни разу не отправил посланника к своему представителю в этом районе, так что сюда почти не доходили новости с фермы Фосс или Хутора Тьёдхильд. Связь Скули с Колльбейном, а через него и с королевским двором Норвегии становилась всё тоньше и тоньше, пока, казалось, не оборвалась совсем. Теперь Скули почти не вспоминал об умершей жене или детях, или о принадлежащей ему земле на склоне холма близ Бергена. Он рассматривал свои отношения с Маргрет как некое подобие брака, а вся его деятельность в Ватнахверфи казалась ему привычной работой. Он искренне интересовался делами на фермах и часто давал толковые советы, а то и самолично помогал некоторым фермерам управляться со скотом, будто эти животные принадлежали ему самому. Точно также он считал жеребца Торкеля Геллисона своим, пока конь находился в его распоряжении.

Скули казалось, что так будет продолжаться вечно, часто в мечтах он видел Маргрет своей законной супругой, и матерью их общих детей, а себя представлял владельцем фермы в Ватнахверфи, и обладателем целого табуна лошадей, рождённых Миклой от серого жеребца. Время от времени он делился своими мечтами с Маргрет, и она замечала, как порой он вёл себя так легкомысленно, будто всё так и было на самом деле. Олаф, например, очень сдружился со Скули, и Маргрет наблюдала, как Скули часто забывал, что Олаф является её законным мужем. И теперь эти двое с серьёзным видом строили планы насчёт вязки жеребца и Миклы.

Гуннхильд росла подвижной и сообразительной девочкой, так что ребёнок отнимал всё внимание Биргитты и Свавы Вигмундсдоттир, которая снова приехала на Хутор Гуннара незадолго до родов Биргитты. Обе женщины проводили целые дни в заботах: то готовили и кормили ребёнка, приглядывали и всячески оберегали дитя от опасности, и Свава заявляла, что ни разу не видела такой непослушной и упрямой девочки. В том году Пасха наступила довольно рано, и тогда же во фьорде неожиданно вскрылся лёд, а на горных пастбищах зазеленела трава. Олаф с Гуннаром чрезвычайно обрадовались раннему приходу весны и помогли Храфну с сыновьями перегнать большую часть скота — шесть лошадей, восемнадцать коров и сто пять коз и овец на горные пастбища. Двадцать самых лучших овец с ягнятами снова перевезли в Хвальсифьорд, и это путешествие заняло три дня. Так что Маргрет осталась на ферме одна, и могла делать всё, что заблагорассудится, так что они со Скули часто встречались на их привычном месте. Казалось, Скули даже не заметил беременности Маргрет. Обычно Скули уезжал рано утром на сером жеребце, а спустя некоторое время из дома выходила Маргрет. Во время их свиданий конь тёмно-серой масти пасся на холмах, щипля траву, где придётся.

Однажды путники поведали Вигдис из Хутора Кетиля, что частенько видят серого жеребца Торкеля Геллисона на холмах к северу от Хутора Гуннара, а один из тех путников даже сложил стишок:

"Серый жеребец ищет кобыл там, где их нет,

Но охочий до чужих жён дружинник знает где искать".

За свою жизнь Вигдис рожала не раз, и поэтому считалась опытной матерью, так что уход за Йоном Андресом не занимал её настолько, чтобы позабыть о других развлечениях. И тогда она стала расспрашивать всех проходящих мимо путников, о том, что происходит на Хуторе Гуннара, и довольно скоро разузнала, о чьей жена говорилось в том стишке. Сама Вигдис ни разу не повторяла этот стих вслух, хотя и не запрещала работникам и детям распевать его. Она не забыла, как они с Эрлендом обнаружили в своём озере почти околевшую корову с завязанными глазами, но пока не могли обвинить в этом никого из своих вероятных недругов.

Как-то раз Гуннар сидел у озерца, на берегу которого располагался Хутор Гуннара, и починял сеть для ловли тюленей. К нему подошла Катла, жена Храфна, и глядя на него сверху вниз повторила слово в слово тот стих, который знали все в округе. Гуннар молча выслушал Катлу, продолжая возиться с сетью. Он провёл за этим занятием весь оставшийся день, и к вечерней трапезе сеть была как новая. Гуннар убрал её на место и зашёл в дом. Сидя за столом, он спросил Биргитту, где Маргрет. Та ответила, что Маргрет, как обычно, отправилась на холмы, проверить силки на куропаток. Тогда Гуннар спросил, не видала ли она Скули. Биргитта ответила, что он поехал верхом на сером жеребце на ферму Акселя Ньяльссона, которая находилась не так далеко от Хутора Гуннара, и до нее можно легко доскакать до полудня. Олаф отодвинул своё блюдо и взглянул на Гуннара. Когда трапеза закончилась, они вдвоём отыскали Катлу, и та, заикаясь от страха, повторила стишок Олафу. Довольно скоро вернулась Маргрет и принесла пять куропаток. Скули приехал лишь на следующее утро.

Обитатели Хутора Гуннара сидели за утренней трапезой, когда в дом вошёл Скули. Гуннар поприветствовал его и сказал:
— Вечно ты в дороге друг мой, разъезжая то тут, то там. Куда думаешь направиться на сборы податей для короля в другой раз?

— Я ещё не бывал на ферме Стейна Сигмундссона.

— Это бедная ферма, — сказал Гуннар, — и я сомневаюсь, что он обрадуется твоему визиту.
И оба рассмеялись.
— Ты наш добрый друг и мы будем рады, если ты погостишь на Хуторе Гуннара пока мы не повяжем нашу кобылу с твоим серым жеребцом.

— И то правда, будет неразумно отказаться от вкусного мяса и приятных бесед, к которым я так привык на Хуторе Гуннара, — сказал Скули с улыбкой.

Тогда Маргрет сказала:
— А как же твои обязанности, Скули Гудмундссон?
Скули рассмеялся, уселся на скамью, взял чашу с кислым молоком и ответил:
— Я и так хорошо потрудился в этом районе, и собрал больше податей, чем Колльбейн во всём поселении.

Маргрет промолчала.

После этого все, и Маргрет тоже, несколько дней не покидали фермы, она сказала, что в амбаре и так сушится достаточно птичьих тушек и собранных ей пучков трав. Маргрет приглядывала за Гуннхильд, которая не могла усидеть на одном месте. Она рассказывала Биргитте о детских годах Гуннара, причём Гуннхильд совсем не походила на Гуннара, разве что глазами. Биргитта не могла нарадоваться своей дочери, она тщательно прибрала все комнаты и двор, чтобы Гуннхильд ничем не поранилась и спокойно ползала везде, где пожелает. И даже Гуннар с Олафом с трудом находили свои инструменты и припасы, которые Биргитта запрятала в самые дальние углы. Ребёнок ни разу не упал и не ударился обо что-то, никогда не плакал и, возможно поэтому девочка росла подвижной и веселой. Однажды утром, сразу после завтрака, Скули оседлал своего серого жеребца и куда-то ускакал.

После его отъезда ход времени будто бы замедлился. Маргрет, изнывая от нетерпения, слушала разговоры Биргитты и Свавы, хотя их болтовня не так уж и раздражала её. Тогда она ушла в амбар с принялась перебирать подвешенные на балке пучки трав и другие припасы, затем занялась пряжей и немного посидела за ткацким станком. Потом Маргрет приглядывала за маленькой Гуннхильд и побродила по лугу, но в тот день делать ей было совсем нечего, ведь все летние дни напролёт она проводила на окрестных холмах, так повелось ещё задолго до смерти Асгейра. Кроме того, она старалась держаться подальше от острых глаз Биргитты Лаврансдоттир, так как живот у Маргрет заметно округлился, и она боялась что её платье вот-вот разойдётся по швам. Она могла бы распустить платье и сшить новое, но побаивалась, так как это сразу привлекло бы внимание. Вдобавок ко всему, она только и думала, как бы побыстрее встретиться со Скули на холмах, на их любимых местах свиданий, которые стали для неё также желанны, как и сам Скули.

Тогда Маргрет подошла к клеткам со своими пташками, она щебетала с ними, меняя воду и выметая помёт. В клетках жили шесть птиц — две пары жаворонков и одна пара каменок. Глядя на птиц, она задумалась, такое иногда случалось с ней, когда Скули находился далеко, но когда он находился рядом, Маргрет даже не вспоминала о том, с какой страстью она бросилась в пучину искушения, почти не сопротивляясь этому чувству, с каким удовольствием отдалась Скули впервые, и всё большее и большее наслаждение испытывала потом. Раньше Маргрет со стыдом думала, какой же грешницей она стала в глазах Господа, и как охотно она предавалась греху прелюбодеяния. Минувший год пролетел так быстро, будто его и вовсе не было, а её душа по-прежнему так же чиста и невинна, как и прежде. Хотела бы она повернуть время вспять и снова прожить тот год, чтобы заново, не торопясь испытать все приятные моменты ушедшего года, и совсем не вспоминать о грехе и искушении. Она по очереди усаживала каждую пташку на палец и разговаривала с ними, а когда закончила, то, накинув свой плащ, отправилась на холмы, где Скули давно поджидал её. Маргрет опасалась наткнуться на Гуннара или Олафа, но их нигде было видно. Так что свидания со Скули стали такими же дерзкими, как и прежде.

Вскоре Кетиль Невезучий, который к тому времени повзрослел и поумнел, хотя, по-прежнему оставался желчным и насмешливым человеком, сочинил другой стишок:

"Безземельному чужаку в цветном наряде довольно и поросшего кустами склона,

Чтобы вспахивать там белокурую шлюшку.

А гренландцы стали совсем беспечны,

Приторговывая своими лошадьми,

И немного жёнами".

Вскоре после этого Храфн вместе с Олафом взялись стричь овец на летних пастбищах. Катла отправилась вместе с Олафом навестить мужа и помочь с мытьём шерсти. Когда Олаф вернулся, то отвел Гуннара в сторону и рассказал ему стишок Кетиля Невезучего. А ещё упомянул, что Храфн грозился уйти от них на другую ферму, если это постыдное дело не будет улажено, потому что такие стишки — настоящий позор для обитателей хутора, тем более, что оба, и владелец фермы, и опозоренный муж ничего не предпринимают.

Гуннар долго молчал, а затем ответил Олафу:
— Друг мой Олаф, всем известно, что я лентяй, а лентяй больше всего любит чтобы каждое утро и вечер, да и ночь тоже, шли своим чередом. И я всегда готов приложить свою ленивую руку к той работе, которой занимался раньше, и приглядывать своим ленивым глазом за теми же коровами, овцами и лошадьми. И я также привык видеть на ферме моих домочадцев, как всегда снующих туда-сюда от восхода до сумерек. Лентяю всегда следует уклоняться от любой новой работы, в которой тот ничего не смыслит. И особенно от такой неприятной, как убить и похоронить друга.

— И пусть я никогда не ленился, но тоже же не уверен, что смогу это сделать, — сказал Олаф.

И они уселись там же, где стояли, и оба не смогли сдержать слёз, а затем отправились в амбар, где хранились инструменты, выбрали каждый по топору и тщательно их наточили. Они выставили оружие на виду возле порога, собрали всех домочадцев и всё им рассказали. После этого прочитали вслух оба стиха, и Биргитта, которая держала на руках Гуннхильд, сказала:
— Сразу видно, что вы оба трусы, иначе бы вам не потребовалось одобрение своих работников, чтобы сделать то, что должно.
После чего Олаф вскочил на Миклу, а Гуннар на свою старую кобылу Нодди, оба приторочили топоры к сёдлам и ускакали.

Маргрет и Скули сидели бок о бок на склоне и разговаривали. Скули носил свой обычный придворный костюм голубого и зелёного цвета, а Маргрет в этот раз надела красное шёлковое платье, которое сшила сама и надевала время от времени. Серый конь пасся неподалёку, его лоснящаяся шерсть ярко поблёскивала на солнце, так что его было видно издалека. Маргрет почти не удивилась, заметив Гуннара и Олафа, будто предчувствовала их появление, её больше поразила реакция Скули, казалось, он ожидал их не меньше её самой. Скули поднялся и свистнул, подзывая серого жеребца, словно собственную лошадь, но тот даже ухом не повёл и продолжал щипать траву, отходя всё дальше. Скули пошёл следом, тихонько пофыркивая, так как его единственное оружие, нож, висел в ножнах на луке седла. Жеребец испугался и пустился рысью прочь. Теперь уже стало ясно, что Гуннар с Олафом увидели их, заметив красное платье Маргрет, и пустили лошадей вверх по склону. Жеребец, услыхав стук копыт, поднял голову, громко заржал и поскакал навстречу своим сородичам. Олаф поймал его за уздцы и привязал к низкорослой скрюченной берёзе, а затем они с Гуннаром поскакали рысью дальше вверху по склону. Скули поначалу шёл им навстречу, а затем остановился посреди склона.

Скули носил на голове зелёную шапочку, его прямые светлые волосы ниспадали на плечи. Олаф почти поравнялся с ним, а Гуннар чуть отстал, и тогда Олаф замахнулся топором и рубанул норвежца в ухо. Скули пошатнулся и стал заваливаться, и Гуннар добил его, ударив своим топором пониже затылка. Кровь брызнула на ивовые заросли. Гуннар с Олафом подъехали к Маргрет, их ноги и лошадиные копыта блестели, забрызганные горячей кровью. Гуннар стёр ладонью кровь и провёл ей по щеке Маргрет, а затем отвернулся.

Олаф спешился прямо перед женой.
— Ну что же, — сказал он, оглядев её с ног до головы, — теперь то я прозрел, и вижу, что этот позор скоро принесёт свой плод.
Олаф плюнул ей в лицо, повернулся и отправился вслед за Гуннаром, и первое, что они сделали, поехали на ближайшую ферму, Хутор Кетиля, и объявили там об убийстве Скули Гудмундссона, как того требовал закон.

Колльбейн Сигурдссон сильно разозлился, узнав об убийстве Скули, и решил спросить совета у многих зажиточных фермеров, пытаясь решить, что ему следует предпринять и как лучше разрешить это дело: на тинге, либо воспользовавшись своими полномочиями королевского наместника, или обратиться к епископу Гардара. По его словам, Скули Гудмундссон был самым благообразным мужем в его окружении, и без Скули его двор обеднел. Многие фермеры по соседству с Хутором Тьёдхильд решили, что им лучше поддержать Колльбейна в этом деле и объявить Гуннара Асгейрссона и Олафа Финнбогасона вне закона. Но остальные фермеры, живущие вдали от королевского наместника, да и сам епископ тоже, считали, что Гуннар с Олафом поступили совершенно справедливо, а вне закона стоило бы объявить Скули, в качестве наказания за связь с замужней женщиной.

Время до тинга пролетело быстро, так как тинг начался вскоре после убийства. Своим чередом прошли четыре дня обсуждений, и никто не выдвинул обвинения против Гуннара и Олафа, а Колльбейн продолжал расхаживать среди фермеров, беседуя с ними спокойно и серьёзно. Большинство фермеров, за исключением ближайших соседей Колльбейна, считали, что хоть убийство и довольно прискорбное событие, но, тем не мене, двое гренландцев лишили жизни норвежского вора, который пришёл в их дом под личиной друга. Никакие доводы Колльбейна, который доказывал, что Скули находился в Ватнахверфи по его поручению, не произвели на гренландцев никакого впечатления. Сторонники Гуннара и Олафа разместились возле нового шатра Гуннара, он выделялся на фоне остальных, поскольку его почти полностью покрывали шкуры белых оленей. Мало того, казалось, что все на тинге в той или иной мере сочувствуют убийцам. И вот, на утро последнего дня тинга палатка Гуннара вдруг исчезла. Заметив это, сосед Колльбейна предположил, что Колльбейну улыбнулась удача, и ему стоит поторопиться и подать свой иск в отсутствии ответчиков.

И хотя тот гренландец пошутил, Колльбейн последовал его совету и поспешил заявить свой иск под конец заключительного дня. Он обвинил в убийстве Скули Гудмундссона, дружинника и представителя королевского наместника Колльбейна Сигурдссона, двух гренландцев: Гуннара Асгейрссона и Олафа Финнбогасона с Хутора Гуннара из округи Ватнахверфи, и потребовал, чтобы их объявили вне закона, а всё имущество конфисковали в пользу короля. Кроме того, Колльбейн убедил всех тринадцать судей, что заседали на тинге — по трое от каждого района, и ещё один от Гардара, проголосовать и вынести своё решение перед самым окончанием тинга. Его сторонники посчитали, что иск подан весьма ловко, и дело может быть выиграно, хотя обвинение представлялось довольно слабым. И когда судьи начали обсуждение, то судебную поляну неожиданно заполнила большая группа людей, возглавляемая Тордом из Сиглуфьорда и Торкелем Геллисоном из Ватнахверфи, и с ними же Гуннар с Олафом. Пришедшие потребовали внимания и поведали всем историю Маргрет Асгейрсдоттир и Скули Гудмундссона, и в итоге судьи отказались признавать ответчиков виновными. Колльбейн Сигурдссон немало расстроился, назвав тинг нелепым пережитком, так как ни в Исландии, ни в Норвегии тинг уже дано не собирался, а суды выносили решения исключительно именем короля. По окончанию тинга гренландцы остались весьма довольны, и стали выказывать Колльбейну ещё меньше уважения, а некоторые так осмелели, что стали указывать королевскому наместнику, как тому лучше распоряжаться своими землями и скотом. Теперь фермеры открыто отказывали Колльбейну, когда тот просил прислать ему ещё скота и при каждом удобном случае выставляли его дураком. Идея Гуннара свернуть свой новый белый шатёр в последний день тинга и спрятаться неподалёку от судебной поляны, в надежде на то, что Колльбейн решится заявить свой иск, показалась людям весьма удачной.

***
Однажды, сразу после окончания тинга, Гуннар вместе с Маргрет сели в свою лодку, в которую погрузили пять овец и кое-какую домашнюю утварь. Поздним утром они добрались до Гардара, но даже не остановились там, чтобы узнать последние новости, а взвалили поклажу на плечи и погнали своих овец дальше, пересекли узкий перешеек возле Гардара, и направились к пристани, где епископ хранил свою лодку для плаваний по Эрикову фьорду. Они позаимствовали лодку и провели остаток дня за вёслами, пока не увидели на северном берегу постройки из красноватого камня, то был Братталид, и напротив него серую реку ледника на южном берегу фьорда. Овцы спокойно лежали на дне лодки, Маргрет время от времени поднимала взгляд и смотрела на Гуннара, но тот так ни разу не посмотрел на неё. Когда они подошли к небольшой пристани, Гуннар не вышел из лодки. Маргрет вытащила свои пожитки и сложила на галечном берегу, а затем вывела из лодки овец. Как только животные вышли на сушу, Гуннар оттолкнулся от берега и отправился обратно. Брат с сестрой расстались молча, даже не взглянув друг на друга и не попрощавшись.

Эта ферма принадлежала Гардару, так как семья, которая владела этой землёй, вымерла ещё два поколения назад. Вдобавок к церковной десятине Маргрет обязали платить ещё одну десятую часть годового дохода в счёт аренды. Полл Халльвардссон, либо Йон или Одун (один из трёх гренландцев, которых епископ рукоположил в священники) будут навещать Маргрет три раза в год — на Пасху, Рождество и на Михаилов день, чтобы провести службу и причастить её. Так Гуннар договорился с Йоном, и вообще всё это дело показалось людям гораздо более любопытным, нежели чем прелюбодеяние или убийство.

Платье из алого шёлка бесследно исчезло. Его не оказалось в сундуках на Хуторе Гуннара. Ни один обрезок или лоскут шелка не украсил маленькое детское платьице Гуннхильд. Эта ткань также не появилась ни на одном алтаре или в наряде какого-либо священника. Шелка не оказалось и среди вещей, отправленных вместе с Маргрет, потому что Биргитта собирала вещи Маргрет сама, не позволяя ей прикасаться ни к чему, пока Гуннар не высадил сестру из лодки. Люди поговаривали, что Биргитта поскупилась и отдала Маргрет самые старые горшки и прочую негодную утварь, которую не жалко и выбросить. И лишь одна вещь оказалась по-настоящему ценной и полезной — белый плащ, который Маргрет подарила Биргитте на свадьбу.

Маленькая ферма, называлась Хутором Стейнстраум, что означало Хутор Стейнова Ручья, сильно обветшала. Лишь в одной из трёх комнат доме было четыре целых стены, везде сырость и запустение, а в крыше зияли дыры. Самая маленькая комната в доме служила кладовой, привести её в порядок не составило для Маргрет большого труда — она быстро вставила выпавшие камни, нарезала новые пласты дёрна и заменила никудышные, расчистила и выровняла земляной пол деревянной лопатой и подмела его метлой из ивовых ветвей, связанных оленьим сухожилием. И тем не менее, комната оставалась тёмной и тесной, так что масляная лампа сразу же наполнила её дымом и теплом. Поэтому, как только Маргрет расчистила кладовую и перенесла туда все свои пожитки, то больше там не задерживалась. После настал черёд осмотреть хлев, выстроенный давно и основательно, внутри она обнаружила четыре стоила для коров. Но так как коров у неё не было и не предвиделось, она не стала там ничего делать, а лишь собрала в кучу всё сено и сушеные водоросли, что смогла отыскать, а также сделала ограду из дерновых пластов вдоль северной стены хлева, соорудив укрытие для своих овец на время зимних метелей. Чтобы обустроить жилую комнату, потребуется настоящий ремонт — так как зал довольно большой, крыши почти не сохранилось, а единственная спальная ниша, сколоченная довольно грубо, прогнила с двух сторон. На несколько дней она оставила всё как есть, и просто ходила следом за своими овцами на новые пастбища, — сначала вдоль реки, а потом по берегу к истоку Эрикова фьорда. Маргрет наслаждалась этими прогулками, хотя каждый день к вечеру приводила овец обратно, а затем доила их. На сон у неё оставалось совсем немного времени, а на утро всё повторялось заново. Во время прогулок дитя в чреве Маргрет шевелилось слабо, и порой она опасалась, что ребёнок мёртв. Но когда она садилась или ложилась спать, ребёнок крутился и пинался до тех пор, пока она не вставала.

Склон холма давным-давно удобряли, но трава на нём росла редкая и скудная, совсем не похожая на сочные и густые травы на склонах близ Хутора Гуннара или близ любой другой фермы в Ватнахверфи. Но здесь Маргрет отыскала различные травы и растения, которые почти не встречала в Ватнахверфи. Фьорд, к которому вела тропинка вниз по склону прямо от порога дома, кишел треской и поднимающейся из открытого моря форелью, а ледниковый ручей, из-за которого хутор получил своё название, был мутным и илистым, и рыбы в нём водилось мало. Узкий галечный берег фьорда резко поднимался ввысь. Лодки у Маргрет не было.

Ребёнок почти не доставлял ей хлопот. Болей и неудобств, связанных с беременностью, о которых упоминали Биргитта и Свава, Маргрет совсем не испытывала. В частности, Биргитта часто жаловалась, что голова ребёнка упиралась ей прямо под сердце, так что при ходьбе она с трудом могла дышать, а иногда и говорить. В другой раз, уже ближе к окончанию беременности, Биргитта всё утро мучилась внезапно накатившей ноющей болью, которая расходилась из сердца до самых пяток. Она сказала, что эта боль самое худшее, что она испытала при родах, это ребёнок переворачивается вниз головой, уже готовый появиться на свет. Свава вспоминала роды у Кристин из Сиглуфьорда, когда у неё так распухли ступни, что она не могла надеть ни чулки, ни обувь, и порой казалось, что кожа на ногах вот-вот лопнет. Пальцы на ногах тоже распухали и становились толстыми как грузики на ткацком станке. И так у Кристин проходили каждые роды. Случалось кое-что и похуже, и Свава хорошо знала об этом. Большинство неудобств, связанных с беременностью, о которых разговаривали меж собой Свава и Биргитта, казались ей и вовсе забавными, но Маргрет не испытывала даже этого. Она продолжала оставаться сама собой, и пусть с большим животом, но в свободном платье, она с лёгкостью сопровождала своих овец, как далеко бы они не забредали.

Однажды к берегу прямо под фермой Маргрет волнами прибило большой ствол дерева в форме рогатины, дерево было гладким с закруглёнными торцами, похоже, что оно дрейфовало в океане много лет. Заметив бревно, она первым делом подумала, что Скули Гудмундссон нашёл бы достойное применение этому стволу в шесть или даже восемь локтей в длину и почти в локоть толщиной в самой широкой части, к тому же совсем без сучков. Маргрет вспомнила, как он обещал ей вырезать кресло, с поручнями в виде рыбин и изображением кита на спинке, но так и не сумел найти для этого подходящей древесины. И тут её одолела такая тоска по Скули, какую она не испытывала со дня его гибели. Маргрет смотрела на плавник у своих ног, и вдруг увидела в нём двух блестящих изогнутых рыбин, застывших в дереве, словно во льду, или в янтаре. Она наблюдала, как эти две рыбины изгибаются и разевают рты, точно так же, как рыба, которую поймали в сети и вытащили из воды. Маргрет стояла и не могла отвести глаз от этого зрелища. Вскоре видение рассеялось и Маргрет снова увидела перед собой раздвоенный ствол плавучего дерева, и тогда её охватило такое отчаяние, что она стала кричать, пока не упала без сил, и лишь тогда она по настоящему осознала те серьёзные перемены, которые произошли в её жизни: Скули Гудмундссон мёртв, а она останется одна вместе с ребёнком до конца своих дней.

После убийства Скули и до этого самого момента она почти не задумывалась, что возьмёт с собой на Хутор Стейнстраум и как будет там жить. В тот день, когда убили её возлюбленного, и после, когда привезли и похоронили его тело, и остальное время, что она проводила в церкви Ундир Хёфди и на Хуторе Гуннара до дня отъезда, она вела себя спокойно, совсем как в глубоком сне, и не ощущала себя несчастной. Маргрет делала всё, что ей говорили: Биргитта велела ей выпустить из клеток всех своих пташек и заставила распороть по швам красное платье, Полл Халльвардссон призвал её вымаливать прощение у Господа, а также у мужа и брата, а ещё у Колльбейна Сигурдссона, чьего дружинника она обрекла на грех и смерть. И даже Олаф начал ей командовать: он отправил Маргрет спать в старую спальную нишу Ингрид, и кроме того, она должна выходить наружу, когда он входил в дом, и заходить, когда он выходил. День за днём она выполняла всё, что ей велели, а ночами проваливалась в тяжёлый чёрный сон без сновидений, чего никогда с ней не бывало прежде. Затем, подчинившись воле Гуннара, Маргрет оказалась здесь, на Хуторе Стейнстраум, брат приказал ей не разговаривать с ним и не прикасаться к вещам, которые для неё собрала Биргитта, пока она не окажется здесь.

После переезда Маргрет ощутила в жизни некую новизну, ей приходилось трудиться, чтобы обеспечить себя. В те дни она мало о чём задумывалась, и ей не снились сны. Но с тех пор, как в прибитом к берегу дереве Маргрет привиделись рыбы, каждую ночь во сне к ней стал являться Скули Гудмундссон. Эти сны были такими живыми и яркими, что иногда ей казалось, что Скули будто бы воскрес, или вообще никакого убийства не было. Тоска по нему, которая поселилась в её сердце с самых первых их встреч, удвоилась и учетверилась, так что она не могла спокойно сидеть, гулять, лежать, молиться, есть, спать или заниматься починкой своего жилища. Она вспоминала старинные истории об огненных демонах, которые иногда вселяются в людей, причём эти люди внешне ничем не отличались от остальных, но когда умирали, то их чрево оказывалось чёрным и гнилым, в отличие от мёртвой плоти благочестивых душ. Некоторые гренландцы утверждали, что такие демоны жили в скрелингах, другие возражали и говорили, что огненные демоны, или как их называли, джинны, обитают далеко на юге, в жарких странах. Как бы то ни было, Маргрет считала, что скорее всего, вселение такого демона в тело человека должно быть таким же болезненным, как и её тоска, и от неё точно также трудно избавиться. Тот ствол дерева казался ей будто бы заколдованным, и пролежал на узком галечном берегу много дней. Штормы и приливы забрасывали его всё выше и дальше на берег, и не могли унести его обратно в море. Маргрет одновременно и хотела, и боялась этого, но так ни разу не подошла к дереву и не прикоснулась к нему.

Однажды, когда Маргрет со своими овцами вернулась с пастбища, она заметила лодочку, вытащенную на берег, а на склоне холма перед её домом сидели двое: пожилая женщина и юноша. Оказалось, что это Марта Тордардоттир, сестра законоговорителя Осмунда Тордарсона, и её сын Ислейф Ислейфссон. Раньше они жили в округе Братталида, а Ислейф был одним из нескольких гренландцев, которых епископ произвёл в священники. Марта не выглядела старухой, её муж умер несколько лет назад от кровавого кашля. Теперь она жила в большой усадьбе Осмунда в Братталиде, а её второй сын Рагнлейф вёл хозяйство на её старой ферме. Маргрет подошла к гостям, поприветствовала их и предложила им освежиться овечьим молоком. Гости приветливо ответили ей, и Марта сказала:
— Милая Маргрет, ты немного похожа на мою старую подругу Хельгу Ингвадоттир. Все в роду владельцев Хутора Гуннара из поколения в поколение выглядят так же, как и их предки, и ни один не походит на своих матерей.

— Твоё лицо мне тоже кажется знакомым, Марта Тордардоттир, хотя я не видела тебя много лет.

Ислейф не был ни красив, ни уродлив, светловолосый, со здоровыми зубами, но Маргрет заметила, что священник слаб глазами, так как всё время щурился, когда разглядывал что-нибудь, словно хотел сосредоточиться на этом предмете. Ислейф произнёс:
— Маргрет, и я будто бы знаю тебя из рассказов Полла Халльвардссона, в которых он тепло отзывался о твоих добродетелях.

После того как гости отведали молока, Марта вытерла губы краем рукава и села на склон, а затем спросила Маргрет, когда она ожидает роды. Маргрет ответила, что по её расчётам ребёнок должен родиться в конце июля, примерно в день Марии Магдалины, но она совсем потеряла ход времени и теперь не знает, сколько ей осталось. Ислейф сообщил ей, что совсем недавно он провёл службу на день Святых Петра и Павла, так что Маргрет до её срока оставалось примерно двадцать дней. Оба гостя, и Марта и Ислейф говорили с ней доброжелательно, не выказывая и тени презрения. Маргрет сидела рядом, потупив взор от стыда, которого ни разу не ощущала, пока жила в одиночестве. Марта пригласила Маргрет погостить у неё в Братталиде и пожить там сколько та пожелает, и её ребёнка может усыновить Осмунд или Рагнлейф, а если Маргрет захочет, то Ислейф может взять дитя под покровительство церкви.
— Иначе, — сказала она, — все в округе Братталида, и в особенности друзья Асгейра Гуннарссона и его отца, будут попрекать мою родню за то, что Маргрет Асгейрсдоттир живёт совсем рядом одна в убогой хижине, в нищете и голоде. А того и гляди, сюда нагрянут скрелинги.

Маргрет подняла взгляд и посмотрела Марте в глаза, пытаясь понять, не очередной ли это приказ, которому ей следует подчиниться. Но Марта с Ислейфом с тёплыми улыбками смотрели на неё, и тогда она поняла, что вправе отказаться, но если она сделает это, то они вряд ли станут уговаривать её. Наконец, она ответила:
— Дело в том, что я и так навлекла большой позор на брата и мужа, также как на саму себя и своего ребёнка. Я покинула Ватнахверфи по своей воле и поселилась на этой бедной ферме, хотя, на самом деле, именно мой брат и муж избрали для меня такую участь. Поэтому мне кажется, если я приму твоё предложение приехать в Братталид, то гренландцы будут дурно говорить о моих родичах, которые обрекли меня на бродяжничество с места на место в поисках крова. А обо мне скажут, что я удачно воспользовалась своим грехом и получила и стол и кров, которых совсем не заслуживаю.

Уловив, куда клонит Маргрет, Марта сказала:
— Но ни одна женщина в своём уме не согласится рожать в одиночестве, без помощи повитух, или без священника. Ты можешь умереть, и что ещё хуже, навлечь на своих родичей ещё больший позор за то, что они подвергли тебя такой опасности.

Маргрет улыбнулась.
— Я не задумывались об опасности, и, честно говоря, всё, что ещё не произошло, всегда кажется мне чем-то далёким.

— Это сейчас тебе кажется, что всё будет хорошо.

— И что бы не случилось, всё тоже будет хорошо.
Но Маргрет заметила, что её слова огорчили Марту с Ислейфом. Она снова опустил глаза, и помолчав немного, сказала:
— Не хотела бы я рожать в одиночестве, и знаю, что в этом, как и во многом другом, я слишком беспечна. Но в то же время я не хочу покидать Хутор Стейнстраум, бросать своих пятерых овец, и оставлять мой маленький домик, потому что перед наступлением зимы мне предстоит многое сделать здесь, и я каждый день делаю то одно, то другое.

Услышав это, Марта Тордардоттир некоторое время молча смотрела на противоположный берег фьорда, где по лугам Братталида проплывали тени облаков. Потом вздохнула и сказала:
— Переправиться через фьорд на лодке не так уж и трудно, так что кто-нибудь из работниц Братталида будет навещать тебя каждое утро, пока не родится ребёнок, а после мы снова потолкуем о том, как устроить твою жизнь. Но, тем не менее, я огорчена твоим решением.
Услышав её слова, Маргрет так обрадовалась, что расцеловала руки Марты Тордардоттир и горячо её поблагодарила. Затем Ислейф поговорил с Маргрет, исповедовал её и помолился вместе с ней, после чего мать и сын сели в лодку и отправились обратно в Братталид, а Маргрет наблюдала за ними всю дорогу. Но после их отъезда она почувствовала ещё больший стыд, и ещё большую тоску по Скули Гудмундссону. Поговаривали, что Осмунд Тордарсон не слишком обрадовался, когда узнал, что одна из его работниц тратит время, навещая Маргрет каждое утро, но в этом деле его сестра имела собственное мнение.

Маргрет Асгейрсдоттир благополучно родила здорового мальчика, и преподобный Ислейф окрестил младенца, которого назвали Йонас Скуласон. К Маргрет из Братталида переехала девушка по имени Аста Торбергсдоттир, которая отличалась необычайной для женщины силой, так что любила посоревноваться с юношами и мужчинами в плавании и других силовых состязаниях, хотя её ровесницы давно вышли замуж. Многие насмехались над Астой, а Осмунд сказал, что удачно избавился от неё, хотя девушка приходилась ему роднёй — внучкой его двоюродного брата. А ещё на Хутор Стейнстраум как-то раз приехал плотник вместе с другими работниками Осмунда, они починили спальную нишу и перекрыли крышу над комнатой, где спали Маргрет с Астой. Маргрет была очень благодарна Марте Тордардоттир за помощь и участие, и относилась к ней как к родной матери до самой смерти Марты.

***
Однажды Олаф Финнбогасон взял маленькую лодку Гуннара и отправился в Гардар. Он не был там четыре лета, и удивился замеченным там переменам, хотя, как и раньше, местные жители узнали и приветствовали его, будто он отсутствовал всего несколько дней. Трава на обширном домашнем лугу росла такой же густой, так что вздумай он прогуляться по лугу босиком, то вряд ли нащупал бы пальцами землю. Но работников поубавилось, он заметил всего несколько мальчиков и священников, которые сновали по ферме туда-сюда. Коровье стадо тоже сократилось, теперь на склоне холма над ближним лугом Олаф насчитал около тридцати коров и пятнадцать телят. Тем не менее коровы выглядели упитанными, с широкими розовыми задами и белоснежными шеями и спинами. Племенной бык, гордость Гардара, пасся отдельно за изгородью, он был таким же большим, как гребная лодка, и выглядел настороженно, щипая траву и поглядывая за коровами. Затем бык взглянул на Олафа, который залюбовался этим великолепным животным. Бык на Хуторе Гуннара уже состарился, к тому обладал спокойным нравом, и хоть Олаф и любил его, но при виде этого опасного зверя ему захотелось попробовать укротить его. Олаф долго не мог отвести от быка глаз, и затем, наконец, направился к резиденции епископа.

В большом зале он увидел священника, который сидел за столом и что-то писал, пения не было слышно. Преподобный Полл Халльвардссон теперь жил в Хвальсифьорде, и Олаф не узнал этого человека, одетого как священник. Работница епископа Анна Йонсдоттир признала Олафа, и, вытирая руки о подол платья, подошла к нему и поприветствовала его, а затем спросила, по какому делу тот пришёл. Олаф заявил, что хочет видеть епископа. Анна ответила, что епископ сейчас спит, и теперь преподобный Йон принимает всех посетителей. Она сказала ему следовать за ней и отправилась на поиски священника.

Когда преподобный Йон вышел к ним, Олаф неуклюже снял шапку, опустился на колени и поцеловал перстень священника. Йон долго смотрел на Олафа и, наконец, произнёс:
— Олаф Финнбогасон, ты сильно изменился. Я совсем не узнал тебя, хотя и помню, как ты приходил в прошлый раз.

— Многие говорят мне то же самое, и спрашивают не болен ли я, но я здоров, — сказал Олаф. Преподобный Йон расспросил его о новостях с Хутора Гуннара, затем послал Анну Йонсдоттир за зашей молока и другой закуской, и пригласил Олафа в свою келью. Одежда Олафа выглядела такой грязной и неряшливой, что Йон застыл от удивления, разглядывая гостя, ведь обитатели Хутора Гуннара славились добротной одеждой из собственного домотканого полотна лилового оттенка, и этот вадмал действительно ценился. И даже те гренландцы, что посмеивались над женской привычкой Гуннара сидеть за ткацким станком, старались при возможности купить эту ткань. Они молча сидели, пока Олаф не закончил трапезу. Он старался есть аккуратно, опустив глаза, и хотя все, кто раньше знал его в Гардаре ещё мальчиком, уже давно умерли, он помнил, как его дразнили здесь за то, что он ел как животное: громко чавкал и сопел, склонившись над блюдом, будто ни разу в жизни не видел ложку.

Покончив с пищей, Олаф отодвинул блюдо и повернулся к преподобному Йону:
— Умоляю тебя, — сказал он, — поговори с епископом, чтобы он согласился сделать меня священником, ведь мне исполнилось тридцать зим, и именно в этом возрасте начал обучаться "чумной" священник Петур.

Йон откинулся на спинку кресла и пристально взглянул на него.

Не поднимая глаз, Олаф продолжал:
— У меня всё откладывается в памяти, любая книга, что я прочёл, я помню каждое слово, и пусть мои глаза уже не годятся для чтения, но я знаю, что и когда нужно говорить во время службы. И пусть я немного подзабыл как проводить обряды, но я могу снова подучиться, потому что моя память так же крепка, и я уверен, что смогу запомнить ещё больше. Можешь испытать меня и проверить, так ли это.
Олаф поднял глаза и сказал:
— В конце концов, моя мать хотела, чтобы в Гардаре из меня сделали священника, и об этом хорошо известно епископу.

Преподобный Йон откашлялся.
— Действительно, — сказал он, — из семи церквей Восточного поселения, среди которых и Гардар, лишь в четырёх священники служат на постоянной основе, и преподобный Николай из церкви Ундир Хёфди уже давно ушёл бы на покой, если бы он служил в Норвегии, но в Гренландии, как ты знаешь, всё иначе. Но почему ты вдруг надумал стать священником? Что подвигло тебя заняться служением Господу, делом, о котором ты раньше и не помышлял?

— И в самом деле, преподобный, я не уверен, что верно понимал собственные желания, потому что был молод и неразумен, и поэтому так долго оставался слеп к знакам Господа. Теперь я понял что заблуждался, и раскаиваюсь, и всем сердцем хочу исправиться.
Олаф сказал это и облизал свою ложку, в которой на дне осталось несколько капель кислого молока. Преподобный Йон отвернулся и позвал Анну убрать со стола.

Как только Анна ушла, Йон заявил Олафу следующее:
— Хорошо известно, что епископу нездоровилось всё лето и почти всю прошлую зиму. Изо дня в день я занимаюсь делами, которые ему пока не по силам, хотя его мысли всё так же ясны, и он размышляет над более важными вопросами, и все мы очень надеемся, что он поправится. А пока этого не случилось, мы не можем взять на обучение ни одного ученика, потому как лишь епископ способен распознать божественные причины стремлений учеников и только он может возглавить их религиозное обучение. После окончания обучения исключительно епископ проводит рукоположение в сан и в дальнейшем руководит деятельностью молодых священников. В Гренландии немало мальчиков, которые готовы оплатить затраты на их обучение долгими годами своей будущей службы.
Йон замолк, повисло молчание, но Олаф уловил смысл последней фразы, и они некоторое время сидели молча.

Через некоторое время Олаф сказал:
— Тогда я мог бы переехать в Гардар и наняться в работники. Все в Ватнахверфи знают, как я хорошо управляюсь с коровами, а соседи часто зовут меня на помощь, когда корова не может отелиться, или когда нужно обуздать норовистого быка. На самом деле, — и Олаф улыбнулся, — когда я пришёл сюда, то заметил вашего великолепного быка. Такого мне не приходилось видеть раньше, и тут дело не только в его росте и силе, но в нём есть также и норов, я приметил его внимательный и настороженный взгляд, и залюбовался его блестящей шкурой, под которой переливались мускулы.

Преподобный Йон нахмурился и сказал:
— Ты с большим восторгом толкуешь о быке, чем о Господе.

Олаф молчал, тогда Йон поднялся и принялся расхаживать по комнате. В конце концов он заверил Олафа, что будет молиться о своём решении и отправит ему весточку. После чего Олаф встал и надел шапку, а когда Йон повернулся к нему, заявил священнику:
— Твои слова означают, что в Гардаре для меня нет места.
Он сказал это в своей привычной манере, низким и грубым голосом, так что его слова прозвучали довольно угрожающе, а затем вышел.

Неожиданно преподобного Йона, который остался доволен собой и тем, как он принял Олафа и выслушал его мольбы, обуял такой гнев, что он был готов броситься вслед за гренландцем и нанести ему смертельный удар. Он уже не помнил ни слов ни манер Олафа, а запомнил лишь его неряшливую одежду и угрожающий тон. Это был уже не первый приступ гнева, переполнявший священника. Он как можно тише затворил дверь своей кельи и тут же распластался на полу перед резным распятием из слоновой кости, висевшем на восточной стене. Будто бы сам Сатана мешал Йону поднять глаза к прекрасному и печальному лику Христа, и он же препятствовал душе Йона воспрянуть и подняться над огненной пучиной стыда и гнева. Гнев представлялся ему раскалённым озером на самом дне бездны, и каждый день своей жизни в Гренландии Йон был вынужден обходить это огненное озеро по самой кромке узкого каменного берега. Многие дни Сатана подталкивал и провоцировал его, с лёгкостью вгоняя в гнев по пустякам, и в эти дни ему приходилось ничуть не легче, а пламя пылало всё так же жарко. Хуже всего было то, что эти вспышки гнева никак не выплёскивались наружу, потому что Йон не осмеливался в полной мере описать причины этого гнева ни епископу, ни Поллу Халльвардссону.

Йон долго лежал, распластавшись на полу, он истово молился, не смея поднять глаз на распятие, но, тем не менее, священник всё же услышал привычный стук Анны Йонсдоттир, которая таким образом вызывала его к епископу. В последнее время Йон перестал сопротивляться Сатане в надежде запереть свой гнев в этой комнате и своём теле.

Епископ сидел на кресле, что стояло рядом с его постелью. Это кресло вырезал его брат ещё в Норвегии, когда они оба были молоды, и с тех пор епископ повсюду возил кресло с собой, и не забыл взять его в Гренландию. Епископ с сидел с трудом, опираясь на спинку кресла, хотя раньше всегда сидел прямо, совсем не касаясь спинки. Спереди на одной рукояти кресла красовалась морда свиньи, знак святого Антония, а на другой — львиная морда, знак святого Иеронима. Епископ сидел с наполовину прикрытыми глазами, Анна Йонсдоттир положила ему в рот кусочек варёной рыбы и сказала:
— Отличная рыба, совсем как вы любите, с тимьяном и маслом.
Время от времени епископ вяло жевал, но ни одна крошка не выпала у него изо рта, а когда прожевал, проглотил пищу.
— Ни одной косточки, — продолжала Анна, и с особым старанием вытаскивая самые мелкие кости. Когда она копалась слишком долго, епископ издавал слабый стон, словно не мог больше ждать. Иногда она прикладывала к его губам чашу с молоком, и он пил, а когда поднимал ладонь, это означало, что достаточно. Анна отставила блюдо, иначе оно полетело бы на пол, как уже бывало не раз, и помогла епископу усесться повыше, потому что он то и дело сползал. Когда больной открыл глаза пошире, Анна сказала:
— Вот и хорошо, рыба придаст вам сил, — хотя, на самом деле она считала, что от оленины или тюленьего жира гораздо больше проку. Грудь епископа покрывала белая салфетка, которую она сняла под конец трапезы. Скоро должен прийти преподобный Йон, и она прислушалась — не раздаются ли уже его шаги. Казалось, епископ Альф тоже прислушивается, хотя все работницы в резиденции знали, что епископ скорее всего полностью оглох. Однажды Анна споткнулась о неровный пол и уронила столовые приборы и тяжёлый железный котёл, причём епископ, который в это время сидел в своём кресле, даже не вздрогнул. В ожидании Йона Анна отвернулась от епископа и принялась расправлять меховые шкуры и одеяла в его постели, морщась от вони.

Вошёл преподобный Йон, с бледным лицом и, как всегда, суетливый, Анна поклонилась ему и отошла к стене. Йон затараторил с порога, сказав, как хорошо сегодня выглядит его преосвященство, и он надеется, что епископ сытно покушал. Йон в последнее время всегда говорил с епископом в подобной манере: не останавливаясь, чтобы выслушать ответы на свои вопросы, и не глядя епископу в глаза. Этим он старался показать Анне, что епископ всё слышит, и они вдвоём отлично понимают друг друга. И в самом деле, ещё до болезни епископ говорил с ним мало, рассчитывая на то, что Йон улавливает ход его мыслей. Работницы частенько сплетничали меж собой, удивляясь какие же странные эти норвежцы, одни считали, что они все такие, а другие утверждали, что всему виной их церковная подготовка. Вскоре преподобный Йон подал Анне знак выйти, так как он хотел обсудить со старым епископом важные дела наедине.

Каждый раз Йон точно также подходил к дяде и садился на низенький табурет возле его ног. Когда епископ заболел и слёг в постель, Йон по-прежнему присаживался на этот трехногий табурет в изголовье его кровати и склонялся чтобы услышать слабую речь больного. Когда епископ чувствовал себя немного лучше, он сидел на своём резном кресле, а Йон по-прежнему садился на низкий стульчик, и опустив глаза, монотонно докладывал ему о делах. Давным-давно, когда епископ Альф был простым священником, он приезжал в дом своей сестры в округе Ставангера, и тогда мальчик Йон также садился перед ним и рассказывал дяде о своих успехах в обучении и благочестии.

В этот раз Йон сначала заговорил о скоте.
— Дядя, — сказал он, не поднимая глаз, — мальчишка-пастушок сказал мне, что лисы утащили двух ягнят, это немногим меньше, чем в прошлом году. Все коровы здоровы, и хворь, что поразила стадо весной, по милости божьей, отступила. Увы, выжило лишь пятнадцать телят, но все они крепкие и крупные, так как от болезни умерли самые слабые. Конечно же, это ещё одно доказательство того, как Господь заботится о нас, своих слугах. Стейн считает, что все коровы и телята доживут до весны. Что касается лошадей, то Лофти прихрамывает на заднюю левую ногу, а у Нонни всё ещё слезится глаз, хотя там всего лишь царапина. Насчёт животных всё, с ними всё хорошо, как и следовало ожидать.
В такой же манере преподобный Йон доложил сначала о работницах, потом о работниках, и о двух мальчиках-учениках (оба отличались сообразительностью, и происходили из богатых семей Братталида, так что их родители пожертвовали немало богатств за обучение сыновей), потом упомянул о своём помощнике, гренландском священнике Одуне, которому он поручил первое серьёзное дело — скопировать календарь церковных служб (и хотя почерк Одуна вряд ли можно назвать красивым и изящным, но по крайне мере текст можно было прочесть). А вообще, Йон считал умение писать самым ценным достоинством гренландцев.

Епископ, сидящий на своём высоком кресле, ёрзал и слабо постанывал, но Йон, как обычно, не поднимал головы. Затем он заговорил об Олафе, хотя и не упомянул его имени.
— Приходил один проситель, мужчина уже в годах, он пожелал обучаться на священника, но, будучи одетым в потрёпанную и грязную одежду, он выказал мало уважения Господу и нам, Его слугам, а ещё он больше жаждал пищи, чем Господа.
Йон умолк, а епископ, как всегда, ничего не сказал.
— Тот человек выглядел негодным к любой работе, кроме самой грязной, и похоже, у него нет никаких других способностей, которые могло бы нам пригодиться. В целом, учитывая наши недавние затруднения, хотя мы и можем принять одного человека, но этому следует отказать.
Йон опять умолк, потому что епископ иногда наказывал его за то, что тот порой был слишком суров и требователен, рассуждал слишком поспешно и не вникал в суть дела. Но и теперь епископ сохранял молчание, а как говорилось в старых книгах, молчание — знак одобрения.

А теперь Йон перешёл к делу, которое задумал давно, и прилагал немало усилий для его осуществления.
— Дядя, близится середина августа, и я хочу объявить о торжественной службе на день святого Варфоломея, и для этого прикажу прибраться в соборе, отполировать и выставить всю алтарную утварь, и, кроме того, достать редко надеваемые облачения и сменить драпировки на стенах.
Епископ молчал, и в этот раз Йону показалось, что его молчание скорее похоже на недовольство, и тогда он добавил:
— Это будет хорошим поводом напомнить гренландцам, что Господь не забыл о них, особенно в преддверии срока, когда нужно вносить десятину и арендную плату. Я уже давно вынашиваю в своём сердце идею о пышной службе в честь праздника, и эта торжественная служба нужна чтобы заставить гренландцев вспомнить и задуматься о Господе, потому как Пасха давно прошла, а до Рождества ещё долго, и поэтому все мысли гренландцев занимает заготовка сена, охота на тюленей и забой скота. Сдаётся мне, что они, устраивая эту бойню, показывают свою дикую языческую натуру.
Упомянув об этом, Йон испугался, что дьявол снова низвергнет его в огненное озеро гнева, но ничего подобного не произошло, и он спокойно продолжил свою речь.

После чего он немного молча посидел в ногах у епископа, а затем опустился на колени и помолился, как всегда, рядом с дядей, после чего его сердце наполнилось радостью, слова молитв вылетали из его уст словно птицы, а душа легко открылась созерцанием Господа. Необыкновенная святость епископа всегда освещала окружающих его, словно солнечные лучи, и душа поднималась по этим лучам вверх, словно летучий корабль на небеса. Но именно это и мешало Йону признаться епископу в своём грехе, так как дядя был его исповедником, а находясь рядом с ним, Йон с трудом вспоминал о сути своего греха. Мать не раз повторяла маленькому Йону, что святость преподобного Альфа вытесняла собой всё, так же как солнце прогоняет тьму, и поэтому заставляла сына исповедоваться в своих самых страшных и тёмных грехах другому церковнику — унылому приходскому священнику, не обладающему такой святостью его дяди. Закончив молитву, Йон поцеловал перстень епископа и вышел.

Вошла Анна Йонсдоттир и увидела, что епископ сполз со своего кресла, и, судя по всему, задремал. Она помогла ему улечься в постель и укрыла шкурами и мехами по самый подбородок, так как он дрожал. Вот так и коротал свои дни епископ Альф, иногда ему становилось легче, а когда и хуже, и гренландцы поговаривали, что их епископ, конечно же поправится к приходу зимних ночей, и непременно проведёт в соборе рождественскую службу и прочтёт проповедь.

***
Осенью того года скрелинги снова вернулись в Эриков фьорд и Исафьорд, они разбили свои становища, рыбачили и торговали с гренландцами, как ни в чём не бывало, словно убийства Вестейна и не бывало. В основном язычники торговали мехами, и особо ценными для гренландцев моржовыми бивнями, и многие фермеры обрадовались возможности снова поторговать с ними, и восхищались их охотничьими и рыболовными навыками. Но незадолго до Рождества один скрелинг подошёл на кожаной лодке к берегу возле фермы Соларфелл, имея при себе обычное охотничье оружие. А тем временем один парень, Солмунд Скеггьясон, муж Гудни, дочери Рагнвальда Эйнарссона, бродил по берегу и собирал ракушки и выброшенный морем плавник. Дело было в полдень, солнечные блики на воде слепили ему глаза, и он не приметил скрелинга. Когда Солмунд с корзиной в руках выпрямился, скрелинг метнул копьё, которое застряло в животе Солмунда и тот упал. Скрелинг запрыгнул в свою лодочку и быстро погрёб прочь, а Солмунд сел и потянул копье за древко, чтобы вытащить его из брюха, но зазубренный наконечник для охоты на моржа крепко засел в плоти. Тогда Солмунд пополз к дому, что стоял на крутом склоне, и когда наконец добрался до порога, заскрёбся в дверь. Рагнвальд отворил дверь, его зять заполз на порог и сказал:
— Отец, я собирал плавник и получил копьём в живот, и теперь, похоже, мне конец.
И Солмунд тотчас же умер, и его тело занесли в дом.

Теперь всё в доме Рагнвальда переменилось. Каждый раз, когда кто-то из его сыновей, работниц или соседей подходили к дому, открывалась дверь, чтобы впустить их, но из дома никто не выходил. Удивительно также и то, что скрелинги в этот раз не ушли, они оставались в своих стойбищах и занимались привычными делами, и никто из гренландцев, кто обычно торговал со скрелингами, ничего не слышали об этом убийстве. Как потом поговаривали, тот скрелинг помалкивал и ничего не рассказал об убийстве своему вождю. К тому времени скрелинги уже возвели зимние жилища, аккуратно сложенные из камней, так что в отличие от летних палаток из шкур, в это время года они уже не могли так просто и быстро разобрать или оставить свои хижины.

Вскоре после убийства, когда фьорд покрылся льдом от берега до берега, отряд гренландцев из двадцати двух мужчин застал врасплох группу скрелингов прямо в их стойбище, они окружили хижину, в которой сидели скрелинги, включая и убийцу. Внутри находилось семеро мужчин и мальчиков и четверо женщин. Один скрелинг выскочил наружу и его зарубили топором, после чего гренландцы выгнали остальных на улицу, побросав горящие ветки в окна и дверь хижины, так что демоны стали задыхаться от дыма. Они попытались сбежать, но их прикончили. Но тем не менее, под покровом темноты и дыма двум скрелингам удалось улизнуть, и они добрались до скованного льдом фьорда. Беглецы побежали по льду на противоположный берег, причём один из них постоянно спотыкался и падал. Напротив Соларфелла находились две бухточки, узкий галечный полуостров в форме месяца образовывал что-то вроде гавани, а с другой стороны берег круто поднимался каменной осыпью. Гренландцы погнали двух скрелингов к крутому берегу. Одного из них, который спотыкался, настигли и убили, а второму удалось забраться по скользкой и крутой осыпи примерно на двенадцать-пятнадцать локтей. Тем временем Рагнвальд подошёл к убитому и одним ударом топора отрубил ему руку, затем высоко поднял её и крикнул:
— Скрелинг! Запомни своего брата на всю оставшуюся жизнь!
Уже совсем стемнело, и гренландцы разошлись по домам, оставив тела демонов лежать на снегу и льду. Проснувшись на следующий день, они обнаружили, что скрелинги ушли из Эрикова фьорда, а через день покинули и Исафьорд, и потом, за всю зиму никто так не заметил ни одного скрелинга.

Колльбейн Сигурдссон вышел из себя, узнав о выходке Рагнвальда, и заявил, что этим поступком тот поставил под угрозу всё поселение, потому что скрелинги в любой момент могут вернуться с севера, и теперь они, в отличие от гренландцев, знают, что делать. Остальные, в особенности те, кто хорошо нажился на недавней торговле со скрелингами, осуждали поступок обитателей Соларфелла, и поговаривали, что Рагнвальд сам виноват, что не отомстил за смерть Вестейна, так что демоны почувствовали свою безнаказанность, и решили, что могут делать всё, что им вздумается. Тут же вспомнилось давнее убийство овцы Эрленда Кетильссона, как и другие мелкие кражи и стычки со скрелингами, и гренландцы пришли к выводу, что скрелинги становятся всё смелее и сильнее. Люди с любопытством осмотрели опустевшие постройки скрелингов, и обнаружили, что эти хижины отменно сложены, внутри — сухо и тепло, гораздо теплее, чем считали гренландцы. Все знали, что скрелинги, и мужчины, и женщины, будучи дикарями, сидели внутри своих хижин голыми. Все согласились с тем, что жилища, которые скрелинги возвели, а затем покинули, говорят о замысле дикарей захватить фермы и пастбища гренландцев, а теперь скрелинги ушли за подкреплением и скоро вернутся. Таким образом и Колльбейн, и гренландцы решили держаться настороже, ожидая появления дикарей, но, в то же время продолжали спорить, правильно ли поступили люди Рагнвальда, отомстив убийце и его сородичам. Эти споры продолжались всю зиму, гренландцы со дня на день ждали появления полчищ скрелингов и флота кожаных лодок, но дикари так и не появились, и жизнь в поселении продолжала идти своим чередом.

Та зима выдалась крайне голодной как для людей, так и для скота, сена заготовили мало, да и то никуда не годилось, снег выпал рано и обильно, особенно по берегам Эрикова фьорда. Поначалу овцы с трудом разрывали снег в поисках корма, а позже и вовсе не могли докопаться до травы. Ещё до наступления Рождества Маргрет Асгейрсдоттир вместе с Астой Торбергсдоттир трижды ходили на лыжах через Эриков фьорд, причём Маргрет носила ребёнка на перевязи за спиной, совсем как маленького Гуннара, когда сама ещё была девчонкой. Каждый раз она возвращалась с тощими охапками сена, что ей давала Марта, и в последний раз Маргрет решила, что больше не попросит, ведь скот в Братталиде тоже голодал. Кроме сена, Марта дала ей большой кусок вяленой оленины, и это был щедрый подарок, так как Маргрет сама убедилась, как голодно живётся многочисленным обитателям Братталида. После чего Маргрет сказала Асте, что они больше не пойдут через фьорд в Братталид, а будут довольствоваться тем, что у них есть, уповая на милость Господа. Овцы, привезённые из Хутора Гуннара, издохли, и через их густую шерсть Маргрет легко нащупывала рёбра и хребет, будто бы у животных совсем не было плоти. Незадолго до начала Великого поста к ним пришёл работник из Братталида и принёс немного провизии — масла, сыра и вяленой тюленины. Маргрет заметила, что тот сильно измождён и измотан переходом, хотя в другие зимы люди с удовольствием пересекали фьорд в погожие деньки.

Маленькому Йонасу исполнилось уже полгода, и его выпуклую головку покрывал пушок, и Аста говорила, что это верный признак того, что у мальчика будет копна светлых волос. Аста так полюбился младенца, что болтала о нём с Маргрет с утра до ночи. Каждый раз осматривая ручки и ножки маленького Йонаса, Маргрет приходила к выводу, что он похож на своего отца, её воображение так ярко рисовало его образ, что ей порой казалось, что Скули рядом с ними в этом крошечном доме, словно призрак из старых сказок, который, не желая покоиться в своей могиле, забирается на крышу дома и садится верхом на конёк, или стоит возле двери, пугая жителей дома. Аста восхищалась крупными и ловкими, по её мнению, ручками мальчика. Ребёнок любил вертеть в руках всякие мелкие вещицы и внимательно разглядывал их. Всё это напоминало Скули, его постоянную привычку что-то мастерить, и Маргрет любила наблюдать за сыном. Но в то же время она мучилась жгучей тоской, всё из-за постоянных снов, в которых каждую ночь её любимый был жив, а когда наступало утро, снова умирал, а днём она любовалась на своего сына, этого маленького двойника Скули, который жадно сосал её грудь.

После того, как к ним пришёл работник из Братталида, обе женщины стали есть раз в день, их трапеза состояла из двух кусочков вяленой оленины для Маргрет и одного для Асты, кусочек сыра для каждой, немного тюленьего жира для Маргрет и по плошке кислого молока с мелко измельчёнными сушёными водорослями. Хотя Маргрет и ела тюлений жир, который, как говорят, способствует обильному выделению молока, Йонас стал сосать грудь гораздо чаще, так что почти весь день не отрывался от груди, и при этом день ото дня худел, так что с начала зимы заметно исхудал. Теперь Аста уже почти не говорила о ребёнке, а вместо этого вспоминала еду на столе Марты Тордардоттир, где, по её словам, каждая трапеза была настоящим пиром, и все работники ели до отвала.

Однажды Маргрет уложила маленького Йонаса в перевязь за спину и сказала, что пойдёт ставить силки на куропаток, так как впервые за долгое время выдался хороший денёк, снегопад прекратился и ветер утих. Как обычно младенец захныкал, что его оторвали от груди, но скоро уснул, убаюканный мерной поступью лыж Маргрет по снегу. Следы куропаток отлично читались на снегу, и заметив птиц, Маргрет невольно сглотнула слюну. Она присела, тяжело дыша, только и думая о еде, хотя мясо зимних куропаток часто отдавало горечью. Маргрет знала, что куропатки даже лютой снежной зимой жирные как демоны. Когда она развязывала силки, её пальцы тряслись, к тому же сейчас она чувствовала себя необычайно неуклюжей, силки то и дело запутывались, а лыжи проваливаясь в снег, так что она оставила слишком много следов на снегу. Маргрет удалось поставить всего пять силков, и, хотя она отошла от дома не так далеко, но почувствовала такую усталость, что не могла думать ни о чём кроме сна, и уже была готова лечь на снег и немного вздремнуть, но тут проснулся Йонас и заплакал, требуя молока, и это её немного взбодрило. До дома было рукой подать, и летом она прошла бы это расстояние даже не заметив, но теперь этот путь казался ей непреодолимым, и даже её решимость не могла помочь. Она достала Йонаса из перевязи и приложила к груди, но немного пососав, мальчик откинул головку и закричал. Маргрет взглянула на сына и не увидела на его губах молока, да и грудь выглядела совсем пустой. Очень медленно, потому что сильно устала, Маргрет устроилась поудобнее на снегу и дала ребёнку другую грудь, но в ней молока тоже не оказалось. Тогда она растопила в ладони немного снега, и капнула талой водой сыну на губы. Йонас жадно зачмокал губами, и она капнула снова, так что на некоторое время он успокоился. Когда ребёнок утих, Маргрет закрыла глаза, потому что у неё больше не было сил держать веки открытыми.

Аста тем временем так размечталась о жареной на вертеле куропатке, что ей даже почудилось, что она слышит шипение жира и чует запах жаренного мяса. Вскоре её охватило такое нетерпение, что она поднялась с лежанки и выглянула на улицу, но Маргрет всё не возвращалась, так что Асте пришлось вернуться обратно. Но потом ей показалось, что она слышит голоса и стук ложек о блюда, и опять выглянула за дверь. Но вокруг раскинулась белая пустыня, и Аста зачерпнула ладонью пригоршню снега и пожевала. Девушка снова вернулась в постель, но едва закуталась в шкуры, чтобы согреться, снова вскочила на ноги, уловив шипение жира и запах жареного мяса. Ей пришла в голову мысль, что, должно быть, Маргрет поймала несколько птиц и жарит их прямо на склоне холма, чтобы не делиться с ней. Поэтому она укуталась в плащ, обулась и вышла из дома. Аста шагала по следам Маргрет, снег был глубоким и рыхлым, она то и дело проваливалась, потому что даже не подумала надеть свои лыжи. И когда она добралась до места, где на снегу лежала Маргрет с Йонасом, она не увидела рядом жарящейся на вертеле куропатки, с шипящим жиром и румяной корочкой. Аста расплакалась и затрясла Маргрет за плечи.

Теперь Йонас сосал грудь всё время, ночью и утром, но, кажется, получал хоть сколько-нибудь молока лишь тогда, когда Маргрет просыпалась. Днём же, когда он был голоден, Маргрет давала ему снег, да и сами они тоже по большей части питались снегом, и Аста иногда говорила, что вкус снега напоминает ей кислое молоко с черникой, на что Маргрет сказала, что её снег совсем другой на вкус, хотя о чернике с молоком тоже приятно подумать. Йонас больше не играл в свои привычные игры, не пытался садиться или ползать, как он делал раньше, а очень редко и понемногу держал что-нибудь в руке и смотрел на эту вещицу, пока сосал грудь, но скоро разжимал кулачок, потому что не хватало сил держать. В один из дней они доели последний тюлений жир, а вскоре после этого закончились и сыр, и масло. Всё что у них оставалось, так это немного вяленой оленины, ещё меньше кислого молока, и несколько стебельков дягиля. Раз в день Маргрет с Астой съедали по кусочку оленины и запивали глотком кислого молока, всё остальное время они все вместе проводили в постели, накрывшись шкурами, и дрожали от малейшего касания холодного воздуха, так что не могли удержать и ложки. Грудь Маргрет совсем истощилась, будто её никогда не было, торчали лишь влажные соски, которые постоянно сосал ребёнок. В один из таких дней, когда Маргрет проснулась утром после долго сна, Йонас всё ещё спал на изгибе её руки, детская ручонка проскользнула в разрез её платья и распласталась на её коже, она увидела что рука Йонаса тоненькая как птичья косточка, а живот раздулся и стал большим и круглым. А потом она заметила, что её сын не спит, — жизнь покинула детское тельце ночью. Маргрет накрыла своей ладонью его крохотные ручки, закутала Йонаса поглубже в свой плащ и тихонько лежала, ожидая, когда проснётся Аста.

Вскоре после этого из Братталида пришёл работник с новостями, и как обычно, нашёл Маргрет и Асту дремлющими в спальной нише, но женщины настолько ослабели от голода, что даже не смогли сесть. Маргрет спросила гостя, когда начнётся Великий Пост, но работник рассмеялся и заявил, что скоро Пасха. Затем он поведал другую новость и рассказал о ките, который выбросился на лёд неподалёку от устья Эрикова фьорда двумя днями ранее, и поэтому все жители поселения теперь заняты разделкой этого огромного левиафана, и он принёс немного съестного, что послала им Марта Тордардоттир, чтобы они продержались до тех пор, пока китовое мясо не притащат в дом.

В эту Пасху все жители поселения радовались Воскресению Господню, и не только этому. В Эриковом фьорде и Исафьорде, где снега выпало гораздо больше, насчитали пятнадцать умерших, а в Ватнахверфи, который располагался южнее, и зима там была помягче, от голода погибла лишь скотина. Йонаса Скуласона отпели и похоронили у восточной стены церкви Тьёдхильд в Братталиде, потому что на этом настояла Марта Тордардоттир, хотя её брат Осмунд и был против.

Той же весной незадолго до Пасхи у Биргитты Лаврансдоттир родилась вторая девочка, которую окрестили и назвали Хельгой в честь её бабки Хельги Ингвадоттир. В отличие от своей жизнерадостной и весёлой сестры Гуннхильд, Хельга Гуннарсдоттир целыми днями плакала и на что-то жаловалась, и так продолжалось до середины лета, когда она чудесным образом избавилась от болей или беспокойства, ей помогло снадобье из овечьей мочи и листьев дягиля. Жидкость нагревали и втирали девочке в кожу на животе, который затем плотно обматывали шерстяной тканью, и продолжали так делать довольно долго, до тех пор, пока Хельге не исполнилось четыре зимы, а всё из-за того, что Биргитта опасалась, что боли могут вернуться. После излечения дочери, о Биргитте начали поговаривать как о целительнице, она ходила по фермам в округе, предлагая снадобья от различных хворей, и в особенности от детских болезней. Она всегда приносила с собой большие куски отличного сыра с хутора Гуннара и длинные полосы добротного и толстого вадмала (она твёрдо верила в то, что, если плотно обмотать больную часть тела тканью, это усилит действие снадобья), а иные способы лечения не очень-то и жаловала. Люди говорили, что все остальные болезни она лечит точно также, как и животы, но тем не менее, её лечение никому не навредило.

Унн, "жена" священника Николая, совсем одряхлела и ослепла, так что почти не выходила из дома, и вообще уже не могла отличить свищ от лихорадки. Но, тем не менее, некоторые женщины обращались к ней со своими хворями, потому что Унн никогда не отказывала в дельном совете. Поговаривали, что Николаю и его "жене" уже девяносто лет, или даже около ста, и поэтому они оба должны помнить времена правления короля Эрика, хотя, на самом деле, ничего об этом не рассказывали. Другие полагали, что Николаю и Унн где-то за шестьдесят, и они могут вспомнить лишь времена короля Магнуса, и, хотя некоторые старики тоже помнили правление Магнуса, но этих двоих всё же считали самыми старыми жителями Восточного поселения.

***
Этим летом моряки Колльбейна Сигурдссона совсем затосковали в Гренландии, и поэтому он решил устроить состязание пловцов и пообещал победителю отличный приз на выбор: либо яркий цветной гобелен или искусно вырезанный из слоновой кости медальон-алтарь с двумя ставенками на петлях, причём эта вещица легко умещалась в карман. Праздник устраивался на целых три дня, и в каждый из этих дней будут проводиться отдельные состязания, а каждый вечер устроят большой пир, ну а победитель будет назван лишь в самый последний день. Место для проведения заплывов выбрали на горячих источниках Храфнова фьорда. Среди гренландцев мало кто любил плавать, кроме тех, кто жил вблизи горячих источников, потому что вода в Гренландии ещё холоднее, чем в Исландии или в других странах, и человек, оказавшись в воде, запросто может замёрзнуть насмерть даже летом, но норвежские моряки всё равно жаждали похвастаться своей удалью.

Но получилось так, что к соревнованиям по плаванию добавились и другие, например состязание по гребле, в которой гренландцы знали толк, но Колльбейн заявил, что наградит лишь одного из пловцов. Тогда все убедились, как это уже случалось не раз, что королевский наместник — жадный и недалёкий человек. И тем не менее, когда до соревнований оставалось совсем ничего, множество народа с различных ферм с большим удовольствием собрались в Храфновом фьорде, в предвкушении пира и купания в горячих источниках.

В первый день устроили два состязания на выносливость, в первом нужно было плавать взад и вперёд по холодным водам Храфнова фьорда, пока руки и ноги не окоченеют настолько, что перестанут слушаться, тогда пловца вытаскивали из воды и тащили греться в горячие источники. Победителем стал норвежский моряк Эгиль Халльдорссон. Второе соревнование — кто дольше всех просидит под водой, задержав дыхание. Двое человек погружали одного под воду и удерживали его, а судьи начинали отсчёт, и когда тот начинал брыкаться, его отпускали чтобы он мог вздохнуть. Каждому желающему дали по три попытки, и победу одержал молодой Ингви Тордарсон, сын Торда и Кристин из Сиглуфьорда. После этих состязаний из палаток на улицу вынесли лавки, все уселись за столы и кушали с большим аппетитом. Когда трапеза закончилась и лавки унесли, норвежские моряки спели несколько песен и станцевали в кругу. И пусть эти песни звучали довольно похабно, но мелодично и задорно. После чего гренландец Стейнтор, который приехал на пир с Исафьорда, наиграл на флейте, вырезанной из бивня нарвала, несколько мелодий. Потом гренландцы распевали свои гренландские песни, а рассказчики Гуннар Асгейрссон и Аксель Ньяльссон рассказали каждый по истории. Колльбейн Сигурдссон заявил, что для страны, где совсем нет пива и других веселящих напитков, развлечение вышло на славу.

На второй день состоялись соревнования ныряльщиков, сначала им нужно нырнуть и достать на поверхность тяжёлый камень со специальной меткой, а затем отыскать на дне и поднять маленький грузик из мыльного камня от ткацкого станка. В этот раз многие вызвались поучаствовать, причем участников, желающих поднять тяжёлый камень оказалось так много, что состязание пришлось повторять трижды, каждый раз со всё более тяжёлым и громоздким камнем. Это соревнование также выиграл Эгиль Халльдорссон, потому что именно он считался самым опытным ныряльщиком среди норвежцев. Другой норвежец Олаф Богульфссон победил в состязании по поиску на дне маленького грузика. После этого устроили гонку шести лодок от пристани местного фермера до противоположного берег фьорда и обратно. Гонку выиграла гренландская лодка. В конце второго дня снова сели пировать, и принялись вспоминать о прошлых пирах, в особенности о большом пире на Хуторе Гуннара, где все гости, включая женщин, так перепились медовухой Асгейра, что дело закончилось насилием над Сигрун Кетильсдоттир, а потом вспоминали всё остальное, что последовало за этим событием. Норвежцы с тоской вспоминали пиры у себя на родине, и за этими разговорами подошёл к концу второй день.

В третий день решили провести единственное состязание. Все желающие должны прыгнуть в бассейн одного из источников, и попытаться удержать друг друга под водой, пока не останется самый выносливый. Если это окажется Эгиль Халльдорссон, то он и получит главный приз, а если кто-то другой, то этот человек и Эгиль должны будут сразу же, без передышки, пробежать наперегонки заданную дистанцию, и этот забег выявит сильнейшего. И вышло так, что сам Колльбейн Сигурдссон тоже вызвался поучаствовать в этом состязании, вопреки возражениям своего казначея, англичанина Мартина из Честера, и всех друзей Колльбейна, как норвежцев, так и гренландцев.

Для состязания выбрали достаточно широкий и глубокий бассейн, в котором бил холодный источник, поэтому вода в нём была холоднее, чем в других. Бассейн оказался довольно глубоким, так что никто не мог ни коснуться ногой дна, ни прижать противника своим весом ко дну. По сигналу одного из помощников Колльбейна, все участники разом прыгнули в воду, которая тотчас закипела из-за прыгающих и ныряющих мужчин, которые махали руками и брыкались ногами. Участники вцепились друг в друга и начали бороться, поначалу ни один не поднимал руки, что по правилам означало, что участник желает покинуть борьбу, так как лишь сам человек мог судить о своей силе и способности надолго задерживать дыхание. Несколько пожилых, но всё ещё крепких мужчин, которые не принимали участие в состязании, стояли у кромки бассейна, готовые подхватить и вытащить тех, кто выдохнется во время борьбы. Люди всегда считали подобное состязание крайне увлекательным, так что зрители стояли и молча наблюдали. Через некоторое время начали подниматься руки побеждённых, их тут же вытаскивали из воды, они кашляли и отхаркивались водой. Вскоре в бассейне осталось лишь четверо из тридцати, и в их числе Эгиль Халльдорссон, ещё двое норвежских моряков и один здоровяк из Сиглуфьорда, которого прозвали Старкад Силач.

Один из моряков выделялся густой чёрной бородой, и Старкад в мгновение ока подплыл к нему со спины, схватил за бороду и затолкал его с головой под воду. Тогда моряк под водой подобрал колени к подбородку и попытался лягнуть Старкада пятками, но так и не смог высвободиться из хватки гренландца и беспомощно замолотил руками. В конце концов моряку пришлось поднять руку и Старкад ослабил хватку, чернобородый норвежец нахлебался воды и выбрался из бассейна откашливаясь, а затем рухнул на траву, тяжело дыша. Тем временем Эгиль поднырнул под второго моряка и ногами взял противника в захват за пояс, крепко сцепив ноги, чтобы тот не смог освободиться. Затем вцепился сопернику в уши и погрузил того под воду, помогая ногами. Противником Эгиля оказался его друг, хорошо знакомый с таким приёмом, и он сильно сдавил ладонями рёбра Эгиля, вынуждая отпустить его. Тогда Эгиль схватился за нижнюю челюсть противника, а другой рукой нащупал и вытащил ему язык, чтобы тот не мог кусаться, и продолжал удерживать соперника под водой, не ослабляя захвата ногами на поясе моряка. Вскоре моряк поднял руку и его подняли из бассейна. Теперь началось самое интересное, схватка закипела между Эгилем и Старкадом, причём Старкад был крупнее Эгиля, его признавали одним из самых больших людей в Гренландии, и вообще считалось, что гренландцы в основном крупнее норвежцев. А ещё Старкад хорошо бегал, и зрители стали обсуждать, как хорошо выйдет, если приз Колльбейна достанется гренландцу.

Как только Эгиль выпустил своего прежнего противника, Старкад тут же подмял Эгиля, схватил его одной рукой за волосы, а другой за нос и потянул голову норвежца под воду. Но Эгилю удалось извернуться и нанести под водой резкий удар ногами Старкаду в пах, так что тот отпустил нос норвежца и тот успел сделать вздох. А теперь Эгиль схватил соперника за плечи и потянул того под воду, а затем, в мгновение ока, выбросив из-под воды ноги, сжал в захват шею гренландца. Крепко сцепив ноги, Эгиль, казалось, не дал сопернику шанса на победу, так как сам был вне досягаемости. Старкад погрузился под воду и некоторое время ничего не происходило. Гренландец упорно старался разжать захват норвежца, в конце концов ему удалось это, но на поверхность он так и не всплыл. Эгиль остался в полном одиночестве в самом центре бассейна. И лишь тогда Старкад всплыл, глубоко вдохнул и опять нырнул. Когда гренландец снова показался на поверхности, все увидели, что он держит в руках что-то большое, и это оказалось телом Колльбейна Сигурдссона.

В толпе зрителей на берегу начался переполох. Старкад с Эгилем вытащили бездыханного королевского наместника из воды и уложили его на траве. Все стали тут же говорить кто и когда последний раз видели Колльбейна живым, а те из участников, кто боролся с ним, утверждали, что едва ли к нему прикасались, а всё из-за его высокой должности, и они лишь слегка подтапливали наместника, делая вид, что борются, но потом сразу же отпускали его. Несколько участников видели это и подтвердили, что всё так и было, и борьба велась по правилам. Старкад Силач рассказал, что когда Эгиль удерживал его под водой, то он сильно оттолкнулся от Эгиля, и погрузившись глубже, нащупал пальцами ног тело Колльбейна, лежащего на дне. Королевского наместника подняли, перевернули, и попытались вылить воду из его глотки, но тщетно.

В то время в Гренландии существовал обычай, касающийся утопленников. Если утонувшего вытаскивали из воды, а он ещё не успел окоченеть, то его на шесть дней укладывали перед алтарём в соборе Святого Николая, покровителя всех моряков и утопленников. И благодаря заступничеству святого, несколько человек вернулись к жизни. Тогда несколько норвежцев и гренландцев затеяли спор, как быстрее доставить тело наместника в Гардар. Норвежцы предлагали отвезти его на лодке: выйти из Храфнова фьорда в море, обогнуть полуостров, и затем подняться по Эйнарову фьорду. Гренландцы настаивали на том, что следует взять самую маленькую лодку и подниматься вверх по ручьям и запрудам Ватнахверфи, и, хотя это означало, что часть пути тело придётся нести, но, тем не менее, это путешествие заняло бы один день, вместо двух дней плавания по фьордам. Скоро спор разгорелся настолько, что норвежцы стали обвинять гренландцев в неуважении к королевскому наместнику, а гренландцы в ответ презрительно фыркали, поражаясь невежеству норвежцев, которые не подозревали о губительных шквалах в открытом море в это время года, особенно опасных для утлых лодочек, которыми владели жители Храфнова фьорда. Тогда норвежцы стали винить гренландцев в слепоте и глупости, ведь они должны были внимательно наблюдать за борцами, которым потребуется помощь. Некоторые участники слишком уж увлекались борьбой, и никто среди наблюдателей не обладал достаточным авторитетом, чтобы остановить состязание, потому как Осмунд законоговоритель остался дома в Эриковом фьорде, а больной епископ, конечно же, был в Гардаре. Началась всеобщая драка, так что некоторых женщин, стоящих тесной группой, сбили с ног и даже затоптали лежащее на траве тело наместника, после чего дерущихся пристыдили, и они угомонились.

Тело Колльбейна уложили в маленькую лодку, за вёсла сели двое норвежцев и двое гренландцев, сначала они поднялись по Храфнову фьорду, направляясь к водопаду на юге Ватнахверфи, а затем через многочисленные ручьи и озёра добрались до Эйнарова фьорда и Гардара. Утопленника уложили перед алтарём в храме, но тот так и не ожил, поэтому королевского наместника похоронили у южной стены собора. После чего начались споры о том, кто теперь будет представлять в Гренландии власть короля Норвегии. Мартин из Честера и другие норвежцы считали, что эта должность должна перейти к кому-то из них, а гренландцы меж собой решили, что если уж Колльбейн Сигурдссон и Скули Гудмундссона оба мертвы, то никто иной в Гренландии не вправе представлять власть короля Хакона и королевы Маргариты.

Вскоре лето закончилось, и норвежцы поняли, что оказались одни в ледяной пустыне, и по весне засобирались обратно в Берген. Гренландцы сошлись во мнении, что у них слишком мало припасов, к тому же их корабль обветшал, так что никто не решился отплыть вместе с ними. Позже поговаривали, что их корабль налетел на льды и потерпел крушение у мыса Фарвель, и его обломки отнесло к Херьёльфснесу, а другие утверждали, что норвежцы благополучно добрались до Норвегии, и никто из моряков не погиб. Но, по большей части это были домыслы гренландцев, а что случилось с кораблём на самом деле, никто и никогда не узнал.

***
Так уж совпало, что ровно через год после гибели Колльбейна Сигурдссона, в середине августа, почти в канун дня Святого Варфоломея, работница Анна Йонсдоттир пришла утром проведать епископа Альфа и обнаружила его мёртвым в своей постели. Глаза епископа широко раскрыты, он так сильно вцепился пальцами в покрывало, что она не смогла разжать его хватку и вытащить ткань. Анна, хотя она сама была уже пожилой, и, как любой гренландец, повидала в своей жизни немало мертвецов, долго стояла у постели епископа в раздумьях. Дело в том, что Анна ещё ни разу не встречала ни среди священников, ни среди мирян, такого неприятного человека как преподобный Йон, и она поёжилась от мысли что ей придётся сообщить эту печальную новость преподобному Йону. Работницы и работники Гардара шептались друг с другом, что преподобный Йон совсем не понимал, что епископ тяжело болен, казалось его вообще не интересовало здоровье старика, а вместо этого он каждый день рассказывал ему как обстоят дела в епископском хозяйстве. Он даже не позаботился подготовить своего дядю ко встрече с Господом на небесах, а работницы считали, что он непременно должен был помолиться за его душу и отпустить дяде грехи. Вместо этого Йон без умолку тараторил о службах, скотине, погоде и доходах с расходами, будто бы сам Альф не поручал ему заниматься всём этим несколько лет назад. Анна снова оглядела лицо епископа и его скрюченные пальцы. Гренландцы считали, что каждый человек в момент смерти что-то видит. Анна всегда представляла, что в этот момент увидит своего утонувшего в детстве брата Бьяртура в компании святых.

Анна вышла из комнаты и разыскала священника Одуна, которому всё и рассказала. Но прежде чем она попросила его сообщить новость преподобному Йону, Одун сказал:
— Преподобный Йон всё равно захочет узнать, как это произошло. Он сидит в большом зале, — и, прошмыгнув в свою келью, захлопнул дверь.

Анна пересекла двор и направилась к кухне, где женщины тем временем варили мыло. Как только все пять работниц заметили Анну, она кивнула в ответ, и тогда женщины выпрямились и закачали головами, опустив глаза. А одна из них, девушка с заячьей губой, сказала:
— Господь оставил нас.
Но тут же одна пожилая женщина заявила, что всё это глупости, и Господь не может оставить тех, кто любит его. После чего Анна побрела в большой зал.

Преподобный Йон сидел за столом у окна, склонившись над бухгалтерской книгой, он прищурился, быстро провёл ладонью по лицу, а затем снова вернулся к работе. Как обычно, Йон был опрятно одет, он следил, чтобы его одежда всегда была тщательно вычищена и аккуратно уложена, причём большая часть из его одеяний выглядела гораздо ярче, чем одежда гренландцев. Анна подошла к нему и остановилась, и Йон, заметив работницу, улыбнулся ей. Иногда таким образом она приглашала его посетить епископа, но теперь она сказала:
— Преподобный, сегодня утром я навестила епископа, он как обычно лежал в постели. Но в этот раз я увидела, что епископ вознёсся на Небеса и встретился со святыми.

Преподобный Йон по-прежнему сидел и улыбался, не сводя с неё глаз. Это продолжалось так долго, что Анна почувствовала себя неловко, и тогда он произнёс:
— Благодарю тебя Анна Йонсдоттир, я схожу к нему. Ступай и приведи других женщин, можете начинать обмывать и одевать его тело.
Анна уже повернулась, собираясь идти, как вдруг Йон закрыл глаза и издал стон, а затем сказал:
— Господи боже, Ты и вправду отвернулся от нас.
Услышав это, Анна так поразилась, что замерла на месте. Преподобный Йон вскочил и с безумным видом бросился бегом к покоям епископа. Анна же побежала к келье преподобного Одуна и заколотила в дверь, зовя молодого священника, но тот не выходил, покуда Анна не закричала, что она точно знает, что тот внутри. Гренландец нехотя отворил дверь.

Вдвоём они нашли преподобного Йона в покоях епископа, дверь комнаты была распахнута настежь. Йон ладонью закрыл глаза мертвеца и громко вслух читал молитву. Преподобный Одун вошёл в келью и начал вторить старшему священнику, но услышав голос Одуна, преподобный Йон оглянулся и так сурово взглянул на гренландца, что Одун как можно скорее покинул келью. Прошмыгнув мимо Анны, он заявил, что у него много дел. Анна снова отправилась на кухню, и сказала женщинам заняться другими более важными делами. Работников разослали сообщить о новости, кого верхом, кого на лодке — в Братталид, Ватнахверфи, Хвальсифьорд и другие районы. Гренландцы, которые совсем не видели епископа последние два лета, не особо удивились, узнав о его смерти. Преподобный Полл Халльвардссон отправился вместе с посланником в Гардар из Хвальсифьорда, и прибыл туда поздно вечером. Как ему сообщили, преподобный Йон всё ещё находится рядом с телом епископа, он собирался перенести тело дяди в собор, уложить его перед святым алтарём и молиться Господу о чуде воскрешения.

Преподобный Йон не на миг не оставил женщин, которые обмывали и умащивали тело епископа, он расхаживал вокруг да около, хватаясь за волосы и выкручивая себе руки, и говорил без умолку, но не о епископе, а почему-то о мощах и их силе. И хотя в его голосе звучало безразличие, по его щекам текли слёзы. Он спросил:
— Почему у гренландцев нет хотя бы капли крови Святого Николая? Стыд и позор лицезреть единственную здешнюю реликвию, — крайнюю фалангу мизинца левой руки Святого Олафа!
Женщины молча работали, но преподобный Йон не нуждался в ответе и продолжал:
— Мощи такого могущественного святого, как Святой Николай, источают силу, похожую на аромат. Эта сила заполняет весь храм, из-за неё масляные лампы горят гораздо ярче, а драгоценные камни кажутся чище и прозрачнее.
Его голос стал пронзительнее и сильнее.
— Предметы, что находятся рядом со святыми мощами становятся тяжелее, и это правда, их действительно взвешивали. Нам нужна такая сила здесь, в Гренландии, где любое начинание сопряжено с большим риском, чем в любой другой стране.
Он замолк и взглянул на тело епископа.
— Разве кончик пальца сможет сотворить чудо?
Преподобный Йон издал громкий стон и вновь принялся расхаживать из угла в угол. Женщины так и не поняли, что на него нашло.

Преподобный Полл Халльвардссон проснулся в своей бывшей келье, проведя ночь на ворохе оленьих шкур, принесённых сюда из амбаров. Он поднялся и обратил взор на маленькое железное распятие, висящее на восточной стене, затем преклонил колени и прочитал утреннюю молитву. Он завершил её пространной благодарственной речью Господу, за то, что тот оказал милость епископу Альфу, который, как и любой человек, после долгих лет скитаний по пустынному бренному миру, попал наконец в дом Господень. В последний раз Полл Халльвардссон был в Гардаре прошлым августом на день Святого Варфоломея, когда принимал участие в торжественной службе, устроенной Йоном. На Рождество служба в Гардаре и вовсе не проводилась, а Пасху Полл Халльвардссон встретил в церкви Хвальси. Закончив с молитвами, он привёл себя в порядок, расправил одежду и вышел во двор умыться.

Этим летом трава на ближнем лугу была такая же густая и сочная, как и в любой другой год, а животные в загоне как всегда, выглядели упитанными и здоровыми. У пристани Эйнарова фьорда покачивались пять лодок разного размера, от маленьких на одного гребца, до больших — на восьмерых. Пока он осматривался, с десяток взрослых работников и мальчишек с аккуратно сбитыми деревянными бадьями и одноногими табуретками в руках подбежали к загону и принялись доить коров. После довольно скромного хозяйства Хвальсифьорда, от такого изобилия голова шла кругом. Наполнив бадьи молоком и подвесив их на коромысла, работники направились на маслобойню, где слили молоко в большие чаны. После чего дояры вернулись обратно в загон, и, безошибочно определяя ещё не доеную корову, не мешкая, продолжили работу. Через некоторое время они закончили, вымыли свои бадьи и отправились на кухню, где их уже ждала утренняя трапеза. Среди всех работников и работниц, что он увидел за утро, он не смог насчитать и дюжины, кого знал по имени.

Умыв лицо и ладони холодной водой в особом чане для умывания, Полл достал из кармана простой деревянный гребень и расчесал волосы. Выглядел преподобный Полл Халльвардссон не то чтобы упитанным и гладким. Большая церковь Святой Биргитты в Хвальсифьорде считалась в поселении самой новой и самой красивой, в отличие от собора в Гардаре, и все в округе соглашались с этим. Земли во владении церкви Святой Биргитты было мало, сразу за зданием церкви вздымались ввысь крутые скалистые горы. Недавно местные фермеры отремонтировали крышу церкви, но это же означало, что Полл Халльвардссон стал жить скромнее, ведь прихожане стали жертвовать меньше вадмала и мехов, хотя пока пищи хватало и ему, и скотине и двум его работникам. Одного из них звали Магнус Горбатый, потому что он был горбуном, а кроме того отличным рыбаком и охотником. Для Пола Халльвардссона Магнус оказался настоящим подарком судьбы. Полл представил себе, как совсем скоро преподобный Йон, конечно же, облачённый в красную шёлковую мантию, сидящий на высоком епископском кресле, в окружении прекрасной утвари, примет его и поприветствует. И скорее всего, преподобному Йону доставит мало удовольствия лицезреть скромное одеяние Полла Халльвардссона: грубую, всю заплатах коричневую рясу и простую шапку. На самом деле Йон будет смотреть поверх его головы, и лишь иногда с явной неохотой опускать взгляд на неказисто одетого Полла Халльвардссона. Отринув от себя подобные мысли, Полл Халльвардссон отправился на поиски другого священника, чтобы исповедоваться в грехе гнева.

Но миновать Йона ему конечно же не удалось, так как две работников, а с ними и Одун, разыскали его и препроводили в большой зал, где на высоком кресле восседал преподобный Йон, вокруг него горело множество ламп на китовом жире, их свет слепил глаза и не давал как следует оглядеть убранство комнаты. Полл Халльвардссон подошёл к высокому креслу и произнёс:
— Мы можем утешить наше горе лишь одним — зная о том, с какой любовью наш Господь принял епископа Альфа на небесах.

Преподобный Йон кивнул.

— А что касается нас, то хоть скоро и придёт зима, но, возможно, наши молитвы будут услышаны и сюда прибудет корабль, который доставит эти новости в Нидарос.
Он улыбнулся.
— Разве не истинно утверждение, что корабли, направляющиеся в Гренландию, посылает нам именно Господь? Иногда они приносят с собой Его милость, а иногда наоборот, Господь испытывает на прочность наш дух. Если в мире и существует такая страна, где всё устроено должным образом, то этой страной должна быть Гренландия.

Преподобный Йон произнёс тихо:
— По крайне мере верно то, что здесь совсем нет той красоты, которая может скрыть от нашего взора зло.

— И всё же, гренландцы считают свою страну чистой и прекрасной, так же, как и все остальные люди глядя на землю, которую считают своей родиной.

— И все обманываются, — Йон сказал это так тихо, что Полл Халльвардссон невольно шагнул поближе. Йон выпрямился на кресле, будто бы вжался в спинку сидения.

Полл Халльвардссон шагнул назад и сказал спокойно:
— Надо сказать, под твоим руководством хозяйство Гардара процветает. И гренландцы могут похвастаться, что в Гардаре у них есть собственный Райский сад.

— Новый епископ, кем бы он ни был, должен привезти с собой какие-нибудь церковные реликвии. Здесь с этим крайне скудно и местные прихожане страдают из-за недостатка святых мощей.

— Может быть...

— В Нидаросе, когда я был ещё совсем мал, в собор принесли старика на смертном одре, и положили его возле гробницы Святого Олафа, а когда её ненадолго распечатали, то случилось чудо — Святой Олаф своей милостью даровал смертельно больному жизнь, и после этого тот старик прожил ещё одиннадцать лет послушником среди братии, и умер в возрасте восьмидесяти четырёх лет, и это считали настоящим чудом.

— Конечно, многие слышали о подобных вещах, но никому не под силу избежать смерти.

— Ни один человек в своём уме не надеется избежать воссоединения с нашим Господом, но увы, обычные люди, живущие в большой нужде, искренне желают, чтобы смерть... — он запнулся, а затем продолжил, — так пусть же Господь милостиво взглянет с небес на свою беззащитную паству.
Наконец он удостоил взглядом Полла Халльвардссона, а затем, после длинной паузы, сказал:
— Преподобный Полл Халльвардссон, прошу тебя, присаживайся. Из-за постигшего нас горя я совсем позабыл о хороших манерах.

Полл Халльвардссон нагнулся, вытащил из-под стола табурет и присел. На столе лежала кипа книг, и он знал, что Йон ведёт в них хозяйственные записи. Перед ним лежали три книги, такие большие, что все записи за год, написанные мелким почерком преподобного Йона, занимали всего пару страниц. Сами по себе книги были большой ценностью — ведь большинство записей в Гренландии велись на свитках пергамента, а все без исключения книги принадлежали либо библиотеке епископа, либо людям, что приехали сюда из-за океана. Епископ хотел, чтобы несколько гренландских мальчиков обучились ремеслу переплёта книг, но пришедшая вскоре рвотная хворь, а потом одно бедствие за другим так и не позволили ему осуществить задуманное. И хотя в Гренландии не испытывали недостатка в телячьих кожах и козьих шкурах, но рукописи, изготовленные в Гардаре или в монастыре, представляли из себя дурно переплетённые, грубые и легко рвущиеся тома.

Полл Халльвардссон сказал:
— Я хорошо помню эти девять лет, прошедшие с тех пор, как мы отправились вместе с епископом в Гренландию, и все те сокровища, что он вёз с собой. Лишь один он мог предвидеть как неважно здесь идут дела. Церковь Святого Николая представляла из себя большую холодную постройку, гобелены на стенах истрепались и потемнели от грибка и плесени, что покрывал каменные стены, алтарная утварь потускнела, а на сосудах красовались вмятины. Работники и все остальные на ферме нерадиво выполняли свои обязанности, и тем самым бесчестили дом Господа нашего. Епископ принёс в этот край, в Гренландию, перемены, и его кончина не должна разрушить всё, что он создал, и мы не должны вернуться к прежней жизни, что вели здесь в самые первые дни. Может быть, мы слишком стремимся к великолепию и роскоши, которая восхваляет славу божью, и то что мы имеем здесь кажется нам скудным, но Господь видит нашу нужду, как и наши усилия и неустанные труды.

Преподобный Йон поднял взгляд на священника и сказал:
— Каждый день, что зимой, что летом, я приходил в келью епископа Альфа, садился у его ног и рассказывал о всех произошедших событиях, — он умолк, а затем продолжил, — и в течение этих многих дней он не посчитал нужным заговорить со мной, или подать знак, например, поднять руку. Ну а мне оставалось лишь молиться и надеяться, что однажды, перед смертью он всё же услышит мой голос и узнает меня. Если бы он хоть раз взглянул на меня, мне хватило бы одного его взгляда. Если бы он положил свою ладонь на мою руку, я был бы несказанно рад, но ничего такого не случилось. Его плоть была холодна, и он вздрагивал от моего прикосновения. Ни одна молитва из многих не вызвала даже искорки в его глазах.

— Порой люди становятся такими дряхлыми и больными...

— Моему дяде минуло шестьдесят две зимы. Он приехал сюда сильным и энергичным человеком. Ты, наверное, не знаешь, но однажды, уже будучи в годах, дядя в одиночку с собакой прошёл на лыжах от Ставангера до Нидароса за семнадцать дней, и это в середине зимы. Когда он жил во Фламандии, то ему не составляло труда прогуляться пешком от Гента до Брюгге. Моя мать тоже была сильной и жизнерадостной женщиной. Говорят, будто её двоюродный брат отказался умирать во время Великой Чумы, и чудом выздоровел, хотя все думали, что он при смерти, и уже хотели погрузить его на телегу и везти к могильным ямам.

Полл Халльвардссон молчал.

— Может так, а может и нет, во время Великой Чумы ходило немало небылиц.

Полл Халльвардссон кивнул и сказал:
— Разве это не доказательство того, что люди, пережившие эту напасть, и ты, и я в том числе, пусть мы были ещё детьми, ощутили на себе милость Господа нашего, это был знак, что наши труды на этой земле будут угодны Ему.

— Может быть, но знаки, явленные нам Господом во время Великой Чумы можно обсуждать долго. Разве мы можем в полной мере понять Его знаки и знамения? Участь человека — жаждать ответа от Господа.
И сказав это, преподобный Йон тяжело вздохнул.

Полл Халльвардссон заёрзал на своей табуретке, он никогда не слышал подобных речей от Йона. Помолчав немного, он произнёс:
— Я вспоминаю трёх священников, которых епископ решил взять с собой. Мне часто приходила в голову мысль, что самые первые умершие и менее уважаемые среди нас на самом деле были самыми сильными и честными людьми. И после смерти преподобного Петура, я меньше всего ожидал этого дня.
Йон громко фыркнул.
— Господь возложил на каждого священника тяжёлое бремя трудов, но я смею сказать, что с той работой, которая выпала на нашу долю здесь, на отдалённом берегу Западного океана, справится не каждый. Немногие вызвались, когда епископ Альф искал священников, чтобы отправиться сюда вместе с ним. Люди, что окружают нас здесь, совсем не похожи на норвежцев, хотя и говорят по-норвежски. Они словно полудикие лошади, которые пасутся в горах, предоставленные сами себе. Они прокладывают свой собственный путь через дикую пустыню и не желают, чтобы их кто-либо вёл. И любой, кто поведёт их, вынужден иногда признавать, что пути, избранные ими так же хороши, а иногда даже и лучше, чем тот, которым решил вести он. Возможно, гренландцы вообще не от мира сего, в отличие от французов, фламандцев или немцев, и, хотя они стараются жить как весь остальной мир и подражают нашим манерам, считая себя такими же как мы. Но, тем не менее они одновременно и древние викинги, и новые люди. Не стоило Петуру задумываться и говорить об этом. Что же касается меня, то всё время, что я провёл среди гренландцев, я тщательно обдумываю каждое слово, словно изучаю новый язык, и каждый день мне даётся с не меньшим трудом. Что касается тебя, пожалуйста, прости меня, если я скажу прямо, что ты напрасно надеешься, что эти люди оставят свои привычки и послушают тебя. Они напоминают мне лошадей, которые подходят к фермеру из чистого любопытства, когда он издаёт особые звуки. При этом фермер доволен собой, считая, что приручил их.
Преподобный Йон сидел неподвижно и прямо, словно мачта.
— Сейчас мне трудно говорить с тобой об этом, ведь теперь все эти люди считают своим пастырем тебя, а не меня. После смерти епископа Арни, предшественника Альфа, прошло двадцать семь лет. Воистину, когда епископ Альф говорил о Господе, он говорил о нём как о Царе Небесном, чьим слугой в звании епископа он являлся в этой стране, так что сила закона божьего проходила сквозь него и разливалась благодатью на это гренландское поселение. И многие из гренландцев разглядели его святость и праведность, и доверялись мудрости епископа при разборе своих споров и преступлений. Ну а ты никогда не говоришь о законе божьем. Ты говоришь лишь о Его любви, гневе и знамениях, словно Он для тебя не Царь Небесный, а всего лишь Отец Небесный.
После чего Йон замолк, ожидая ответа.

Затем преподобный Йон сказал:
— У тебя нет опыта в управлении большим хозяйством, где трудятся много работников. Ты вырос среди монахов. Ты даже не представляешь, как вести обширное хозяйство Гардара или как управлять людьми.

Полл Халльвардссон поднялся.
— Действительно, ты прав, и поэтому я никогда не стану перечить тебе или оспаривать твоё главенство в Гардаре или среди гренландцев. И я с радостью готов вверить в твои руки свою веру и дружбу, но прошу тебя служить лишь тому престолу, которому соответствуешь.

Йон глубоко вздохнул и удовлетворённо взглянул на Полла Халльвардссона.
— В такой день, как сегодня, нетрудно выслушать всех, кто желает что-то сказать нам. Но твои слова просты и понятны, и мы благодарны тебе за это. Они послужат посохом, что будет поддерживать нашу поступь.

Преподобный Полл Халльвардссон вышел и направился в келью, куда уложили тело епископа, он опустился на колени подле его ног и истово молился. Через несколько дней он вернулся в Хвальсифьорд, где скоро начиналась охота на тюленей. Смерть епископа стала главной темой разговоров среди гренландцев, особенно в свете того, как тот был молод по сравнению с преподобным Николаем и его "женой". Некоторые в шутку поговаривали, что, преподобный Николай рано или поздно станет епископом, если протянет ещё несколько лет. Люди убедились, что дела в Гардаре шли по-прежнему хорошо, никакого упадка не наблюдалось, потому что все опасались даже малейших признаков разрухи, считая, что это будет началом конца и возвращением к безбожию старых времён. Зажиточные семейства поспешили отправить своих сыновей в Гардар на обучение, некоторых мальчиков приняли и стали их учить письму. Но тем не менее, людям показалось, что праздничные службы проводились всё реже, хотя гренландцы не считали церковные службы такими уж важными, особенно по сравнению с тем, сколько сена заготовят в Гардаре в этом году, или будут ли надлежащим образом отремонтированы постройки, или будет ли здорова скотина в епископском хозяйстве. И, хотя, преподобный Йон не был епископом, он взял в привычку носить епископское облачение Альфа, и разговаривать с людьми свысока, показывая своё высокое положение, как обычно вёл себя с гренландцами епископ Альф, и гренландцы одобряли это, вспоминая, каким скромным человеком был Ивар Бардарсон, так что все обходились с ним по-простому, без должного уважения.

***
Все знали, что Эрленд Кетильссон был одним из нескольких самых зажиточных фермеров к югу от Гардара. Он вёл хозяйство не только на Хуторе Кетиля, но и двух других фермах в Ватнахверфи. Сигмунд Сигмундссон из Петурсвика, муж племянницы Торунн, умер от рвотной хвори, и перед смертью собирался передать свою ферму Эрленду, так как Эрленд вместе с ним выиграл дело против Асгейра Гуннарссона. И люди поговаривали, что с тех пор подпорченная вяленая тюленина Сигмунда стала казаться ему нежным жареным ягнёнком, а кислое молоко будто бы обратилось сладким вином, и Сигмунд уже не считал себя бедняком. Но, тем не менее, ферма Сигмунда обветшала и пришла в негодность, к тому же Петурсвик располагался довольно далеко, и Эрленд так и не смог подыскать управляющего, который вёл бы там хозяйство.

Когда люди умирали или оставляли свои фермы, обычно так происходило после рвотной болезни или голода, они первым делом приходили наниматься на работу к Эрленду и Вигдис, а кроме того, они приводили с собой свой скот и приносили различную утварь, и поэтому Эрленд с Вигдис, как правило, не отказывали таким людям. Эрленд, как всегда, был немногословен, а Вигдис вела себя с работниками строго, и, хотя тем приходилось с утра и до ночи работать, но, как говорили, на Хуторе Кетиля усердный труд вознаграждался полным блюдом еды. И к тому же, там, где собирается много народа, там и разговоры, и шутки, и рассказы, не важно нравится это хозяину или нет. Так что у Эрленда было немало друзей.

В этом году охота на тюленей закончилась особенно удачно: забили много зверя, к тому же никто из охотников не погиб и не пострадал, так что люди встречали эту зиму с меньшей тревогой, чем в прошлые года. На Хуторе Гуннара ожидали рождения третьего ребёнка, и Биргитта Лаврансдоттир считала себя настолько опытной в этих делах, что ничуть не переживала о будущих родах, а была деятельна и весела, так как ей приснилось, что непременно родится мальчик. Свава Вигмундсдоттир переехала из Сиглуфьорда на Хутор Гуннара вместе со своим скудным добром, уместившимся в пару сундуков. Ей отвели спальную нишу Маргрет Асгейрсдоттир, а Олаф перебрался на бывшую лежанку Ингрид.

Жители Ватнахверфи больше не упоминали скудоумие Гуннара Асгейрссона, и утверждали, что пока другие сомневались, что из Гуннара выйдет толк, они всегда считали, что проницательность его отца Асгейра Гуннарссона и дяди Хаука рано или поздно проявятся в юноше. Гуннара не считался ни самым влиятельным человеком, ни самым преуспевающим фермером в округе, но его амбары ломились от запасов, как и во времена его отца Асгейра, а всё хозяйство велось даже лучше, потому что люди считали, что Биргитта Лаврансдоттир, будучи рачительной хозяйкой, вела всему на ферме строгий учёт. Что же касается убийства Скули Гудмундссона, то люди считали его чужаком, норвежцем, что носил яркую одежду, как и все остальные дружинники королевского наместника, к тому же Скули не особо старался для своего господина. Разве все норвежцы, что приезжают в Гренландию, не такие же праздные и беспокойные? Но тем не менее, то, как Скули смело встретил свою смерть и пошёл ей навстречу, вызывало некоторое уважение.

И кроме того, Скули оказал Торкелю Геллисону большую услугу, потому что после убийства Скули, жеребец Торкеля стал единственным достойным конём, с которым фермеры хотели повязать своих кобыл. Многие фермеры приезжали к нему и вели себя робко, якобы интересуясь другим делом. Торкель держал своего жеребца в круглом загоне прямо перед домом, и когда приглашал гостя за стол чтобы обсудить дела, то оставлял дверь открытой. Так что посетитель, даже если и пришёл к нему совсем по другому поводу, всегда обращал внимание на жеребца Торкеля и восхищался его достоинствами. Торкель мог бы объявить коня невезучим, так из-за него погиб человек, но, люди, хотя и соглашались с этим, всё равно признавали жеребца великолепным. Гости Торкеля разгуливали вокруг его загона, и то и дело останавливались, любуясь знаменитым жеребцом. Так что Торкель продолжал богатеть.

Гуннар выглядел красавцем и опрятно одевался, так что Олаф Финнбогасон по сравнению с ним казался безобразным неряхой, а кроме того, Гуннар был на голову выше своего сводного брата. Долгими зимними месяцами он всё ещё брал в руки пряжу, сучил нить, ткал и шил, одновременно рассказывая сказки, а ещё он придумал и сшил себе необычную одежду. Сначала Гуннар сшил себе особую шапку с маской на лице и прорезями для глаз. Потом нашил на свою длинную рубаху карманы разного размера спереди, чтобы носить в них свои инструменты. В другой раз он сшил себе короткую рубаху на норвежский манер, а рукава сделал свободными. Или мастерил обувь с застёжками и клапанами. Он пробовал ткать вадмаль из нитей различного оттенка, поэтому людям порой казалось, что обитатели Хутора Гуннара щеголяли будто бы в заморской одежде в полоску. По этому поводу Биргитта ничего не говорила и, казалось, особо не задумывалась. Когда Гуннар надевал рубаху с цветными полосами от запястья до запястья, или даже от шеи до колена, Биргитта тоже надевала одежду из такой же ткани, и точно также наряжала Гуннхильд и Хельгу. И хотя она носила платья, что Гуннар шил для неё, но не заставляла Катлу или других работников одеваться таким же образом.

Теперь Биргитта распоряжалась шестью работницами, включая Сваву. Помимо Храфна и его сыновей Гуннар с Олафом взяли на нового работника, который отличался большой страстью к всевозможной охоте и рыбалке, похоже, в нём текла кровь скрелингов, хотя его звали Финн Тормодссон, и он говорил и одевался как все гренландцы. Финн был уже немолод, и приехал сюда из Западного поселения, когда ему исполнилось примерно двенадцать зим. В Восточном поселении он так и не обзавёлся своей землёй, а бродил от одной фермы к другой, и промышлял охотой и выделкой шкур. По прошествии голодных зим, работники с такими навыками стали пользоваться большим спросом, поскольку некоторые считали, что их скот вряд ли переживёт следующую зиму. Гуннар охотно принял Финна и посчитал что ему повезло с таким работником, и поэтому хорошо к нему относился.

Обитатели Хутора Гуннара всю зиму помогали Гуннару собрать товары, которые понадобятся для выкупа второго, дальнего луга Асгейра, отчуждённого у них ранее. Биргитта наравне с работницами сидела и занималась вышивкой две зимы кряду, они решили вышить покров для алтаря зелёными и белыми нитями и длинной бахромой. На этом покрове они вышили изображение ангела, несущего Деве Марии благую весть о скором приходе Господа. Олаф собрал целую гору овечьих шкур, половина из них чёрные, половина белые, а на маслобойне приготовили две дюжины больших круглых сыров. Кроме этого, ещё со времён большой охоты на Хуторе Гуннара оставались оленьи шкуры и чаны с тюленьим жиром. Ну а новый работник Финн добавил к этому ещё кое-что: он где-то умудрился раздобыть бивень нарвала и белого ястреба, которого начал обучать охотиться. Это были весьма ценные товары, которых гренландцы лишились после того, как перестали охотиться в Нордсетуре. Так что Гуннар рассчитывал, что преподобный Йон примет их дары и будет доволен ими, хотя священник без особой благосклонности относился к обитателям Хутора Гуннара.

Дни на Хуторе Гуннара спокойно шли своим чередом, зима выдалась не холоднее предыдущих, миновал Великий Пост, да и на Пасху не особо потеплело. Когда овцы только-только начали ягниться, Гуннару пришло время отправиться в Гардар чтобы выкупить бывший дальний луг Асгейра. В подобных случаях поступали так: ровно через девять лет со дня вынесения приговора, на следующий день должен явиться ответчик или его наследники, и продемонстрировать товары, стоимость которых установлена заранее, расплатиться этими товарами, и снова вступить в свои права владения. Но если ответчик или его родственник не появится в назначенный день, то он теряет свои права навсегда, и тогда епископ или его представитель в праве распорядиться конфискованным имуществом на своё усмотрение. Все в округе хорошо знали, что выкуп должен произойти в самом начале мая, за два дня до праздника Святого Халльварда, покровителя Осло, и поэтому преподобный Полл Халльвардссон отправился в Гардар, чтобы удостовериться, справедливо ли поступит преподобный Йон.

Вечером, накануне намеченного дня, все товары уложили по сундукам и приготовили всё необходимое для поездки, так как Гуннар с Олафом намеревались провести в Гардаре два или три дня, а затем все улеглись спать.

После наступления темноты шесть человек спустилось с южного холма, то были работники Эрленда Кетильссона под предводительством Кетиля Невезучего, к тому времени этот молодой человек заслужил в округе довольно дурную репутацию. Первым делом они вытащили из сарая две малые лодки Гуннара, затем перенесли их через северный холм, спустили на воду фьорда и оттолкнули от берега. После этого они вернулись на Хутор Гуннара и собрались отвести всех четырёх лошадей в горы и привязать в укромном месте, так чтобы их не сразу нашли. Но случилось так, что Микла не подпускала к себе никого, а когда на неё навалились вчетвером, заржала и стала брыкаться, так что Кетиль достал нож и перерезал ей горло, так она и осталась лежать в загоне. Остальных лошадей отогнали в горы и привязали в том же месте, где встретил свою смерть Скули Гудмундссон. Обитатели Хутора Гуннара той ночью крепко спали, будто зачарованные.

И уже почти под утро Кетиль осуществил последнее злодеяние — открыл загон для овец, и они высыпали на луг, где только-только из-под снежной каши начала пробиваться свежая травка. Скоро проснулся Олаф и вышел на улицу, чтобы проверить всё ли готово к поездке, и увидел, что овцы разбрелись по ближнему лугу.

А на Хуторе Кетиля Эрленд и Вигдис подготовили свои товары, перетащили их в лодку, пришвартованную возле церкви на берегу Эйнарова фьорда, и утром вместе со своим управляющим отплыли в Гардар и прибыли туда примерно к полудню. Все в Гардаре с нетерпением ждали появления Гуннара и Олафа, но день прошёл, опустились сумерки, а затем стемнело, но никто из ответчиков так и не приехал и не отправил весточку. Полл Халльвардссон весь день просидел с преподобным Йоном, так что Эрленду так и не удалось переговорить с Йоном. Двое священников бодрствовали всю ночь до утра, но и после рассвета никого из обитателей Хутора Гуннара не появился. Тогда преподобный Йон вышел в большой зал и поприветствовал Эрленда и Вигдис, он принял их товары, но попросил задержаться в Гардаре ещё на день, на случай, если объявится Гуннар, так как Полл Халльвардссон желал удостовериться, что Гуннар никоим образом не будет обманут.

В этот майский день, накануне дня Святого Халльварда, с ледника налетел снежный буран, так что никто никуда не поехал, а работники с трудом добирались от резиденции до хлева. И в тот же день овцы в Гардаре начали ягниться, так что начался большой переполох. Буря бушевала два дня, после чего Эрленд с Вигдис решили отправиться домой на Хутор Кетиля. А так как до сих пор с Хутора Гуннара не пришло ни единой весточки, они получили в своё полное владение бывший луг Асгейра. А когда Эрленд с Вигдис шли на вёслах обратно в Ватнахверфи, то заметили обломки двух лодок с Хутора Гуннара, разбитых штормом вдребезги.

Когда они добрались до Хутор Кетиля, к Эрленду подошёл его пастух и отвёл в сторону. Он поведал, что их соседи с Хутора Гуннара обнаружили в загоне для лошадей серую кобылу с тёмной полосой на крупе и перерезанной глоткой. Услыхав эту новость, Эрленд отвёл Кетиля на маслобойню и сильно избил. Эрленд был рослым и крепким человеком, с тяжёлыми кулаками, ну а щуплый Кетиль больше отличался злым нравом, нежели силой. Эрленд заявил племяннику:
— Не зря тебя прозвали Невезучим, со дня твоего рождения ты приносишь моей семье одни лишь несчастья. А когда вы на пару с Вигдис шушукаетесь, любому ясно, что скоро случится какая-нибудь гадость.
Кетиль много недель пролежал в постели, залечивая увечья. Вигдис лишь однажды сказала Эрленду:
— Большинство мужчин предпочитают добиваться чего хотят, и рады, когда при этом ещё удаётся сокрушить врага.
На что Эрленд ответил:
— Такой неудачник как Кетиль Рагнарссон притягивает одни лишь бедствия, и я уверен, ты скоро в этом убедишься.

Гуннар мало говорил о постигших его несчастьях. Однажды он отправился к влиятельному человеку по имени Аксель Ньяльссон и обменял у него бивень нарвала на маленькую лодку, сделанную из обломков старого корабля, причём лодка была в приличном состоянии. В другой раз он взял алтарный покров, который вышили его женщины и поехал на юг, к Торкелю Геллисону. Через пару дней он вернулся вместе с хорошей кобылой, она носила жеребёнка от знаменитого серого жеребца Торкеля. Белого сокола отпустили на волю. Всё остальное добро убрали в сундуки и больше о нём не упоминали. Ближний луг весь пожух, и потребовалось много труда чтобы разрыхлить землю, вытоптанную твёрдыми овечьими копытами, так что сенокос запаздывал примерно на неделю или больше. Гуннар часто шептался о чём-то с Финном Тормодссоном, но о том, что они замышляют, не знал ни Олаф, ни даже Биргитта. Олаф похоронил Миклу на склоне холма, над хлевом, и выложил на её могиле небольшой каменный тур. После этого он усердно работал всё время, когда бодрствовал, и совсем перестал трапезничать вместе с домочадцами. В округе поговаривали, что Олаф больше печалился о смерти своей кобылы, чем об изгнании жены, но, если это и было правдой, он никому об этом не говорил.

Тем временем Гуннар стал готовиться к объявлению иска на тинге. Он назвал свидетелей, и при них объявил, что обвиняет Эрленда Кетильссона из Хутора Кетиля в порче ближнего луга, а также уничтожении двух лодок и убийстве отличной племенной верховой кобылы. За порчу луга Гуннар потребовал для виновника малого изгнания, а за остальное — полного [7]. Затем Гуннар и Олаф стали ходить по округе, подбирая на всякий случай сторонников. Поначалу их иск выглядел весьма многообещающим, поскольку Аксель Ньяльссон, которого считали богатым и влиятельным землевладельцем, согласился поддержать людей с Хутора Гуннара. Кроме того, Торкель Геллисон и его сосед заявили, что они готовы поддержать Гуннара, так как их фермы расположены далеко от владений Эрленда. Но остальные фермеры в округе, в особенности те, кто жил по берегам двух больших водоёмов — Прозрачного озера и озера Оленьего рога, не хотели огорчать Эрленда, к которому они каждую зиму ездили за сеном, когда их собственные запасы подходили к концу. А в добавок ко всему, кто-то вспомнил вдруг об увечьях, нанесённых корове с Хутора Кетиля. Гуннар, облачившись в свой лучший наряд объехал верхом все фермы в Ватнахверфи, и, хотя его встречали приветливо, но ему так и не удалось найти других сторонников. С самого начала его поддерживали всего лишь трое, и он хорошо понимал, что если все остальные в округе будут на стороне Эрленда, то он вряд ли выиграет дело.

Тогда Гуннар отправился на своей новой лодке в Хвальсифьорд и остановился у Лавранса на несколько дней. В первый день они говорили исключительно о жителях Хутора Гуннара, и особенно о Биргитте, потому что Лавранс мог без конца нахваливать здоровье, аккуратность и многие другие достоинства дочери. Гуннар сообщил, что Биргитта должна родить в августе, примерно ко дню святого Варфоломея.

Во второй день они поговорили о событиях на Хуторе Гуннара, об убийстве кобылы, о том, как выпущенные из загона овцы вытоптали ближний луг. Лавранс сказал, что последнее злодеяние самое серьёзное, и спросил Гуннара:
— Как ты заявил об этом преступлении?

— Я потребовал полного изгнания за уничтожение лодок и убийство лошади, которая была отличной и племенной и верховой кобылой, а за порчу ближнего луга хочу малого изгнания.

Лавранс покачал головой и сказал:
— Сын мой, ты требуешь малое изгнание за более серьёзное преступление, и возможно, Эрленд воспользуется этой ошибкой, что ты допустил при подаче иска, потому что он большой знатока закона. Но мы ещё поглядим, что из этого выйдет.
И сказав это, Лавранс отправился спать, так как было уже поздно.

По берегам Хвальсифьорда располагалось ещё шесть ферм, и на следующий день Лавранс обошёл своих соседей и заручился поддержкой всех шестерых фермеров, и пусть они считались бедными людьми, но, чтобы они поддержали Гуннара, тот должен был чем-то их вознаградить. Например, "вот возьми эти два рулона вадмала, для твоей беременной жены", или "вот два ножа с рукоятями из слоновой кости с серебряной чеканкой в качестве благодарности за заботу об отце моей жены, когда тому нездоровилось". В те времена у гренландцев считалось привычным делом платить за поддержку своих сторонников на суде. Но затея Лавранса заключалась в том, что все эти подарки никак не были связаны с самим иском, и все его соседи оказались довольны. На четвёртый день Гуннар вернулся домой, на Хутор Гуннара и стал дожидаться начала тинга.

И хотя в Братталиде произошло несколько убийств, о которых предполагалось заявить на тинге в добавок к делу Гуннара, но те истцы не считались ни богатыми, ни влиятельными людьми, так что гренландцев больше всего интересовал иск против Эрленда, который явился на лужайку тинга в окружении многочисленных сторонников, специально для которых он разбил четыре больших шатра. Эрленд всё ещё выглядел благообразно, его волосы поседели и стали почти белыми, а от мрачного выражения лица времён его юности не осталось и следа. Он перекинулся парой слов с каждым приехавшим на тинг, и даже с Гуннаром. Эрленд всё время держался у всех на виду, громко шутил и смеялся. После полудня он долго беседовал наедине с преподобным Йоном, а затем пригласил священника к себе в шатёр. Эрленд сопроводил священника с большой важностью, усадил преподобного Йона на своё хозяйское высокое кресло и оставил полог шатра открытым, чтобы все видели. В конце концов, когда Гуннар подал свой иск, то все тринадцать судей, ничуть не сомневаясь, отклонили его, на основании того, что его обвинения безосновательны, и это решение никто не мог опротестовать, ибо так гласил закон Гренландии. После чего тинг закончился, и все разъехались по домам.

***
Однажды тихим летним вечером Гуннар с Бригиттой вышли на улицу вместе с дочерями Гуннхильд и Хельгой. Девчушки пытались приманить одну из пастушьих собак Олафа, старую суку по кличке Налли. Собака спокойно сидела, не обращая на них внимания, наблюдая за Олафом, который зашёл в хлев. Когда девочки подкрались к ней поближе, она поднялась, отошла от них подальше и снова уселась. Биргитта прогуливалась туда-обратно. Когда она шла в одну сторону, то крутила веретено, суча нить из клока овечьей шерсти, который носила с собой, затем она разворачивалась и по пути обратно наматывала полученную нить на стержень веретена. Живот у Биргитты уже порядочно округлился, она взяла в привычку гулять и сучить нить с самого начала беременности, так как ей казалось, что при этом она чувствовала себя лучше, и с тех пора напряла довольно много. Неподалёку сидел Гуннар и перебирал большую кучу настриженной овечьей шерсти, вычёсывая из ней комочки земли и траву. Он взглянул на Биргитту и сказал, что если у неё есть под рукой ножницы, то он будет благодарен, если она подстрижёт ему волосы. У Гуннара была густая светлая шевелюра, летнее солнце не пекло ему голову, поэтому летом он не носил шапки, а перевязывал волосы налобной повязкой.

Биргитта отложила веретено и сходила в дом к сундуку, где хранила ножницы, и попутно прихватила табурет и накидку на плечи для мужа. А ещё она души не чаяла в великолепном резном гребне из слоновой кости, привезённом из Бергена, который хранила в особом ящичке. Этот гребень достался ей от матери, и на нём не хватало всего двух зубчиков. Гуннар уселся на табурет и Биргитта принялась расчёсывать его длинные до плеч волосы. Тем временем Налли поднялась и потрусила к дому вниз по склону холма, Гуннхильд пустилась за ней, а маленькая Хельга вслед за сестрой. Младшая девочка не раз спотыкалась и падала, но каждый раз её сестра помогала ей подняться. Собака добежала до берега озера и затем направилась к хлеву, оставив девочек далеко позади. Дети уселись вдвоём последи полевых цветов на склоне холма. Гуннар сказал:
— Поговаривают, что на Хутор Гуннара пришли чёрные дни.

— Без сомнения, некоторые так и говорят, — ответила Биргитта.

— Поговаривают, что Хутор Гуннара едва ли возродится и снова займёт достойное место среди остальных ферм Ватнахверфи. Хафгрим, что приехал в Гренландию вместе с Эриком Рыжим, даровал эту землю самому первому Гуннару Асгейрссону, и с тех самых пор мы всегда владели неким обширным лугом, который кормил нас и был источником нашего богатства.

Биргитта взяла ножницы и стала подравнивать волосы Гуннара. Она сказала:
— В наши дни считается, что один луг кормит тебя летом, а второй — зимой. Даже на самых богатых фермах хозяева вынуждены забивать свой скот в конце зимы, что уж тут говорить о такой посредственной ферме, как наша.

Биргитта уже хотела отнести ножницы обратно, но Гуннар попросил жену подрезать его волосы ещё немного. А затем сказал:
— И всё же, самые чёрные дни ещё не пришли, покуда кое-кто любуется своими детьми, которые бегают и хохочут, и видит рядом свою жену, такую красивую как ты, а ещё тот человек пока что сидит на собственном табурете и совсем разомлел от стрижки.

Биргитта улыбнулась.

— Гуннхильд очень похожа на тебя. Она смотрит на мир широко открытыми глазами, мало смеётся, но часто улыбается, и сильно переживает, если запачкает своё платье и волосы. Когда я рядом с ней, она кажется мне самым любимым моим ребёнком.

Биргитта провела гребнем по волосам, остановилась и обрезала волосы ниже.

— А потом подбегает Хельга, забирается ко мне на колени и начинает что-то лепетать, будто хочет рассказать мне что-то важное, а затем внимательно смотрит на меня, ожидая ответа, и тогда мне кажется, что Хельга мой самый любимый ребёнок, хотя она совсем не похожа на Гуннхильд.

Теперь волосы Гуннара достигали ему примерно до середины шеи, и Биргитта опять хотела отнести ножницы, но Гуннар снова остановил её и попросил подрезать волосы ещё короче, а затем продолжил:
— Скоро у меня родится ещё один ребёнок, и это будет мальчик, которого ты увидела в своих снах, и это дитя также будет столь же непохожим на других и столь же прекрасным. И всё же, в последнее время я не могу безмятежно думать об этом, я опасаюсь, что самые чёрные дни для нас впереди, и они не за горами.

На этот раз Биргитта подстригла Гуннара совсем коротко, так что его причёска стала напоминать короткую стрижку священника, а затем унесла ножницы. Гуннар провёл ладонью по своим волосам. Тогда Биргитта сказала:
— Возможно, всё случится так, как ты говоришь, ведь лишь тебе ведомы твои замыслы.

— Преподобный Полл Халльвардссон был прав, когда сказал, что распря доставляет такое удовольствие, что через некоторое время уже не можешь остановиться, даже если кто-то из противников хочет прекратить вражду. А ещё верно то, что когда ссора только началась, то друзья могут сдержать тебя и дать разумный совет, ну а когда вражда продолжается долго, то люди всё откладывают примирение и стараются победить соперника.

— Если ты имеешь в виду то, что происходит в округе, то каждый должен что-то предпринять в ответ, при этом не забывая ничего из прошедшего ранее, то это действительно так.

Гуннар обернулся и посмотрел на Биргитту, она устремила взгляд на дочерей, которые не спеша взбирались по склону холма.
— Может так случиться, что Лавранс пожалеет о том, что выдал тебя за меня, как в то время поговаривали некоторые.

— Может быть, но если так, то он должен приехать и узнать, что я об этом думаю, как делал раньше. Мне кажется, что с каждой душой может произойти всё, что угодно, а когда что-то случается, то каждый волен представить, как всё могло произойти иначе, и не всегда то, что случилось, оказывается настолько плохим, как могло бы быть. Ведь люди должны что-то помнить, иначе у них не было ни никакой надежды попасть на Небеса или вспоминать Рай.

На это Гуннар ничего не ответил, а взял табуретку и вместе с накидкой отнёс их в дом. Вскоре Биргитта с Гуннхильд и Хельгой приготовились ко сну и устроились в спальной нише. В этот раз Биргитта не спросила Гуннара, когда он придёт спать, хотя раньше всегда спрашивала. Через некоторое время после наступления темноты он вышел из дома.

Возле хлева Гуннара поджидали семеро: рядом с Олафом и Финном Тормодссоном стояли Аксель Ньяльссон, двое его сыновей Бесси и Арни, а также Торкель Геллисон с сыном Скегги. Они пришли без оружия, но каждый держал в руках лопату, а кроме того, Финн принёс тюк из оленьей шкуры. Все вместе они направились на второй луг Асгейра, который по-прежнему так называли. Этот луг располагался совсем рядом с Хутором Гуннара. Там они принялись рыть длинную и глубокую канаву недалеко от дальнего края луга, почти такой же глубины как яма для охоты на оленей, но несколько шире. Мужчины трудились в полную силу и скоро закончили. Когда они согласились, что канава достаточно глубока, Финн прошёлся по всей её длине, и равномерно разложил на дне содержимое своего тюка — рога и рёбра оленей. Остро заточенные рёбра и рога уложили остриями вверх. Затем сверху их прикрыли ивовыми ветвями, а на ветви аккуратно уложили тонкие пласты дёрна со свежей травой, их заранее вырезал Финн. Все выглядело так, будто никакой канавы не было и в помине.

Незадолго до рассвета они явились на Хутор Кетиля и выгнали из загона всех коров, одну из них Гуннар убил, распорол брюхо и вложил внутрь небольшую человеческую фигурку из мыльного камня. После чего все остальные отошли в сторону, а Гуннар и Олаф подошли к дверям усадьбы Эрленда, это был большой длинный дом с двумя входами. Они заколотили в обе двери и громко закричали:
— Вставайте, лежебоки, подымайтесь! Коровы топчут домашний луг!
Первым из дома выскочил в ночной рубахе Колльбейн Эрлендссон, и тогда Гуннар нараспев прочитал такой стишок:

"На дворе лежит беременная корова

В её утробе сидит шлюхин сынок

Не закоптился ли котёл?

И не прохудилась ли бадья?"

Тем временем из дома вышел Халльвард Эрлендссон вместе с двумя работниками, и Гуннару с Олафом пришлось отступить, так как работники сжимали в руках топоры. Скоро выбежал и сам Кетиль Рагнарссон, тоже вооружённый топором, и он первым обнаружил своё чучелко в коровьем брюхе. Все домочадцы Эрленда тоже проснулись и бросились выгонять коровье стадо с домашнего луга, но коров на Хуторе Кетиля держали много, животные разбрелись кто куда, и никак не хотели возвращаться в тесный загон. К тому времени как незваные гости с Хутора Гуннара почти скрылись из вида, сыновья Эрленда вооружились и во главе с Кетилем Невезучим пустились вдогонку.

Гуннар сотоварищи отступали не спеша, время от времени они кричали и оскорбляли Кетиля, так что тот взбесился от ярости. И вот люди с Хутора Гуннара достигли второго луга и зашагали по траве. Гуннар внимательно смотрел под ноги и заметил, когда Олаф кивнул ему и сам остановился на краю канавы. Тогда Гуннар побежал, люди Кетиля бросились вслед за ним, казалось, они разогнались в полную силу. Товарищи Гуннара тоже бросились бежать по узким тропинкам из твёрдой земли через вырытую ими канаву, но в тусклом свете раннего утра преследователи не заметили западни, и как олени провалились сквозь ивовые ветви в яму: Кетиль, Колльбейн и Халльвард и ещё один работник, которые бежали впереди всех, остальные чуть отстали и успели вовремя остановиться.

Трое братьев упали прямо на острые кости и рога, лежащие на дне ям, и тогда Гуннар с остальными вернулись обратно и выстроились перед канавой, не позволяя работникам Хутора Кетиля помочь умирающим, те громко стонали и кричали, пока не скончались. После чего Гуннар со своими людьми отправились на ближайшую ферму, хозяева только что проснулись, и объявили об убийстве Кетиля Рагнарссона, Колльбейна Эрлендссона и Халльварда Эрлендссона.

Тем временем обитатели Хутора Гуннара тоже проснулись, и Биргитта заметила, что ни Олафа, ни Финна нет дома, тогда она велела работницам уложить всю домашнюю утварь в сундуки, включая детскую одежду и игрушки. Когда они закончили, Биргитта отослала Сваву Вигмундсдоттир обратно к Кристин в Сиглуфьорд, и отпустила остальных работниц по другим фермам. После этого она приказала работникам погрузить сундуки на новую лодку Гуннара, которую тот держал на пристани в Остфьорде. И к тому времени, как Гуннар вернулся с новостями об убийствах, из дома уже вынесли всё ценное добро.

Гуннар раздал всех своих оставшихся лошадей своим друзьям — двух Акселю с сыновьями, третью с жеребёнком вернул Торкелю со Скегги. Олаф подозвал своих пятерых пастушьих собак и прикончил трёх самых старых, включая Налли. После чего Гуннар, Олаф, Биргитта, Финн, Гуннхильд с Хельгой погрузились в свою лодку и отплыли в Хвальсифьорд, где и сообщили о совершённых убийствах. Они поселились на Хуторе Лавранса в Хвальсифьорде, а Хутор Гуннара по приговору, вынесенному на тинге, перешёл в руки Эрленда. Он отдал эту ферму Вигдис, как он сказал, чтобы та всегда помнила о последствиях своих козней. За убийство своих сыновей Эрленд потребовал для Гуннара полное изгнание, но влиятельные люди, собравшиеся вокруг Торкеля Геллисона, заявили, что Гуннар решился на преступление в ответ на дерзкую выходку Кетиля Рагнарссона, которая нанесла ему немалый ущерб. Гуннара приговорили к малому изгнанию, что не означало отъезда из Гренландии, так как никто не мог покинуть страну, но предполагало выплату компенсации.

Хутор Лавранса в Хвальсифьорде был меньше и беднее Хутора Гуннара, но там находился лучший скот Биргитты, — внушительное стадо из почти шестидесяти овец, что вкупе с собственным скотом Лавранса составляло немалое богатство. Финн Тормодссон остался жить с ними. Именно на Хуторе Лавранса и появился на свет мальчик, которого так ждала Биргитта. Перед самым крещением она хотела назвать его Асгейром Гуннарссоном, также, как и своего умершего первенца, но это имя показалось ей несчастливым, и тогда она назвала мальчика именем отца Лавранса — Колльгримом. Колльгрим Гуннарcсон родился крупным и здоровым младенцем и быстро подрастал.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74436/416319

Переводчики: vasso79