Готовый перевод The Greenlanders / Гренландцы: Дьявол

Дьявол

Осенью 1378 года Рагнвальд Эйнарссон, что жил со своими домочадцами в усадьбе Соларфелл на берегу Эрикова фьорда, стал слишком мнительным и беспокойным, ему часто чудились видения среди айсбергов во фьорде. Летом, когда фьорд полностью очистился ото льда, он был вне себя от счастья. Но сейчас, после осенней охоты на тюленей, он совсем потерял покой, наблюдая как большие и малые айсберги, раскалываясь и сталкиваясь друг с другом, сгрудились посреди фьорда как раз между его усадьбой и двумя мысами на противоположном берегу, где он убил одного скрелинга, а второй сбежал. Слухи о том, что Рагнвальда Эйнарссона одолели призраки, быстро разлетелись по всему Эрикову фьорду и достигли Гардара, людей крайне заинтересовало это известие, так как Рагнвальд считался влиятельным и преуспевающим человеком.

Тёплая половина года заканчивалась, в конце сентября отслужили церковную службу на день Святого Михаила, и обитатели Соларфелла вовсю готовились к зиме и забивали овец. В тот день Рагнвальда снова посещали видения, так что он старался вообще не смотреть на фьорд, а наблюдал за своими жирными овцами и любовался благообразными детьми, и в особенности младшим внуком Олафом Вебьярнсоном, малыш родился прошлой осенью. Ближе к полудню один из работников подошёл к Рагнвальду и рассказал, что видел во фьорде странную лодку, которая то появлялась, то исчезала. Причём она совсем не походила ни на кожаную лодочку скрелингов, ни на дощатую гребную лодку, на которой обычно ходят гренландцы. Рагнвальд заявил, что это, должно быть забавным зрелищем, и громко рассмеялся своей шутке. Однако его домочадцы не на шутку встревожились и то и дело беспокойно поглядывали на фьорд.

Через некоторое время после того, как большую часть овец уже забили, домочадцы Рагнвальда развели костёр и стали опаливать овечьи головы. Рагнвальд лично наблюдал за этим, а с ним и его жена, крепкая седовласая женщина, её звали Сванхильд Эрлингсдоттир, она родила Рагнвальду пятерых сыновей и трёх дочерей. Когда с этим было покончено и овечьи головы отнесли в амбар, все собрались в доме на вечернюю трапезу, снаружи остался один работник по имени Гаут. Он приглядывал за костром и большим чаном с водой, который поставили кипятиться, чтобы выстирать домотканое полотно. Внезапно Гаут подбежал к двери и закричал, что приближаются скрелинги. Все высыпали из дома, но никого и не увидели. Рагнвальд успокоил домочадцев, заявив:
— Во фьорде слишком много айсбергов, вот и почудилось.
И тогда Гаут снова вернулся к чану на костре, а остальные продолжили трапезу в доме.

Пока Гаут подкидывал плавник в костёр, к берегу подошёл необычный айсберг, из его недра бесшумно выскользнули тени, и, не издавая ни звука, бросились вверх по склону. Этими тенями оказались скрелинги. Один из них подкрался к Гауту и ударил его камнем по голове. Кровь и мозги брызнули на траву. Затем обложили дом Рагнвальда ветками и плавником, что принесли с собой, похватали из костра горящие дрова и головешки и подпалили дёрн на стенах и крыше. Сухой дёрн разгорелся очень быстро, так как лето уже прошло, небольшие дожди случались, но снега ещё не было.

Скрелинги, эти дьявольские отродья, заложили дверь ветками и вязанками хвороста, облитыми китовым жиром, так что те, кто пытался покинуть дом через дверь, сгорели заживо. Погибла и Сванхильд. Но Рагнвальду со внуком Олафом на руках удалось выбраться через заднюю дверцу, и сначала он бросился бежать через холмы, направляясь к Исафьорду. Но скрелинги перехватили его, тогда он свернул к фьорду и побежал с плачущим ребёнком на руках на север, к Братталиду. Скрелинги пустились за ними в погоню, кто бегом, а кто на кожаных лодочках вдоль берега. Рагнвальд совсем отчаялся и уже потерял надежду на спасение, так как заметил, что у преследователей в колчанах много стрел. Он был уверен, что они с внуком погибнут, так как гренландцы хорошо знали, что скрелинги делают с их детьми: жарят их на костре как тюленину и пьют детскую кровь. Не желая своему любимому внуку такой участи, Рагнвальд выбежал на берег фьорда и бросил ребёнка в воду, повторяя при этом, как и полагается, последние молитвы. Хвала Небесам, ребёнок утонул, и тогда Рагнвальд изо всех сил побежал дальше. Скрелингам так и не удалось поймать его, так что он благополучно добрался до ферм близ Братталида. При нападении на Соларфелл погибло примерно пятнадцать гренландцев, включая Олафа Вебьярнсона, а двух мальчишечек пастушков скрелинги схватили живьём, после чего большая группа язычников надолго обосновалась на ферме Рагнвальда.

Те гренландцы, которые имели обыкновение торговать со скрелингами, услыхали новости об этой битве от самих скрелингов, с которыми вели торговлю. Те поведали о своём соотечественнике, доблестном воине по имени Киссаби, который задумал убить Рагнвальда, за то, что тот прикончил его брата и отрубил ему руку, чем навлёк на Киссаби большой позор. После этого выяснилось, что во время атаки на усадьбу Рагнвальда всё же погибли две скрелингов. Той зимой Рагнвальд перебрался на юг поселения в район Храфнова фьорда и занял одну заброшенную ферму. Так как многим детям и домочадцам Рагнвальда удалось выжить после нападения на Соларфелл, все они поселились вместе с ним: двое дочерей, один сын, зять и девять работников. Одну из дочерей звали Гудни, она была замужем за Солмундом, который год назад собирал на берегу плавник и его подстрелил скрелинг. Теперь она вышла за Халльдора Гримссона, и теперь они со своим малолетним сыном Гримом жили вместе с Рагнвальдом на ферме в Храфновом фьорде.

В каждом районе Восточного поселения люди только и говорили об этом нападении до самого Рождества, а потом весь Великий Пост и до Пасхи, потому что такое значительное событие произошло в Гренландии впервые за многие годы, и теперь многие гренландцы вновь поглядывали на скрелингов со страхом и презрением. Некоторых людей, а среди них и Эрленда Кетильссона, ещё больше зауважали после этих событий, так как Эрленд давно отказался торговать с язычниками и ни в какую не хотел учить их язык. Он заявлял, что те гренландцы, кто говорит на их дьявольском наречии скоро сами окажутся прислужниками дьявола. Вигдис соглашалась с мужем, и уверяла всех, что ещё при её жизни состоится великая битва между Добром и Злом: несметные полчища скрелингов придут с севера и навалятся на фермы гренландцев, и тогда эти демоны уже не будут скрываться за человеческим обликом, а обратятся в свою настоящую сущность — в великанов и троллей. Как раз тогда во время богослужений люди начали повторять молитву, и вот её слова:

"Господь, мы зрим Тебя в Твоём могуществе

Ты выше белых утёсов

Сильнее океанских штормов

Ты, Кого убоится и медведь и кит

Мы призываем Тебя, Отца и Сына

Обратить взор на нас, немощных

Разбросанных помалу средь этих холмов

Осаждаемых демонами и бесами".

Эту молитву сочинил гренландский священник преподобный Одун, все её запомнили и часто повторяли.

Однако некоторые гренландцы по-прежнему не соглашались с Эрлендом. Среди них были и те, кто хорошо обогатился на торговле со скрелингами, а также мужчины, которые взяли в жёны женщин из скрелингов, и те нарожали им детей. Эти люди заявляли, что скрелинги лишь ответили на нападение Рагнвальда и его людей на своих сородичей. Хотя все соглашались, что всё началось с вероломного убийства Солмунда скрелингом, ведь гренландец никоим образом не провоцировал демона.

А ещё гренландцы много раз повторяли историю об утоплении Олафа Вебьярнсона, они хвалили его деда Рагнвальда за находчивость, хотя и соболезновали его горю. Пошли разговоры о том, чтобы объявить маленького Олафа святым, но преподобный Йон заявил, что для этого нужны свидетельства чудес. Некоторые утверждали, что в том месте, где утонул Олаф, они видели как из глубины исходил божественный свет.

Дело в том, что гренландцы ничего не могли поделать со скрелингами, обосновавшимися в усадьбе Соларфелл, так как у них не хватало ни оружия, чтобы напасть на демонов, ни достаточного количества лодок, чтобы подойти со стороны моря, ни множества лыж, чтобы спуститься с холмов со стороны Исафьорда. Так что той зимой против скрелингов решили ничего не предпринимать. К весне горячая кровь поостыла и мужчины размышляли о мести уже с большей опаской и осторожностью, понимая, что в этот раз дело вряд ли обойдётся без крови и жертв. К тому же Рагнвальд жил далеко юге Храфнова фьорда, он не показывался на людях и не подпитывал своим видом гнев остальных фермеров.

За зиму Рагнвальд совсем упал духом, его видения совершенно не давали ему покоя: он не мог толком ни спать, ни заниматься делами, каждую ночь он просыпался от кошмаров и кричал. Ночами его навещали призраки погибших сыновей и жены, которые, как оказалось, переехали вместе с ним на юг.

***
Все эти события не на шутку встревожили жителей Хвальсифьорда так как округа считалась малонаселённой, и более того, скрелинги наведывались сюда гораздо чаще чем в другие районы. Много лет одна и та же группа скрелингов повадилась охотиться на китов в устье Эйнарова фьорда среди шхер. Эти демоны сновали между островков на своих кожаных лодочках, и доказательством их демонической природы было то, что они могли целыми днями в ожидании семейства левиафанов покачиваться в своих утлых лодочках даже посреди бурного моря. Гренландцы пару раз пробовали выходить на китовую охоту вместе со скрелингам, но не смогли усидеть так же тихо, как эти демоны. При появлении огромных морских животных язычники хватали свои гарпуны с зазубренными костяными наконечниками и в мгновение ока метали их в спину появившегося на поверхности животного. Затем, будто стайка каменок, в это же место слетались остальные лодочки и забивали загарпуненного кита до смерти. После чего скрелинги связывали свои лодки вместе и подтягивали добычу к берегу, где их ждали остальные. Некоторые гренландцы завидовали такому способы охоты, потому что один кит мог прокормить множество людей в течение многих дней, но охотиться на китов так и не стали, так как считалось, что кит оказывается в руках христиан лишь по милости божьей.

Иногда этот вопрос становился предметом жарких споров между жителями Хвальсифьорда, так как не все считали, что обмененное у скрелингов китовое мясо можно без благословения употреблять в пищу, а кое-кто полагал, что и благословение тут не поможет. Некоторые гренландцы, отведав этого мяса болели, другие нет. Преподобный Полл Халльвардссон ничего не мог сказать по этому поводу, так как его не обучали этому в церковной школе во Фламандии. Местные жители очень удивились, узнав, что учёные люди ни разу не озаботились этим важным вопросом. Но, тем не менее, фермеры Хвальсифьорда продолжали запасаться купленным у скрелингов китовым мясом, что порой выручало их в конце зимы, когда люди оказывались перед выбором: жить или умереть с голода.

Образ жизни в Хвальсифьорде довольно сильно отличался от того, как привыкли жить в Ватнахверфи. Местные жители чаще использовали лодки, чем ездили верхом, так что во всем районе держали всего одну лошадь, но зато на каждой ферме было по две, а то и более лодок. Фермеры часто обсуждали как лучше хранить свои лодки, ремонтировать и конопатить щели. Они гордились и соперничали друг с другом у кого лучше лодка, совсем как фермеры Ватнахверфи хвастались своими лошадьми. Другой их особенностью была привычка рыбачить: они ловили рыбу во фьорде в больших количествах, и порой люди во всём районе питались одной рыбой много дней подряд, рыбу подавали на стол и утром и вечером. Гуннхильд Гуннарсдоттир совсем не нравился этот обычай и она часто выказывала недовольство такой пищей. Со своей стороны, соседи Лавранса удивлялись как много овечьего молока Биргитта даёт своим детям, и предупреждали, что из-за этого дети будут страдать от избытка крови.

Рядом с фермами росло совсем мало хорошей травы, потому что крутые скалистые склоны вздымались сразу за домами, а полоса земли между берегом и постройками была совсем узкой. Часто вершины скал по утрам укрывал туман, который потом уносил ветер. Но если резкий ветер налетал с запада, с океана, то всегда приходил холод. По этой причине все постройки на фермах сооружали меньшими по размерам, комнаты внутри тоже делали маленькими, так как фермерам приходилось отправляться за дёрном на своих лодках довольно далеко. Дёрном тщательно обкладывали каменные стены построек, потому что сильные ветры находили мельчайшие щели в стенах и приносили в дом стужу, и особенно в конце зимы, когда люди и без того страдали от голода.

Гуннар убедился, что когда обитатели Хвальсифьорда заканчивали ремонт своих лодок, то охотно брались за строительство, они забирались на крыши своих домов или хозяйственных построек и починяли кровли, стены или вовсе перестраивали что-либо. Именно поэтому в Хвальсифьорде выстроили такую замечательную церковь, она считалась самой новой и красивой в Гренландии. Её строители применили диковинный метод: размололи раковины мидий, замешали их с водой и заполнили этим раствором щели между камнями в стенах, а также выровняли внутреннюю поверхность стен, так что занавеси, покрывающие стены изнутри, стали не нужны. А ещё они выложили из камня арочное окно на восточной стене, такого окна не было даже в соборе Гардара. Так что примерно с начала июля, со дня Святого Эскиля и до дня Святого Фомы, что в середине декабря, утреннее солнце заглядывало в это окно и освещало зал церкви. Биргитте очень нравилась эта церковь, так же, как и сам преподобный Полл Халльвардссон, который жил в доме близ церкви уже много лет. Хутор Лавранса располагался через рукав фьорда прямо напротив церкви, так что Биргитта проводила в храме много времени, и вскоре стала приглядывать за церковной утварью, а также за домом преподобного Полла Халльвардссона.

В доме Лавранса насчитывалось четырнадцать комнат, если учитывать два частично открытых овечьих хлева и три кладовых. Все эти комнаты соединялись друг с другом, так что если нужно попасть из одной в другую, то выходить на улицу было совсем не обязательно. К тому же все работники спали в доме на своих лежанках, так что внутри ночевало двенадцать человек. Такие стеснённые условия показались Гуннару и его домочадцам из Ватнахверфи непривычными, и даже Биргитта успела за годы замужества привыкнуть к более просторным комнатам. Зимой, когда овец загоняли в хлев, оттуда постоянно раздавалось овечье блеяние и воняло овцами, в жилые комнаты проникали запахи из кладовых, а также из нужника, который располагался тут же, в доме. На Хуторе Лавранса не было отдельной бани, так как люди со всей округе предпочитали мыться в общей бане возле церкви.

Однажды разбушевался шторм, в тот день Олаф закончил работу, он зашёл в дом в мрачном настроении и сказал:
— Фермеры Хвальсифьорда — жалкие голодранцы. Да, они владеют хорошими землями и многочисленными стадами, но выходят из дома в любую погоду и даже не задумываются, где им придётся заночевать, на улице или под крышей. Только что я видел Орма Гуттормссона посреди фьорда на своей самой большой лодке, и мне показалось, что ему надоело жить.

— А мне Орм нравится, — сказала Биргитта, — и я рада снова жить с ним по соседству.
И она опустила ладонь на руку Лавранса, лежащую на столешнице.

— Всё равно, — сказал Олаф, — местные жители то и дело спотыкаются друг о друга в своих маленьких домишках, а когда берутся за ложки, то обязательно задевают локтями стену.

— Сдаётся мне, — заявила Биргитта, — что ты вечно чем-то недоволен.
И она яростно сверкнула глазами на Олафа, Лавранс смекнул, что вот-вот разгорится ссора, так что он уселся поудобнее в своём кресле и начал рассказ.

— На берегу Хвальсифьорда в самом старом доме в округе вместе со своими домочадцами жил человек по имени Торбьёрн. Их усадьбу построили давным-давно, когда люди впервые пришли на берега Хвальсифьорда. Усадьба состояла из большого длинного дома, какие раньше строили в Норвегии и Исландии, и множества крепких построек. Один из предков Торбьёрна привез много строевого леса с берегов Маркланда, так как в то время гренландцы считались великими мореходами, которые запросто могли сходить в Маркланд из-за пары брёвен и попутно прихватить ещё кое-что. Обтёсанные брёвна установили опорами под балки, из них также сделали столбы для крыльца. Мастер покрыл столбы и балки причудливыми узорами, так что люди восхищались этой красотой и приезжали полюбоваться на эту резьбу из соседних районов. Резьбой занимался норвежец Бьярни с Востока, который после возвращения из Гренландии поселился в своём доме в Норвегии и там прославился на всю страну как самый искусный резчик по дереву. В результате его трудов та ферма в Хвальсифьорде стала выглядеть совсем как богатая усадьба какого-нибудь норвежского вельможи, там был внутренний дворик и внешний двор, а каждая отдельная постройка служила для определённых целей. Но в отличие от настоящих норвежских усадеб, все постройки в Хвальсифьорде возвели из гренландского камня, а деревянные балки и столбы установили лишь снаружи стен. А ещё предок Торбьёрна совсем не использовал в строительстве дёрн.

Люди в том доме во всём старались подражать норвежцам: они убирали стены занавесями, в доме было много кресел, а домашний скот свободно разгуливал по всей округе. В усадьбе сменилось два поколения, их владельцы считались самыми богатыми и влиятельными землевладельцами во всём Хвальсифьорде. В каждом поколении мужчины прослыли великими мореходами, так что когда они возвращались домой из дальних стран, то всегда привозили немало ценностей. Они сражались во многих битвах, особенно между норвежскими королями и знатью, и получили за это немало наград. Их жёны укачивали детей в колыбелях, украшенных золотом и серебром, и пеленали младенцев в яркие цветные шёлковые отрезы ткани. Мужчины часто ходили в Маркланд, где добывали куньи меха и черные медвежьи шкуры, и конечно же, привозили много строевого леса. Огромные штабеля брёвен высились на внешнем дворе усадьбы. Древесины было так много, что, когда зимой приходили сильные холода, хозяева не задумываясь, топили этим деревом очаг, чтобы прогнать стужу.

Однако, через некоторое время в Хвальсифьорде стали строить и другие дома, так как население других районов, и особенно в Ватнахверфи, увеличилось. Пришлые фермеры в отличии от родни Торбьёрна не отличались особым богатством, поэтому строили более скромные дома: каменные стены обкладывали дёрном, причём старались соединить постройки друг с другом. Говорят, что овцы на севере, а коровы на юге подобны тусклому свету от масляного светильника на китовом жире — когда все они передохнут, вдруг замечаешь, что в доме стало темнее самой чёрной тьмы и холоднее служи.

Родственники Торбьёрна вели себя высокомерно, потому что считали себя знатными людьми даже в Норвегии, и это были первые гренландцы, которые удостоились такой чести. Норвежский король (и тут Лавранс покачал головой, потому что не помнил его имени) объявил одного из предков Торбьёрна вельможей при своём дворе и его должны были величать граф Скегги, но вскоре тот король пал в битве, и поэтому Скегги так и остался Скегги Гренландцем. В тот год, когда Скегги едва не стал графом, Торбьёрну исполнилось около пятнадцати зим, и из всей своей родни он считался самым гордым, хотя и рос хилым парнем, и поэтому даже не мечтал стать воином, как его братья и дядьки. Он остался в Гренландии, где присматривал за фермой своей семьи, и его считали смышлёным малым.

Однажды осенью два корабля, на которых собрались все браться и дядьки Торбьёрна, отплыли из Норвегии. Они рассчитывали прийти в Гренландию к началу зимы, но вышло так, что оба корабля пропали, один возле мыса Фарвель, а куда делся второй, известно лишь Господу. Таким образом, из всех мужчин своей семьи, коих было восемь здоровых детин и хилый Торбьёрн, остался лишь один Торбьёрн.

Конечно же, его семья очень опечалилась, но Торбьёрн видел, что их многочисленные стада в полном порядке, и женщины как и прежде ведут домашнее хозяйство, так что они продолжали жить на широкую ногу, ферма процветала и кладовые ломились от провизии, и всем казалось, что так будет продолжаться и дальше. Так всё и шло своим чередом две зимы, и под конец второй работники начали валить резные столбы и топить ими очаг, потому что голодные люди плохо переносят стужу. Всех коров и овец забили, кроме тех животных, которых Торбьёрн отобрал для разведения. Его домочадцы ранее никогда не голодали, и поэтому считали, что если перед ними на столе пища, то лучше съесть её всю сразу, чтобы набить животы, и таким образом они смогут продержаться дольше, так как не известно, когда выдастся возможность снова наесться до отвала. И хотя они выглядели упитанными и румяными, но постоянно жаловались Торбьёрну на голодные рези в животах и умоляли его забить ещё одну овцу или корову, считая, что обязательно должно случиться что-то такое, что восполнит им эту овцу или корову. Торбьёрн и сам уповал на чудо и всё ещё ждал появления пропавшего корабля с братьями и дядьками на борту. Он не мог знать, что все они погибли, и часто повторял, какие кушанья должны быть на том корабле, и когда судно наконец придёт, все домочадцы непременно будут спасены. Но за второй зимой прошло лето, а корабль так и не появился, а осенью Торбьёрну пришлось распустить всех работников и ухаживать за скотом самому.

К началу третьей зимы все резные столбы и деревянные украшения хозяйственных построек сожгли, так что Торбьёрн принялся валить столбы главного дома усадьбы, но и их хватило всего на несколько недель, хотя каждый раз они разводили огонь всё меньше и меньше. После чего Торбьёрн ободрал все деревянные украшения внутри дома и спалил их тоже, и этого хватило на неделю. Затем он стал жечь резные кресла, их рукояти украшали львиные и собачьи головы, а на ножках красовались когти этих животных. Он сжигал по одному креслу в день, таким образом их хватило на двадцать дней. К Рождеству Торбьёрн принялся разламывать спальные ниши, после чего дров стало так много, что он успокоился и решил, что они теперь точно продержатся до весны и дождутся прихода второго корабля. Затем в огонь полетели детские колыбели, украшенные золотой чеканкой, и скамьи с бочонками. Домочадцы не давали ему покоя и жаловались, что никак не могут согреться, и постоянно вспоминали, как тепло было в доме несколько зим назад. Настенные занавески тоже отправились в огонь, за ними и деревянная посуда. Они сожгли все спальные ниши, но весна и теплые деньки так и не приходили. Вместо этого со стороны Хвальсифьорда налетали студёные ветры, они проникали сквозь каждую щель и трещину, так что люди от холода теряли голову.

От былого многочисленного стада осталось две коровы и один бык, и однажды Торбьёрн отправился в хлев чтобы задать животным корма. От дома до хлева было примерно двадцать шагов. Так вот, пока Торбьёрн пробирался к хлеву, внезапно налетел сильный буран, такие шквалы обычное дело для Хвальсифьорда, и в снежной пелене Торбьёрну показалось, что он видит возле хлева человека, тот стоял, закутанный в великолепный плащ из куньего меха, такие меха привозят исключительно из Маркланда. Тот человек подошёл к нему и заговорил, причём Торбьёрн отчётливо слышал его слова даже сквозь рёв бурана: "Торбьёрн, тебе нужен маленький дом, выложенный дёрном. У меня есть один такой дом, хочешь я подарю его тебе?" На что Торбьёрн ответил: "Нет уж, у меня и так есть большой красивый дом".

Тогда незнакомец сказал: "Торбьёрн, у меня в суме лежит несколько бараньих ног. Возьми их, свари и съешь". На что Торбьёрн ответил: "Хоть я и голоден, но не стану глодать баранью ногу. Это еда бедняков".

И тогда тот человек сказал: "А ещё в моей суме есть небольшой светильник. Наполни его тюленьим жиром и в твоём доме будет и светло и тепло".

"Нет, — сказал Торбьёрн, — тюлений жир слишком вонюч".

Тогда незнакомец рассмеялся и заявил: "Торбьёрн, твои соседи и вправду хотят помочь тебе". На что Торбьёрн ответил:
"Все мои соседи — простолюдины, ни одному из них король Норвегии не даровал титула графа. Это нам следует помогать им, а не они нам". И тогда сам Дьявол в обличье того человека распахнул свой большой чёрный меховой плащ и сказал: "Дорогой мой Торбьёрн, твоя гордыня сияет так ярко, словно сигнальный костёр во тьме, и я пришёл чтобы забрать тебя. Отправляйся со мной прямо сейчас, а твои домочадцы один за другим скоро последуют за тобой". Вот таков был конец Торбьёрна.

И тогда все, кто слушал историю Лавранса рассмеялись, смеялся и сам Лавранс, а Биргитта сказала:
— Отец, но в Хвальсифьорде никогда не было такой знатной семьи.
Лавранс улыбнулся и усадил маленькую Хельгу на колени. Олафу эта история не понравилась, и он всю зиму ходил недовольный.

Долгими зимними ночами, когда светила яркая луна, Гуннар обычно пересекал фьорд на лыжах или коньках и проводил вечера в беседах с Поллом Халльвардссоном. В один из таких вечеров он попросил преподобного Полла Халльвардссона рассказать ему что-нибудь из своих воспоминаний о жизни в Европе. Гуннар сказал, что после того, как он лишился Хутора Гуннара, у него появилось новое желание — отправиться в плавание на корабле. Ведь его отец Асгейр побывал в Норвегии, на Оркнейских островах и Исландии, откуда вернулся вместе с женой Хельгой Ингвадоттир, матерью Гуннара.

Услыхав это, преподобный Полл Халльвардссон от души расхохотался, а когда Гуннар спросил, отчего он так смеётся, священник ответил, что прожил в Гренландии много зим, и ни разу не вспоминал о своём детстве или годах обучения, так как никто из гренландцев не спрашивал его об этом.

— Так и есть, — сказал Гуннар, — мы, гренландцы, все похожи друг на друга: только и думаем о том, что важно здесь, в Гренландии. Жители Хвальсифьорда точно такие же. Для них споры, что ведутся в Ватнахверфи, — пустяки, вряд ли заслуживающие внимания, хотя Ватнахверфи — обширный район с большими фермами и там живут богатые землевладельцы.

Преподобный Полл Халльвардссон сказал:
— А ещё жители Ватнахверфи считают, что люди из Эрикова фьорда в последнее время растеряли былое могущество.
И они оба рассмеялись. Гуннар сказал:
— Когда мы поехали на юг, к горячим источникам, где Колльбейн Сигурдссон устроил состязания по плаванию, местные фермеры были немало озадачены нашим появлением и состязаниями. Они считали Колльбейна чужаком и не проявляли к нему уважения, хотя он и был королевским наместником. Мне кажется, нынешний люд заметно оскудел умом по сравнению с предками. Например, вспомнить моего деда Гуннара Асгейрссона или отца, они всегда интересовались новостями из других мест.

Улыбка сошла с лица Полла Халльвардссона, он кивнул и сказал, что действительно дела идут все хуже и хуже, и даже церковные власти доказали, что в людях всё меньше божьей благодати. Гуннар сказал:
— Моя жена и тесть утверждают, что погода с каждым годом становится всё холоднее и холоднее, но Финн рассказывал мне, что, наоборот, птиц, тюленей и других животных становится больше год от года, и раньше такого не было. А ещё я знаю, что в прежние времена, гренландец, который хотел отправиться в путешествие на корабле за богатством и приключениями, поджидал корабль от силы год или два. Ну а сейчас, прежде чем в Гренландию придёт хоть какое-нибудь судно, люди успевают родить и вырастить пару-тройку детей.

Вскоре преподобный Полл Халльвардссон начал рассказ о школе, где он учился, так как совсем ничего не мог вспомнить о о более ранних детских годах. Хотя он упомянул, что его мать была дочерью фламандца, который занимался окрашиванием тканей, а отец родился в Исландии и вскладчину владел небольшим торговым судном. Его отец в молодости побывал в Гренландии незадолго до кончины прежнего гренландского епископа Арни. Но и мать Полла, и отец, а также его брат умерли во время Великой Чумы, как и многие другие горожане Турне, где жила семья Полла Халльвардссона. Сам он уцелел, и его привезли августинский монастырь в Дронгене, одном из районов Гента. Не иначе как чудом и молитвой все обитатели монастыря выжили, и во время первого появления Черной Смерти в Европе ни один монах, работник или ученик монастырской школы не умер.

— Фландрия, — сказал Полл Халльвардссон, — такая страна, какую гренландцам трудно себе представить, да и мне теперь тоже, потому что нам привычны здешние пустоши. Во Фландрии человек не станет с нетерпением ждать в гости соседа, и не станет выглядывать за дверь, щурясь от свежего ветра, принимая любую тень за долгожданного гостя. Наоборот, его окружают так много людей, что он скорее предпочтёт побыть в одиночестве и спокойно поразмышлять. Все эти люди преисполнены своими стремлениями и желаниями, которые много раз меняются за день. Большинство из них ведут меж собой торговлю, и это занятие ввергает их в хаос противоречий. Все эти люди снуют туда и сюда очень быстро, а говорят ещё быстрее. Теперь их поведение кажется мне необычным, но когда я был мальчишкой, то воспринимал эту суету как данность. Я провёл немало времени в слезах, рыдая от скуки в стенах Дронгена. Мне так хотелось чтобы меня взял с собой келарь нашего монастыря, который отправлялся по торговым делам в такой близкий Гент.

Гуннар спросил:
— А что за Гент? Другой монастырь? Ещё больше?

Полл Халльвардссон сидел с широко открытыми глазами и охватил ладонями голову. Наконец он сказал:
— Нет. Гент — это такое скопление людей, зданий, животных, механизмов, шума и запахов, разных зрелищ и красок, что поначалу это может показаться адом, но в следующий миг тебе кажется, что ты в раю.
Он немного задумался, а потом продолжил:
— Или ад для одних, и рай для других. Потому что на улицах можно встретить безруких и безногих калек, у которых остался лишь голос, и они громко просят милостыню. Ты идешь по улице и видишь прокажённых детей, они поднимают головы, и показывают свои безобразные болячки и ввалившиеся носы. Многие из них не имеют крова. Днём и ночью, летом и зимой они живут на улице, и спят, прижавшись к стене, и так до самой кончины. А когда они умирают, их сбрасывают в общие могилы, так что города живых порождают города мёртвых.

Гуннар возразил:
— А где же тогда там Рай?

— В некотором роде Рай можно увидеть в домах богатых людей, чьи покои обставлены великолепной мебелью и изящной утварью, так что твои глаза не просто смотрят на всё это богатство, а скорее пожирают его. Сад из цветущих деревьев украшен прекрасными статуями, землю устилает ковёр из благоухающих цветов, а фонтаны устремляют струи воды ввысь, так что над ними висит туман из брызг. Посреди сада возвышается большой дом с замысловатыми лестницами и башнями, поднимающимися на высоту тридцати локтей. На верхушках башен на ветру реют флаги, а в огромных застеклённых окнах сияют солнечные блики. Жизнь в таком месте можно считать небесной или райской, хотя люди, что живут там, как и все мы, произошли от Адама и несут печать греха.

Гуннар на миг задумался и спросил:
— А когда ты просыпался по утрам в детстве, что ты видел вокруг?

Преподобный Полл Халльвардссон закрыл глаза.
— Уж точно не горы и морские просторы, и не овечьи стада или сушильные жерди для рыбы. Я видел небольшой зелёный садик между дормиторием [8] и церковью. Там росли овощи и травы, грядки устроили в форме креста с равной длины лучами, крест помещался внутри окружности, которую, в свою очередь ограничивал квадрат, а за всем этим напротив стены церкви выстроилась аллея из очень старых абрикосовых деревьев. По краю этого садика проходила мощёная камнем дорожка, и как бы рано я не просыпался, то всегда видел на ней монахов или работников, которые сновали между дормиторием, кухней, церковью и приходскими постройками. Но эта каменная дорожка не всегда была ровной и чистой, и на этот счёт поговаривали, что путь на небеса так же нелёгок: он порос грехами и беспечного путника на каждом шагу поджидают ловушки. Порой младшие ученики приходили туда и срезали траву и мох, растущий между камнями, а затем тщательно подметали дорожку мётлами. Вот это я хорошо запомнил.

— А где же тогда паслись овцы? Их ведь не выпускали на тот ближний луг?

Полл Халльвардссон улыбнулся:
— Я впервые увидел овец уже будучи взрослым человеком, когда уехал далеко от своего монастыря. Хотя монахи держали в монастырском хозяйстве пару коров а также несколько кур и гусей, что несли яйца. С другой стороны церкви стояла небольшая постройка, там располагался приют для стариков, а за ним ещё ряд зданий. Перед церковью проходила дорога, вымощенная камнем, по другую сторону от неё стояли другие постройки, поэтому, как видишь, места даже для самого маленького пастбища не было. А когда я смотрел вверх, то видел лишь башни, и ни единой горы, потому что земля там плоская, совсем как гладь фьорда в середине лета. И эта равнина простирается во все стороны до самого горизонта.

Иногда Гуннар делился этими рассказами с Олафом, когда они вместе починяли каменные стены, или с лёжа в постели Биргиттой, а между ними спал малыш Колльгрим. Когда Олаф узнал, что Полл Халльвардссон впервые увидал овцу уже в зрелом возрасте, он хмыкнул и заявил:
— Похоже на правду, потому что, когда преподобный идёт через овечье стадо, то похож на человека, который против своей воли заходит поутру в холодные воды пруда.
Биргитта слушала рассказы Гуннара с большей настороженностью, а когда задавала ему вопросы, тот не мог ничего толком ответить. Например, она спросила, где матери тех больных детей без носов. Или чем занимаются люди внутри своих домов. И как среди нагромождения всех этих построек и утвари растут дети, которым нужно много солнца и свежего воздуха? Получается если там нет места для пастбищ, значит в семьях не держат коров, и чем же тогда питаются домочадцы? Гуннар снова переговорил с Поллом Халльвардссоном и пояснил, что люди там питаются репой, хлебом и зеленью, из овса и воды варят кашу, и пьют вино или пиво. На что Биргитта сказала, что ничего подобного не слышала, и если всё это правда, то ей очень жаль тех людей. И хотя многие гренландцы, как и остальные северные народы, в конце зимы испытывали трудности и порой голодали, но все эти невзгоды забывались в тот момент, когда на вертеле жарилась куропатка или когда в котле варилось оленье мясо. Все эти запахи казались такими густыми и аппетитными, что одним лишь ароматом можно набить живот, а с мясом не сравнится никакая каша из овса и воды. Как-то раз маленькая Хельга сморщила нос, глядя на свою молочную похлёбку с плавающим в ней куском китового мяса. Биргитта спросила её, может она хочет питаться как люди на востоке — овсом, залитым водой, или вовсе жевать траву, как корова. Ведь Полл Халльвардссон всегда говорил только правду, и утверждал, что именно этим и питаются те несчастные изо дня в день. После чего Хельга перестала жаловаться на еду.

***
Однажды перед Рождеством, из Гардара приехал посланник, он передал Поллу Халльвардссону приветствия от преподобного Йона и небольшой подарок: аккуратный кувшин из мыльного камня, который вырезал один из работников Гардара. Он также поведал новости с юга, и сказал, что скрелингу Киссаби всё же удалось убить Рагнвальда Эйнарссона в его ферме в Храфновом фьорде. Демон с помощью заклинания поверг Рагнвальда наземь, так что тот от страха не мог пошевелиться. Киссаби выстрелил в него из лука, так что стрела намертво застряла в шее Рагнвальда. Все его домочадцы тут же оцепенели от ужаса, будто бы от того же заклинания, и поэтому не сумели защитится. Киссаби зашёл в дом и убил Гудни, дочь Рагнвальда, и вместе с ней её маленького сына, которого она прижимала к груди. А затем этот дьявол отрезал руку Рагнвальда, поднял её над головой и прокричал на языке скрелингов могущественное проклятие. После чего остальные домочадцы разбежались кто куда. Люди, что торговали со скрелингами рассказали, что этот Киссаби ушёл на восток в ледяные пустоши, где растворился среди полчищ своих сородичей, и скорее всего он больше не появится. Услышав это, Гуннар лишь выразил удивление, что такой могущественный человек как Рагнвальд закончил жизнь трусом. Лавранс по-прежнему торговал со своими знакомыми скрелингами. Да и Финн не переставал общаться с этими демонами, он встретил Рождество без всякой радости, ему не нравилось ни сидеть дома, ни бывать в церкви, ни где-либо ещё в Хвальсифьорде.

А кроме того, посланник сообщил ещё вот какую новость: Ислейф Ислейфссон приехал из Братталида к преподобному Йону и рассказал ему по секрету что Маргрет Асгейрсдоттир сошла с ума на своей маленькой ферме. Но Гуннар не хотел ничего слышать об этом, и запретил Поллу Халльвардссону упоминать Маргрет, и вышел из дома. Биргитта только что отняла маленького Колльгрима от груди. Она усадила его на колени, взглянула вверх и сказала:
— Где же мой Колльгрим? Где мой мальчик Колльгрим?
Затем оглянулась и снова спросила:
— Где мой малыш Колльгрим?
Гуннхильд и Хельга выглянули из спальной ниши, где они прятались под шкурой, и засмеялись. Биргитта оглянулась за другое плечо и сказала громче:
— Где этот мальчишка? Колльгрим, где же ты?
Услыхав это, малыш поднял ручки, схватил её за подбородок и потянул вниз, чтобы она опустила голову.
— Ах вот ты где, мой Колльгрим! Почему ты убегаешь от мамы, и она никак не может тебя найти?
После чего Гуннхильд и Хельга запрыгали и захохотали, с ними смеялись и Лавранс и священник. Преподобный Полл Халльвардссон наклонился и взглянул в лицо Колльгрима, малыш уставился на священника и ущипнул его за нос.

Незаметно подкрались сумерки, и преподобный Полл Халльвардссон засобирался домой, тогда Биргитта отнесла Колльгрима в спальную нишу к сёстрам и проводила священника на улицу, шёл снег. Биргитта сказала, что очень надеется что Маргрет Асгейрсдоттир оправится от безумия, и не останется одинока в своих страданиях, так как люди говорят, что бесы любят охотиться за одинокими душами, а затем вселяются внутрь и подчиняют их. Именно этого и стоит опасаться тем, кто живёт в одиночестве.

Преподобный Полл Халльвардссон молча затянул ремни на лыжах. Затем выпрямился, сверху вниз посмотрел на Биргитту и взял в каждую руку по лыжной палке. Он спросил что обитатели Хутора Гуннара слышали о Маргрет с тех пор как расстались с ней. Биргитта ответила, что она ничего не слыхала. Тогда он спросил, не знает ли она случайно о маленьком Йонасе Скуласоне, который умер от голода? На что Биргитта ответила, что вообще не знала, кто родился у Маргрет, мальчик или девочка, и каким именем крестили ребёнка. Тогда Полл Халльвардссон взглянул на церковь, стоящую на противоположном берегу замерзшего фьорда и сказал:
— Я рассказал Гуннару то, что подслушала одна работница, и эта весть дошла до посланника из Гардара через уста других людей. Выходит, что чаша треснула, и большая часть правды пролилась прежде чем из неё испили. Ислейф Ислейфссон живёт в Братталиде вместе со своей матерью Мартой, а она родная сестра Осмунда законоговорителя. Они зажиточные люди. Я слышал что Маргрет Асгейрсдоттир провела зиму у них.
После чего он оттолкнулся и заскользил на лыжах прочь, а Биргитта вернулась домой. Гуннар пришёл домой после вечерней трапезы, когда со стола убрали и еду и посуду, и все разошлись по своим лежанкам.

Биргитта лежала с закрытыми глазами, укрывшись плащом и обняв Колльгрима. Рядом в соседней спальной нише вместе с маленькими девочками спала работница Тора. Девочки мёрзли, так как ночи после Рождества стояли особенно морозные. Гуннар уложил торфяные пластины под дверью, чтобы с улицы не сквозило, сменил тюлений жир в ночной лампе и улёгся, накрывшись шкурой белого медведя. А затем спросил:
— Где она?
Биргитта ответила:
— С Мартой, сестрой Осмунда Тордарсона.
На этом их разговор закончился.

***
На Рождество Маргрет Асгейрсдоттир вместе с Астой Торбергсдоттир собрали свои пожитки и переехали в Братталид, подрядившись на работу к Марте Тордардоттир. Маргрет обязалась выткать для неё отличное большое полотно и украсить его широкой полосой тесьмы, которую она научилась делать у Кристин из Сиглуфьорда. Женщины договорились, что в начале мая, после службы на день святого Халльварда, Маргрет и Аста вернутся на Хутор Стейнстраум вместе с двадцатью овцами из Братталида, где будут пасти их в горах над своей фермой. По осени Маргрет вернёт овец с ягнятами обратно и точно так же проведёт следующую зиму в Братталиде за прялкой и ткацким станком. Марта осталась довольна этой договорённостью, потому что, по её словам, все, кто учился у Кристин из Сиглуфьорда, переняли мастерство матери Кристин, которая, ещё будучи девочкой, обучалась ткацкому ремеслу в норвежском Ямтланде. А ещё Марта обмолвилась об одной женщине по имени Асхильд, которая так ревностно относилась к своему ткацкому ремеслу, что не позволяла её работницам смотреть как она протягивает челноком горизонтальные нити или наматывает вертикальные нити на ткацком станке. И Марта с таким недовольством поминала эту Асхильд, что в итоге Маргрет согласилась поработать на большом ткацком станке в Братталиде.

Говорила Маргрет совсем мало и выглядела очень исхудавшей. И даже прожив в Братталиде почти месяц: с конца ноября, начиная со службы на день Святого Андрея, и примерно по середину декабря до дня Святого Стефана, она ничуть не поправилась. И тогда Ислейф, ничего не сказав своей матери Марте Тордардоттир, отправился к преподобному Йону как раз накануне Рождества, и рассказал ему что Маргрет лишилась рассудка и иссохла от тоски. Марта почти не обращала внимания на такие мелочи, к тому же люди поговаривали, что она считала своего сына слишком уж мнительным. Осмунд замечал лишь свою сестру и вообще не видел Маргрет, его мало интересовало, где она сидит и куда смотрит, лишь бы не мешалась под ногами. Ислейф решил спросить у преподобного Йона совета, как ему облегчить страдания Маргрет и побудить её обратиться за помощью к Господу.

Преподобный Йон старался не выезжать зимой из Гардара, так как Гардар располагался во влажной низине, где зимой было относительно тепло, в то время как остальные районы поселения располагались гораздо выше, и зима там была суше и суровее. И поэтому преподобный Йон заявил Ислейфу, что, судя по его рассказу, эта женщина не доставляет каких-то неудобств жителям Братталида, а наоборот ведёт спокойный и замкнутый образ жизни, что Ислейф и подтвердил. Тогда преподобный Йон сказал, что достаточно просто присматривать за Маргрет, и надеяться, что весной на неё снизойдёт божья благодать. На что Ислейф возразил, что она может уморить себя голодом ещё до окончания зимы. Преподобный Йон ответил, что это невозможно, так как согласно церковным трактатам, плоть держится за плоть и не может обратиться в дух одним лишь усилием воли человека, так что тело не способно отринуть жизнь, и поэтому женщина рано или поздно поест. Тогда Ислейф предположил, что она, возможно, одержима дьяволом, и преподобный Йон попросил описать её поведение. Выяснилось, что она не говорила вслух на непонятных языках, не отводила глаза от распятия и не повторяла молитвы наоборот, и поэтому её одержимость не подтверждается. Хотя Йон признался, что подобная немощь и тоска на самом деле может послужить раскрытой дверью для демонов, и это действительно так. В итоге на любой вопрос, что задавал Ислейф, преподобный Йон отвечал, ссылаясь на признанных авторитетов церкви в подобных делах, так что преподобный Ислейф вернулся в Братталид слегка сбитый с толку, но тем не менее, этот разговор его всё же немного успокоил.

В этот год преподобный Йон довольно болезненно перенес Великий пост, он постоянно жаловался на холода, хотя многие гренландцы замечали, что эта зима, по сравнению с прежними, не такая уж и суровая. В январе наступила оттепель, так что овцы смогли докопаться до травы. Затем выпал глубокий снег, и до весны не налетела ни одна ледяная буря, хотя в прошлые зимы в каждом районе их бывало по три за зиму, а то и больше. Преподобного Йона не радовала ни одна хорошая новость, например, этой зимой заготовили много сена, так что даже останется излишек, чтобы раздать особо нуждающимся фермерам. Ну а плохим новостям и подавно никто не рад: преподобный Йон сильно огорчился, когда ему сообщили, что две коровы вышли на лёд большого пруда Гардара, провались и утонули. Йон всегда спрашивал, не приехал ли кто из Братталида, и когда кто-нибудь приезжал, то священник расспрашивал гостей о сумасшедшей работнице Марты Тордардоттир, иногда ему рассказывали что-то о ней, а порой нет. Во время Великого поста преподобный Йон установил для себя строгий режим поста и молитв, так что очень исхудал, и глаза на его бледном лице стали казаться неестественно большими. Поэтому преподобному Одуну пришлось самому заняться повседневными делами по хозяйству, хотя люди говорили, что после стольких лет работница Анна Йонсдоттир сама отлично справлялась и наблюдала за всеми делами, где требовался присмотр. Поговаривали, что преподобный Одун тем временем сочинял какой-то гимн, или возможно ещё один стих, или что-то в этом роде.

На Пасху преподобный Йон закончил свой пост и отпраздновал Воскресение Господне вместе с Поллом Халльвардссоном в Гардаре. По окончанию трапезы преподобный Полл шепнул преподобному Одуну, чтобы остальные поднялись из-за стола и оставили их с преподобным Йоном наедине на некоторое время, что все и сделали. Когда они остались одни, преподобный Полл Халльвардссон подошёл к своему собрату, сел рядом и произнёс:
— Брат мой, помнишь, как мы вдвоём отправились на большой лодке из Гардара к церкви Ундир Хёфди? Я сидел на носу и восхищался тем, какой ты могучий гребец.

— Молодым людям свойственно похваляться силой, так же, как и девам красотой, но любая гордыня греховна. И мне кажется, что таким как мы, людям в зрелых годах, следует покаяться в былой гордыне, что сопутствовала нам в юности.

— Мне кажется, что ты каешься, укрощая свою плоть.

Преподобный Йон повернулся и впервые взглянул на преподобного Полла, и тот заметил на лице Йона выражение страха и печали. Преподобный Йон сказал:
— Разве мы не должны в первую очередь каяться собственной плотью?

— Даже если так, но здесь в Гренландии невозможно прожить без солидного запаса жира и мяса. По милости Господа все здешние животные обладают толстым слоем жира и круглыми боками. Господь также милостив к гренландцам, и поэтому они крупнее и сильнее других людей.

Преподобный Йон упорно молчал.

Тогда преподобный Полл заговорил помягче:
— Брат мой, ты более образован, чем я, но мне кажется, что Господь требует с человека две вещи, и одна из них — это покаяние, набожность и жертвенность, а вторая — разумный плодотворный труд на земле, дабы обеспечить пищей всех Его слуг и их подопечных. Но Господь не спрашивает с одного человека выполнение и того и другого. А вместо этого он отвёл одну залу своей Церкви Святому Франциску, а другую Святому Августину, и ни один из них не сидит ближе другого в Его ногах подле Его трона.

Преподобный Йон сидел долгое время, глядя на преподобного Полла, будто видел его в первый раз, а затем отвёл взгляд. Наконец он произнёс:
— Когда мясо застревает в горле, его следует выплюнуть. А когда в груди пылают молитвы, их дым должен подниматься вверх.

И преподобный Полл сказал:
— Не хочешь ли ты рассказать мне, что тебя беспокоит?

Но преподобный Йон сидел молча и ничего не ответил.

Вскоре после Пасхи в Эриковом фьорде как обычно вскрылся лёд, и за пару дней тёплые ветры с ледника вынесли льдины в открытое море. Тогда преподобный Йон и трое работников из Гардара сели в большую епископскую лодку и отправились в Братталид навестить Осмунда Тордарсона.

Преподобный Йон вместе со своими людьми вошел в главный дом усадьбы Братталид, где несколько работниц накрыли стол для гостей. Маргрет Асгейрсдоттир среди них не было. Ему сообщили, что Ислейф отправился к своему брату Рагнлейфу чтобы провести службы в его усадьбе. Никто ни единым словом не обмолвился о сумасшедшей. После окончания трапезы Марта Тордардоттир усадила священника на почётное высокое кресло и села рядом, и в своей обычной напористой манере принялась выспрашивать его о новостях Гардара и из других районов поселения. Преподобному Йону не терпелось поговорить о Маргрет Асгейрсдоттир, но он не знал, как лучше начать. Он сравнивал это необъяснимое любопытство с грехом, и даже когда Марта сама упомянула Маргрет и показала преподобному Йону великолепное полотно, которое та выткала за эту зиму и украсила тесьмой, он и тогда не решился спросить о сумасшедшей. Марта больше не упоминала Маргрет, и не сказала, что та умерла или уехала, или просто её не было в комнате. После вечерней трапезы четверо гостей отправились на лодке обратно в Гардар. Они причалили к пристани в Эриковом фьорде и пошли пешком к резиденции епископа уже в темноте, и тогда преподобный Йон задумался, как ему следовало спросить Марту о Маргрет, какие слова сказать и как при этом себя вести. Он представил, как во время следующего посещения Братталида он склонит голову и спросит о Маргрет Асгейрсдоттир как о "женщине, которая прожила с вами зиму, как её зовут? Однажды преподобный Ислейф упоминал о ней".

На самом деле Маргрет Асгейрсдоттир прислуживала на трапезе преподобному Йону, но священник ожидал увидеть высокую светловолосую женщину, на которую десять лет назад заявил свои права Олаф Финнбогасон, и не обратил внимания на, как ему показалось, невзрачную старуху, хотя она и была его ровесницей. Однако, если бы он не уехал так поспешно, а остался переночевать в усадьбе Осмунда, то непременно узнал бы Маргрет по её снам, так как каждую ночь она просыпалась и плакала, а иногда кричала. Поговаривали, что ночами ей не давал покоя зловредный призрак Скули Гудмундссона, потому что даже после смерти любимых близких людей их призраки порой становились злобными и мстительными мучителями. И тем не менее, хотя разговоры об этом не прекращались, никто кроме Маргрет Асгейрсдоттир не видел призрака Скули и не пострадал от его козней, так что обитатели Братталида не обращали на неё внимания, ведь считалось, что своим вмешательством человек может навлечь на себя гнев призраков. К тому же Маргрет никому не рассказывала о своих снах и не признавалась, кто её беспокоил, поэтому никто не пытался расспрашивать её, и даже преподобный Ислейф.

***
Вскоре после визита преподобного Йона в Братталиде в начале мая провели службу на день Святого Халльварда, и Маргрет вместе с Астой вернулись на Хутор Стейнстраум вместе со стадом из двадцати овец и принялись приводить ферму в порядок. Казалось, Маргрет даже стала меньше ростом, но Аста Торбергсдоттир, наоборот разошлась в плечах и стала выше, так что могло показаться, что теперь она может помериться силой сразу с двумя мужчинами. Резать и укладывать пласты дёрна было для неё пустяковой работой, она лишь иногда тихо покрякивала, поднимая самые тяжёлые камни. Аста отличалась длинными и сильными руками, так что она без усилий могла разнять двух дерущихся баранов. А шириной бёдер она могла сравниться с лодочной кормой. Она привыкла всегда обращаться за советом или указаниями к Маргрет Асгейрсдоттир, даже если Марта Тордардоттир просила Асту сделать что-либо. В тот день, когда они пересекли Эриков фьорд на лодке, возвращаясь на Хутор Стейнстраум, они заметили на берегу камни, выложенные кругом. Скрелинги обычно укладывали камни в круг для очага, когда готовили что-то съестное. Аста подошла к очагу и ногами растолкала камни, а затем нашла один большой валун и положила его в середину. При этом обе не произнесли ни слова, а затем быстро поднялись к дому и зашли внутрь.

Через несколько дней после их возвращения, однажды поутру они заметили три кожаных лодки, вытащенные на берег и ещё две покачивались на поверхности фьорда. На берегу и в лодках они насчитали от двенадцати до пятнадцати мужчин и мальчиков, но очень скоро скрелинги столкнули лодки в воду и быстро удалились. Глядя на них, Маргрет не на шутку встревожилась, так как до неё дошли новости о Рагнвальде Эйнарссоне, к тому же она хорошо знала из историй времен своего детства, какому унижению подвергаются маленькие мальчики, а в особенности девочки в плену у скрелингов. Так что она немедленно поведала об этом Асте.

По её словам, на самом деле эти язычники строго запрещали своим пленникам поклоняться Господу, и, кроме того, часто накладывали заклинаниям на этих несчастных, чтобы те совсем позабыли свои молитвы. А некоторые поговаривали, и в их числе её старая нянька Ингрид, что ступни этих демонов покрыты шерстью, как и всё остальное тело под одеждой, поэтому они легко переносили самые суровые морозы. И лишь на ладонях и лицах у них не росли волосы, но по какой-то непонятной причине демоны всё равно не мёрзли в самую стужу без шапок и рукавиц. Аста тем временем пристально наблюдала за лодками, которые успели удалиться и превратились в крохотные пятнышки. Она выслушала Маргрет и ничего не сказала в ответ, а затем спустилась на берег и раскидала камни скрелингов ещё дальше. После этого случая они долгое время не видели демонов.

Однажды где-то в середине июня, в преддверии дня Святого Иоанна, Маргрет с Астой взялись стричь двадцать овец, которых они привезли с собой на Хутор Стейнстраум. Аста хорошо управлялась с ножницами, но Маргрет стригла неумело, так как на Хуторе Гуннара этим всегда занимались Храфн и Олаф. Поэтому она стала раскладывать овечью шерсть на склоне холма чтобы просушить и расправить её, так чтобы шерсть стала пригодной для пряжи. Состриженную шерсть нужно было оставить сушиться на весь день, а затем к сумеркам скатать и убрать. Овцы без умолку блеяли, а ягнята кричали, так что ни Маргрет, ни Аста, которые сидели на склоне холма, не заметили появления двух кожаных лодок. Судёнышки подошли к берегу, из них высадились скрелинги, вытащили лодки на сушу, развели огонь и принялись готовить пищу. Среди них было трое мужчин, молодая женщина, старуха и двое детей. Дети взобрались на склон холма и так напугали Маргрет своим неожиданным появлением, что она вскрикнула. За детьми пришла молодая женщина, взяла их за руки и отступила. В отличие от обычных детей, эти бесенята смотрели Маргрет в глаза, и, совсем как кошки, ни разу не моргнули и не отвели взгляда. Молодая женщина, что пришла за ними улыбнулась и кивнула.

Аста с ножницами для стрижки овец в руках стала спускаться с холма, и двое мужчин-скрелингов начали подниматься с берега, один нёс лук и немного стрел. Скрелинг с луком казался ещё моложе девушки с детьми, возможно восемнадцати или девятнадцати зим от роду. Он остановился, будто поражённый видом Асты Торбергсдоттир, и стал с любопытством разглядывать её с ног до головы. Заметив это, Аста подняла над головой ножницы и угрожающе взмахнула ими, тогда оба скрелинга повернулись и пошли вниз. Молодой пару раз оглянулся на Асту, хотя та хмурилась и грозно смотрела ему вслед. И тут вниз по склону неожиданно поскакала овца, и Маргрет с Астой заметили, что три нестриженых овцы сбежали из загона и смешались со стриженными, и вообще животные могли потоптать разложенную на склоне овечью шерсть, так что они обе вскочили и побежали загонять овец в загон. Женщины не вспоминали о скрелингах до следующего утра, а когда Аста вышла за дверь, то обнаружила на пороге добротно выделанную тюленью шкуру, которую могли принести лишь скрелинги. Девушка подняла шкуру, спустилась на берег и зашвырнула её в воды фьорда, после чего подошла к камням, на которых демоны недавно готовили пищу и снова их разбросала.

Летними днями Маргрет обычно водила овец в холмы за Хутором Стейнстраум, где с ледника брал начало одноимённый ручей. Летом ледник таял и увлажнял землю, так что на холмах всё лето зеленела трава, и Маргрет каждое утро приводила туда пастись овец, и уводила их под вечер, а днём собирала в суму дягиль и другие травы, какие удалось найти. Возможно, Маргрет сильно изменилась внешне и выглядела уже немолодо, но её ничуть не беспокоили боли в коленях или другие болячки, присущие пожилым людям, так что она ходила по холмам с такой же лёгкостью и грацией, как и прежде. Ей доставляло большое удовольствие гулять при любой погоде, так как солнечный свет, свежий ветер и дождь уносили прочь мысли о прошлом. Предыдущая зима стала дня неё большим испытанием, и то полотно, что она выткала для Марты Тордардоттир на самом деле во многом состояло из её личных воспоминаний и печалей, так что когда Марта расправила ткань, чтобы полюбоваться её работой, тяжкий дух этих мрачных мыслей вновь охватил Маргрет, и она поняла, что то же самое случится с ней будущей зимой и каждой последующей. И когда она вновь сядет за ткацкий станок, то её воспоминания, всё время одинаковые, но без конца повторяющиеся, точно также будут собираться вокруг неё, и пытаться сломить и задушить её. А ещё Марта уже совсем состарилась и стала подслеповата, и поэтому очень хотела видеть Маргрет рядом, а поскольку Маргрет была очень признательна Марте, то исполняла все её желания.

Прогулки с овцами напоминали ей детство, когда она бродила по холмам над Хутором Гуннара, и иногда ей казалось, что она вернулась в то время. Порой она ловила краем глаза призрачную фигуру, которая маячила впереди, наполовину скрытая зарослями низкорослой берёзы, это мог быть только её дядя Хаук Гуннарcсон, склонившийся над птичьим силком. И этот призрак был таким же бесшумным и неуловимым, как сам Хаук при жизни, поэтому она ничуть не удивлялась его появлению. Маргрет рассказывала Асте, что её дядя исходил всё Восточное поселение, и конечно же хорошо знал Хутор Стейнстраум, и этот каменистый ручей, да и остальные места тоже. В конце дня Маргрет вместе с овцами спускалась вниз и возвращалась в дом, где ночью на неё вновь наваливались её привычные сны. Ближе к ночи её тоска всё усиливалась, поэтому она не разговаривала с Астой, которая тоже не пыталась начать разговор.

Возможно потому, что Маргрет целыми днями находилась вдали от дома, она даже не догадывалась, насколько сильно Асту тяготило внимание молодого скрелинга. Он появлялся каждый день на великолепной кожаной лодке, и поначалу пробовал привлечь внимание девушки демонстрируя ей свои навыки и умения. Скрелинг управлялся свой лодочкой очень ловко: быстро разгонялся и выполнял невероятные маневры. Конечно же, сначала Аста не осмеливалась смотреть на него, а занималась привычной ежедневной работой — выделывала сыры, пряла, пыталась ремонтировать их маленькое жилище, меняя пласты дёрна и перекладывая камни. Но, в конце концов, её взгляд падал на скрелинга, потому что он вытворял такие трюки, которые, казалось были не под силу ни одному мужчине. И как дьявол мало-помалу сбивает человека с праведного пути, так и Аста Торбергсдоттир, сначала лишь мельком поглядывала, потом стала смотреть за скрелингом, и в итоге спускалась на берег и наблюдала как демон в своей лодочке, словно единое целое, играет словно рыба в воде: он то выпрыгивал из воды, то скрывался под волнами, при этом ловко стреляя из лука, будто бы охотился. И хотя Аста всего лишь смотрела за трюками скрелинга, но не более того, справедливо опасаясь дьявольской одержимости. А когда скрелинг подходил к берегу, Аста со всех ног бежала вверх по холму, а все подарки, что приносил ей этот демон, она отвергала, невзирая на то, что порой он оставлял ей весьма соблазнительные безделушки. Ведь на самом деле за их внешней красотой скрывалась безобразная начинка: например, как если бы дьявол преподнёс человеку кусок китового мяса, и разрезав его, человек обнаружил бы внутри гниль и кишащих личинок. А кроме того, считалось, что и иные дары демонов, такие, как например костяная игла или моржовый клык, тоже могли превращаться в испорченные и нечистые вещи.

Однако, через несколько дней она всё же признала, что такой способ ухаживаний скорее не изобретение самих скрелингов, а следствие их дьявольской натуры. И тем не мене, она продолжала отвергать его дары и размахивала всем что оказывалось под рукой, чтобы отогнать скрелинга, если ей казалось, что тот приблизился слишком близко и угрожает ей. В эти дни она особенно ждала приезда преподобного Ислейфа, чтобы тот развеял её страхи, или по крайней мере подсказал, как противостоять этому демону. Она готова была признаться священнику, что поддавшись однажды, она продолжала ходить на берег и смотреть на выходки язычника и разглядывала его подарки. Жизнь на Хуторе Стейнстраум казалась уединённой, особенно после зимы, проведённой в людном Братталиде. Но всё чаще Аста опасалась, что преподобный Ислейф приедет и уличит её в грехе, в том что она обращает внимание на этого беса, и тогда она начинала мысленно подбирать слова в своё оправдание. Но тем не менее, она понимала, что если человек даже в мыслях отступил от пути Господа, то ему нет прощения. Поэтому спустя какое-то время Аста уже не так желала приезда преподобного Ислейфа.

Обычно Маргрет и Аста вставали на рассвете и доили овец, вместе съедали немного вяленой тюленины, а затем Маргрет угоняла скот на пастбище. Однажды утром Аста наконец решилась поговорить с Маргрет о своих страхах, так как с тех пор, как она разрушила очаг скрелингов, прошло немало времени и многое изменилась. И хотя Аста лишь раз видела молодую девушку и двоих детей-скрелингов, но отчётливо запомнила их лица, и теперь вспоминала их совсем иначе, уже без страха и ненависти. За утреней трапезой она держала в руке небольшую безделушку, какие обычно мастерили скрелинги — человеческую фигурку, вырезанную из обломка моржового бивня, резчик несколькими линиями изобразил меховую парку, сапоги и узкие прорези глаз. В глубине души Аста мучилась от осознания того, что никак не может избавиться от этой вещицы. К тому же она знала, что скрелинг не показывается на глаза Маргрет, ожидая пока та, как обычно, не уйдёт поутру с овцами. Демон взял в привычку каждое утро являться перед Астой с широкой улыбкой, лишь когда маленькое овечье стадо скрывалось за холмом. Если бы Аста знала заклинания, то непременно сделала бы так, чтобы Маргрет подняла глаза от маленького столика, который она смастерила сама, и взглянула бы на Асту, и тогда ей стало бы тепло и спокойно, совсем как от прикосновения ладони к щеке.

Но Маргрет Асгейрсдоттир всё ещё находилась во власти своих снов и мыслей, и, как в любое другое утро, взглянула в лицо Асты Торбергсдоттир с обычной отстранённостью. Ей хотелось поскорее уйти.

Вскоре после ухода Маргрет, Аста вышла из дома и направилась к нужнику, и тут из-за угла выскочил скрелинг и схватил её за руку. Он сильно сжал запястье девушки, так что та разжала кулак, в котором оказалась резная костяная фигурка человека. Как только демон увидал фигурку, то громко закричал, а его лицо исказила довольная дикая ухмылка. Затем, к удивлению Асты, он схватил её за волосы на затылке и потянул вокруг себя, намереваясь повалить наземь. Свободной рукой скрелинг легко шлёпнул Асту по заднице, совсем как Торкель Геллисон хлопает по крупу свою любимую кобылу. Аста заметила, что она выше его ростом и, вероятно, тяжелее, хотя демон и зимой и летом носил меховую одежу, как и все его сородичи. Аста повернулась к нему и, совсем как мужчины в состязаниях по борьбе, сцепила руки в захвате и изо всех сил сдавила его грудь. Она резко дёрнула головой, чтобы освободить волосы и прислушалась, не затрещали ли его рёбра. И хотя треска она так и не услышала, но ей удалось вышибить из демона дух и одолеть его, так что тот рухнул на колени с побагровевшим лицом. Асту сбил с толку сладкий аромат тюленьего жира, которым были обильно смазаны лицо и руки скрелинга, но она оттолкнула его и бросилась бежать вверх по склону холма. Через некоторое время, оглянувшись, девушка увидела, что кожаная лодочка скрелинга исчезла. Тогда она воочию убедилась, что ей досталось поделом за заигрывания с бесом, так как она лишилась внушительного клока волос, а затылок всё ещё пульсировал болью. Вечером Аста рассказала Маргрет о постигшей её беде и разрыдалась как беспомощный ребёнок. А когда на следующий день они проснулись, то обнаружили перед домом не одного демона, а целую группу мужчин-скрелингов.

Маргрет замерла в дверном проёме, Аста стояла за ней, сжимая за спиной в каждой руке по тяжёлой лампе из мыльного камня. Седовласый скрелинг с жидкой козлиной бородкой шагнул вперёд и обращаясь к Маргрет, произнёс:
— Старый женщина, где ваши мужчины?
Он так коверкал норвежские слова, что Маргрет едва поняла, что он сказал, так что непроизвольно сделала два шага вперёд, чтобы разобрать его речь. Скрелинги попятились.

Она ответила:
— У нас нет мужчин.
Аста вышла вперёд и подняла руки с каменными лампами, будто бы намереваясь бросить их в незваных гостей. Демоны посовещались меж собой, и тогда их вождь снова заговорил:
— Позор мужчина, что ведёт дела с женщина.

Маргрет пожала плечами и повернулась, чтобы вернуться в дом.

Тогда старик продолжил:
— Ладно. Есть один юноша, его сердце взять красивая и толстая девушка что жить здесь. Он нравится смотреть на неё и хочет взять её своя первая жена.

— Думаю, — сказала Маргрет, — я не понимаю твоих слов. И действительно, она не поняла многое из того, что он хотел сказать, хотя ей показалось, что старик просит её дать согласие выдать Асту Торбергсдоттир замуж за того молодого скрелинга, который выдрал ей клок волос.

Демон заговорил помедленней, указывая на молодого скрелинга, который шагнул вперёд.
— Этот парень, Куимиак, хочет взять твой девушка своя жена.

Маргрет и Аста уставились друг на друга.

— Он хороший охотник и богатый. Скоро он взять другая жена помогать первая, и первая будет жить легко. Правда он лишку рано жениться.

Маргрет обернулась к Асте и сказала:
— Думаю, он женится ещё на ком-нибудь.

— Куимиак добиваться её много дней и очень хотеть получить её в жёны.

На это Маргрет ответила старику-скрелингу:
— Мы с моей подругой должны посовещаться.
Маргрет взмахнула рукой, указывая на подножие холма, и вождь что-то сказал своим. Вскоре скрелинги отошли от дома, хотя порывы ветра порой доносили обрывки их разговора. Маргрет и Аста присели на камень возле южной стены дома и немного помолчали.
В конце концов Маргрет сказала:
— Я и не думала, что всё зайдет так далеко, и даже не знаю, что делать.

Аста улыбнулась и сказала:
— И я не ожидала, что всё так серьёзно, и тоже не знаю.
Снова повисла тишина.

Маргрет сказала:
— Наш хутор, наверное, самый маленький в округе, и никто не поможет нам двоим ни летом, ни зимой, к тому же Марта Тордардоттир совсем состарилась, и я сомневаюсь, что Ислейф с Рагнлейфом встретят нас так же радушно, как их мать каждую осень.

— Но если никто не поможет нам двоим, то одной здесь точно не выжить.

— Может и так, а может и нет.

— Никто не знает как на самом деле живут скрелинги. От этого малого несёт как от плохо выделанной старой тюленьей шкуры, но ещё ...
И Аста запнулась.

— Что ещё?

— А ещё, он не такой как все остальные мужчины, ведь до этого дня меня никто не звал замуж.

— Но скрелинги не люди. Они — демоны и прислужники Сатаны.

— Многие мужчины женились на их женщинах и те рожали им детей. И эти женщины жили вместе со своими мужьями в домах.

— Но все эти женщины крещены и им дали христианские имена. Они живут как остальные гренландские женщины и даже ходят на службы в церковь.

— По правде говоря я очень тоскую по Йонасу Скуласону.

— Мой дядя Хаук Гуннарссон начал ездить в Нордсетур ещё в молодости, он немало общался со скрелингами и вёл с ними дела. Так вот, дядя всегда говорил о них не как о демонах, а о людях, что привыкли совершать дальние путешествия во время долгой полярной ночи. И более того, они заходят так далеко на север, где даже наступления прихода весны солнце так и не появляется.

— А зачем они путешествуют так далеко?

— Они не держат овец, поэтому всю жизнь охотятся на моржей и китов, тюленей и медведей.

— Тогда наверное они никогда не голодают.

— Может и так. Мой дядя всегда восхищался их охотничьим умениями.

— Хаук Гуннарссон и сам был знаменитым охотником.

— Может и вправду они никогда не голодают.
Маргрет пристально взглянула на Асту и произнесла:
— Преподобный Полл Халльвардссон как-то сказал одну вещь: "Что толку человеку от мирских богатств, если он потерял свою душу?" Наверное Господь не зря устроил наш мир так, чтобы мы, Его чада, голодали. Так что не подобает нам бродить вместе с демонами только ради того, чтобы набить брюхо.

— В нашей пустынной стране живёт всего несколько священников. А мы почти ничего не знаем о скрелингах. И всё же, я часто вспоминаю малютку Йонаса. Гораздо чаще, чем раньше.

Маргрет смотрела на Асту, затем перевела взгляд на воды фьорда. Наконец, она сказала:
— Мне кажется, боль от таких воспоминаний рано или поздно превращается в удовольствие, которое снова сменяется болью.
Они встали и пошли вниз по склону холма. Скрелинги услыхали их шаги и обернулись. Маргрет заявила их вождю, что Аста будет говорить сама за себя, и тогда Аста сказала:
— Дочерям суждено покинуть свой народ и примкнуть к народу своего мужа. Ведь женщины скрелингов живут среди гренландцев. Но дочь Господа не может отвернуться от Него и принять нечестивую жизнь.

Старый скрелинг заговорил с Куимиаком, а потом сказал Маргрет:
— Очень не понимать почему эта девушка отказываться. Она получить подарок Куимиака и держать его в руке. Когда девушка делать так, значит она согласна быть жена и уходить вместе со своим мужем. Эта девушка хотеть ещё подарки?

Маргрет уловила смысл сказанного пожилым скрелингом и ответила следующее:
— На самом деле мы незнакомы с вашими обычаями, и девушка не знала, это означает. Она подумала одно, а сделала другое. Мы виноваты в своём невежестве и просим простить нас за это. Эта девушка и не думала обнадёживать Куимиака и не хочет выходить за него замуж.
Маргрет взглянула на Асту, и они обеим стало не по себе, так как перед ними стояли полдюжины скрелингов, вооружённых луками, стрелами и гарпунами.

Тогда седобородый вождь отвёл Куимиака в сторонку и принялся что-то ему объяснять, юноша не переставал бросать восхищённые взгляды на Асту. Молодой человек хоть и не отличался ростом, но был хорошо сложён, с прямыми ногами и руками, к тому же носил великолепные меха, получше чем у остальных, хотя другие мужчины казались старше. Маргрет заметила, что и Аста разглядывает его, и попятилась к дому, взяв Асту за руку. Аста сказала Маргрет, что уже бывали случаи, когда демоны пытались увести женщин силой, и она опасается, что тоже самое случится с ней, и Маргрет не знала, что на это ответить. В итоге всё закончилось мирно: их вождь отвернулся от Куимиака и снова обратился к Маргрет, поблагодарив её за то, что она выслушала их просьбу. Затем все они молча направились вниз по склону, уселись в свои лодочки и в мгновение ока оказались посреди фьорда. В этот день Маргрет не повела овец на пастбище, а оставила их в загоне. Аста в подавленном настроении занималась своими привычными делами.

***
Через несколько дней после этого происшествия Маргрет и Аста стали поджидать преподобного Ислейфа, который должен был приехать к ним в конце июля на день Марии Магдалины, чтобы исповедать и причастить их. Обе женщины заранее спускались на берег, чтобы помочь подслеповатому священнику взобраться на склон, так как их берег густо порос ивняком, через который было сложно пробиться, не зная тропинки. Однажды утром, выглянув из дома, они увидели во фьорде маленькую лодку с двумя гребцами, а когда спустились на берег, обнаружили, что в этот раз вместо преподобного Ислейфа к ним приехал преподобный Йон из Гардара. Маргрет очень удивилась такому досадному совпадению, потому что как раз в этот день они с Астой выгребали из загона сушёный овечий навоз и разбрасывали его на небольшой ровной площадке возле дома, намереваясь устроить там домашний луг. К тому же им нечем было угостить священника. Например, преподобный Ислейф, любил поболтать с ними, пока они готовили какое-нибудь кушанье. Маргрет хорошо знала, что такой человек как преподобный Йон привык, чтобы его встречали с почтением, усаживали на высокое кресло и ставили на стол различные блюда, чтобы он мог выбрать, что пожелает.

И когда священник и сопровождающий его работник начал взбираться на холм, Маргрет вытерла руки о подол и отправилась им навстречу. Она поприветствовала гостей и указала им удобную тропинку. Но когда Маргрет приблизилась к священнику и почтительно поклонилась, он вдруг остановился и удивлённо уставился на неё, она так растерялась, даже забыла сказать необходимые слова. Спутник Йона громко произнёс что преподобный Йон прибыл навестить несчастную Маргрет Асгейрсдоттир и её работницу Асту Торбергсдоттир. Затем они продолжили восхождение и скоро добрались до их скромного жилища, перед которым преподобный Йон снова задумался и замер, потом взглянул на Маргрет, перевёл взгляд на её крохотный домик, а затем оглядел овец, что разбрелись по склону среди низкорослых ивовых зарослей. В качестве благодарности за их приезд Маргрет предложила гостям перекусить той нехитрой снедью, что оказалась под рукой: немного тюленины, кусок вяленого оленьего мяса со свежим маслом и утреннее овечье молоко. Тем не менее, гости поели с аппетитом. И в качестве послеобеденного угощения она выставила блюдо сладкой сушёной черники, которую они тоже съели, поглядывая на Маргрет, которая то и дело сновала туда-сюда по маленькой комнате.

После окончания трапезы Маргрет сказа священнику:
— Преподобный Йон, я надеюсь вы приехали, чтобы исповедать и причастить нас, потому что мы живём здесь в грехе, как и все остальные люди, и с нетерпением ждали преподобного Ислейфа.

Преподобный Йон улыбнулся и кивнул, они с Маргрет вышли из дома, где священник предложил ей преклонить колени и исповедоваться. После того, как она закончила исповедь, преподобный Йон спросил:
— Есть ли что-то ещё, что ты хочешь поведать мне, или покаяться в других грехах, или сообщить какие-нибудь новости? Может у тебя есть ко мне вопросы или ты желаешь переговорить со мной наедине?
Священник так ошарашил Маргрет этими вопросами, что она обернулась и, словно ища поддержки, взглянула на работника преподобного Йона и Асту, но они не слушали священника и ничем не могли помочь. Наконец Йон произнёс:
— Я слышал, дитя моё, что тебя мучают сны и ты сохнешь от тоски.

Маргрет молчала.

— Может быть ты хочешь рассказать мне об этих снах.

Но Маргрет и на это ничего не ответила.

Преподобного Йона охватило волнение:
— Ты происходишь из очень гордой и своенравной семьи. Твой брат обагрил свои руки убийством невинных людей, и за это лишился своего имущества и лишь чудом его не изгнали из поселения. Ты избрала уединённую жизнь вдали от людей, и не желаешь принимать чью-либо помощь. Вряд ли Господь отнесется с пониманием к такого рода поступкам, и поверь, его кара будет неминуемой и жестокой. Ведь не зря сказано, что гордыня — тягчайший грех.

Тогда Маргрет тихо произнесла:
— Мои сны такие же, как у всех, а моя тоска приходит и уходит, и это не кажется мне необычным. Силки гордыни поджидают нас повсюду, и все они связаны друг с другом. И вы будете правы, если скажете, что я запуталась в них.

Преподобный Йон смягчил тон и склонился к Маргрет:
— Дитя моё, разве ты не отчаялась, живя в таком уединённом месте? Может быть, ты слышишь голоса или тебе являются лица, которых здесь быть не должно?

— Может быть...

— Или, возможно, тебе кажется, что в завываниях ветра ты слышишь крики проклятых душ, что страдают в вечных адских муках, словно ад разверзся, и живые слышат вопли мёртвых?

— Этого нет...

И тогда преподобный Йон перешёл на шёпот:
— А может быть когда ты задумываешься о чём-нибудь, то сам Дьявол нашёптывает тебе на ухо и соблазняет тебя, и ты не знаешь, чего он хочет, потому что его слова трудно разобрать, и это вызывает у тебя тоску? Разве не этим ты мучаешься?

— Нет. Порой я вижу среди холмов, где я пасу овец своего дядю, он прогуливается среди зарослей кустарника. И мне кажется, что он так привязался к этим пустошам, что не может оставить их даже после смерти.

Преподобный Йон осмотрел склон холма, словно хотел отыскать следы Хаука Гуннарссона, затем строго взглянул в глаза Маргрет, так что она потупила взор и тихо продолжила:
— Наша старая нянька Ингрид рассказывала немало историй о том, как некоторые люди сильно привыкали к своим жилищам и даже по-своему любили их, и мой дядя тоже полюбил эти пустоши, как те люди свои дома...

— Как он выглядит? Что именно ты видишь?

— Я не знаю какими словами описать то, что я вижу. Тени в зарослях, порой вдалеке я замечаю что-то белое и пурпурный оттенок вадмала, из которого шили одежду на Хуторе Гуннара. Но эти видения меня не тревожат.

Преподобный Йон ещё ниже склонился к ней, почти вплотную к лицу Маргрет и прошептал:
— Говорят, что мертвецы, которые не желают спокойно лежать в своих могилах, ужасно выглядят, и даже, может быть, истекают кровью или изувечены.

— Я не могу сказать, что...

— Люди считают тебя сумасшедшей. Я могу помочь тебе, если ты мне доверишься.
На лбу священника выступили крупные капли пота, а его щёки залил ярко-красный румянец.

— Возможно, люди действительно так считают. Дело в том, что однажды меня очень строго осудили...
Маргрет запнулась, потому что в этот момент преподобный Йон внезапно лишился чувств.

Маргрет бросилась за работником и привела его к преподобному Йону, надеясь, что тот сможет объяснить произошедшее, но работник лишь молча смотрел на лежащего на траве священника и ничем не смог помочь. Через некоторое время преподобный Йон пришёл в себя, сел и осмотрелся, и Маргрет показалось, что он очень удивился, обнаружив себя в этом месте. И в самом деле, его не зря считали странным человеком, потому как священник поднялся, поблагодарил Маргрет за гостеприимство, протянул ей руку, и она поцеловала его перстень. Преподобный Йон ушел, не обмолвившись и словом о своём обмороке. Маргрет очень озадачил визит священника, и всю следующую зиму в Братталиде она часто размышляла о том, зачем он приезжал, но никому об этом не рассказывала.

***
Летом 1381 года в Гренландию прибыло норвежское торговое судно, на самом деле моряки направлялись в Исландию, но сбились с курса, так что они остались на зиму в Херьёльфснесе на самом юге поселения. А следующим летом, когда норвежские торговцы всё ещё жили на юге, появилось ещё одно судно, сильно потрёпанное штормом, и люди с него остались на зиму в Братталиде. Оба корабельщика согласились передать в церковь Нидароса весть о кончине епископа Альфа, а в качестве вознаграждения за эту услугу преподобный Йон преподнёс обоим по ценному подарку. Первому корабельщику, которого звали Олафссуден он вручил пару моржовых бивней, а второму торговцу по имени Торлакссуден, чьё судно было повреждено, он подарил пару белых соколов. В то время и моржовые бивни и белые соколы считались самыми ценными вещами в Гардаре, так запасы ценных товаров в епископских амбарах Гардара заметно оскудели. Но, тем не менее, казалось, корабельщики не особо впечатлились этими подарками, и гренландцы посчитали норвежцев слишком высокомерными.

Когда Олафссуден решил возвращаться в Норвегию (Торлакссуден не смог отремонтировать свой корабль теми материалами, что были у него под рукой), оба корабельщика отправились на поиски провизии для путешествия. И в каждом случае, когда гренландцы предлагали им свои припасы, норвежские купцы сильно занижали их стоимость, к тому же они не стали скрывать, что рассчитывают продать свои товары в Исландии. Так как корабельщикам требовались продукты, они предлагали за них совсем немного зерна или смолы, либо кое-какие деревянные или железные изделия. Гренландцы считали, что их сыры, вяленая тюленина и оленина стоят гораздо больше, чем за них предлагают эти неуступчивые и жадные норвежцы. О других корабельщиках, бывавших в Гренландии, отзывались с куда большей теплотой, особенно о Торлейфе, как и его кнорре: длинном, широком судне с глубоким трюмом, в котором поместилось столько разнообразных товаров, что ни один гренландец не остался обделённым.

Летом 1383 года, за несколько дней до отплытия норвежцев, корабельщик Торлакссуден и моряк по имени Маркус Арасон отправились продавать киль, шпангоуты и обшивку повреждённого корабля. Многие гренландцы отказывались покупать, но норвежцы упрямо твердили, что это дерево не является плавником, прибитым к берегу волнами. В то время в Гренландии существовал закон, по которому плавник принадлежал тому человеку, на чей берег его вынесло море. Но кормчий Олафссудена заявил, что они не станет подчиняться гренландскому закону, и если никто не заплатит, то корабль сожгут. И действительно за день до ухода Олафссудена, норвежцы изрубили топорами повреждённое судно Торлакссудена, и те гренландцы, что заплатил норвежцам за дерево, получили своё, а всё остальное сожгли, устроив большой костёр. Вокруг костра стояли пятеро моряков с топорами, и не давали потушить огонь. Гренландцы посчитали это большим преступлением, но, тем не менее, не смогли помешать отплытию Олафссудена, и с недовольством вспоминали об этом событии ещё несколько лет.

Другой темой обсуждения послужили убийства. С тех пор как Гуннар Асгейрссон убил сыновей Эрленда, за последние пять зим произошло ещё семь убийств, и людям показалось что это довольно много. А кроме того, случались и грабежи, и изнасилования, а также осквернение церковного кладбища в Херьёльфснесе. Не обо всех убийствах должным образом заявили, так что в четырёх случаях убийцы остались неизвестными либо не понесли никакого наказания, поскольку не зря считается, что люди на самом деле знают больше, чем говорят. Также все сошлись во мнении, что скорее всего церковное кладбище в Херьёльфснесе разорили моряки Торлакссудена, а после отплытия норвежцев, гренландцы охотно обвиняли их во всех остальных преступлениях.

На самом деле гренландцам всё же не хватало епископа или королевского наместника, хотя бы такого как Колльбейн Сигурдссон. Очень часто мелкие споры решались прямо на месте, без привлечения зажиточных землевладельцев округи. Со времени прибытия епископа Альфа всё меньше и меньше людей отправлялись в далёкие путешествия в Гардар на Рождество и Пасху, чтобы посетить торжественную службу в соборе. Всё меньше гренландцев съезжалось в Братталид на тинг, который начинался в первых числах сентября сразу после службы на день Иоанна Крестителя. Законоговоритель Осмунд Тордарсон жаловался, что он едва ли в силах заставить людей ненадолго покинуть свои фермы в самый разгар сенокоса. Хотя, некоторые поговаривали, что на самом деле Осмунд и не старался никого уговаривать. В итоге несколько лет спустя Осмунд растолковывал свои законы не более чем двум дюжинам собравшихся мужчин, а на тинге присутствовали не более половины из тринадцати судей, которые разбирали всего несколько дел.

Порой люди заявляли, что такой тинг — настоящий позор, но потом говорили, что в их районе или возле их дома не произошло ни одно убийство, а если и произошло, то одно-единственное, и убийца всем хорошо известен и больше этого не повторится. Люди всё же считали, что какими бы трудными не были бы времена, всё не так уж плохо, как могло бы быть. Вот и Эрленд с Вигдис жили день за днём, они усердно трудились и их жизнь текла своим чередом, они продолжали делать то же, что и раньше. Глядя на них люди считали, что если уж эти двое так пострадали, и, тем не менее, живут по-прежнему, словно ничего не случилось, то и остальным нечего жаловаться. Но всё же среди гренландцев росло недовольство Осмундом Тордарсоном. Либо он стал стал слишком добр, либо беспечен, или просто состарился — каждый был недоволен законоговорителем по-своему, но недовольны были все.

***
Через два лета после отплытия Олафссудена в Эйнаров фьорд вошёл другой корабль. Большое, богато украшенное судно с цветным парусом в красную и золотую полосу принадлежало богатому исландцу Бьёрну Эйнарссону по прозвищу Йорсалфари, что означало "Иерусалимский паломник". Этот исландец побывал на своём корабле в Иерусалиме и других городах и странах, например, в Риме и Испании, а также посетил и другие необычные места. Но гренландцев больше всего поразило то, что с ним путешествовала его жена, эта женщина носила невероятно дорогие украшения и богатое платье. А ещё с ними повсюду ездил их приёмный сын Эйнар, который старательно вёл записи о всех приключениях и открытиях Бьёрна.

Вдобавок к великолепному судну самого Бьёрна Эйнарссона, с ним прибыли ещё три крепких морских судна, так что гренландцы немало подивились, увидев такой внушительный флот. Очень скоро все убедились, что Бьёрн настоящий баловень удачи. Этот коренастый и краснощёкий исландец заявил преподобному Йону, что хоть он и направлялся в Исландию, но, тем не менее, рад оказаться в Гренландии, потому что эту страну редко кто посещает, особенно после того, как по Европе не раз прокатилась Великая Чума. И исландец продолжал в том же духе. Преподобный Йон поприветствовал Бьёрна, его супругу и их приёмного сына. Корабельщик разослал своих моряков по фермам и передал с ними подарки всем гренландцам. Моряки рассказывали много чего интересного, в особенности о самом Бьёрне Эйнарссоне, потому что об этом человеке говорили повсюду, где он успел побывать.

Первым делом Бьёрн спросил кто в Гренландии держит самых лучших лошадей, и ему сообщили, что Торкель Геллисон из Хутора Хестура, Магнус Арнасон из Неса, а также Рагнлейф Исфлейссон из Братталида. Эти люди считались самыми лучшими коневодами в северной части поселения. Тогда Бьёрн взял с собой четырёх гребцов, а также свою жену и приёмного сына, и на большой епископской лодке сначала сходил в Братталид, а затем посетил Ватнахверфи, и в каждом месте выторговал по паре отличных лошадей, чтобы они с женой могли приехать туда из Гардара, и отправиться верхом в путешествие по району. В качестве уплаты за содержание лошадей Бьёрн преподнёс хозяевам в Братталиде пару отличных серебряных подсвечников и две железные колёсные ступицы для телеги. Торкелю Геллисону он вручил резное распятие из слоновой кости и мешок зерна. Гренландцы удивились, когда узнали, что Торкель продал Бьёрну свою любимую серую кобылу и чалого жеребца, так как некоторые считали, что этот чалый ещё лучше его знаменитого серого жеребца. Но Торкель заявил своему управляющему, что исландец вряд ли надолго останется в Гренландии и уж точно не возьмёт с собой в морское путешествие лошадей, так что животным пойдёт на пользу, если ими будет владеть такой баловень судьбы, как Бьёрн.

Жену Бьёрна звали Солвейг Огмундсдоттир, её трудно было назвать красавицей. Но, тем не менее, она носила такие великолепные платья и головные уборы, какие гренландские женщины ни разу не видели: её одежда была богато расшита золотом и серебром, а шёлковые нити чередовались золотыми. Её обувь выглядела просто восхитительно — такая же яркая, как и платья, а кроме того, весьма изящная и мягкая. А для прогулок в слякотную погоду она имела особую пару: лиловые кожаные сапоги с высокой деревянной подошвой, на голенищах красовались цветные изображения птиц и цветов. Она с радостью показывала свои наряды и обувь всем, кто интересовался этими диковинными вещами. Её речь многим казалась странной, или даже следствием какой-то болезни, но, тем не менее, о Солвейг ходило мало сплетен, люди в основном хвалили её за богатство, великолепные наряды и обходительность. В зиму, последовавшую за их прибытием, Солвейг родила мальчика, которого счастливые родители воспитывали вместе с двумя ребятишками-скрелингами, которых они подобрали на острове в устье Эрикова фьорда, так что эти дети очень привязались к Солвейг и Бьёрну. Маленькие скрелинги сопровождали их повсюду, и жили вместе с приёмными родителями в Гардаре, причём преподобный Йон не сказал ни слова об этом необычном соседстве.

Что касается новостей, которые поведал гренландцам Бьёрн, самой значительной люди посчитали весть о том, что семь лет назад церковь раскололась и теперь паствой руководят два Папы, один сидит в Риме, и некоторые считали его безумцем. Второй обосновался в Авиньоне, что во Франции, и кое-кто поговаривал, что этот второй Папа далёк от Господа и является пешкой в руках французского короля. Преподобный Йон поинтересовался судьбой Папы Урбана, потому что несколькими годами ранее моряки Торлакссудена толковали о выборах нового Папы и возвращении Григория в Рим. Однако Бьёрн заверил его, что Урбан всё ещё находится в Риме, и его поддерживают норвежцы и англичане, а также император Священной Римской империи. В Авиньоне сидит Папа Климент, и именно его считают истинным Папой французы, шотландцы и король Кастилии, причём все старые кардиналы собрались вокруг Климента, а Урбан в Риме назначил новых. Но хуже всего то, что каждый Папа отлучил от церкви своего противника и тех, кто его поддерживает, так что целые страны и города оказались отлучёнными от церкви и люди не представляли, имеют ли силу службы и обряды что проводят их священники. Сам Бьёрн мало распространялся на этот счёт, так как побывал в Риме и воочию увидел, во что теперь превратился великий город — в суетливый базар, где приличного человека могли избить или даже убить из-за пары монет или пустяковой безделушки. А кроме того, кардиналы вели борьбу друг с другом, устраивая резню и убивая невиновных по малейшему поводу. Например, Папа Климент приказал истребить всех жителей итальянского города Чезена. Вышло так, что сначала кардинал взял заложников из жителей города, и потом по доброй воле отпустил их, но затем вызвал в город английских наёмников и приказал запереть городские ворота. Наёмники бесчинствовали в городе три дня и три ночи, они обезумели от убийств и грабежа, так что в конце концов все англичане прослыли безбожниками и убийцами. Бьёрн сказал, что не знал точного числа погибших, но говорят, что в том городе зарубили более десяти тысяч христиан, больше людей погибло лишь во время Чёрной Смерти. Остальные жители бежали, а многие прекрасные вещи в Чезене были разбиты, сожжены и разграблены.

Подобные новости сильно обескуражили преподобного Йона, и он сказал Бьёрну, что если столько людей потеряли надежду на лучшее, значит и гренландцы могут попрощаться со своей мечтой — обрести нового епископа. И чтобы приободрить священника, Бьёрн начал рассказ о своём путешествии в Иерусалим. Он поведал, что солнце в том городе стоит так высоко и печёт так жарко, что людям приходится целый день оставаться в своих домах чтобы во время работы не обгореть и не лишиться чувств. А ещё земля вокруг города представляет собой жаркую иссушенную пустыню. И тем не менее, Иерусалим блистал своей святостью, так что паломник мог многие годы бродить от одной святыни к другой и никогда не обошёл бы их все, так как каждое место там помнило Авраама, Давида и Иисуса Навина, разрушившего великий город Иерихон, который сейчас представлял из себя крохотную деревушку, и Бьёрн сам видел её. Он рассказывал, как ходил по стопам Иоанна Крестителя, Девы Марии, Петра или самого Иисуса Христа и остальных его учеников. Порой Бьёрн не мог вспомнить какую-нибудь деталь, и тогда его приёмный сын Эйнар подсказывал, так как он всюду побывал вместе с Бьёрном и всё время вёл записи, и именно за его острый ум и память Бьёрн усыновил молодого человека.

Эйнар поведал гренландцам историю о сарацинах, которых ещё называют магометанами. Всем известно, что этим безбожникам удалось захватить Иерусалим только благодаря тому, что христиане увязли в грехах, и перестали блюсти заповеди Господни. Так что все богатства, которые король Иерусалимского королевства Балдуин показывал королю Сигурду, когда тот приплыл в Иерусалим, пока его брат Эстейн правил в Норвегии, теперь принадлежат сарацинскому султану. Хорошо известна история о том, как Балдуин решил испытать Сигурда и велел выстлать всю дорогу от побережья до Иерусалима дорогими тканями. Но Сигруд проехал верхом весь путь до города, словно под копытами его коня была обычная грязь и пыль, и приказал своим людям поступить также, чем произвёл большое впечатление на Балдуина. Но теперь всеми этими сокровищами владеют сарацины, и такова воля справедливого Господа.

По словам Эйнара, все магометане стремятся попасть в их Рай, где каждого мужчину ждут восемьдесят дев, и все они каждый день будут возлежать с ним и при этом оставаться девами. А кроме того, у магометан есть свои законы, которые собраны в книге, называемой Аль-Коран, и один из законов предписывает мужчине поститься и не касаться своих жён целый месяц в году. Другой же закон гласит, что Иисуса на самом деле не распинали. По воле Господа Иуда принял облик Иисуса, так что на кресте распяли именно Иуду, а Иисус вознёсся на небо живым, ведь Господь не мог допустить несправедливость, позволив распять невиновного Иисуса. В другом законе сказано, что Иисус вовсе не Сын Божий, но великий пророк, такой же как Моисей или Авраам, а также что после Иисуса был ещё один пророк по имени Мухаммед, и это был посланник Божий. И поскольку магометане хорошо знают о Деве Марии и об Иисусе и евангелиях, то их легко привести к истинной вере, если объяснить им всё правильно. Но у них много жён не только в Раю, но и на земле, потому что так им сказал Мухаммед. Но теперь эти люди берут себе в жёны намного больше женщин, чем предписывал их пророк, и не только жён, но и наложниц. Такие порядки показались гренландцам очень диковинными, и вызвали бурное обсуждение. Эйнар сказал, что, когда магометане увидели богатства Бьёрна Эйнарссона Йорсалфари, то стали взамен предлагать ему в жёны и наложницы прекрасных женщин, но Бьёрн всегда отвечал им, что у него есть Солвейг, и она одна стоит шести жён. И магометане немало дивились тому, что Солвейг не прячет лица, потому как все женщины в их стране ходили закутанные с головы до ног.

Преподобный Йон очень хотел узнать бывал ли Бьёрн в Вифлееме, и действительно, Бьёрн хорошо помнил это место, по его словам то был довольно длинный и узкий город, окружённый крепкой стеной. Вифлеем располагался в уютной местности посреди равнин и лесов, а на том самом месте, где появился на свет Иисус, выстроили прекрасную церковь. Внутри церкви, в месте рождения Иисуса стояла удивительной красоты часовня, богато расписанная золотом, серебром, лазурью, багровыми красками и всеми другими цветами, что только может представить человек. Он сказал, что видел в трёх шагах от себя колыбель, а рядом было обозначено место, куда с небес упала звезда, чтобы указать трём царям место, где родился младенец. Тут в рассказ вмешался Эйнар и заявил, что хотя христианам известно, что этих царей зовут Бальтазар, Мельхиор и Гаспар, другие народы знают их под другими именами, например греки называют их Галгалат, Малгалат и Сарафи, а евреи зовут их Аппелий, Аммерий и Дамас. Бьёрн сказал, что эти цари проделали невероятное путешествие, так как любой житель Святой Земли расскажет, что эти трое встретились в городе Кассаке, что к востоку от Иерусалима, и путь оттуда до Вифлеема занимает пятьдесят три дня, а те цари проделали своё путешествие всего за двенадцать дней.

Но в Вифлееме немало и других святых мест, например Кладбище Невинных, где покоятся кости невинно убиенных Иродом младенцев, а рядом гробница Святого Иеронима, а около неё стоит стул, на котором сидел Святой Иероним, когда переводил Святое Писание с языка евреев на латынь. А неподалёку находится церковь Святого Николая, её выстроили на том самом месте, где Дева Мария отдыхала после родов. Там на красных каменных плитах можно увидеть белые капли от её молока: когда она приходила туда, её груди распухли и причиняли ей боль, поэтому она сцеживала молоко и несколько капель упало на камни, и Бьёрн сам видел эти белые отметины. Бьёрну очень понравился уютный зелёный Вифлеем, окружённый виноградниками, город населяли исключительно христиане, которые делали отличное вино. Эйнар снова прервал рассказ и пояснил, что магометане совсем не пьют вина, так как их пророк Мухаммед самолично убил святого человека, уличив его в пьянстве. А ещё Эйнар добавил, что магометане не едят свинину, так как считают свиней своими собратьями. И хотя многие гренландцы потешались над этим, но Эйнар утверждал, что это чистая правда. Вот о каких чудесах гренландцы узнали от Бьёрна Эйнарссона и его приёмного сына Эйнара, и никак не могли наслушаться их удивительными рассказами.

***
Однажды зимой Бьёрн и Эйнар в сопровождении своих людей отправились на лыжах сначала в Ватнахверфи, а потом в Хвальсифьорд, где они пожелали осмотреть церковь Святой Биргитты, так как слышали о её совершенных пропорциях и искусной каменной кладке, а Бьёрн к тому же хотел познакомиться с преподобным Поллом Халльвардссоном. Когда Полл Халльвардссон встретил их и проводил в церковь, внутри находилась Биргитта Лаврансдоттир вместе с Гуннхильд, девочке исполнилось примерно одиннадцать зим. Помимо Гуннхильд у Биргитты были дети: Хельга, Колльгрим, а также две младшие дочери — Астрид и Мария, и скоро Биргитта должна была разродиться шестым ребёнком. И хотя Биргитта слышала из других районов кое-какие новости о исландских путешественниках, она впервые увидела Бьёрна, и они с Гуннхильд почтительно поприветствовали гостей. Гуннхильд внимательно разглядывала яркую одежду Бьёрна, и обратила внимание, что он задел своей шапкой верх дверного проёма, когда входил в церковь. Ну а Бьёрн залюбовался Гуннхильд, так как она была настоящей красавицей: высокая и светловолосая, как вся родня Гуннара, но в то же время обладала округлыми и мягкими чертами самой Биргитты. Увидев девочку, Бьёрн засмеялся и сказал:
— А я-то думал, в Гренландии совсем не растут деревья.
Биргитта улыбнулась и сказала:
— Эти деревья растут в расщелинах и долинах, вдалеке от троп, которыми ходят мужчины.
А затем она пригласила Полла Халльвардссона, Бьёрна и Эйнара посетить Хутор Лавранса и познакомиться со всеми дочерьми Гуннара, которые походили на Гуннхильд, хотя сама Биргитта считала самыми пригожими Гуннхильд и Колльгрима, который ничем не отличался от старшей сестры, разве что был мальчиком, настоящим ангелочком, но при этом доставлял немало хлопот.

Хутора Лавранса со временем несколько расширился, теперь в доме было на две комнаты больше — маленькая служила кладовой, а большую отвели под детскую спальню. Лавранс совсем состарился, у него ныли кости в конечностях, а зимой он очень постоянно мёрз, и холод только усиливал боль в костях. Гуннхильд и Хельге поручили сидеть рядом с Лаврансом и подавать ему что он просил, а также отгонять Колльгрима, который любил дразнить не только деда, но не давал прохода всем остальным. Олаф даже как-то сказал, что мальчишка одержим бесом, которого иногда можно заметить в его детских глазах, но Биргитта заявила, что Олаф совсем потерял чувство юмора и ни разу не улыбнулся с тех пор, как они покинули Хутор Гуннара. Гуннар слышал это и ничего не сказал. Бьёрн и Эйнар похвалили детей за высокий рост и пухлые щёки, и Биргитта похвасталась что благодаря усилиям Финна Тормодссона семья Гуннара ни разу не голодала с прошлого Великого Поста, хотя некоторым семьям в округе приходилось нелегко, и она сказала это с такой гордостью, что Гуннар рассмеялся и заявил, что его жену, пожалуй, раздуло не от беременности, а от гордыни.

В конце марта примерно около дня Благовещения Богородицы дюжина зажиточных землевладельцев из всех районов Восточного поселения отправились в Гардар, где обосновался Бьёрн Эйнарссон. Гренландцы предложили ему занять должность районного судьи а также исполнять обязанности сборщика податей и наместника короля Норвегии. За это они предложили Бьёрну следующее вознаграждение: право владения фермами Фосс и Хутор Тьёдхильд, а также стадо из ста тридцати баранов, и другие ценные подарки. Некоторые считали, что невиданное богатство и деловитость Бьёрна ослепили гренландцев, и что они сами разобрались бы со всеми трудностями, и при этом сберегли бы целое стадо баранов и другие богатства. Но другие возражали, и говорили, что Колльбейн Сигурдссон оставил обе королевских усадьбы в запустении, а Бьёрн мог бы привести это хозяйство в порядок, к тому же у него при себе немало моряков и работников, способных справиться с любой работой. Те же гренландцы указывали на корабли Бьёрна, его богатства и его самого, и заявляли, что если такой замечательный человек, как Бьёрн, ничего не получит взамен, например долю от сбора налогов или другие средства, то он вряд ли надолго задержится в Гренландии. В итоге исключительный человек и знаменитый путешественник Бьёрн Эйнарссон Йорсалфари остался в Гренландии, хотя на самом деле планировал отплыть. Поэтому в тот год Бьёрн устроил для гренландцев большой торг, так как его корабли были нагружены такими желанными для местных жителей вещей. Взамен он охотно брал гренландские товары, часть которых решил оставить себе, а остальное отвезти в Норвегию и продать в Бергене. К тому же после отплытия жадного норвежца Олафссудена, гренландцы приняли на тинге закон, который гласил, что все прибывшие в Гренландию торговые корабли обязаны устраивать полноценный торг, а не менять часть своих товаров на провизию. А кроме того, те гренландцы, кто тайно торговал со скрелингами после убийства Рагнвальда, громко заявили о себе и похвастались своими сокровищами — моржовыми бивнями и прекрасными мехами, которые очень впечатлили Бьёрна.

В конце весны, после того как Бьёрн и его люди обосновались на королевских фермах, в Хвальсифьорд приехал Эйнар, приёмный сын Бьёрна. Он хотел навестить Полла Халльвардссона и показать ему некоторые записи из их с Бьёрном путешествий. Эйнар писал много и поэтому мог похвастаться красивым почерком. В церкви Святой Биргитты Полл Халльвардссон хранил шесть рукописей, четыре из которых написал он сам, включая небольшую книгу, по которой он однажды научил читать Гуннара Асгейрссона. Ещё одну книгу он получил в подарок после рукоположения в сан. Третью книгу, совсем крохотную, он приобрёл ещё в юности в Генте, она нравилась ему больше всех, поскольку её украшали двенадцать картинок, по одной на каждый месяц, там были изображены люди, которые занимались подходящей для этого месяца работой.

После того как Полл Халльвардссон показал свои книги, Эйнар позволил ему взглянуть на свои подробные записи, что занимали несколько свёрнутых в свитки пергаментов. Эйнар посетовал, что очень боится за их сохранность, и хотел бы скопировать текст, но всё некогда. Пока Эйнар сидел рядом, Полл Халльвардссон прочёл вслух записи, касающиеся Испании, Франции и Англии, причём Эйнар перебивал его и вставлял замечания и дополнения из того что особенно ярко отложилось в его памяти. Например, он упомянул человека по имени Уот Тайлер, который устроил пожар и погром в большом дворце в Лондоне, а ещё потребовал раздать церковные земли беднякам, а всех священников, епископов и даже архиепископов предлагал изгнать, чтобы те скитались и просили милостыню. Причём эти призывы не казались богохульством не только самим бунтовщикам, их разделяли даже богатые люди. И во время того бунта Бьёрн, Эйнар и Солвейг вынуждены были сидеть взаперти, потому что в то время дикий сельский люд бесчинствовал на улицах, а некоторые бунтовщики даже охотились на чужестранцев и убивали их. Полл Халльвардссон сказал, что в последние годы в Гренландии тоже произошло много убийств, что, несомненно, является доказательством возросшей греховности людей и скорым наступлением конца света, но Эйнар заявил, что те убийства в Англии были совсем иными. Это не обычное убийство одним человеком другого, например во время ссоры. Та резня больше походила на гибель людей во время Великой Чумы или другой Божьей кары, потому что убийцы собирались в группы и их охватывала такая кровожадность, что они становились совсем как берсерки. Если жертва проявляла короткость или наоборот оказывала сопротивление, убийцы распалялись ещё пуще, и остановились лишь тогда, когда увидали что против них выступил отряд конных рыцарей, вооружённых мечами и копьями. Тогда они в панике побежали, топча друг друга, а рыцари преследовали мятежников и давили их копытами лошадей, при этом всадники шутили и смеялись, подбадривая друг друга, так как в них тоже взыграло кровавое безумие и ненависть. После чего Полл Халльвардссон и Эйнар немного помолчали, обдумывая события, произошедшие в Англии. Англичане любят выставить себя героями в любых рассказах, даже в самых кровавых. Вот как про них выразился поэт Торкель Скалласон:

"Воистину, в Англии убийства

Не прекратятся никогда".

Эйнар Бьёрнфостри (приёмный сын Бьёрна), остался на несколько дней в Хвальсифьорде в гостях у Полла Халльвардссона, причём каждый день он встречал Гуннхильд Гуннарсдоттир. Исландца так впечатлила красота и манеры девочки, что в день отъезда он подошёл к Гуннару Асгейрссону и попросил разрешение обручить их с Гуннхильд, хотя девочке исполнилось всего двенадцать зим.

— Все знают, — сказал Эйнар, — как богат и обласкан удачей мой приёмный отец Бьёрн. Я сам владею землёй в Исландии рядом с усадьбой Бьёрна в Рейкхоларе. На моей ферме трудятся работники, а также есть и работницы в помощь моей будущей жене. Кроме того, она породнится с моей приёмной матерью Солвейг Огмундсдоттир и станет её лучшей подругой, и, несомненно, моя мать будет относиться к девочке как к родной дочери.
И он улыбнулся, хорошо понимая, что любая гренландская девушка, и даже такая красавица, как Гуннхильд, едва ли устоит перед таким заманчивым предложением, которое вряд ли сделает ей кто-либо другой.

Всё это время Гуннар сидел на камне и починял рыболовную сеть, а когда закончил, отложил сеть в сторону. Он взглянул на Эйнара и сказал:
— Не считай гренландцев простаками и невеждами. Ни один уважающий себя мужчина не придёт без друзей в дом девушки, которую желает заполучить в жёны, если, конечно, он не считает её нищенкой, а её родню голодранцами.
Гуннар поднялся, взял сеть и зашагал через двор к лодочному сараю, и Эйнар понял, что гренландец не на шутку обиделся. На следующий день Эйнар вернулся в Гардар и никому не рассказал об этом.

Однажды в весенний день, когда склоны холмов только зазеленели, а на волнах фьорда ещё покачивались небольшие айсберги, Биргитта вышла на улицу и принялась расхаживать туда и сюда с пряжей и веретеном в руках. Вот-вот должны были начаться роды, у неё вырос огромный живот и поэтому ей было тяжело сидеть дома. Она прогуливалась взад и вперёд и поглядывала на фьорд, где на берегу пятеро её детей собирали водоросли, и с ними самая младшая девочка Мария, которой исполнилось две зимы. Биргитта наблюдала за детьми и думала о младенце в своём чреве, и вдруг ей показалось, что дети пропали и она не слышит их криков, она видела лишь как серые волны накатывают на пустой берег. От неожиданности она выронила веретено и закрыла лицо руками, а когда отняла ладони, снова увидела синие воды фьорда и детей, которые бегали по берегу и собирали в ивовую корзину обрывки водорослей. Через некоторое время из овечьего загона вышли Гуннар с Олафом. Биргитта придержала мужа за локоть, Олаф умылся и вошёл в дом, после чего она сказала Гуннару:
— Тому исландцу Эйнару около тридцати зим, он уже был однажды женат. Но он очень хорош, к тому же породнился с таким знаменитым человеком как Бьёрн. Возможно, Бьёрн всё же останется в Гренландии. Так что здешние фермы получше тех, что в Исландии.

Гуннар наблюдал за детьми, которые тащили полную корзину водорослей вверх по склону. Он сказал:
— Человек, владеющий четырьмя кораблями должен уехать.

Некоторое время они молчали, а затем Биргитта сказала:
— Мне кажется, Гуннхильд суждено отправиться вместе с ним, недавно у меня было видение, в котором она пропала с моих глаз.
После чего они больше не касались этой темы.

Наступило лето и Биргитта родила дочку, которую окрестили и назвали Йоанной. Девочка родилась самой крупной из всех детей Биргитты. Её головку покрывали густые волосы, а на нижней челюсти прорезался зуб. Считалось что такие дети приходят в наш мир и растут сами себе на уме. С самого рождения Биргитта чувствовала к Йоанне какую-то необъяснимую неприязнь и поручила старшим девочкам Гуннхильд и Хельге заботиться о новорожденной. Йоанна родилась когда Олаф, Гуннар и Финн уехали охотиться на тюленей, а когда вернулись, то Гуннар долго разглядывал дитя, — девочка проснулась и молча смотрела на него, и тогда отец заявил, что доволен рождению дочери, и с тех пор Йоанна предпочитала держаться рядом с Гуннаром, совсем как Колльгрим, который был любимчиком матери и всегда крутился возле неё.

Что касается Колльгрима, то этот мальчик прослыл великим путешественником, его знали на всех фермах в округе и даже в доме Полла Халльвардссона, что располагался на противоположном берегу фьорда. Однажды, когда Гуннар уехал охотиться на тюленей, а Биргитта нянчилась с Йоанной, Колльгрим отправился пешком на соседнюю ферму, где ему навстречу из хлева вышли двое пареньков — Хрольф и Хакон, и с ними пёс, настоящий большой дирхаунд, но ещё молодой. Увидев Колльгрима, пёс, оскалив зубы, бросился к нему и сбил мальчика с ног. Оказавшись на земле, Колльгрим нащупал камень и ударил пса по голове, да так сильно, что расколол собаке череп и она издохла. Колльгрим вскочил на ноги, а тем временем подошли Хрольф с Хаконом, и он заявил, что зря они натравили своего пса на безобидного прохожего, а затем повалил наземь старшего парня Хрольфа поколотил его кулаками. Хрольф был примерно одних лет с Колльгримом, но щуплым. Хакон убежал и позвал на помощь работника, потому как хозяин фермы Харальд тоже уехал на охоту. Пришёл работник и огрел Колльгрима посохом по голове, и тогда драка прекратилась.

Когда Гуннар и Харальд вернулись с охоты, Гуннар заплатил соседу за смерть собаки и синяки Хрольфа отдав ему две тюленьи шкуры. Но Биргитта сердито высказала мужу, что никто не заплатил им за нападение собаки и удар посохом по голове Колльгрима. Мальчику запретили ходить на Хутор Харальда, но вместо этого Колльгрим стал бывать там чаще прежнего, так как не мог остановиться и продолжал дразнить Хрольфа, также как задирал своего деда, сестёр и даже Олафа.

Однажды, вскоре после этого случая Биргитта села рядом с Лаврансом, который целыми днями проводил возле очага, ему исполнилось шестьдесят пять зим, или даже больше. Биргитта впервые поднялась с постели после родов и взяла с собой новорожденную девочку, чтобы показать её отцу. Некоторое время Лавранс подержал девочку на руках, похвалил её пухлые щёчки и здоровый вид, а также белоснежную детскую рубашку, которую Биргитта сшила для дочери и украсила великолепными лентами. Биргитта склонилась над отцовским плечом, осторожно сунула палец в рот девочке и нащупала крохотный зубик. А затем спросила Лавранса:
— Не зря же люди говорят, что младенец с зубом принесёт своей семье лишь несчастья?

Лавранс ответил:
— Хотя я такого не слышал, но всё возможно.

— Я боюсь за остальных детей.

Лавранс внимательно посмотрел на неё, а затем произнёс:
— Я так восхищался тобой, что люди потешались. Они дивились как я сильно люблю мою девочку, но ты, дитя моё, любишь своего сына вдесятеро, и ещё в пять раз сильнее. Священники твердят, что грешно любить своё чадо больше чем Господа. На самом деле Господь и ревнив и всемогущ, поэтому он с радостью забирает к себе наших любимых детей, наших обожаемых идолов.

— Я ничего не могу с собой поделать, когда любуюсь ими и наблюдаю за их милыми проделками.

Лавранс долгое время молчал, а затем тихо сказал:
— По крайней мере один из них ослепляет тебя и принесёт тебе несчастья, так что не наговаривай на эту невинную девочку. Вот увидишь, он совершит больше дурных дел, чем добрых, а всё потому, что в него вселился бес.

— Он и вправду очень забавный, хоть и имеет дурные наклонности.

— Мальчишке нравится портить всем настроение, и лишь тогда он по настоящему доволен.

Биргитта встала и забрала Йоанну из рук отца и отнесла её в постель. После этого разговора она сильно обиделась на Лавранса и впредь говорила с ним мало и вела себя с отцом холодно.

***
В начале июля, примерно около дня Святого Бенедикта в Хвальсифьорд вошёл богато украшенный корабль под парусом в красную и белую полосу. Судно причалило к крохотной пристани Хутора Лавранса, тем временем Гуннар пас овец возле берега и подошёл поближе. Конечно же это был корабль Бьёрна Эйнарссона, на нём приехал сам Бьёрн, Эйнар и с ними ещё двенадцать человек, включая Торкеля Геллисона, и все они сошли на берег. Гуннар поприветствовал гостей и спросил о новостях из Ватнахверфи и Гардара, и тогда Торкель поведал ему следующую историю.

На предыдущее Рождество Вигдис, жена Эрленда Кетильссона, объявила о своём разводе с Эрлендом, хотя ни один священник не сочетал этих двоих браком. Вигдис съехала с Хутора Кетиля вместе с сыном Йоном Андресом Эрлендссоном и поселилась на Хуторе Гуннара, взяв с собой управляющего и шестерых работников. Мимо Хутора Гуннара то и дело проходили путники или попрошайки, они останавливались посплетничать с хозяйкой или просили у неё что-нибудь перекусить, но Вигдис прогоняла их. А Эрленд, наоборот, был готов был развлекать всю округу, и разослал соседям и знакомым приглашения не на один, а на целых два пира. И когда люди собрались на первый праздник, то удивились тому, что Эрленд совсем ничего не приготовил, и вообще вёл себя так, будто и не думал никого звать. На второй пир гости съехались чтобы посмотреть, что произойдет на этот раз и не особо рассчитывали на праздник. И хотя Эрленд выставил много еды, но большая часть мяса была испорчена, а другие блюда плохо приготовлены. А ещё хозяин просидел весь пир с одной из своих работниц — толстой щербатой девчонкой, разодетой в лучшие платья Вигдис, причём во все сразу, одно поверх другого.

После этих пиров Вигдис стала разговаривать с путникам более приветливо, она зазывала прохожих на Хутор Гуннара и им приходилось до хрипоты рассказывать ей о делах на Хуторе Кетиля, об Эрленде и его подруге, казалось она не могла насытиться этими историями. А кроме того Вигдис заставила своих работников разломать каменную ограду вокруг большого луга Эрленда, который тот выиграл у Асгейра и Гуннара. Новую ограду соорудили так, будто эта земля снова стала частью владений Хутора Гуннара, а когда работники Эрленда пришли разбрасывать навоз на этом лугу, их прогнали люди Вигдис.

История Торкеля показалась обитателям Хутора Гуннара очень любопытной. Затем Бьёрн отвел Гуннара в сторонку и попросил его выдать Гуннхильд Гуннарсдоттир за своего приёмного сына Эйнара, а заодно перечислил все земли и имущество Эйнара в Исландии, и добавил что тот корабль, на котором они пришли в Хвальсифьорд он тоже отдаёт Эйнару. Это большое и крепкое морское судно, но в то же время быстрое и манёвренное. Гуннар ответил как все мужчины, сказав, что оставляет решение за своей дочерью, хотя почти не сомневался, что Гуннхильд согласится. Но при одном условии: девочка ещё слишком мала для брака, и после обручения она останется дома до тех пор, пока ей не исполнится четырнадцать зим, ведь именно в этом возрасте её мать Биргитте вышла замуж. А если Бьёрн надумает отплыть из Гренландии, то жена Бьёрна, Солвейг Огмундсдоттир возьмёт девочку под опеку и будет заботиться о ней как о родной дочери, пока та не созреет до замужества. Бьёрн с Эйнаром посчитали это условие справедливым, и все гости с корабля остались на Хуторе Лавранса ещё на два дня, где в честь помолвки устроили праздничный пир.

Когда гости засобирались обратно, Гуннар сказал что хочет пройтись на их корабле, и, хотя Бьёрн с Эйнаром направлялись совсем недалеко — в Гардар, было решено что Гуннар и Полл Халльвардссон поедут с ними, а чтобы вернуться домой, возьмут на буксир лодку Гуннара. Они рассчитывали вернуться в Хвальсифьорд через пять дней, в ночь перед воскресной службой, которую обычно проводил Полл Халльвардссон в церкви Святой Биргитты. И в последний момент Гуннар согласился взять с собой Колльгрима.

Когда все взошли на борт, Гуннар очень удивился тому, что судно оказалось гораздо шире и глубже, чем при взгляде со стороны, так что в трюм вмещалось множество товаров. А кроме того, при строительстве корабля использовалось шесть видов древесины, включая высокую мачту из прямой норвежской ели. Наборный киль быль тщательно собран в единое целое, а доски обшивки крепились к остову деревянными шпильками. Бьёрн похвастался, что этот корабль построили шесть лет назад и с тех пор он выглядит как новый и ни разу не ремонтировался. И действительно, планширь и форштевень украшала искусная резьба: бегущий олень чередовался выпрыгивающей из воды рыбой, и эта резьба выглядела так, будто мастер вырезал её совсем недавно. Весь такелаж, бочки, обшивка и остальное снаряжение тоже содержалось в полном порядке.

Они вышли из Хвальсифьорда, поднялись по Эйнарову фьорду и достигли пристани Гардара всего за полдня, так как Бьёрн поймал попутный ветер, и корабль шёл под парусом очень ходко. Обычно фермеры из Хвальсифьорда добирались до Гардара на гребной лодке за два дня, причём они ночевали в месте под названием Сурдастранд (Юго-восточная отмель), где жители Ватнахверфи соорудили пристань и пасли поблизости овец.

По прибытию в Гардар их встретил преподобный Йон, который с нетерпением поджидал их, священник подбежал к пристани и первым делом поприветствовал Бьёрна и принялся его расспрашивать о том и сём. Ещё до того, как корабль вытащили на берег, преподобный Йон увлёк всех в большой зал Гардара, где по его велению для гостей накрыли столы, выставив закуски и мясо. Через некоторое время преподобный Йон спросил Бьёрна надолго ли он останется в Гардаре, и скоро ли отправился на свои новые фермы, и Гуннар смекнул, что священник не хочет отпускать ни Бьёрна, ни его спутников.

Преподобный Йон выглядел для своих лет очень постаревшим. Редкие оставшиеся над ушами волосы поседели. Щёки ввалились, а глаза будто бы горели огнём, почти как у его дяди, покойного епископа Альфа. Но в отличие от дяди, который держал себя с достоинством, преподобный Йон склонил голову перед Бьёрном совсем как собака перед хозяином. Когда он бросал нетерпеливые взгляды на Бьёрна, на его лице порой проскакивала юношеская улыбка, и Гуннар заметил, что Полл Халльвардссон издали наблюдает за своим собратом. После трапезы преподобный Йон отвёл Бьёрна в сторонку и показал ему хозяйственные записи и поведал все местные новости, хотя Бьёрн отсутствовал всего дней десять, или чуть дольше. А ещё он громким голосом рассказал исландцу сон, который приснился ему прошлой ночью, и все услышали, как преподобный Йон очутился в соборе Нидароса. Причём этот собор выглядел гораздо величественней, почти также как соборы в Европе, в которых побывал епископ Альф в молодости. В соборе собрались сотни людей в богатых сияющих одеждах, все они сидели на скамьях, склонив головы в молитве, а над ними играл солнечный свет, отражаясь в цветных витражах. И вот перед людьми появился священник в великолепном облачении, то был сам архиепископ Нидароса, который торжественно объявил, что отправляет своего лучшего епископа в Гренландию на самом большом корабле, но почему-то не назвал его имени. Этот корабль привезёт в Гренландию всевозможные богатства, начиная от обыденных товаров, таких как зерно и дёготь, и заканчивая изысканной и дорогой утварью, например прекрасные золотые сосуды и шёлковые занавеси. И он поднял один из цветных стеклянных кубков, и луч солнечного света попал внутрь и засиял, отразившись от стенок. А затем, будто по волшебству, преподобный Йон увидел себя в Гренландии, как он бежит вниз к пристани Гардара и приветствует нового епископа. А когда преподобный Йон проснулся утром, то горячо помолился и возблагодарил Господа за то, что Он посвятил его в свои планы. Йон посчитал этот сон пророческим, так как увидел его уже под утро, а предыдущим вечером не ел ничего, кроме самой лёгкой и мягкой пищи.

После этого преподобный Йон и остальные выразили надежду что в скором времени в Гардар приедет новый епископ. Однако одни посчитали этот сон действительно вещим, ну а другие, наоборот, сказали, что священник заблуждается. Бьёрн молча выслушал преподобного Йона, он лишь кивнул и никоим образом не выразил своё мнение. После этого Бьёрн и Эйнар рассказали преподобному Йону о недавнем обручении Эйнара и Гуннхильд Гуннарсдоттир, и тогда Гуннар шагнул вперёд и поприветствовал священника. Преподобный Йон учтиво поздоровался в ответ, но продолжал так же преданно смотреть на Бьёрна, как на своего дядю епископа Альфа. Затем Гуннар выставил Колльгрима перед собой и представил священнику. И хотя мальчик оказался в Гардаре впервые, он смело шагнул навстречу преподобному Йону и поцеловал его перстень. Вместо того, чтобы сделать шаг назад, мальчик замер и широко открыв глаза, с вызовом уставился на священника. На самом деле Колльгрим никогда и не перед кем не опускал глаза. Гуннар, стоящий чуть позади, не вмешался и с интересом наблюдал за мальчиком и священником. Когда немного раздосадованный Йон наконец отвернулся, Гуннар улыбнулся и шепнул Поллу Халльвардссону:
— Сдаётся мне, что внук Асгейра тоже не подружится со священником.
Преподобный Полл Халльвардссон озабоченно покачал головой.

Пришло время укладываться спать, а трое священников, и в их числе Полл Халльвардссон, удалились на литургию. Гуннару с Колльгримом выделили небольшую комнату, где они нашли лампу на тюленьем жире, чтобы обогреть и осветить комнату, а на полу вместо постели лежали оленьи шкуры. Осмотрев это скудное убранство, Колльгрим сморщил нос и заявил, что пол воняет, хотя в этой келье никто не жил уже несколько зим, и Гуннар не заметил там никаких нечистот. В тусклом мерцающем свете лампы на тюленьем жире он устроил мягкую постель для сына, постелив несколько оленьих шкур, уложил мальчика и накрыл его другими шкурами. После чего подготовил постель для себя и лёг. Гуннара уже клонило ко сну, но Колльгрим никак не мог угомониться, он заёрзал, а затем резко сел, отбросив оленьи шкуры. Одна нога мальчика оказалась на животе Гуннара, он тоже сел и увидел в свете лампы, что Колльгрим сидит с широко открытыми глазами, но в то же время ему показалось, что мальчик будто бы спит. Гуннар снова улёгся, но каждый раз, когда ему казалось, что Колльгрим успокоился, тот снова вскакивал, не давая отцу уснуть. Гуннар снова сел, Колльгрим опять сидел в полудрёме с открытыми глазами, и Гуннар посчитал это очередной шалостью сына, хотя его самого было трудно разозлить или спровоцировать. Гуннар знал, что именно Колльгрим чаще остальных выводил его из себя. Вдруг Колльгрим, всё ещё находясь в полусне, резко вскрикнул, будто на что-то разозлился, и Гуннар встряхнул его за плечи. Казалось, мальчик проснулся, но когда Гуннар тихо окликнул его по имени, тот не шелохнулся. Отец снова попробовал растормошить сына, но Колльгрим закрыл глаза. Мальчик проснулся, лишь когда Гуннар закатил ему оплеуху.

Если и требовалось какое-нибудь доказательство, что в ребёнка вселился бес и подчинил его тело, то вот оно, самое наглядное тому подтверждение. Гуннару с трудом, но всё же удалось привести Колльгрима в чувства, а когда мальчик невинными глазами вопросительно посмотрел на отца с такой же детской непосредственностью, как и малышка Йоанна, когда просыпалась утром между родителями, Гуннар сказал:
— Знаешь, парень, мой отец Асгейр был очень недоволен мной, он считал, что я позорю имя его отца Гуннара и даже поговаривал, что стоит дать мне другое имя — Ингви. То было для меня странное, чужое имя, так звали отца моей матери, который жил в Исландии. Сдаётся мне, что Асгейр был бы очень доволен тобой, потому что ты суетишься даже во сне, а он целыми днями с утра до ночи суетился на ферме.

— А Лавранс целыми днями сидит в своём кресле возле очага.

— Лаврансу скоро исполнится семьдесят зим, и его мучают боли в костях. Когда умер мой отец, ему было то ли сорок пять, то ли сорок восемь, он ещё не поседел и похвалялся своей соломенной шевелюрой, хотя в то время он казался мне таким же вредным и нудным стариком, каким сейчас тебе кажется Лавранс.

— А он тоже злился на тебя как Лавранс на меня?

— Каждый раз, когда он видел меня, с его лица сходила улыбка, потому что люди считали меня лодырем. И вправду, некоторое время казалось что я во власти какого-то сонного проклятия, и это стало особенно заметно после того, как мой дядя погиб во льдах далеко на севере.

— А он жил среди скрелингов?

— Хаук Гуннарссон часто жил со скрелингами, и ничуть не осуждал их образ жизни. Вместо исподнего он носил рубаху из птичьих кож, и моя старая нянька не раз возмущалась этой привычкой. Но в то время о скрелингах говорили совсем по-другому, поскольку эти демоны не убивали христиан и не проявляли своей бесовской натуры. Сейчас всё изменилось, их стало гораздо больше. Хаук Гуннарссон иногда в конце зимы питался сырым мясом, совсем как лисы, медведи и скрелинги, и утверждал, что здесь, на крайнем севере, где круглый год не тает снег и лёд, это не грех, а необходимость.

— Лавранс и есть настоящий лентяй, но все остальные только и делают, что прислуживают ему и днём и ночью.

— После долгого дня люди отдыхают во сне. После долгого лета люди сидят по домам и играют в игры всю зиму. После долгой жизни человек садится у очага и пытается согреться, потому что его пробирает смертельный холод, от которого не спастись даже под самой толстой медвежьей шкурой.

— Но люди говорят, что Лавранс никогда не был ни богатым, ни работящим, и поэтому Хутор Лавранса такой бедный. Иногда Гуннхильд перед сном рассказывала о Хуторе Гуннара, и утверждала, что тамошние луга и озёра похожи на Райские долины.

— Это правда. Хутор Гуннара — прекрасная ферма, так что все мы время от времени скучаем по тому месту. Но когда я вижу Лавранса, сидящего у очага, мне жаль и его тоже, а знаешь почему? Однажды после смерти Асгейра Гуннарссона я отправился на тинг в Гардар, там у меня было мало друзей, если они вообще были. Тогда моя крохотная палатка была сшита из лоскутов домотканого полотна, а не из оленьих шкур, как сейчас. И хотя все знали, что мой отец Асгейр Гуннарссон, а сам я живу на большой ферме Хутор Гуннара, но люди проходили мимо совсем не замечая меня, а если и останавливались, то разглядывали меня с ног до головы, и вспоминали слухи о моём слабоумии и посмеивались в бороды. Как-то раз я решил прогуляться по округе и увидел стоящую на склоне холма молодую девушку, это место недалеко отсюда, там, где ручей Гардара раздваивается и один поток бежит к домашнему лугу.

— Та девушка — моя мать?

— Она самая, тогда ей только что исполнилось четырнадцать. Я стоял и смотрел на неё, а она повернула голову и взглянула на меня, и я издали заметил её голубые глаза. И когда я карабкался на холм, то не сводил с неё глаз. Она не походила ни на одну девочку, которых я видел. Моя сестра довольно высокая и замкнутая, её волосы всегда тщательно уложены, словно её голова вырезана из камня, ну а Биргитта показалось мне хрупкой и её волосы развевались на ветру. И тем не менее, она смотрела на всё так вдумчиво, будто её душа покидала тело и вселялась в предмет, что она рассматривала. Когда я подошёл и сел рядом с ней на склоне холма, мы разговорились и быстро подружились, и мне показалось что у этой молоденькой девочки, и только у ней, хватит сил чтобы спасти меня и сделать из меня мужчину.

На следующий день тинга заканчивался и всё утро мужчины собирали свои палатки, укладывали вещи по лодкам и уезжали. Я знал, что должен поговорить с Лаврансом, но у меня не было друзей, которые согласились бы сопровождать меня, так что я боялся. А ещё я знал, что Лавранс живёт далеко, в самом устье Хвальсифьорда, и поэтому тамошние фермеры уезжали одними из первых. Но я бродил туда-сюда не решаясь подойти к отцу девушки, и вскоре многие разъехались, да и мне тоже пора было уезжать, так я приехал на тинг вместе с одним фермером из Ватнахверфи, а он торопился домой. Наконец я увидел, что палатка Лавранса ещё стоит, но его работники начали сворачивать её, а Лавранс собирал свои пожитки, так что я побежал туда. Я заявил ему, что Биргитта Лаврансдоттир мой единственный друг в целом мире, и я хотел бы, чтобы она стала моей женой. Сейчас любой отец семейства, например такой как Асгейр, или даже я сам, у которого пять красавиц-дочерей, за такие слова непременно поколотил бы меня, но Лавранс всегда поступал по-своему. Он лишь улыбнулся и окинул меня взглядом, напоминающим взгляд Биргитты, но в то же время немного иначе, потому что у Биргитты есть второе зрение, а Лавранс такой способностью не обладал. Он сказал, что со дня рождения его дочери всё пошло наперекосяк. Взять например, молодого и неженатого короля Хакона, но теперь, увы, пришли вести о том, что король Хакон взял в жёны королеву Маргариту, и поэтому Биргитте надо искать другого мужа. Короче говоря, он отдал свою дочь мне, и ей удалось сделать то, о чём я мечтал, хотя она была совсем ребёнком. Я по сравнению с ней был ещё более неразумной детиной, хотя и старше её на пять зим.

Колльгрим зевнул и сказал, что может быть Гуннару эта история и кажется занятной, но всё же она не такая интересная, как история о белом медведе, который повадился разговаривать во сне с обитателями Санднеса, самой большой фермы Западного поселения. Этот медведь рассказывал людям, что о них говорят другие животные. Колльгрим наконец уснул и Гуннар накрыл его ворохом шкур, а затем убрал две или три шкуры и лёг рядом. Стены комнат в Гардаре были так плотно обложены пластами дёрна, что огонька маленькой лампы и их дыхания вполне хватило, чтобы обогревать комнату всю ночь.

На следующий день в Гардаре начался настоящий переполох, туда-сюда сновали и животные, и люди, работники суетились по хозяйству и занимались разными делами. Казалось, что весть о вещем сне преподобного Йона растормошила всех и жизнь пошла быстрее, так что везде сновали работники, ремонтируя, восстанавливая и полируя то и это, будто бы великолепный корабль нового епископа уже показался во фьорде. Но глядя на эту суету, Гуннар лишь сильнее заскучал по Хутору Лавранса, так что каждый разговор считал тягостным, а все новости, что он собрал, казались ему устаревшими и сомнительными. Колльгрим тоже доставлял хлопот больше чем обычно: он отказался играть с другими детьми и то расхаживал среди скота или играл у воды рядом с пристанью. День тянулся невыносимо долго, и Гуннар провёл большую его часть на берегу, любуясь кораблём Эйнара, потому что даже среди больших кораблей Бьёрна это судно так и притягивало взгляд своими изящными обводами.

А Поллу Халльвардссону наоборот, показалось, что этот день пролетел слишком быстро, так что он успел много с кем поговорить, и не только о делах с преподобным Йоном, но и с преподобным Одуном, и с мальчиками-учениками, а также с людьми из других районов, которые съехались в Гардар по своим делам. На самом деле Полл Халльвардссон впервые почувствовал ужас от мысли, что ему скоро придётся вернуться в Хвальсифьорд и жить там в одиночестве. Приехав в Гренландию ещё молодым человеком, он успел обойти все районы поселения и проводил службы вместо других священников в разных церквях и посещал многие фермы. Теперь этим занимался преподобный Одун вместе со своим помощником Гизуром. Они жаловались на то, что иногда с трудом находили лодку, им приходилось уговаривать фермеров выделить несколько работников в качестве гребцов. А ещё тяжелее было посещать церкви, многие из которых сильно обветшали, и им самим приходилось наспех ремонтировать здания, особенно в южной части поселения. Так что преподобный Одун даже сочинил следующий стих:

"Мужчины, что режут дёрн вместе со священником

И те, что таскают камни с преподобным

Женщины, что метут песок из церкви

И те, что наполняют лампы свежим маслом

Хвала им, наравне с коленопреклонёнными

И Господь внемлет их безмолвным молитвам".

Но преподобному Поллу Халльвардссону показалось, что молодой человек слишком привык к комфортной жизни в Гардаре. По большей части так оно и было, к тому же преподобный Одун, будучи сам гренландцем, едва ли вызывал любопытство у своих соотечественников. Отец преподобного Одуна прослыл замкнутым и нелюдимым человеком, и люди считали, что преподобный Одун унаследовал некоторые отцовские черты или даже походил на него. Однако Одун обладал даром сочинять стихи и гимны.

В этот вечер преподобный Одун пригласил к себе в келью Полла Халльвардссона. Одун сидел на своём высоком стуле, священники перекинулись парой фраз, а затем он сказал:
— И в самом деле, брат мой, я неохотно покидаю Гардар и уезжаю отсюда с чувством страха, а возвращаюсь с дурными предчувствиями. Всякий раз по возвращению сюда я с тревогой оглядываю постройки Гардара и ожидаю встретить посланника, который, возможно, отправился мне навстречу.

— Так из-за чего ты испытываешь страх? — спросил Полл Халльвардссон.

— Не то чтобы он кому-то желает зла.

Преподобный Полл не стал уточнять, кого имел в виду Одун. Он сказал:
— Он весь в делах, ведь все нити епископского хозяйства в его руках.

— Может быть.

— Так чего ты боишься?

Но преподобный Одун так и не сказал. Преподобный Полл спокойно вышел из его кельи, стараясь выбросить из головы тревожные мысли, но когда он отправился на доклад к преподобному Йону, то наблюдал за своим собратом более пристально, чем обычно.

Полл Халльвардссон подробно рассказал о делах церковного хозяйства в Хвальсифьорде, о том, как бедно живут его работники, а затем долго перечислял все доходы, собранные им за этот год с фермеров Хвальсифьорда. Священник не забыл упомянуть о добросовестно отремонтированном овечьем хлеве, а также о том, что Биргитта Лаврансдоттир дала ему для разведения молодого барана со своей фермы. И его овцы принесли исключительный приплод, так что все ягнята, даже самые слабые, выжили. Выслушав это, преподобный Йон раздражённо спросил:
— Уж не ожидаешь ли ты, что церковь должна вознаградить её за эти мелкие услуги?
На что преподобный Полл Халльвардссон ничуть не смутился и ответил мягко:
— Да.
После чего он продолжил и сообщил, что у него в хозяйстве церкви Святой Биргитты есть большие запасы китового мяса и жира, и, если необходимо, эти припасы можно привезти в Гардар и распорядиться ими здесь.

— Китовый жир слишком воняет при горении, и этот запах противен нам, так что он ещё хуже тюленьего. А китовое мясо сгодится лишь на корм собакам, к тому же если оно вяленое, то его хватит всего на пару дней.

После доклада о хозяйственных делах Полл Халльвардссон преклонил колени перед своим собратом чтобы исповедоваться, и ему вдруг пришла мысль о том, что Йон так и не сможет привыкнуть к жизни среди гренландцев. Он раскаялся в следующих грехах: зависть к Эйнару, приёмному сыну Бьёрна Йорсалфари, который даже в таком коротком путешествии из Хвальсифьорда в Гардар был окружен столькими книгами и рукописями, сколько Полл Халльвардссон не видывал с детства, когда рос в Генте. Эйнар упоминал авторов, цитировал фрагменты из латинской, норвежской и немецкой поэзии, чем разжёг в сердце Полла Халльвардссона пламя тоски. А ещё эта помолвка Эйнара и Гуннхильд Гунннарсдоттир, девочки, которую Полл Халльвардссон много лет знал и любил, потому что она отличалась красотой, добрым сердцем и кротким нравом, совсем как её мать. И все эти мысли, о книгах и о девочке, не говоря уже о путешествиях Эйнара, терзали и искушали его душу, хотя, Эйнар ему нравился.

Поллу Халльвардссону показалось, что его исповедь на какое-то время лишила дара речи преподобного Йона, так как тот в ответ молчал, и тогда Полл Халльвардссон подался чуть вперёд, чтобы более полно поведать о природе своей зависти к исландцу. Но преподобный Йон оборвал его, коротко ответив, что отпускает ему все грехи, а потом поспешно вышел. Немного позже Полл Халльвардссон слышал, как Йон разговаривает с одной из работниц. За вечерней трапезой, преподобный Йон вёл себя с привычным самообладанием, разве что то и дело поглядывал на Бьёрна, который сидел рядом. Когда Полл Халльвардссон покинул зал и вышел во двор, то приметил Эйнара и подошёл к нему, так как не мог заставить себя избегать исландца. Не зря люди говорили, что когда зависть не порождает ненависти, приходит привязанность, ведь именно это и чувствовал преподобный Полл Халльвардссон.

Но некоторым Эйнар не нравился, так как исландец привык вмешиваться в чужие разговоры и начинал опровергать чьи-либо слова, что многим казалось неприличным. Кроме того, он не любил, когда кто-то возражал ему. Когда кто-то заявил, что прохладное и дождливое лето лучше для сенокоса, чем солнечное и сухое, то Эйнар тут же начинал доказывать обратное. После чего гренландцы поведали ему о голоде, что случился восемью зимами ранее, когда летом вообще не было дождей и всё сено сгорело. В ответ Эйнар рассказал им о гниющей на лугах траве, о том, что из-за влаги у скота размягчаются и расслаиваются копыта, и так далее. Его слова звучали так убедительно, что людям нечего было ему возразить.

Или, например, как-то раз зашёл разговор о чудодейственной силе мощей. Считалось, что фаланга пальца Святого Олафа, которая хранилась в Гардаре, способна излечить от безумия, но Эйнар тут же возразил, сообщив, что всем известно, что мощи Святого Олафа помогают от золотухи и прочих кожных хворей, но никоим образом не могут помочь излечить безумца. Тогда кто-то из гренландцев сказал, что его отец или дед присутствовал лично при чуде излечения, либо жил в одном доме, что и сумасшедший, на что Эйнар заявил, что тогда в этом случае в Гардаре хранится не частица мощей Святого Олафа, а какого-нибудь другого святого, например, Святого Халльварда, или вообще Святого Отто из Германии или Святой Клотильды из Франции. Гренландцы не знали, что ответить на такие речи, ведь они ни разу не слышали о таких святых, и не решались признаться в своём невежестве. И действительно, рассказы Эйнара оказывали на людей очень большое впечатление, а когда он замолкал, никто не хотел открыто признавать то, насколько мало они знают по сравнению с очень образованным исландцем. Довольно часто Эйнар вмешивался и поправлял своего приёмного отца, когда тот рассказывал о чём-либо и что-то забывал или путал, но Бьёрн ничуть не обижался, а наоборот, благодарил молодого человека за исключительную память.

Но, тем не менее Эйнар, как и сам Бьёрн, был великодушным и любопытным человеком, он так же запросто раздавал советы, как истории и безделушки из дальних стран. Самой лучшей его чертой, пожалуй, была жизнерадостность, и пусть такие люди не замечают, что обидели кого-то, но также не испытывают обиды и ни с кем не ссорятся, именно таким и был Эйнар. Когда гренландцы узнали о помолвке Эйнара с Гуннхильд Гунннарсдоттир, многие одобрительно кивали, а потом в разговорах меж собой соглашались, что кровь владельцев Хутора Гуннара конечно же добавит единственного, чего не хватает роду Бьёрна, а именно миловидности. Но в то же время, все сошлись во мнении, что Гуннару, которого считали неудачником, несказанно повезло.

Эйнар с Поллом Халльвардссоном остановились возле загона и разговорились о скоте. В Гардаре насчитывалось около сорока коров, включая народившихся по весне телят, которых совсем недавно отняли от матерей, и Эйнар довольно прохладно отзывался о местных коровах. По его словам, он видел скот и получше — в Дании, Германии и даже в Исландии. Упомянув Исландию, он вспомнил историю о том, как один его знакомый осквернил маленькую часовню, укрыв там ранней весной овец, которые там же принесли ягнят. Этот человек жил рядом с вулканом, и однажды огненная гора выбросила серое облако пара, которое осело на его пастбищах. После чего его коровы и овцы стали очень быстро набирать вес, но у них начали проявляться различные уродства — их зубы росли во все стороны, так что животные не могли толком поесть, а копыта удлинялись и загибались к бабкам. Бывало что одна или две ноги росли быстрее других, так что животные не могли не стоять, ни ходить, и к тому же очень страдали от боли. В итоге у этого фермера умер почти весь скот, немногих выживших ему пришлось забить, так что он совсем разорился и был вынужден идти наниматься работником на соседнюю ферму.

Преподобный Полл Халльвардссон не знал, что и ответить, он упомянул лишь о том, что, когда только приехал в Гренландию, на пастбище Гардара паслось около ста коров, все животные выглядели здоровыми и упитанными, все с белыми отметинами на боках. Овец различных оттенков в епископском хозяйстве насчитывалось несколько сотен, а кроме того здесь держали немало коз, десяток лошадей, примерно полдюжины свиней и свору псов двух пород — больших дирхаундов для охоты на оленей, а ещё чёрно-белых собак поменьше, они помогали пастухам следить за скотом на пастбищах. Но сейчас ни в Гардаре, ни в Братталиде пастушьих собак больше не осталось, хотя на юге Ватнахверфи фермеры всё ещё разводили их.

Эйнар согласился, что местные охотничьи псы великолепны, но самых лучших псов он видел в Ирландии. Эти твари достигают мужчине по пояс и их натаскивают для охоты на волков, которые ничуть не уступают тем псам. После этого он начал рассказывать об Ирландии, где всё казалось лучшим чем в других местах: трава зеленее, а волки, псы и лошади более рослые, тамошние отшельники более суровые. Мужчины более жестоки, а женщины гораздо красивее, богачи богаче, а голодранцы беднее всех остальных нищих. Эйнар продолжал свой рассказ, и Поллу Халльвардссону стало казаться, что исландец просто играет и забавляется словами. В этот момент зазвонил большой колокол Гардара, призывая прихожан на вечернюю службу и Полл Халльвардссон с Эйнаром отправились в собор, обсуждая по пути ирландцев.

Утром священник, Гуннар и Колльгрим вышли на весельной лодке на синюю гладь Эйнарова фьорда, неподвижные белые айсберги больше походили на огромные белые валуны, чем на ледяные глыбы. Полл Халльвардссон рассказал Гуннару о Маргрет и её работнице, девушке по имени Аста, у которой три или четыре зимы назад родился ребёнок. Люди поговаривали, что мальчик черноволосый и плосколицый, и будто бы в нём течёт кровь скрелингов. Гуннар молча выслушал священника и ничего не ответил. Он никогда не обсуждал Маргрет и вообще вёл себя так, будто совсем её не знает. К вечеру следующего дня они добрались до пристани Хутора Лавранса, и Гуннар очень обрадовался, увидев жену и дочерей, хотя и не подозревал, что так соскучится по домочадцам. А когда перед сном Гуннар рассказывал последние новости, то Хутор Лавранса показался ему таким тихим и маленьким, что он даже немного затосковал по богатому и оживлённому Гардару.

***
И действительно, на Хуторе Стейнстраум у Асты Торбергсдоттир родился мальчик, которого назвали Сигурдом. Его отцом был молодой скрелинг, который приезжал сватать Асту. Он взял в жёны двух девушек из своего народа, и почти всё время проводил далеко от Хутора Стейнстраум — на севере или востоке, но, тем не менее, навещал Асту два раза в год. Один раз он приезжал на Рождество в Братталид и привозил богатые дары: тюленину, меха и моржовые бивни. В другой раз скрелинг появлялся летом и дарил Асте одежду для мальчика, сшитую его двумя жёнами, а также кое-какую добычу с летней охоты. Он всегда приходил сам, но так и не научился говорить по-норвежски, да и Аста тоже ни слова не знала на наречии скрелингов. Но, поджидая кожаную лодку Куимиака, которого она на свой манер звала Коллем, Аста всегда тщательно наряжалась и готовила различные кушанья.

И Аста и Маргрет очень любили Сигурда. Пока он был мал, его носила то мать, то Маргрет. Малыш ел всё что хотел, ему дозволялось говорить, даже когда разговаривали взрослые. Обе женщины сразу замолкали и слушали его, хотя, как и все дети скрелингов, мальчик говорил очень мало. Он не отличался красотой, но рос сильным и высоким, как и мать, и даже внешне больше походил на Асту, хотя унаследовал от отца чёрные волосы. Но жители Братталида считали, что этот мальчик слишком уж зазнаётся.

Что касается их хозяйства на Хуторе Стейнстраум, Маргрет и Аста обустроили себе простое, но удобное жилище. Скромно питаясь, они умудрялись жить там с весны, когда обычно вскрывается ото льда Эриков фьорд, и почти до самого Рождества, и так повторялось каждый год. Теперь у Маргрет было десять своих овец, и она готовила из овечьего молока превосходные сыры, так как её овцы паслись на отличном пастбище над их домом, трава там росла густая, а овец было мало. Все хутора на их берегу Эрикова фьорда были давно заброшены, так что Маргрет пасла овец вдоль фьорда в обоих направлениях, а также заводила в горы, почти до самого ледника. На Рождество Маргрет, Аста и Сигурд вместе со скотом пересекали Эриков фьорд, и в Братталиде Маргарет вязала своих овец с бараном Осмунда. А ещё за лето Маргрет заготавливала немало шерсти, так что зимой ткала вадмал, из которого она шила одежду для себя, Асты и Сигурда, а излишки отдавала жителям Братталида. Маргрет ловко управлялась с ткацким станком и охотно показывала работницам Братталида каким плетёным узорам научила её давным-давно Кристин, жена Торда из Сиглуфьорда. Волосы Маргрет совсем поседели, она по-прежнему выглядела очень худой, но крепкой, как китовая кость. И хотя ей исполнилось около сорока лет, её до сих пор почти не коснулись старческие болячки. Она больше не страдала от своих снов, как и не нуждалась в помощи преподобного Ислейфа, и даже ни разу не исповедовалась за три лета. Сам преподобный Ислейф не решался напомнить ей о необходимости исповеди, так как был довольно застенчивым человеком, а когда два года назад умерла его мать Марта Тордардоттир, казалось, он стал ещё более робким.

Но кое-что на Хуторе Стейнстраум всё же изменилось, и вот что случилось однажды: Сигурд сидел за столом и нечаянно опрокинул свою чашку с овечьим молоком, которое пролилось и впиталось в мох, что покрывал земляной пол их жилища. Мальчик заплакал, так как очень любил молоко и расстроился, лишившись любимого кушанья. Увидев это, Аста, не говоря ни слова, поставила перед ним другую чашку с молоком, которую мальчик тут же выпил. И лишь потом Аста сообразила, что дала ему чашку Маргрет, ей стало очень стыдно, и они с Маргрет некоторое время молча смотрели друг на друга. Затем Маргрет улыбнулась, её очень удивил поступок Асты, и она сказала:
— Аста, хотя ты моя работница, но в последнее время мне кажется, что ты несколько выросла, так, что скоро заполнишь собой весь дом, а всё что у нас есть достанется Сигурду. Мы и так стараемся, чтобы он ни в чём не нуждался, будто мы его слуги, а он хозяин. Ты всё растешь и цветёшь словно пучок дягиля на берегу чистого ручейка, а я только старею и твердею, становлюсь старше и грубее, и порой мне кажется, что когда я умру, то превращусь в гладкий камушек гальки. И эти мысли совсем не пугают меня, а наоборот, успокаивают.

Аста сидела рядом с сыном, и прижала его ещё ближе, чтобы чувствовать его тепло и ничего не ответила Маргрет, так как её несколько обидело её замечание. Когда Сигурд спрыгнул с лавки и побежал на улицу, Аста встала и наполнила чашку Маргрет утренним овечьим молоком и подала хозяйке. Маргрет выпила молоко, и весь оставшийся вечер Аста ходила за Маргрет по пятам и помогала ей с разной работой, которую та обычно делала сама. А когда Аста видела, что Сигурд начинает раздражать Маргрет, то успокаивала мальчика или отправляла его на улицу. На следующее утро всё позабылось и Аста опять первым делом думала о Сигурде. Маргрет приготовила немного сыра, а потом весь день бродила по холмам вслед за овцами, попутно лакомясь черникой, что доставляло ей огромное удовольствие.

А тем временем Аста стала поджидать Колля, так как близилась середина лета, стояла ветреная и солнечная погода, и именно в такие дни он обычно навещал её. Аста не любила это томительное ожидание, во время приготовлений к встрече ей порой становилось страшно, она то тосковала, то боялась всегда неожиданного момента их встречи. С одной стороны, она уже привыкла к лицу Колля и даже почти полюбила его, по крайней мере, она не видела большой разницы между ним и лицами гренландцев. Но, с другой стороны, Аста никак не могла привыкнуть к запаху, исходящему от одежды, рук и волос скрелинга, каждый раз эта вонь резко била ей в ноздри, и ей казалось, что она сама начинала вонять. Но, к счастью, через некоторое время, проведённое с ним вместе, она уже не чувствовала неприятного запаха. Похоже Колль тоже разделял её любовь к Сигурду, и называл мальчика по-своему, на языке скрелингов. Он всегда дарил сыну превосходные вещицы, даже более ценные, чем в своё время предлагал Асте, чтобы завоевать её расположение. Сигурд спал на великолепной белоснежной медвежьей шкуре, и укрывался второй, а когда он был ещё мал, мать пеленала его в длинные шкурки белых и серебристых лисиц. Кроме того, у мальчика были резные игрушки из моржового бивня и две масляные лампы, какими пользуются скрелинги. А ещё отец привозил для Колля всевозможное оружие и инструменты, о назначении которых Аста даже не догадывалась, но, тем не менее бережно хранила всё эти подарки.

Но дары Колля оборачивались иным: Асту пугала любвеобильность Колля, ведь им обоим было ясно, что скрелинг приезжал, чтобы совокупиться с ней, и Асте казалось это довольно диким и даже отвратительным. Примерно через год после попытки Колля сосватать её, Аста поняла, что спасаясь от него бегством и отгоняя криками, она лишь разжигала в нём огонь похоти и тем самым придавала ему больше сил. А когда они ложились вместе, он стискивал её запястья, и Аста почти задыхалась от того, как плотно соединялись их тела. И Колль был готов набрасываться на неё по нескольку раз за каждый свой приезд. Когда это происходило, Аста часто вспоминала о преподобном Ислейфе и сожалела о своём грехе, но, после того, как этот грех был совершён, он казался ей совсем незначительным. Ведь в качестве вознаграждения за это прегрешение она обрела Сигурда, получала подарки и любовь его отца, который с хохотом шлёпал её по бёдрам и не мог налюбоваться ей, и что-то восторженно тараторил на своём наречии, будто похвалялся или восхищался красотой Асты.

Аста усадила Сигурда возле дома, поставила перед ним большую чашу с водой и разную мелкую кухонную утварь, и мальчик принялся переливать воду из одной чашки в другую. Затем она вынесла из дома все шкуры с обоих кроватей и разложила их на солнечном склоне холма. После связала веник из берёзовых и ивовых прутиков и начала выбивать им шкуры, чтобы избавиться от блох, вшей, пыли и грязи. Выбив шкуры, он взяла гребень и стала тщательно вычёсывать из медвежьих шкур Сигурда оставшихся насекомых, она проделывала это по пять раз за лето, гораздо чаще, чем другие, потому что очень трепетно относилась к таким вещам.

Как только Аста взялась за гребень, Сигурд бросил игры с водой и подбежав к расстеленным шкурам начал кувыркаться и перекатываться на мехах, весело хохоча, поскольку теперь мех был чистым и приятным на ощупь. И хотя мальчик мешал Асте, она не ничуть не сердилась на сына и тоже расхохоталась, затем уселась на колени, взъерошила его волосы и склонилась к детскому личику. Довольный вниманием матери, он вскочил и забегал взад и вперёд по лугу перед дома со всей прытью, на которую был способен. После мальчик стал собирать камушки и бросать их вниз по склону так, чтобы камень докатился до фьорда. Его заветным желанием было кинуть камень прямо от дома и до самой воды, хотя до берега было где-то около пятидесяти шагов. Сигурд сосредоточенно кидал камешки один за другим, Аста продолжила вычёсывать шкуры, а когда закончила, занесла их обратно в дом.

В тени дома стоял чан с утренним овечьим молоком, а рядом чан поменьше со вчерашним. Аста проверила молоко в чанах, затем собрала небольшую охапку плавника и сухого овечьего навоза и развела небольшой костерок. Она поставила на огонь горшок из мыльного камня в который налила вчерашнее молоко и разогрела, пока палец едва мог терпеть горячую жидкость. Аста вылила горячее молоко в утреннее, затем принесла из дома маленькую чашу сливок, что остались после вчерашнего взбивания масла и вылила сливки в молоко. После чего она отвела Сигурда ниже по склону и подальше, чтобы он ненароком не опрокинул молоко или не накидал туда чего-нибудь. Аста с Сигурдом сидели на пологом склоне, смотрели на Братталид и играли в игру "четыре руки": она клала ладонь поверх его ноги, затем он накрывал её своей ладонью и так далее. Затем она перекладывала свою нижнюю ладонь вверх, и мальчик делал то же самое, и они повторяли эти движения всё быстрее и быстрее. Это была единственная игра что Аста помнила с детства. Сигурд очень любил играть в эту игру, и приноровился перекладывать ладони очень быстро и не путался. Затем она вернулась к чану с молоком, проделала пальцем отверстие в верхнем слое, которое тут же заполнилось сывороткой, это значило, что молоко превратилось в творог, и его можно резать на части. Аста сходила в дом за длинным и острым костяным ножом, сделанным из плечевой кости северного оленя, и разрезала творог на четвертинки, а затем вырезала самые лучшие кусочки для Сигурда, потому что свежий творог был его любимым лакомством. Затем она продолжила делать сыр и занималась этим до конца дня. Аста повесила на крюки из оленьих рогов под карнизом куски свежего сыра, завернутые в лоскуты чистого полотна над чаном, чтобы с них стекала сыворотка. Но и в этот день Колль так и не появился.

Скоро вместе с овцами вернулась Маргрет и загнала их в загон. Сигурд обрадовался её появлению, подбежал к ней и вручил несколько камушков необычной формы, а она протянула ему старый бараний рог, который нашла рядом с заброшенной фермой выше по берегу фьорда. Когда Маргрет вошла в дом, то заметила, что Колль не приходил, и это её даже обрадовало. Каждый раз, когда он появлялся, Маргрет, как хозяйка фермы, должна бы прекратить эти встречи, но в итоге ничего так и не сделала, находя каждый раз разные отговорки. Скрелинг являлся каждые полгода, и чем дальше, тем глубже и хозяйка и её работница впадали в грех.

Сигурд отправился спать, а Маргрет с Астой сели на улице сучить нить при свете позднего низко стоящего солнца, и, хотя они занимались этим почти каждый вечер, и даже в Братталиде, эти последние ночи обе проводили в ожидании, так что привычное и успокаивающее занятие казалось им утомительным и напряжённым. Маргрет знала, как люди истово желают что-нибудь запретное, а когда, наконец, получают желаемое, пусть это даже греховная и отвратительная вещь, какое-то время чувствуют себя счастливыми.

***
Бьёрн Эйнарссон Йорсалфари жил в Гренландии год за годом и выполнял свои обязанности сборщика налогов и королевского наместника так, как от него ожидали этого гренландцы: взимал с людей посильную плату, и не брал подати теми товарами, с которыми те не желали расставаться. Время от времени исландец торговал со скрелингами и получал от них отличные товары. Вдобавок к этому он осудил двух мужчин, что убили третьего на юге Ватнахверфи и вынес приговор ещё одному гренландцу, который в гневе убил жену, этот человек жил за Братталидом на берегу ручья, впадающего в Исафьорд. Несколько мальчишек разбили лодку соседа, и он принудил их отцов восстановить повреждённое имущество. Бьёрн разбирал и другие дела, например он побывал далеко на юге в Херьёльфснесе, где рассудил спор, возникший из-за кита, выбросившегося на мель. Усадьба Херьёльфснес располагалась как бы за пределами фьорда Херьёльфа, поэтому местные жители часто устраивали подобные споры. В Аросвике возникли разногласия между местными фермерами и священником из-за церкви, в которой перестали проводиться службы. Эта церковь находилась в очень плохом состоянии и преподобный Одун отказался служить там, предложив жителям Аросвика, коих насчитывалось около сорока душ, посещать службы в Петурсвике. Бьёрн Эйнарссон строго выговорил и местным жителям и преподобному Одуну, так что обе стороны примирились. Исландец справедливо разбирал и остальные споры. А когда закончилось второе лето и Бьёрн по-прежнему жил в Гренландии, так как ему всё здесь нравилось, люди перестали беспокоиться, что он скоро уедет.

Во время третьей зимы, проведённой Бьёрном в Гренландии, как раз на Великий пост в Западном поселении случился большой голод, почти такой же, как и двенадцать лет назад, но всё было немного иначе. От голода пострадали в основном жители Ватнахверфи, а в Братталиде, Гардаре и Хвальсифьорде лето было более сухое и солнечное, так что фермеров из тех мест голод почти не коснулся. Самым первым от голода умер Эрленд Кетильссон, и вот как это случилось. Эрленд и Вигдис по-прежнему жили раздельно, один на Хуторе Кетиля, а вторая на Хуторе Гуннара, также и их работники: часть ушли к Вигдис, а остальные остались с Эрлендом, причем работники с Хутора Кетиля один за другим уходили к Вигдис, потому что там жилось лучше, и хозяйка, хоть и была скупой, но справедливой, и охотно принимала людей на работу. Работники соседних хозяйств и не думали враждовать друг с другом, они обменивались сплетнями, и работники Вигдис склоняли оставшихся работников Эрленда уйти от него. Вигдис была очень довольна и вознаградила ушедших от Эрленда людей сытной едой и лёгкой работой. В то же время она не переставал злословить о работнице Ульфхильд, которая недавно родила от Эрленда дочь.

Ульфхильд исполнилось примерно восемнадцать зим, она сама была дочерью работницы. Так что когда на её плечи навалилось большое хозяйство Хутора Кетиля, она совсем не представляла, как им распорядиться. Будто бы сами собой опустели битком набитые запасами амбары, также, как и скамьи за столом, на которых раньше сидели за трапезой их многочисленные работники. А Кетиль только и думал, что о похоти, он почти без отдыха и сна домогался до бедной девочки и склонял её к греху даже во время беременности. Над его срамными выходками потешался весь район, и люди вспоминали как часто рожала сама Вигдис. Она родила дочь и четырёх сыновей, и лишь один из них остался в живых.

Хотя лето было холодным и дождливым, но работники Вигдис на Хуторе Гуннара усердно трудились: люди вставали пораньше и занимались делами: одни раскидывали навоз на лугах, другие заготавливали водоросли на берегу фьорда, остальные собирали по склонам холмов дягиль и чернику. На Хуторе Кетиля ничего подобного не происходило, немногие оставшиеся работники, подражая своему хозяину, поднимались поздно и работали кое-как.

Короче говоря, овцы с Хутора Кетиля разбрелись или передохли, многие коровы погибли при отёле, так как некому было помочь им принять телят. Никто не делал сыры, куропатки свободно разгуливали на склонах холмов так как никто не ставил силки, ягоды и травы тоже никто не собирал, так что Ульфхильд начала опустошать кладовые ещё в середине лета. Однако, все в округе очень удивились, когда Эрленд в этот раз не разослал весть о ежегодном пире на Хуторе Кетиля. Люди удивились ещё больше, когда лишь два или три человека из Хутора Кетиля появились в церкви Ундир Хёфди на рождественской службе, которую проводил преподобный Одун. Поговаривали, что Эрленд прогонял всех любопытных, что приближались к Хутору Кетиля, так что никто не пожелал отправиться туда. А ещё говорили, что теперь даже десяток молодых девушек не смогут обрадовать хмурого Эрленда, который и раньше не отличался весёлым нравом, и скорее всего помрёт с кислыми видом. Через несколько дней после Рождества Вигдис не выдержала и послала на Хутор Кетиля работника на лыжах, а когда он добрался до дома Эрленда, то обнаружил, что дверь занесена снегом. Когда работник расчистил снег и вошёл в дом, то обнаружил внутри еле живых собак, которые до костей обглодали пятерых обитателей Хутора Кетиля: Эрленда, Ульфхильд, их младенца и двух пожилых работников. Жители Ватнахверфи оживлённо обсуждали эту историю в течение нескольких недель во время Великого поста, пока не стало ясно, что, возможно, это не последние смерти этой зимой.

За этой трагической случайностью последовала ещё одна, на этот раз в Храфновом фьорде и Сиглуфьорде, где находился монастырь и женская обитель. В январе началась оттепель, поэтому овец выгнали наружу, но сразу за январской оттепелью начался сильный шторм с дождём, вода заливала овцам уши и ноздри, так что животные обезумели от страха, и многие сорвались со скал и разбились о лёд фьорда, некоторые провалились в расщелины, поломали ноги и тоже погибли. Шторм прекратился и люди отправились на поиски своих овец, но из-за сильной оттепели находили лишь гниющие трупы. Торд Магнуссон из Сиглуфьорда и четверо его соседей отправились верхом в Ватнахверфи, лошади вязли в ужасной грязи. Путники добрались до Ватнахверфи и попросили местных фермеров поделиться излишками еды, но лишних запасов ни у кого не было. Тогда Торд и его друзья, а также двое фермеров из Ватнахверфи решили пойти на коньках по льду Эйнарова фьорда в Гардар, хотя многие предупреждали их, что после сильной оттепели лёд очень коварный и тонкий. Но Торд не поддался уговорам, он и его спутники благополучно дошли до Гардара, где жизнь шла своим чередом — люди до сыта ели мясо, покуда блюда не уносили со стола. Преподобный Йон отправил весточку Бьёрну Эйнарссону в Хутор Тьёдхильд и через три дня в Гардар явились двенадцать фермеров Эрикова фьорда в сопровождении двадцати работников, они притащили по льду несколько саней, загруженных вяленым мясом, сырами и кислым молоком. Преподобный Йон добавил к этим запасам щедрую долю от епископства, так что жители южных районов были спасены. От голода умерли лишь обитатели Хутора Кетиля, и ещё трое человек с отдалённых ферм, среди которых был один изгнанник.

Наконец пришла весна, лёд во фьордах откололся от берега и ветры с ледника унесли его в открытое море. В южных районах осталось совсем мало овец и коз, а коров ещё меньше. В Альптафьорде некоторые фермы забросили, а жители истока Кетилева фьорда взяли с собой свои пожитки и переехали в Херьёльфснес, где в течение многих поколений жила богатая и влиятельная семья — потомки Херьёльфа и его сына Бьярни Херьёльфссона, человека, что впервые увидел берега Маркланда. Эти люди жили на берегу океана, так что одни годы были тяжёлыми из-за сильных штормов, но иные выдавались удачными, так что по сравнению с другими фермерами они преуспевали, к тому промышляли морской охотой. Херьёльфснес был первой пристанью для кораблей, приходящих в Гренландию и последней для уходящих оттуда. Обитатели Херьёльфснеса привыкли одеваться на иностранный манер и гордились тем, что следят за тем, как одеваются люди в Европе. Нынешнего главу семейства звали Снэбьёрн, у него было трое сыновей: Ари, Сигтрюгг и Флоси, все опытные моряки и китобои, поэтому обитатели Херьёльфснеса вдоволь ели тюленье и китовое мясо, которое запасали ещё больше, чем в Хвальсифьорде. Они знали как скрелинги ходят на своих кожаных лодочках, но, конечно же, не смогли перенять их охотничьи навыки, так как ими могут овладеть лишь демоны, но никак не люди. И тем не менее, в окружении высоких птичьих утёсов, китов и тюленей, поджидая редкие корабли, обитатели Херьёльфснеса вели довольно уединённую жизнь, так что люди поговаривали, что лишь крайняя нужда и голод могли заставить фермеров Альптафьорда переселиться в Херьёльфснес.

А ещё после зимнего голода случилось следующее: Бьёрн Эйнарссон Йорсалфари объявил о своём решении обосноваться на Хуторе Тьёдхильд и жить там постоянно. Эта усадьба располагалась на берегу Камбстедфьорда, что к западу от Хвальсифьорда, через перешеек. Он объяснил своё решение тем, что ему надоело то и дело переезжать с одной фермы на другую, к тому же у него не хватало людей, чтобы как следует вести хозяйство на обеих королевских фермах, и поэтому он выбрал Хутор Тьёдхильд из-за более удобного расположения. Море было совсем рядом, к тому же путь до Братталида и Гардара не занимал много времени. По этой причине Гуннхильд Гуннарсдоттир уехала на лето к Солвейг, так как Хутор Лавранса располагался всего лишь в дне пешего пути от Хутора Тьёдхильд. Гуннхильд исполнилось четырнадцать зим, так что ей было полезно некоторое время пожить со своей новой семьёй и научиться кое-чему новому, так как эти люди не были гренландцами и вели хозяйство по-своему.

К тому времени Гуннхильд переросла мать на полголовы и налилась присущей девушке округлостью, так что казалась на три-четыре года старше, чем ей было на самом деле. Она держалась с достоинством и сдержанно, так что походила скорее на взрослую девушку, чем на девочку. Гуннхильд научилась шить и плести, сучить нить и ткать полотно, варить сыры и взбивать масло, а также ухаживать за маленькими детьми. Когда она однажды подошла к Биргитте и взяла у неё Йоанну на руки, то Биргитта улыбнулась и заявила, что Гуннхильд так же легко носит маленькую Йоанну, словно собственную дочку.

— Тогда, может быть, — сказала Гуннхильд, — я могу остаться дома ещё одно лето, потому что маленькая Йоанна ладит со мной гораздо лучше, чем с Хельгой, и плачет, когда я куда-нибудь ухожу.

Биргитта улыбнулась и ответила:
— Даже если и так, сейчас Йоанна учится ходить, и всем известно, что первым делом узнаёт ребёнок, после того, как научился ходить. Дитя сразу же понимает, что может убежать от того, кто о нём заботился. Так что сейчас самое время для разлуки.

— Лавранс говорит, что никуда не отсылал тебя до самой свадьбы.

— Но, тем не менее, я вышла замуж в твоих годах. Но такой обычай был на Хуторе Гуннара, и поэтому, когда девушка уезжала из своего дома навсегда, для неё это было не так тяжело. Вот увидишь, так будет и с тобой, поначалу тебе будет трудно, но потом ты станешь счастлива. Я верю в тебя больше, чем в Хельгу, которая слишком привязывается к чему-либо, а потом сильно переживает.

— Хельга не сможет заставить Колльгрима или Астрид делать то или это.

— Когда ты уедешь, она обязательно научится.

Йоанна сидела на коленях Гуннхильд, затем наклонилась, а когда старшая сестра опустила её на пол, заплакала. Тогда Гуннхильд поставила её ножки на свои ступни и сделала несколько шажков к спальной нише, а затем прогулялась вдоль неё. Довольная Йоанна поглядывала на мать и сестру в ожидании похвалы. Гуннхильд отвлеклась от своих тревожных мыслей и захохотала. Биргитта подскочила к ней и прогнала старшую дочь, потому что Гуннхильд предстояло немало дел и приготовлений, а болтовня лишь отвлекала её. С тех пор как состоялось помолвка, а Бьёрн поселился на Хуторе Тьёдхильд, они бывали в гостях у Бьёрна и сами принимали семейство исландца, в таких случаях обычно устраивали пир, где люди рассказывали истории и развлекались. Биргитта и её семья старались показать себя радушными хозяевами перед гостями с Хутора Тьёдхильд, и те поступали таким же образом. И всё же, когда Биргитта с Гуннаром приезжали в гости к Бьёрну и Солвейг, они ощущали некоторую напряженность в общении с исландцами и замечали показные манеры Солвейг. А когда исландцы приезжали на Хутор Лавранса, то Биргитта часто примечала, что исландцы, а особенно Солвейг, стараются не замечать те или иные неудобства, прикрываясь привычным им благодушием. Каждый раз Солвейг оглядывала их комнату с искренним ужасом, а затем радостно обнимала Гуннхильд, и Биргитта видела, что Солвейг по крайней мере восхищается красотой её дочери. Саму Солвейг нельзя было назвать красивой, и Биргитту это беспокоило всё больше, и при каждой их встрече Биргитта первым делом обращала внимание на трясущийся подбородок Солвейг или её заикающуюся речь. Когда жена Бьёрна говорила, то часто моргала или морщилась, словно принюхивалась. И после этого Биргитта истово молилась о том, чтобы Господь помог ей разглядеть сквозь телесную оболочку Солвейг её добрую душу, так как жену Бьёрна можно было назвать самой доброй женщиной в мире. Но в следующий раз всё повторялось и Биргитта ничего не могла с собой поделать.

У Эйнара тоже была одна неприятная черта, которую сразу же приметила Биргитта, а остальные не замечали вовсе: от частого чтения и письма исландец косоглазил. И даже Гуннхильд не замечала этого, но Биргитта хорошо знала, что девичьи глаза по сравнению с материнскими всё равно что незрячие. Когда они с Гуннаром обручились, а потом поженились, она думала в основном об одежде Гуннара и подарках, что он ей преподнёс, о подарках отца и о своей одежде и приданом. Она размышляла, сколько весят овцы, что лежали в их лодке, когда они шли на вёслах в Ватнахверфи. Затем она оказалась в чужой спальной нише и никак не могла уснуть, потому что всё вокруг было странным и незнакомым, рядом с ней лежала Маргрет, а не молочница с Хутора Лавранса, с которой она делила постель последние годы до переезда на Хутор Гуннара.

Какое-то время она ненавидела обитателей Хутора Гуннара за их привычки и поведение, и с нетерпением ждала приезда отца, а когда Лавранс навестил её впервые после свадьбы, то, как ей показалось, довольно сурово объяснил ей, что жена обязана спать с мужем в одной постели. И этим он наказал и её, и себя, так как впоследствии ему было очень стыдно за тот разговор с дочерью на Хуторе Гуннара. Биргитта скоро поняла, что то неловкое и болезненное действо, что они совершили с Гуннаром после свадьбы, происходит не однажды, а достаточно часто, разве что со временем менее болезненно и более ловко. Поначалу она радовалась перерыву, связанному с рождением ребёнка, потом она почти ничего не испытывала, а после рождения Марии близость с мужем доставляла ей некоторое удовольствие, хотя это случалось не часто, так как обычно Астрид и Мария спали между ней и Гуннаром в одной постели.

Но хорошо известно, чтобы прижиться в новой семье и научиться понимать мужа, его привычки и слова, нужны долгие годы. Поэтому чем раньше девочка окажется в новой семье, тем ей легче будет привыкнуть, так как её собственные привычки ещё не сложились. Биргитта узнала, что в округе Ватнахверфи ходило немало сплетен о Маргрет Асгейрсдоттир, люди считали, что она вышла замуж слишком поздно и к тому времени прослыла очень своевольной. А года на Хуторе Гуннара появился Скули Гудмундссон, то Маргрет выбрала путь прелюбодеяния, а после смерти Скули и своего изгнания, продолжала жить по-своему, несмотря на совершённый грех. И хотя Биргитта не позволяла себе сплетничать по этому поводу, но в целом соглашалась с общим мнением и сожалела о том, что Маргрет избрала такую судьбу. К тому же она понимала, что если бы не своеволие Маргрет, то сейчас Олаф был бы совсем другим человеком, и не ворчал бы по любому поводу. Однако Биргитта не решалась обсуждать подобные темы с Гуннхильд, потому что детскому разуму не дано понять такие вещи.

Как-то раз Биргитта вышла из дома, но Гуннхильд продолжила приглядывать за Йоанной, пытаясь улыбками и ласковыми словами выманить её подальше от спальной ниши, чтобы та вышла в центр небольшой комнаты. Через некоторое время в дом вошёл Колльгрим, и маленькая Йоанна, которая так и не поддалась на уговоры Гуннхильд, увидела брата, отвернулась от Гуннхильд и бросилась к нему, пробежав примерно четыре шага. Когда Колльгрим поймал девочку и вручил её в руки Гуннхильд, а затем вышел из дома, Йоанна разочарованно посмотрела ему вслед и заплакала, да так, что и сама Гуннхильд разрыдалась.

Через несколько дней Гуннар повез Гуннхильд на Хутор Тьёдхильд. Они переправились на лодке через Хвальсифьорд и добрались до фермы Орма Гуттормссона, который жил в долине на перешейке между Хвальсифьордом и Камбстедфьордом. Немного перекусив на ферме Орма, они пересекли долину и спустились к Камбстедфьорду, а потом пошли по его берегу в долину, где располагался Хутор Тьёдхильд. Эйнар, Бьёрн, Солвейг и их дитя, а также все их домочадцы и работники поджидали гостей. И хотя их путешествие заняло примерно полдня, Солвейг предложила им перекусить с дороги и угостила отличным козьим сыром, примерно такой же делал Асгейр, а также кислым молоком с мёдом и ягодами. После чего Гуннар, будучи в хорошем расположении духа, разговорился с Эйнаром о рукописях и книгах. Солвейг увела Гуннхильд и показала девушке её спальную нишу и сундук, а также провела её по ферме и познакомила со всеми домочадцами. Их луга располагались на северных склонах, а во фьорде было много льда.

Эйнар с Гуннаром сели на скамью в одной их комнат и Эйнар положил на стол несколько рукописей, которые он недавно закончил. В этих записях он изложил сведения о районах Гренландии. Гуннар принялся медленно читать вслух:

— Из многих районов Гренландии самым обширным и густонаселённым является Ватнахверфи. На севере района расположено около двадцати ферм, а в южной части их число достигает пятидесяти. По меркам Исландии эти фермы расположены довольно близко друг от друга, но здешняя земля так плодородна, а озёра так многочисленны, что многие фермеры живут в достатке. В Ватнахверфи есть церковь, называемая Ундир Хёфди, которая считается одной из самых больших церквей Гренландии, так как её возвели много лет назад и с тех пор ни разу не перестраивали и не расширяли. Местные жители держат много коров и лошадей, а также разводят овец. Самые зажиточные фермеры этого района: Торкель Геллисон, Эрленд Кетильссон и Магнус Арнасон.

Гуннар прервал чтение и спросил Эйнара, есть ли у него описания других районов, и Эйнар ответил, что есть.
— Но, — возразил Гуннар, — Эрленд умер прошлой зимой, а ты об этом не упомянул.
Исландец улыбнулся и сказал, что его мало интересуют судьбы незнакомых ему людей. Ведь когда он вернётся домой, в Исландию, то исландцы в первую очередь захотят узнать большие ли фермы в Гренландии чем там живут люди. Некоторое время Гуннар молчал, а затем сказал:
— Давно, ещё когда епископ Альф был жив, мальчики, что проходили обучение в Гардаре, учились выделывать пергаменты и писать на них, но, теперь, боюсь один лишь преподобный Одун знает это ремесло.

— Возможно. Но теперь Гардар не кажется мне процветающим под управлением священника Йона. Но кто знает, может быть скоро приедет новый епископ.

— Может и приедет, — и Гуннар пощупал пальцами лист пергамента.
— Я слышал, что выделка пергамента — нелёгкий труд, требующий особого навыка.

— Многие люди обладают такими навыками, например, фермеры.
Он скатал лист пергамента в свиток и убрал.
— Священники умеют слагать тексты. Ну а придумывать новые идеи — наиболее редчайший дар.

— Ну что же, тогда кое-кто с удовольствием занялся бы выделкой пергамента.

— Это довольно легко.

Гуннар не вернулся домой к вечерней трапезе, так как весь вечер провёл на Хуторе Тьёдхильд, наблюдая, как Эйнар с помощью шнуровки натянул овечью шкуру на раму, которую он привёз с собой из Исландии. Затем он удалил со шкуры шерсть особым закруглённым ножом. Гуннар вернулся на Хутор Лавранса лишь когда все домочадцы легли спать. Ну а летом, когда у Гуннара выдавалось свободное от работы на ферме время, он пропадал на Хуторе Тьёдхильд. Гуннар видел, что его дочь не сидела там без дела: Гуннхильд сновала из маслобойни в дом, или из кладовой в маслобойню, в другой раз она сидела с маленьким ребёнком и двумя ребятишками-скрелингами, которые присматривали за младенцем. Порой она садилась вместе с Солвейг прясть и болтали о том и этом. Гуннхильд пользовалась частыми приездами отца и просилась с ним на Хутор Лавранса, хотя бы на несколько ночей. Остаток лета прошёл без происшествий, в их районе не случилось ни одного убийства, так что после окончания тинга Бьёрн Эйнарссон спокойно жил на Хуторе Тьёдхильд.

Зима тоже прошла спокойно. Гуннар всю зиму занимался тем, что натягивал овечьи шкуры на раму, которую он смастерил из китовой кости. Он срезал шерсть костяным ножом, который выточил из лопатки северного оленя. Эти инструменты оказались на удивление очень хороши, так как пергаменты получались гладкими и светлыми. В конце лета на Хутор Лавранса вернулась Гуннхильд, которая стала помогать отцу. Они изготовили простейшие чернила из сока толокнянки. И после Рождества Гуннар большой и неуклюжей рукой принялся писать на своём пергаменте, и самая первая запись была следующей:

"Человек по имени Эрленд Кетильссон жил на Хуторе Кетиля в округе Ватнахверфи и плохо ладил с соседями. Все считали его вздорным и склочным парнем. Он жил в большом доме, владел подсобными постройками и считался зажиточным фермером. Всю свою жизнь он провёл в грехе, прелюбодействуя со своей работницей Вигдис, а когда та состарилась, взял себе другую. В прошлое Рождество он пострадал за свои грехи, так что он сам, его сожительница, дитя от неё и ещё двое работников умерли от голода и их тела обглодали псы".

Гуннару не понравилась эта надпись и соскоблил её с пергамента. Что касается Гуннхильд, то после того, как она вернулась на Хутор Лавранса, она постоянно была чем-то недовольна, то и дело жаловалась на то, какие в доме маленькие комнаты и как они неудобно расположены. В перерывах между жалобами Гуннхильд рассказывала о Бьёрне, Солвейг и их ребёнке, так что Колльгрим с Хельгой без конца донимали её, передразнивая, как моргает Солвейг или как Эйнар вмешивается в чужой разговор и вставляет замечания. И даже Йоанна огорчила Гуннхильд, потому что после недолгой разлуки малышка встретила старшую сестру совсем как незнакомку, прячась за Астрид, которая оказалась игривой нянькой, так как сама увлекалась различными играми и глупостями.

За несколько дней до Рождества между старшими детьми случилась большая драка, которая закончилась слезами, и Биргитте поняла, что Хельга, а особенно Колльгрим, слишком уж дразнили Гуннхильд, но та сама навлекла на себя их раздражение, то и дело осуждая их привычки, одежду и все их дела за предыдущие пару дней. И поэтому старшая сестра видела в Хельге с Колльгримом вздорных и презренных созданий. Детей рассадили по разным спальным нишам, а раздосадованный Гуннар подошел к Биргитте и пожаловался на шум и гам, и особенно на Гуннхильд. Биргитта тяжело вздохнула и оглядела комнату: у очага дремал её старый отец, дымили масляные лампы, поверх дерновых стен висели полотняные занавески, чтобы холодный ветер не проникал внутрь. В углу лежало несколько сваленных в кучу табуретов, а земляной пол устилал мох. Ей показалось, что она увидела это и многое другие вещи в их доме будто бы глазами Солвейг и Гуннхильд, и снова вздохнула. Повернувшись к мужу, Биргитта сказала, что старшей дочери исполнилось пятнадцать, и глупо было бы надеяться что в голове Гуннхильд уживутся два разных мира — жизнь на Хуторе Лавранса и на Хуторе Тьёдхильд. И поскольку один мир должен потесниться и уступить место другому, нужно сделать так, чтобы старое ушло, а новое пришло. В итоге, в конце декабря, на день Святого Стефана, Гуннар с Гуннхильд пересекли на лыжах фьорд, перевалили через холмы и добрались до Хутора Тьёдхильд, где Гуннхильд осталась жить в девушках, и больше не возвращалась домой. В суматохе отъезда она так и не обернулась и не увидела, как её мать, брат и сёстры махали ей на прощанье. Девушка смотрела вперёд, желая поскорее оказаться в новом доме, и Биргитта приняла этот отъезд как невосполнимое горе, хотя она и молилась, и уверяла себя, что провожать дочерей — тяжелая материнская доля, и женщины всегда должны помнить об этом. В середине лета Бьёрн Эйнарссон объявил, что чувствует странное беспокойство и поэтому хочет вернуться в Исландию и Норвегию. И поскольку он принял решение столь внезапно, и уже не было времени устроить свадебный пир, то Солвейг пообещала, что они устроят великолепную свадьбу в Исландии.

После того как Бьёрн Эйнарссон, Эйнар, Солвейг, их дитя, Гуннхильд и все их люди покинули Гренландию на четырех великолепных кораблях, случилось следующее. Орм Гуттормссон договорился с Бьёрном что заберёт его овец и ягнят, а в обмен отдаст исландцу столько же овчин. Но Орм не смог приехать на Хутор Тьёдхильд в день отъезда Бьёрна, так как распутывал свои сети для ловли тюленей. Когда на следующий день он всё-таки добрался до Хутора Тьёдхильд то, как он и ожидал, нашёл овец в загоне. Но прежде чем забрать животных, Орм решил осмотреть дом, вдруг Бьёрн забыл какую-нибудь полезную вещицу, ведь у исландца было много всякой утвари. В итоге он нашёл небольшую резную лампу, дающую много света, но мало тепла. А ещё он нашел кое-что другое: мёртвые тела двух детей скрелингов, которые присматривали за младенцем Солвейг и Бьёрна. Орму показалось, что дети забрались на высокий обрывистый утёс, который не виден из дома, и бросились вниз в воды фьорда. Тело мальчика вынесло волнами на мелководье рядом с берегом, а девочку он нашёл среди камней, заметив её чёрные волосы. Орм не знал, что с ними делать, в итоге выловил тела детей и отнёс их в хлев. Через пару дней он пришёл к преподобному Поллу Халльвардссону и рассказал ему о своей находке. По приезду Бьёрна этих детей крестили и дали им имена Иосиф и Мария, поэтому преподобный Полл Халльвардссон вместе с Ормом, Гуннаром и другими местными фермерами отправился на Хутор Тьёдхильд. Возник спор — где следует похоронить детей, на церковной земле или нет, так как в Гренландии был закон, запрещающий хоронить самоубийц возле церкви. Весь остаток дня священник и остальные бродили вокруг дома и по берегу, осматривая место, где Орм нашёл тела, и в который раз снова выслушивая его рассказ.

— Может быть, — сказал Гуннар, — дети просто решили искупаться и замёрзли.
Все знали, что вода в Камбстедфьорде очень холодная даже летом. На что Орм заметил, что они разбились при падении и это хорошо заметно.

— Тогда, — сказал пришедший с ними Хакон, — может они просто взобрались на утёс чтобы в последний раз взглянуть на уходящие корабли.
Может быть во время восхождения кто-то из них сорвался и вцепился в другого, и оба ребёнка упали вниз. Тогда преподобный Полл Халльвардссон поднялся на утёс и убедился, что подъём совсем несложен, так что они вряд ли могли сорваться и упасть со скал в воду.

На что Орм сказал:
— Я единственный кто их нашёл, и мы, немногие собравшиеся здесь, рассуждаем о том, что с ними произошло. Если люди будут спрашивать нас, давайте скажем, что дети сорвались со скалы.
Но преподобный Полл Халльвардссон мрачно покачал головой, так как знал, что Господь видит всё, и даже ложь во имя сострадания. Маленьких Иосифа и Марию похоронили на расстоянии выстрела из лука за каменной оградой домашнего луга Хутора Тьёдхильд, подальше от водостока из ручья, что вёл в дом. С того места виднелся фьорд, а могилы окружали валуны. Преподобный Полл Халльвардссон прочёл молитву, остальные находились в подавленном состоянии.

По дороге на ферму Орма Гуттормссона преподобный Полл Халльвардссон и Гуннар разговорились о Гуннхильд, и священник сказал:
— Никогда до этого в Гренландии не было таких девушек, как Гуннхильд. Таких прекрасных, что у мужчин замирает дыхание, и в то же время таких скромных, как горный цветок, и таких умелых, что ей позавидовали бы женщины в два раза старше её.

Гуннар слабо улыбнулся, вспомнив ссоры Гуннхильд с Хельгой и Колльгримом, и сказал:
— Биргитта Лаврансдоттир приняла её отъезд близко к сердцу, ведь мы собрали все вещи Гуннхильд, что были ей больше не нужны, и раздали их сёстрам, будто бы проводили её в последний путь, в могилу. И мы должны свыкнуться с мыслью, что вероятно, больше никогда не увидим нашу дочь.

— Возможно, Бьёрн вернётся, а может и Эйнар.

— Люди говорят всякое.

— Сам Бьёрн сказал так. Возможно, он отправится в Норвегию и предстанет перед королём и королевой. Они выслушают его и скорее всего велят ему вернуться, так как редкий королевский наместник или сборщик налогов согласится отправиться сюда.
И они оба улыбнулись, вспомнив Колльбейна Сигурдссона.

— Возможно, — сказал Гуннар, — но Бьёрн поведал мне, что все моряки склоняются ко мнению, что год от года морские путешествия становятся всё более опасными. Он сказал что обычно каждое лето из Бергена отправлялось около двадцати кораблей в Исландию. Но теперь Берген уже не такой оживлённый город, к тому же, как говорили раньше, теперь там хозяйничают не норвежцы, а германские купцы, которые совсем не заинтересованы торговать с Исландией или Гренландией.

— И в правду, эти германцы почти не думают о морских путешествиях, но очень охочие до торговли.

— А может люди увидят богатства, что привезёт Бьёрн из Гренландии и захотят сами попытать счастья. Такое уже бывало раньше.

— Может и так, — ответил Полл Халльвардссон, — но всё равно, Бьёрна мало кто переплюнет.

Гуннар взглянул на священника и сказал:
— Разве за последние полгода, что Бьёрн жил здесь, ты не заметил что он пресытился? Не походил ли он на человека, который чуть ли не с отвращением отворачивается от стола полного блюд? Биргитта Лаврансдоттир сказала, что Бьёрн — человек с неуёмным аппетитом ко всему новому, а привычные вещи он и смотреть не хочет.
Он вздохнул и тихо продолжил:
— Нет уж, таким как мы лучше провожать наших детей, свыкнувшись с мыслью что расстаёмся с ними навсегда. И даже если Бьёрн или Эйнар и вправду вернутся, всё равно жизнь замужней женщины очень уж непостоянная.

— Тогда, — ответил Полл Халльвардссон, — мы должны утешать себя надеждой, что встретимся с детьми на Небесах.

— Конечно, должны. Но мне кажется, что отцу трудно смириться с этим, и вот по какой причине: мне нравится наблюдать как мои дети меняются, дни пролетают один за другим, и глядишь, твои дети вроде бы те же самые, но в тоже время в них появилось что-то новое. Когда наступил час, и мы оставим нашу бренную плоть, будто сбросим одежду с бессмертной души, возможно, мы будем скучать о былых земных радостях.

— В писании сказано, что мы не будем тосковать ни о чём.
Преподобный Полл Халльвардссон произнёс это с такой печалью, что Гуннар внимательно посмотрел на него. Когда Гуннар вернулся домой, то рассказал Биргитте что священник влюблён в Гуннхильд. Но Биргитту больше заинтересовала история о гибели детей скрелингов, и после того, как Гуннар подробно рассказал ей всё, она долго размышляла об их участи, а когда они оба улеглись спать и накрылись старой медвежьей шкурой, она сказала:
— Мне кажется, что никакое горе не могло сподвигнуть этих детей на такой поступок, и из-за этого мне тревожно.
Гуннар не знал, что ответить жене и промолчал.

После отплытия Бьёрна Эйнарссона Йорсалфари прежнему законоговорителю Осмунду Тордарсону пришлось вернуться к своим обязанностям, и это произошло благодаря стараниям его племянника Ислейфа. С одной стороны люди ничуть не удивились этому необычному поступку, а с другой все понимали, что Осмунд состарился и уже стоит одной ногой в могиле. В округе Братталида ни один фермер не жаждал занять должность законоговорителя. Фридьён Гизурссон, сын бывшего законоговорителя никогда не изучал законы и был уже стар, чтобы начинать, хотя он считался влиятельным землевладельцем. Рагнлейф, брат преподобного Ислейфа, заявил, что у него полно дел на ферме, хотя остальные посчитали, что он лукавит, и работы у него не больше, чем у любого другого фермера. Всё шло к тому, что после смерти Осмунда должность законоговорителя должна перейти к преподобному Ислейфу, так как он разбирался в законах. Но Ислейф был священником, он плохо видел, и к тому же не имел влиятельных друзей в других районах. После отъезда Бьёрна по воле Осмунда осенью устроили особый тинг, который продлился как обычно, три дня. Каждый день Осмунд с помощью Ислейфа слабым голосом оглашал законы. Послушать Осмунда съехались двадцать фермеров, и с ними их работники, большинство из них приехали на тинг с Братталида, Ватнахверфи и Дюрнеса. Ещё на тинге присутствовали преподобный Йон и преподобный Полл Халльвардссон, а также Гуннар Асгейрссон, который приехал на второй день. После окончания тинга в Эриковом фьорде разыгрался шторм, во время которого перевернулась одна лодка с фермерами и их работниками из округи Дюрнеса. Все находящиеся в лодке люди утонули, волны разбили лодку, а ветер раскидал её обломки по всему фьорду, так что нашли лишь малую их часть.

Услышав эту новость от Полла Халльвардссона, который узнал её от Орма Гуттормссона (у того в районе Дюрнеса жила родня) Биргитта Лаврансдоттир так расстроилась, что провела в постели целый день, хотя она совсем не знала погибших. Тем временем её обязанностями занялись другие. На третий день Гуннар подошёл к жене и попросил её подняться, а сам ушёл. Биргитта и тогда не встала, а когда наступил вечер и пришла пора вечерней трапезы, она по-прежнему лежала в постели, не стала ничего готовить и не съела ни кусочка из того, что приготовила Хельга вместе с работницей. И хотя за столом Гуннар ничего не сказал насчёт странного поведения жены и не показал что сердился на Биргитту, однако его это очень обеспокоило. Лавранс, как всегда, дремал у очага. Олаф с Колльгримом сидели за шахматной доской. Хельга с работницей сели прясть, а Мария и Астрид играли с Йоанной. Малышка кружилась вокруг сестёр, а потом отталкивалась то от одной, то от другой, и они втроём кричали и смеялись. В конце концов, когда Колльгрим уже почти разозлил Олафа, Гуннар начал рассказ:

— Это случилось во времена Эрика Рыжего. Тогда в Гренландии жила девушка по имени Скади. Она приехала из Исландии вместе с отцом Ториром на одном из кораблей Эрика Рыжего. Торир выбрал для своего дома большой участок земли в Западном поселении, потому что они со Скади первыми заняли ту землю. Они решили обосноваться на севере поселения, далеко от церкви и довольно близко к леднику, так как Торир считался хорошим охотником, а его дочь предпочитала льды и снег. Этот Торир был здоровым и сильным малым, и его дочь пошла в отца: у неё были сильные руки и ноги, а ещё огромная грудь и длинные ниспадающие волосы. В каком-то смысле её можно было назвать симпатичной. Торир был простоват, и вот однажды, когда он приехал в Братталид навестить Эрика Рыжего, один хитрец по имени Лар обманом вынудил его взять из сундука Эрика три серебряные яблока и отдать их Лару.

Всем известно, что Эрик был горячим и гневливым человеком, и когда одна из работниц рассказала ему, что Торир украл у него эти яблоки (а владелец очень ценил и дорожил своим сокровищем), то Эрик, не долго думая, приблизился к Ториру и рубанул его мечом. Хорошо известно, что в те времена все норвежцы носили мечи, они хорошо знали, как закаливать и точить сталь. Так вот, смертельно раненый Торир скоро умер, хотя Эрик пожалел о своём поступке и ухаживал за раненым. Тогда Эрик заявил своей жене Тьёдхильд, что ему следует что-нибудь сделать для Скади, дочери Торира, так как когда девушка узнает о смерти отца, то обязательно явится отомстить. Эти новости дойдут даже до отдалённого Хутора Торира в мгновение ока. И действительно, через несколько дней в Эриковом фьорде показалась шестивесельная лодка Скади, ведь она одна легко справлялась с такой большой лодкой.

Скади поднималась на вёслах вверх по Эрикову фьорд и когда она проходила мимо стоящих на берегу ферм, люди слышали как она горько плачет и вздыхает по своему погибшему отцу. И вот она причалила к пристани Братталида и вызвала Эрика. Когда он вышел из дома и предстал перед ней, то прежде чем девушка раскрыла рот, сказал:
"Ну, Скади, что ты хочешь за смерть твоего отца? У меня много золота, так что я отдаюсь на твой суд".

Скади ответила:
"Мой отец был великим охотником и немало разбогател. А я его единственная наследница. Так что от твоего золота мне мало проку".

И она взглянула на его сына, Лейфа Счастливого, который был так хорош собой, что глаз не отвести. Эрик сказал:
"Тогда чего же ты хочешь? Я и вправду раскаиваюсь из-за своего поступка".

"Я согласна уладить это дело если ты найдешь мне доброго мужа и хорошенько развеселишь меня," — сказала Скади и томно взглянула на Лейфа. Но у Эрика были другие планы насчёт сына, да и самому Лейфу приглянулась другая девушка, на полголовы выше его. Тогда Эрик сказал:
"Ты можешь выбрать любого свободного мужчину, но с одним условием: ты будешь выбирать, видя одни лишь ноги женихов, и до свадьбы не увидишь своего избранника".
Скади согласилась, и тогда все мужчины выстроились за большим гобеленом и Скади выбрала мужа с самыми стройными ногами, и Эрик распорядился сразу же сыграть свадьбу. Но её мужем оказался не Лейф Счастливый, а Ньёрд, лучший рулевой Эрика. Когда-то он был красавцем, но провёл в море полжизни, ветер и солёные брызги потрепали его лицо, и поэтому он выглядел как старик. Скади заявила, что её обманули, и не на шутку рассердилась. А Ньёрд наоборот, обрадовался и тепло улыбнулся своей жене. Она попятилась и уже хотела сказать что-то обидное, но муж опередил её и сказал:
"Будь умницей, жёнушка. Помни, это будут твои первые слова в браке".
И тогда Скади промолчала, а Эрик сказал ей:
"Тебе достался добрый муж, такого человека Лару точно не провести. Ну а если бы ты выбрала Лара, вот тогда тебе и вправду не повезло бы".

На что Скади ответила:
"Но ты так и не рассмешил меня, и вряд ли сумеешь".

"Приведите Лара," — велел Эрик, а когда привели хитреца, Эрик сказал ему:
"А теперь ты должен рассмешить эту женщину, ведь именно ты источник её скорби".

"Но она не выглядит девчушкой-веселушкой, господин," — ответил Лар.

"Тем щедрее будет твоя расплата," — сказал Эрик.

"Позволь сначала рассказать тебе, что со мной стряслось," — сказал Лар и вынул из кармана тонкий ремешок из моржовой кожи.
"Помнишь, ты велел мне взять вон того козла, связать и отвести на горное пастбище?"
А затем он обратился к Скади:
"Ты ведь знаешь каковы козлы, дорогуша. Упрямые и своевольные".
И Лар подошёл к козлу, что пасся на лугу, и затянул один конец ремешка на его бороде.
"Но, как всегда, мои руки были заняты поклажей, так что я задумался, как же я его поведу".
И тогда он привязал другой конец ремешка к своим яйцам.
"Дело было утром, а, как известно, поутру мошкара и мухи жалят особенно больно".
И тут козёл взбрыкнул и отпрыгнул прочь, так что ремешок между нами натянулся. Лар вскрикнул и потянул на себя. Козёл, как и все козлы, заупрямился и попятился, и Лар тоже сделал пару шагов назад. Ремешок между ними натянулся как струна, так что на нём можно было играть. Козёл замотал головой и Лар сделал ещё шаг назад, его лицо побагровело, и он снова издал вопль. И тогда он с трудом выговорил:
"Воистину, господин, это самый болезненный способ вести козла".
Козёл вдруг потерял равновесие, затем твёрдо встал на ноги и бросился к Лару, сбил его с ног, тот покатился и очутился у ног Скади, которая от души рассмеялась. В итоге она простила шутника за смерть отца.

В это момент Гуннар замолчал, так как услышал какой-то звук из спальной ниши Биргитты. Но звук не повторился. История закончилась, и домочадцы разошлись по своим постелям. Биргитта ничего не сказала, будто не слышала историю Гуннара, но наутро всё же поднялась и занялась своими делами, хотя было видно, что она всё ещё подавлена.

Когда наступили длинные зимние ночи Гуннар снова занялся выделкой пергаментов, при этом он тосковал по Гуннхильд, которая год назад помогала ему в этом деле. Через некоторое время он поймал себя на мысли, что думая о Гуннхильд, ему представляется его сестра, Маргрет Асгейрсдоттир, на которую Гуннхильд походила и ростом, и поведением. Так он и сидел над своими пергаментами, и в его голове смешалось два образа: Гуннхильд, какой он помнил её год назад и Маргрет, какой та была много лет назад, когда ей было тринадцать зим, а Гуннару исполнилось шесть, совсем как Астрид сейчас. И он увидел своего дядю Хаука Гуннарссона, тот приходил и уходил, а нянька Ингрид и его отец наблюдали за каждым шагом Гуннара.

***
Аста родила от скрелинга второго ребёнка, девочку, которую назвала Бриндис, теперь ей исполнилось уже больше года. После её рождения Маргрет много времени проводила с Сигурдом, которому к тому времени исполнилось около семи зим. А всё потому, что Бриндис родилась такой крошечной, что умещалась на ладони Асты и обе женщины подумали, что девочка скорее всего умрёт. Они развели сигнальный костёр, по их зову приехал преподобный Ислейф, который провёл крещение и сразу же отпевание. В это время Колль находился поблизости, он ждал рождения второго сына и совсем не обрадовался появлению на свет такой слабой девочки. Аста даже опасалась, что он выкрадет ребёнка и оставит на съедение диким зверям, как скрелинги обычно поступали с такими детьми. Но Бриндис старательно посасывала грудь и крепко спала, завёрнутая в лисьи шкурки. В итоге она выжила, девочка подросла, а затем, как и все дети, села и выучилась ходить. Бриндис походила на Сигурда, но была тоненькой, и выглядела такой маленькой и изящной, словно вырезанная из моржового бивня фигурка. Когда Колль убедился, что ребёнок выживет, то смастерил для переноски девочки особые ремни, какими пользовались его жёны, а потом, как обычно ушёл. Аста не чаяла души в Бриндис и носила дочь на спине, совсем как женщины скрелингов.

Сигурд держался рядом с Маргрет и почти не доставлял ей неудобств. Зимой в Братталиде она учила его плести, мальчик сидел рядом с её ткацким станком и скручивал разноцветные нити. Летом она брала Сигурда в горы и показывала ему черничные места, и они вдоволь наедались ягодами. Время от времени она собирала травы и рассказывала мальчику об их свойствах, и он внимательно слушал. Сигурд совсем не походил на других детей, которых она видела в Братталиде: те цеплялись за неё, болтали без умолку, или вообще убегали или проказничали. Сигурд был немногословен, как и она сама, а кроме того, очень внимательным и наблюдательным ребёнком. Когда он становился игривым, ей казалось, что это вызвано каким-то внутренним порывом или необычным пришествием. В такие моменты он начинал хохотать и смеялся сам с собой, и так заразительно, что Маргрет тоже хохотала, хотя не могла точно сказать, чем вызвано её веселье. Сигурда невзлюбили в Братталиде, и осенью после отплытия Бьёрна Эйнарссона Маргрет день за днём откладывала их обычный переезд в Братталид, когда они переправлялись через фьорд.

После смерти Марты Тордардоттир Маргрет неохотно жила в семье Осмунда. Молодую жену Осмунда звали Гудрунн, она казалось кроткой и скрытной девушкой, но, именно такие люди способны сильно любить что-то и также горячо ненавидеть. Так и произошло: после смерти сестры своего мужа Гудрунн возненавидела все то, что любила Марта. После осеннего тинга Осмунд провёл в постели остаток осени, его разбил паралич, и он так ослаб, что больше не мог читать законы. Преподобный Ислейф оставался с семьёй своего дяди, он проводил службы в церкви Тьёдхильд и отпевал умерших. Но священник больше не пользовался в Братталиде былым уважением. Гудрунн попрекала его за слабое зрение, называла его неуклюжим и неопрятным, а он в ответ обвинял её в чрезмерной гордыне. Через некоторое время преподобному Ислейфу пришла пора возвращаться в усадьбу своего брата Рагнлейфа, а это означало, что ему придётся дольше добираться до церкви Тьёдхильд и у него станет больше обязанностей. Поэтому преподобный Ислейф всячески откладывал свой отъезд. К тому времени он не особо жаловал Маргрет, так как после смерти Марты та перестала посещать его службы и исповедоваться.

Откладывая день за днём возвращение в Братталид, Маргрет размышляла о том, что они вполне могли бы перезимовать на Хуторе Стейнстраум, если бы летом хорошенько подготовились к зимовке. Но это было бы возможным при условии, что придёт короткая и снежная зима. А ещё лучше, если бы они заготовили побольше плавучего дерева и как следует обложили дерновыми пластами своё крохотное жилище. Ну и конечно, если после Рождества явится Колль и привезёт побольше мяса. Но он будет искать их в Братталиде, чем очень разозлит Гудрунн, которая каждый раз, как он появлялся, называла его "демоном той девки". И в этом случае преподобный Ислейф был всецело на стороне Гудрунн.

Итак, первые долгие зимние ночи пришли гораздо раньше, чем Маргрет обычно собиралась в Братталид. Если верить календарю, что Маргрет вела по зарубкам на палочке, то наступил декабрь, вот-вот должна быть служба на день Святого Колумбы, а через несколько дней придёт черёд дня Святого Андрея. Обычно они с Астой переправлялись через фьорд примерно в это же время. В самые первые годы Марта отправляла навстречу им работников, чтобы те помогли им перейти фьорд по льду. В те годы лёд быстро схватывался и поверхность фьорда становилась гладкой, так что можно было бегать на лыжах или коньках. Но в этом году сильные холода ещё не пришли, и поэтому они вчетвером вынуждены были оставаться на Хуторе Стейнстраум. Минуло ещё несколько дней, настал день Святого Николая, а за ним начался Рождественский пост. Они сели за утреннюю трапезу и Маргрет обнаружила, что у них осталось три круга сыра и немного вяленой тюленины. К тому же овцы уже не могли докопаться до травы из-за глубокого снега. Тогда Маргрет сказала Асте:
— Завтра возьмём два круга сыра и отнесём их Гудрунн Йонсдоттир.
Аста кивнула.

Но на следующее утро налетел снежный буран, так что снег залеплял глаза, и непогода бушевала весь следующий день, а на утро третьего дня у них остался один круг сыра, который они намеревались отнести в Братталид, и то им пришлось вырезать из круга кусочек. Маргрет раздумывала, чего никогда не случалось во времена Марты Тордардоттир, что она ещё может предложить хозяйке Братталида, чтобы к ним отнеслись радушно, или хотя бы открыто не попрекали, до тех пор, пока она не сможет соткать хоть сколько-нибудь полотна. Она перебрала свои пожитки в надежде найти какой-нибудь небольшой подарок и наткнулась на тесьму, что она плела на дощечках — кайма для шали из серых, голубых и белых нитей. Она аккуратно свернула находку и спрятала в свой узел.

Они решили, что Аста понесёт Бриндис и кое-какие пожитки за спиной, а ещё потащит на лямке по снегу суму из тюленьей кожи, куда они сложили прочую утварь. Маргрет и Сигурд погонят впереди пятерых овец и примерно до полудня они должны достигнуть Братталида. Но когда они вышли из дома, то увидели, что снега намело ещё больше, так что Сигурд не мог идти сам, и Маргрет придётся нести его за спиной, хотя мальчик был для неё слишком рослым и тяжёлым. Женщины одели свои короткие лыжи и пустили перед собой овец, а сами стали спускаться по склону холма на берег фьорда. Сигурд уселся на кусок полотна, концы которого Маргрет завязала у себя на шее и талии — именно так она носила маленького Гуннара. Овцы ослабели от голода, поэтому шли вперёд, не разбредаясь по сторонам. Но это также означало, что даже в самом лучшем случае по меньшей мере одна или две самых слабых овец не осилят весь путь до Братталида. В погожий летний день постройки Братталида из красного камня чётко просматривались на противоположном берегу фьорда и тени облаков пробегали по холмам. Иногда люди пересекали фьорд туда и обратно по нескольку раз за день, но в этот зимний день, когда вокруг раскинулась белая пустыня, так что даже глазу не за что зацепиться, они смотрели лишь вперёд, чтобы поскорее достичь цели.

Лишь однажды Маргрет оглянулась на Хутор Стейнстраум, и ей показалось что холм, с которого они спустились, нависает на ней. Скользкий лёд под её ногами будто бы понёс её вспять, хотя она шагала вперёд. Она очнулась от этого наваждения, взглянув на Бриндис, закутанную в лисьи меха с головой. Маргрет видела лишь как слабо колышется лисий мех от дыхания девочки, которая будет тихонько спать в тепле пока Аста идёт на лыжах. Маргрет не сводила глаз с мирно спящей в тёплых мехах Бриндис, так что, когда ей потребовалось отойти в сторону, чтобы вернуть отбившуюся овцу к стаду, она с нетерпением снова взглянула на спящую девочку и представила, будто сама лежит в тёплой постели или сидит у очага. В отличие от Гуннара, который постоянно ёрзал сидя у нее за спиной, Сигурд сидел тихо. Аста вышла вперёд пробивать овцам тропу через глубоки снег. Маргрет пришла мысль, что пока что им сопутствует удача в их путешествии через фьорд. Но она тут же вспомнила о своей удаче, что давно повернулась к ней спиной. Потом она подумала о Скули Гудмундссоне, а ещё она вспомнила, слова отца, который повторял, что когда удача поворачивается к тебе лицом, это значит, что она отворачивается от твоих соседей. Поглощённая этими мыслями, Маргрет заметила, что они прошли уже более половины пути.

Вскоре одна овца споткнулась, упала в снег и не смогла встать. Маргрет окликнула Асту, та оглянулась и увидела лежащую с закрытыми глазами овцу. Аста вернулась, подхватила обессилевшее животное подмышку и снова зашагала вперёд. И тут упала вторая овца, и нести её было некому. Маргрет подошла к ней и стала уговаривать её подняться и похлопала по боку, и действительно, животное поднялось, потому что овцы очень пугливы и не любят, когда их трогают руками. Но через пару шагов овца снова упала в снег, и Маргрет поняла, что её придётся оставить и животное замёрзнет насмерть.

Они двигались дальше и благополучно добрались до пристани Братталида, Маргрет поискала глазами кого-нибудь, кто помог бы ей, так как уже валилась с ног от усталости с тяжёлым Сигурдом Колльсоном за плечами, но никого не увидела, так что им пришлось самим взбираться по склону к дому Осмунда. Они остановились у загона, пристроенного к коровнику, и загнали своих овец к остальным животным, которые там находились, а также дать еле живым от усталости овцам по пригоршне сена из стога перед хлевом. Оглядывая постройки, Маргрет почувствовала что-то неладное, ей очень не хотелось заходить внутрь. Ей показалась, что если она останется стоять здесь, то с ней ничего страшного не случится. И лишь тогда она почувствовала, как смертельно устала во время этого тяжёлого перехода через фьорд. Аста тоже с трудом взобралась по склону и пыталась найти хоть одного человека, но никого не было видно.

И вот женщины подошли к двери большого зала Братталида, никто не кормил скотину в хлевах, амбары заперты, маслобойня тоже пустовала, никто не собирал снег, чтобы растопить его на питьевую воду. Аста толкнула плечом дверь и вошла внутрь, Маргрет последовал за ней. В зале было тепло и влажно, но темно, так как ни одна лампа не горела. Маргрет с Астой остановились и огляделись по сторонам. В хозяйской спальной нише зашуршали меха и раздался тонкий высокий голос:
— Кто это? Кто пришёл?
Маргрет прошептала Асте:
— Чувствуешь вонь? Так пахнет рвотная хворь, и даже спустя много лет я хорошо помню этот запах. А ещё я чую здесь несёт смертью.
Затем она громко сказала:
— Это Маргрет Асгейрсдоттир и Аста Торбергсдоттир. И нам страшно от того, что мы здесь видим.

— Было бы лучше, — ответила слабым голосом Гудрунн Йонсдоттир, — если бы вы остались голодать на своём хуторе. Зря вы явились сюда.
И она замолкла, без сил опустившись в меха. Аста положила Бриндис, укутанную в лисьи меха, на скамью, Сигурд сел рядом, и мать накрыла их шкурами и всем тем, что смогла найти поблизости, чтобы дети отогрелись. А затем они с Маргрет обошли все спальные ниши и осмотрели живых и мёртвых. Умер Осмунд, его дочь, две работницы и один работник. Гудрунн чувствовала себя неплохо, а её сын, Озур, казалось, спал. Работники были очень слабы, но похоже, шли на поправку, потому что рвотная хворь обычно протекала именно так: если человек не умирает в самый тяжёлый день болезни, то потом обязательно выздоравливает.

И хотя Маргрет и Аста опасались заболеть сами, но им пришлось позаботиться о больных и мёртвых. Аста вынесла тела Осмунда и остальных умерших из дома, и закопала их в сугроб до весны. Маргрет сходила в кладовую и принесла вяленой оленины и кислого молока. Из оленины она сварила похлёбку, а затем добавила туда несколько кусков баранины. К своему удивлению она отыскала немного соли и посолила похлёбку. Братталид считался богатой фермой, и когда летом на улице разводили костёр, например, чтобы вскипятить воду и постирать одежду после забоя скота, или выстирать полотно, то работницы иногда выпаривали соль из морской воды. А ещё она нашла большие запасы сушёных водорослей и дягиля, и добавила по горсти того и другого в котёл, чтобы похлёбка получилась густой и сытной. После чего Маргрет накормила больных — сначала давала бульон, а потом кусочки мяса и кислое молоко. Немного подкрепившись, обитатели Братталида стали постепенно оживать. Они рассказали, что шесть или семь дней назад преподобный Ислейф в сопровождении работницы отправился в усадьбу брата навестить заболевшего Рагнлейфа.

Покормив людей, Маргрет и Аста согрели воды и умыли больных, потому что все они покрылись засохшей рвотой и другими нечистотами. Женщины вымыли полы, протёрли скамьи, а затем собрали со спальных ниш все меха и шкуры и выбили их на улице. После чего растопили снег, чтобы под рукой был запас чистой питьевой воды. Они трудились весь остаток дня и половину ночи, так что когда обе добрались до спальной ниши, которую обычно делили на двоих, то еле передвигали от усталости ноги. Сигурда уложили с краю рядом с Астой, а Бриндис, закутанную в лисьи меха, поместили в середину. Когда они улеглись, Маргрет спросила Асту:
— Ты слышала историю о том, как во времена епископа Арнальда один гренландец Сигурд Ньяльссон обнаружил в Нордсетуре корабль норвежца Арнбьёрна?
Но Аста не знала этой истории. Тогда Маргрет сказала:
— Так вот, Сигурд сказал: "совершенно ясно, что смрадный дух комнаты, где люди умерли от болезни, губителен для живых".
На что Аста ответила:
— Ну что же, если он прав, то мы скоро узнаем это.
И обе уснули.

Следующие дни прошли также: они только и делали, что готовили пищу, прибирались и кормили скот. В Братталиде выстроили большой коровник, и этой зимой там заперли много коров. Шесть лошадей бегали на обнесённом каменной оградой лугу, овцы толпились в крытом загоне, как на Хуторе Гуннара. Каждый день с соседних ферм приходили по нескольку человек, они рассказывали новости и просили еды. Выяснилось, что на каждой ферме умерло по одному-два человека, но больше всех пострадали жители Братталида. У каждого пришедшего фермера Маргрет спрашивала, известно ли ему что-нибудь о преподобном Ислейфе или его работнице, но никто не слыхал новостей с фермы Рагнлейфа. Каждому просителю она щедро выдавала тюленье мясо и жир, пока Гудрунн не окрепла и не занялась этим сама. Гудрунн сильно потрясла смерть дочери, милой и приветливой девочки. Гораздо меньше она горевала из-за смерти Осмунда, так как ожидала, что её муж умрёт ещё осенью. Гудрунн не выпускала Озура из рук, а тот крепко цеплялся за мать. Маргрет хорошо понимала, что молодой хозяйке Братталида будет непросто управлять такой большой усадьбой.

Согласно календарю, что преподобный Ислейф сделал в Братталиде, наступило Рождество, хотя, по расчётам Маргрет, Рождество должно быть только через восемь дней. Гудрунн попросила Маргрет и Асту забить и поджарить двух овец для рождественской трапезы, как обычно делали в Братталиде и других богатых фермах на Рождество. Когда они стали разводить огонь, то Асту вырвало. Сначала рвотной хворью заболела Аста, а потом и маленькая Бриндис и через три дня обе скончались. Один из работников уже успел окрепнуть, он вынес из дома тело Асты вместе с Бриндис на руках и закопал в сугробе рядом с остальными мертвецами. Маргрет не брала никакая хворь, а Сигурд переболел легко, стараясь удерживать пищу в себе. Маргрет сказала Гудрун, что именно так можно вылечить больных, заставляя их пережёвывать и глотать пищу, чтобы они набирались сил. До сих пор они не получили ни одной весточки из усадьбы Рагнлейфа, и один работник, у которой там жила дочь, решил отправиться к Рагнлейфу и посмотреть как там дела и живы ли люди.

Однажды Гудрунн сидела в постели и пригубив немного бульона, спросила Маргрет:
— Как тебе удаётся заниматься своими делами, когда совсем недавно на твоих глазах умерла Аста Торбергсдоттир? Хотя люди говорят, тебе не привыкать, и это не первая смерть, что ты повидала.

Маргрет ничего не ответила.

Тогда Гудрун заговорила более безучастно, якобы с любопытством:
— Говорят, что ты так же равнодушно наблюдала как погиб твой любовник, хотя его кровь окропила твоё платье.

Маргрет сказала:
— Каждому довелось не раз иметь дело смертью. А если тебе не приходилось, то знай, — среди гренландцев очень мало таких людей как ты.

— Значит поэтому ты такая холодная?

Маргрет закатала рукав платья и обнажила руку. Кожа была бледная и сухая, под ней тонкий слой жилистой плоти. Маргрет поднесла руку к лицу Гудрунн и сказала:
— Многие смерти так истощили меня, что скоро я стану такой же костлявой, как сама Смерть. Вот тогда я и вправду околею.
Затем она взяла чашку с бульоном и ушла.

В тот же день из усадьбы Рагнлейфа вернулся работник и рассказал, что хотя Рагнлейф здоров, он всего лишь ушибся, поскользнувшись на льду. Но через пять или шесть дней после прихода преподобного Ислейфа многие домочадцы Рагнлейфа заболели. Кроме того, болезнь не коснулась самого Ислейфа и одного пожилого работника, который ухаживал за больными. В конце концов умерла Финна, жена Рагнлейфа, его младший сын Стейнтор, одна работница и её ребёнок, а также двое братьев, ещё мальчишек. Остальные выздоравливали. А когда в доме Рагнлейфа свирепствовала болезнь, кто-то проник в его амбар и вынес всю оттуда баранину, сушёное оленье мясо и кислое молоко, так что запасов провизии на ферме почти не осталось. Услыхав эти новости, Гудрунн разозлилась на Маргрет и отругала её за то, что та щедро раздавала пищу попрошайкам, и теперь чужие люди сыты и довольны, в то время как её родня вынуждена голодать.

Через день из Гардара прибыл посланник с весточкой от преподобного Йона для Осмунда Тордарсона. Узнав об кончине Осмунда, посланник ничуть не удивился, сказав, что об этом давно поговаривали в Гардаре. Он сообщил, что один фермер из Дюрнеса занял две пустующие фермы возле усадьбы Соларфелл и стал законоговорителем. Другие новости были следующими: от рвотной хвори особенно пострадали фермеры Хвальсифьорда, там умерло около двадцати человек. Ещё болезнь затронула южную часть Ватнахверфи и окрестности Херьёльфснеса. В Гардаре умело шестеро и тридцать человек выздоровели. Когда Гудрунн подсчитала всех известных ей умерших в Братталиде и Исафьорде, то насчитала двадцать пять человек. Она сказала:
— Наверняка кто-то ещё умер на отдалённых фермах, но мы узнаем об этом лишь после Пасхи.
Но всё оказалось иначе: большинство людей умерли как раз на самых больших фермах в густонаселённых районах. После того как посланник поговорил с Гудрунн, Маргрет отвела его в сторонку и спросила, не слышал ли он что-нибудь о Гуннаре и Биргитте, что живут на Хуторе Лавранса в Хвальсифьорде, но мальчик сказал, что не припомнит среди умерших таких людей. Тогда она спросила:
— А как насчёт Олафа Финнбогасона?
И на этот раз мальчик ответил, что среди мёртвых не было такого человека. Что касается района Ватнахверфи, то он протараторил, что болезнь забрала преподобного Николая и его "жену". Местные жители согласились, что Николаю точно минуло сто лет, потому что, когда его тело выносили из дома, он совсем иссох и скорчился словно младенец.

Не в последнюю очередь эта напасть оказалась тем хуже, что пришла в начале зимы, поэтому и люди, и скот были вынуждены много недель сидеть взаперти, пережидая снегопады и метели, и так до самой весны. Многие ослабленные болезнью умерли, а животные на фермах так долго голодали, что не все дождались прихода весны и издохли. Это была тяжёлая зима, смерти и голод не прекратились даже после Пасхи. В Хвальсифьорде умер Орм Гуттормссон, а также Астрид Гуннарсдоттир и Мария Гуннарсдоттир. Первая умерла в конце декабря, утром дня Святого Стефана, а вторая вечером в тот же день. Детские тела завернули в полотно, вынесли на улицу и закопали в сугробе. Биргитта подошла к Гуннару и рассказала ему о видении, что посетило её много месяцев назад, когда она увидела, как пропали все её дети, хотя она только что видела, как они собирали водоросли на берегу. А потом она сказала:
— Возможно Господь карает меня за мою материнскую гордыню, я так восхищалась красотой Гуннхильд, беззаботностью Астрид тем, как сильно меня любит Мария. И теперь я боюсь смотреть на остальных, и всеми способами пытаюсь усмирить свою гордыню и предотвратить дальнейшую кару.

Гуннар спросил, рассказывала ли она о своём видении кому-нибудь ещё, особенно преподобному Поллу Халльвардссону, и Биргитта сказала, что нет, так как боялась говорить об этом. Тогда Гуннар сказал:
— Конечно, священник может наложить на тебя епитимью или велит прочесть несколько молитв.

— Но, — сказала Биргитта, — когда я увидела пропажу детей, Йоанна была в моём чреве. И мне кажется, в тот момент она радостно пнула меня. И поэтому я отнеслась к ней как к несчастливому ребёнку, мне показалось, что она принесёт нам лишь горе, и все вокруг неё будут страдать от этого, хотя её саму это не коснётся.

— И поэтому ты даришь ей так мало любви и это заметно.

— Мне кажется, что она одна выживет, а остальные умрут. В отличие от других её не берёт эта болезнь, она то и дело ходит вокруг спальных ниш и с любопытством заглядывает в каждую.

Гуннар не считал, что эта болезнь чем-то отличалась от рвотной хвори, которая в прошлом не раз посещала их поселение, будто проклятье. Многие выживали, некоторые умирали, и никто не мог знать наперёд своей участи. Но всё же Биргитта продолжала считать Йоанну не от мира сего и по мере возможности старалась держаться от неё подальше.

***
Пришла долгожданная весна и преподобный Йон отправил в каждый район посланника с новостью о том, что на Пасху в Гардаре состоится праздничная служба и пир, дабы прихожане отпраздновали воскресение Господа, а также воскрешение душ умерших и начало их небесной жизни. Посланники поведали, что преподобный Йон говорил с обитателями Гардара и объявил, что Господь щедро вознаградит тех, кто терпит нужду и старательно трудится на этих бедных пустошах во имя Его славы.

В Гардаре жила женщина по имени Олоф, дочь Анны Йонсдоттир, которая вела хозяйство в главном зале Гардара, а Олоф ей помогала. Анна Йонсдоттир умерла в тот же год, когда приехал Бьёрн Эйнарссон, так что Олоф, которой исполнилось около двадцати зим, заняла её место и стала ухаживать за преподобным Йоном и преподобным Одуном, а также раз в три дня тщательно убиралась в покоях епископа. Так повелел ей преподобный Йон, ожидающий приезда нового епископа. Сам преподобный Йон переехал в крошечную тёмную келью, совсем не похожую на его прежнюю комнату, и всё убранство той каморки состояло из нескольких оленьих шкур, полотняных занавесок и маленькой лампы. В этой келье было достаточно места, чтобы преподобный Йон мог встать или лечь, и он проводил там довольно много времени, что вполне устраивало Олоф.

Преподобный Йон часто впадал в состояние, которое обитатели Гардара называли "не в духе", и когда он находился в этом состоянии, его раздражал каждый звук и лучик света, и он с подозрением оглядывал работников, будто что-то выискивал, и в такие моменты лишь одна Олоф могла к нему подойти. Обычно он удалялся в свою каморку, а когда выходил, то чувствовал некоторое облегчение. Он особенно гневался, когда говорил со своим управляющим Петуром, человеком примерно одного с ним возраста, и срывал на нём злость на него по любому поводу. Например, когда Петур сообщил ему о том, что две коровы благополучно отелились, а в другой раз сказал, что умерли семнадцать ягнят и коз, преподобный Йон воспринял обе новости с одинаковым негодованием. Поэтому все работники Гардара наблюдали за своим хозяином с особым вниманием, в отличие от работников других хозяйств. Они живо обсуждали за утренней и вечерней трапезой в каком настроении сегодня преподобный Йон. Преподобный Одун иногда довольно неожиданно уезжал в другие районы, и это случалось в основном тогда, когда преподобный Йон бывал "не в духе". Люди поговаривали, что обоих священников вряд ли можно было назвать друзьями, хотя и вражды между ними не наблюдалось.

Когда рвотная хворь посетила Гардар, многие жители резиденции епископа заболели, но некоторые нет. Преподобного Йона болезнь не коснулась, а преподобный Одун слёг, но потом выздоровел. Управляющий Петур был здоров, а Олоф заболела, и когда в один из дней преподобный Йон узнал об этом, то подошёл к Петуру, который возился с овцами и, как обычно, обругал своего управляющего. Преподобный Йон в ярости закричал:
— Воистину, Петур, ты одержим бесами и проклят Господом, и поэтому именно тебе следовало бы умереть и очутиться у себя дома — в аду!
И он продолжал:
— Меня посетил сон, в котором против тебя ополчились все земные и морские твари: сначала тебя затоптали лошади, потом коровы подняли на рога, а потом по тебе прошлись стада овец. Тебя раздавили моржи, а киты унесли всё что от тебя осталось в морские глубины. Но даже после этого в твоём сердце всё равно осталась крупица зла, так что тебя следовало бы бросить среди ледяных пустошей.
И хотя Петур был смелым человеком, его очень напугала эта речь и он в ужасе отшатнулся от своего хозяина, чем ещё больше разозлил преподобного Йона. До сих пор священник говорил с Петуром тихим низким голосом, а теперь преподобный Йон совался на высокий крик, так что все вокруг услышали, к ним подбежал пожилой работник и увёл священника подальше. Кто-то бросился звать на помощь преподобного Одуна, и, хотя дверь в его комнату была заперта, но, на стук он не отозвался, и его нигде не смогли найти. Когда Олоф почувствовала себя легче и поднялась с постели, настроение преподобного Йона улучшилось, и он даже вознаградил Петура несколькими овчинами. Посчитав выздоровление Олоф настоящим чудом, преподобный Йон решил отпраздновать это событие и устроить на Пасху пир.

Преподобный Йон находился в предвкушении будущего праздника и, как показалось людям, перестал хандрить и раздражаться. Ему доставило особое удовольствие обойти все сундуки в кладовой, он достал превосходный алтарный покров и шёлковые настенные занавеси, которыми велел украсить стены собора. Также он позаботился о своём облачении, выбрав две разных ризы: одна белая, расшитая золотом для утренней службы, а вторая золотая с алой каймой для вечерни. Эти облачения бережно хранились и поэтому выглядели как новые, за исключением пары потёртостей на изгибах ткани. Определившись с облачением, преподобный Йон вынул из сундуков всю алтарную утварь, что хранилась в Гардаре и выбрал самые лучшие предметы, без вмятин и повреждений, а затем своими руками вычистил их прекрасным мягким песком, специально привезённым для этих целей несколько лет назад. После чего он отправился на кухню и осмотрел амбары с провизией. Преподобный Йон провёл учёт всей провизии и старинных сосудов с вином. Он вынес несколько бочонков с мёдом и вином, которые хранились ещё со времён епископа Арни.

Праздник приближался, и казалось, преподобный Йон совал свой нос везде, он заглядывал в комнаты для гостей, и наблюдал, как работницы выбивают оленьи шкуры и подметают полы. В преддверии Страстной Пятницы настроение преподобного Йона настолько испортилось, что Олоф стало казаться, что работники вздрагивали, когда он входил, а управляющий Петур и вовсе избегал священника. Тогда Олоф подошла к двери комнаты преподобного Одуна, постучалась и громко окликнула священника, так что тому пришлось отворить дверь и впустить её. Девушка поведала преподобному Одуну что по её мнению следует предпринять для того, чтобы люди остались довольными предстоящим пиром, но она не могла поступать как ей вздумается, так как преподобный Йон её хозяин, а она всего лишь его работница. Преподобный Одун был очень несговорчив, так что Олоф просидела с ним всё утро Страстной Пятницы и не уходила, хотя священник просил оставить его в покое. Наконец, он нехотя согласился сделать то, что от него требовалось и выпроводил Олоф.

Тем вечером Олоф приготовила для преподобного Йона особенный ужин из нескольких блюд, она принесла их в его комнату, хотя он не мог съесть столько всего за одну трапезу. После того как она вышла, то, как обычно, притворила дверь. Затем преподобный Одун подпер дверь так, чтобы преподобный Йон не смог сам выйти из комнаты. Священник просидел взаперти в своей каморке до самого утра Пасхи, и хотя порой он кричал, но в остальное время вёл себя тихо. Когда его выпустили, то он пребывал в хорошем расположении духа, так что люди, что съехались в Гардар, с радостью приветствовали преподобного Йона и заметили как хорошо тот выглядит, и даже преподобный Полл Халльвардссон обрадовался, увидев Йона в добром здравии и хорошем настроении.

Многие гренландцы принесли в дар церкви самые ценные свои вещи, они складывали их на алтарь перед фалангой мизинца Святого Олафа в качестве благодарности за то, что Господь позволил гренландцам пережить зиму. Торкель Геллисон пожертвовал табурет, вырезанный из дерева, росшего в Иерусалиме. Его прадед привёз этот табурет из Ирландии, где он оказался после крестовых походов. Дерево покрывали резные изображения чудных животных на восточный манер. Торкель радовался, что вместе с женой пережил эту зиму.

Снэбьёрн и его двое выживших сыновей пожертвовали складной алтарь из слоновой кости, который привезли из Франции. Мужчины из их семьи всегда брали этот алтарь в морские путешествия и считали, что он приносит им удачу. Снэбьёрн благодарил Господа за то, что помог выжить его детям, хотя его сын Сигтрюгг и две невестки умерли.

Магнус Арнасон не смог принести свой дар в церковь, так как он пожертвовал своего великолепного чалого жеребца. Коню исполнилось пять зим, и он был высок и хорошо подходил как для верховой езды, так и для разведения. Это был лучший жеребец из его отборного табуна, который даже превосходил своего родителя — знаменитого серого жеребца Торкеля Геллисона. Магнус благодарил Господа за то, что выжила его сожительница, а также его работники. Прежнюю жену он взял из скрелингов, и она умерла много лет назад.

Новый законоговоритель Бьёрн Болласон даровал особое кресло для священника, чтобы тот мог сидеть во время службы. Высокая спинка этого кресла была сделана из разных пород дерева, причём плавучее дерево для него собирали по берегу несколько лет. Спинку украшали резные фигуры орла — знак Святого Йона и медведя — знак Святого Колумбы. Люди посчитали это самым ценным подарком, как и самым полезным, так что многие хотели взглянуть на это кресло.

Вигдис с Хутора Гуннара и Хутора Кетиля преподнесла чашу из мыльного камня, на внешних стенках чаши можно было разглядеть рельефные изображения двенадцати апостолов, взявшихся за руки. Когда-то дно чаши украшал лик Иисуса Христа, но Вигдис приложила немало усилий, чтобы стереть его, так как она посчитала, что грешно наливать в такую чашу кислое молоко или бульон, и таким образом скрывать лик Сына. Эта чаша всегда хранилась на Хуторе Кетиля, и никто уже не мог вспомнить, откуда она взялась и когда.

Рагнлейф и вдова его дяди, Гудрунн Йонсдоттир преподнесли подарок вместе, пожертвовав пару моржовых бивней, Осмунд Тордарсон хранил эти бивни много лет, с тех пор как последняя группа охотников вернулась из Нордсетура. Кроме того, Рагнлейф и Гудрунн во всеуслышание объявили о своём намерении пожениться на будущее Рождество. Некоторые осудили их за излишнюю поспешность, но другие наоборот, посчитали, что гренландцам сейчас не до учтивых ухаживаний, к тому же и сама Гудрунн, и большая усадьба Братталид не может долго оставаться без внимания рачительного хозяина, и особенно в период летних работ.

Гуннар Асгейрссон и Биргитта Лаврансдоттир преподнесли великолепную длинную ризу, сшитую из красного шёлка. Люди разглядели, что нижняя часть ризы сшита из нескольких кусков ткани хитрой скрытой строчкой.

Остальные, и их было большинство, преподносили дары попроще, например домотканое полотно и тесьму, меха и тюленьи шкуры. Многие оставляли свои пожертвования возле алтаря в под покровом ночи, желая остаться неизвестными. И среди этих даров был прекрасный резной кубок из оливкового дерева, завёрнутый в кусок полотна с каймой из голубых и белых нитей. Маргрет Асгейрсдоттир поставила этот кубок среди остальных даров, и это была последняя вещь, что напоминала ей о Скули Гудмундссоне.

После преподношения даров преподобный Йон провёл первую службу, преподобный Одун помогал ему и прочёл следующую молитву:

"Господи, мы лежим в наших домах, обложенных дёрном

Словно в могилах, припорошенных снегом

И мы взываем к Тебе в своих молитвах так же громко

Как раздаются голоса мёртвых

Господь, для нас ты ломаешь льды

И растишь зелёные травы

И посему мы выходим из своих домов

И поём Тебе гимны".

Но многие посчитали новую молитву преподобного Одуна не такой удачной, как предыдущие. И лишь несколько человек похвалили её.

Главной темой обсуждений в этот праздничный день, помимо болезни и суровой зимы, стал Бьёрн Эйнарссон. Люди вспоминали его поступки и диковинные вещицы, что он привёз с собой, а также разнообразные наряды Солвейг, ведь для каждой погоды у неё был особое платье. Гренландцы, что интересовались кораблями и лодками, а в особенности жители Хвальсифьорда, обсуждали плавные обводы и резьбу, украшавшую его корабли. Фермеры из Ватнахверфи припомнили, как Бьёрн выбрал себе самых лучших лошадей в их округе. Торд из Сиглуфьорда с благодарностью отзывался о продуктах, которые отправил ему Бьёрн во время голода зимой 1388 года, исландец не поскупился и отдал всё самое лучшее и свежее из своих кладовых, а всё старое и негодное оставил себе. Люди пересказывали истории Бьёрна о Риме и Иерусалиме, о Франции и Исландии, упомянули и Эйнара, который всегда встревал в рассказ и что-то дополнял. Преподобный Одун запомнил шутки, что отпускал Бьёрн, когда приехал разбирать спор между ним и жителями Альптафьорда о месте проведения церковных служб. Другие гренландцы помянули Колльбейна Сигурдссона и его нелепые попытки разобрать какой-нибудь спор, когда в итоге обе стороны чувствовали себя в дураках. Все соглашались, что по сравнению с Колльбейном, Бьёрн выполнял свои обязанности должным образом. А те, кому не довелось познакомиться с Бьёрном, или они видели его лишь издали, рассказывали соседям, что слышали об исландце. Люди даже поспорили, кто больше увёз товаров из Гренландии: Бьёрн на своих четырёх кораблях или Торлейф на единственном судне, и дело дошло чуть ли не до драки. В итоге к концу вечера некоторым показалось, что такие иностранцы, как Бьёрн слишком хороши, чтобы существовать на самом деле, они стали сомневаться, а выдумка ли всё это: он сам, его корабли и истории, и его приезд Гренландию. А может он вообще не человек, а призрак, либо ангел, или даже бес, который явился к гренландцам чтобы искушать их или, наоборот, облагоденствовать. А когда гости стали расходиться по своим комнатам или палаткам, люди припомнили другие странные случаи, свидетелями которых они были сами или их знакомые.

Прихожане разошлись и после короткого отдыха уже в темноте отправились на вечернюю службу, на которую преподобный Йон надел золотое облачение, а преподобный Одун снова прочёл свою новую молитву, и по-прежнему многим людям она не понравилась, но находились и те, кто нахваливал её пуще прежнего, скорее всего они просто развлекались, задирая соседей.

После окончания второй службы в большом зале установили столы и расставили на них различные закуски. Люди со своими чашами и блюдами расселись по скамьям вдоль стен, или даже садились на пол. Главным образом все считали это собрание хорошей возможностью обменяться новостями или замыслами, либо послушать истории. Преподобный Йон сидел на своём высоком кресле над чашей кислого молока и резной ложкой, разглядывая простых гренландцев, так как согласно обычаю, самые зажиточные фермеры заняли место поблизости от священника. Однако он не прикасался к пище, и поэтому остальные фермеры тоже не начинали трапезу, а сидели тихо и терпеливо ждали. Вскоре преподобный Йон оглядел одного за другим каждого фермера, так что человек чувствовал себя неловко и отводил взгляд. Некоторые высматривали среди собравшихся преподобного Полла Халльвардссона, преподобного Одуна или Олоф. Но Олоф сидела за столом для работников, преподобный Полл Халльвардссон бедовал с несколькими фермерами из Ватнахверфи, а преподобного Одуна нигде не было видно. Наконец Торкель Геллисон почтительно обратился к преподобному Йону:
— Преподобный, ваше блюдо наполнено доброй пищей, и после стольких трудов вы, должно быть, проголодались.
Люди обратили внимание, что Торкель обратился к священнику с должным уважением и похвалили его за красноречие. Однако, преподобный Йон лишь взглянул на свою чашу и не прикоснулся к еде. А когда Торкель снова собирался что-то сказать и уже было открыл рот, преподобный Йон заявил:
— Я хочу рассказать вам историю.
И начал свой рассказ:

— Во фьорде Ставангер, что в Норвегии жил молодой человек по имени Альф. Когда ему исполнилось двадцать семь зим, он отправился в путешествие, сначала побывал в Дании, а потом в Германии. В германском городе Ахен он пришёл ко дворцу епископа и попросил встречи с прелатом, но охрана у ворот избила его и прогнала прочь. На следующий день случилось то же самое: он вернулся ко дворцу и сказал, что хочет видеть епископа, и стража вновь поколотила его, на этот раз палками, и прогнала от ворот. На третий день он снова появился у дворца, и как только стражники узнали его, они тут же набросились на молодого человека и стали его бить. Тем временем из ворот дворца выехал епископ, который отправился на охоту вместе со своей свитой. Он увидел драку и приказал своему управляющему отозвать стражу. После чего этот германский епископ подъехал к Альфу верхом, взглянул на него свысока, и увидел в его глазах такую святость, что спешился и велел отнести молодого человека в свой дворец. Пока Альф лечился от побоев, епископ много раз беседовал с ним о разных священных делах, так что очень впечатлился тем, как хорошо Альф разбирается в церковных вопросах. Когда юноша выздоровел, тот епископ возвёл его в высокий духовный сан и пожаловал ему один из приходов, что находился на его землях. Преподобный Альф прослужил там шесть лет, пока не достиг тридцати трёх лет, возраста Господа нашего Иисуса Христа, когда Его распяли в Иерусалиме за наши грехи. И всё это записано в епископских анналах города Ахена. А кроме того, жители Ахена посчитали за чудо, что преподобный Альф своим появлением совершенно преобразил их епископа, молодого человека, погрязшего во грехе, и привёл его к добродетели. Ещё в прошлом году их епископ наплодил четырёх ублюдков и каждому даровал по приходу, хотя они были всего лишь неразумными младенцами. И преподобный Альф заявил, что узнал об Ахене во сне, когда он шёл по дороге, а до этого он ни разу не слышал названия этого города.

Те, гренландцы, что слушали преподобного Йона, заёрзали на скамьях, потому что мало поверили в чудесные способности епископа Альфа. Да, он был хорошим епископом, но на святого совсем не походил, так как не совершил в Гренландии ни одного чуда. Некоторые даже начали трапезу, потому что гренландцы считали, что когда кто-то рассказывает историю, есть не возбраняется. Преподобный Йон продолжал.

— И вот пришло время преподобному Альфу покинуть Ахен, хотя епископ и многие горожане очень опечалились, узнав об его отъезде. Они преподнесли ему много богатых подарков, большую часть которых он пожертвовал собору Ахена, а себе оставил всего лишь малую часть. Итак, он отправился в Бремен, намереваясь оттуда по морю добраться до Бергена, а затем в Нидарос.

В один весенний день преподобный Альф выступил в Бремен, он облачился в простую монашескую рясу и взял с собой осла, на которого навьючил тюки с подарками для епископов, что повстречает на своём пути. Он отказался от охраны, заявив, что полностью уповает на Господа, который защитит его. Первый день прошёл без происшествий и преподобный Альф достиг одной святыни, у которой пожелал помолиться. В сумерках к нему подошла красивая женщина в богатых и ярких нарядах. Она заговорила с ним робко и невинно, но он сразу же разглядел её обманчивую натуру и признал в ей шлюху, поэтому ответил ей приветливо и завёл с ней беседу. В итоге та женщина раскаялась, сняла с себя богатые одежды и облачилась в простое рубище и в тот же час решила посвятить свою жизнь служению Господу. На следующее утро преподобный Альф продолжил своё путешествие.

К вечеру второго дня преподобный Альф понял, что им с ослом придётся заночевать у дороги, так как до ближайшего города было ещё далеко. И тогда он отыскал укромное местечко, стреножил осла и опустился на колени для вечерней молитвы. И пока он молился, явились воры и стали снимать с осла поклажу, ведь там было много ценных вещей. Но преподобный Альф так истово молился, что даже не заметил этого. А когда осёл почувствовал, что его освободили от тяжелого груза, среди которого была святыня — реликварий с челюстью Иосифа Аримафейского, то животное громко взревело, так что у человека от такого рёва волосы поднялись бы дыбом. Но вместо того, чтобы прервать свои молитвы, преподобный Альф воскликнул: "О, маловерное животное, твои вопли напрасны, потому что никогда не обратят сердца наших обидчиков к добродетели и никого не призовут нам на помощь. Помолись лучше нашему Творцу, чтобы он вразумил этих воров!" Так что преподобный Альф продолжил молитву, а осёл замолчал. Наступило утро, и он обнаружил возле дороги два своих тюка полных поклажи и связанных вместе, и ни одна вещь не пропала. Преподобный Альф взвалил тюки ослу на спину и они отправились дальше.

На третий день они подошли к городу Кёльну, где находится великолепный большой собор. Уже в сумерках они прошли городские ворота, которые затворяли на ночь, и отправились к собору. Но как только преподобный Альф ступил на улицы города, на него напали убийцы с кинжалами, они заявили священнику, что хотят убить его и забрать всё добро. Злодеи сбили его с ног и достали оружие. Преподобный Альф не стал кричать от ужаса, он спокойно смотрел на убийц и тихо сказал ослу: "Ну вот, надеюсь, скоро мы окажемся на Небесах". И так случилось, что в тот час над городом разразилась буря, вспыхнула молния и ударила вожака убийц, так что он рухнул наземь и ослеп. Остальные так испугались, что попятились и преподобному Альфу удалось подняться на ноги. И тогда норвежский священник бросился с кулаками на убийц и многих лишил чувств, а затем продолжил путь к собору, где его поджидал сам епископ Кёльна и радушно поприветствовал гостя. Епископ сказал, что три ночи его посещали сны о преподобном Альфе: первый сон о шлюхе, второй о ворах, и третий об убийцах. И в каждом сне преподобный Альф проявил себя как праведник, ибо именно такой человек способен отвадить от греха, уповать во всём на Господа и сразиться с врагами Господа даже голыми руками. Преподобного Альфа приняли в соборе, и он прожил там около года, беседовал с епископом и помогал ему проводить службы в этом великолепном храме.

Преподобный Йон замолк и притронулся к своей чаше с кислым молоком. Собравшиеся на пиру сочли это историю хорошей, а кто-то даже спросил, неужели это тот самый Альф, которого они хорошо знали. И тогда люди вспомнили, что преподобный Йон прожил в Гренландии около двадцати трёх лет, и, хотя эти годы не казалось таким уж большим сроком, но гренландцы всё же похвалили священника за пир и за разумное управление епископским хозяйством Гардара, которое он поддерживал в хорошем состоянии, и сделал гораздо больше, чем в своё время Ивар Бардарсон. А когда люди наговорились на эту и на другие темы, все разошлись спать.

***
После этого праздника пришла весна, резко потеплело и быстро взошла зелёная трава. Дождей почти не было, но снежный покров растаял и обильно увлажнил землю, так что трава росла густой и сочной. Маргрет Асгейрсдоттир вместе с Сигурдом засобирались на Хутор Стейнстраум, и упаковала свои пожитки. А когда Маргрет обсуждала с работником, что она берёт с собой и как следует загрузить лодку, к ней подошла Гудрунн Йонсдоттир и заявила:
— Осмунд умер, а значит здесь многое изменилось. Со времён Марты Тордардоттир эта ферма обеднела. К тому же многие работники переезжают на ферму Рагнлейфа, а тебя тут мало знают и у тебя почти не осталось знакомых. Советую тебе поискать для зимовки другое место, либо вернуться к своему брату в Хвальсифьорд, что кажется мне самым разумным. Но чтобы люди не считали меня скупой, я отдам тебе не пять твоих овец, а семь, причём все они должны оягниться.
Она стояла перед Маргрет, ожидая благодарности. Но Маргрет сказала:
— Я ждала чего-то подобного, потому как со дня моего приезда сюда ты относилась ко мне без должного уважения, хотя я выходила всех больных в этой усадьбе, и без моей помощи все бы умерли. На мой взгляд лишняя пара овец — ничтожная плата за смерть Асты Торбергсдоттир.
Её овец отогнали вниз по склону холма к пристани, погрузили в лодку и Маргрет уехала.

Но, как оказалось, Господь не закончил испытывать гренландцев. После праздника люди разъехались по домам и некоторые заболели. Больные жаловались на рези в животе, их рвало, они обильно потели и много времени проводили в нужнике. Первые больные появились в округе Ватнахверфи и Дюрнесе вскоре после пира, а потом заболели люди из других районов, умерло несколько стариков и детей. Затем болезнь посетила Братталид и Хвальсифьорд, а потом попала в Херьёльфснес. И хотя умерло немного народу, но, тем не менее, эта болезнь не прошла даром, потому что вместо того, чтобы трудиться на лугах, разбрасывая навоз, фермеры сидели по нужникам. Многие не смогли отправиться на летнюю охоту на тюленей, так что охотники добыли меньше тюленей, чем обычно. Но трава на лугах росла густой и высокой, и правы оказались священники, которые говорили в церковных проповедях, что если Господь отнимает у человека одно, то вознаграждает другим. На Хуторе Лавранса заболели все, но старый Лавранс так ослабел, что через три дня умер. Домочадцы, что собрались вокруг его тела удивлялись, как сильно он исхудал за эти дни: кожа покрывала кости, а плоти будто в помине не было, хотя в своё время Лавранс был крепким мужчиной. Что касается других ферм в Хвальсифьорде, то больше всех пострадало хозяйство Полла Халльвардссона, а людей, что не ходили в церковь, болезнь почти не коснулась, и многие это заметили.

С Хутора Лавранса на тюленью охоту обычно отправлялись Финн, Гуннар и Олаф, но в этом году Гуннар и Олаф болели животами, так что Финну придётся ехать одному, он тоже болел, но уже восстановился. Колльгриму ещё не исполнилось двенадцать зим, но он был крепким и высоким парнем, весь в Хаука Гуннарссона, он подошёл к Биргитте и стал умолять мать отпустить его вместе с Финном на тюленью охоту. Биргитта не разрешила, но Колльгрим неустанно донимал её в течение трёх дней, что она наконец позволила ему ехать, но не сказала об этом Гуннару, который с трудом мог поверить в то, что парень будет себя хорошо вести. А ещё меньше Гуннар верил в способность Финна держать Колльгрима в узде, так как Финн сам часто провоцировал мальчишку, вместо того, чтобы его оберегать.

Но, тем не менее, перед отъездом на охоту, Колльгрим по своей воле подошёл к матери и поклялся, что будет во всём слушаться Финна, не делать глупостей и изо всех сил постарается не посрамить их семью и Хутор Лавранса. Биргитта часто говорила, что Колльгрим совершает злые поступки не потому что у него дурные помыслы, просто он очень увлекается, но затем раскаивается как никто другой. Так она часто оправдывала его проделки. И в тоже время она не была уверена, что эта тюленья охота обойдётся без происшествий, и жалела о том, что разрешила ему ехать.

Вечером после отъезда Финна и Колльгрима, Гуннар почувствовал себя чуть получше, он попросил Хельгу принести ему в постель чего-нибудь перекусить, так как из-за этой болезни люди испытывали такой голод, что некоторые называли эту хворь голодной болезнью. Но, тем не менее, какой бы голод не чувствовали больные, они отказывались принимать пищу, потому что не знали придаст ли еда сил или, наоборот, принесёт одни мучения. Гуннар с аппетитом поел бульона — он был горячим и очень вкусным, его сварили из кайры, которая угодила в силки Финна, а ещё для жирности добавили ласты тюленя и приправили травами. Пока Гуннар ел, Хельга села рядом и поведала о шалостях Йоанны. Когда Биргитта отлучилась в нужник, девочка забралась на кучу вычесанной шерсти и раскидала шерсть по залу, а затем испугавшись своего проступка, взяла веретено матери и попыталась сучить нить. Йоанна скручивала все что попадалось под руку: вычесанную шерсть, грязную нечесаную шерсть, и всякий сор. Хельге показалась это очень забавным, и даже Гуннар рассмеялся. Он покончил с бульоном и попросил Хельгу прислать Колльгрима, так как Гуннар хотел кое-что поручить сыну, но Хельга опустила глаза. Гуннар спросил, что опять натворил этот мальчишка, и Хельга сказала:
— Ничего такого, о чём мы не знаем, но мама очень переживает, потому что отпустила его вместе с Финном на тюленью охоту.

Несмотря на рези в животе, Гуннар соскочил с постели и принялся бранить жену, которая только пришла из маслобойни, где резала на куски молодой сыр. Биргитта тоже потупила взор, потому что хорошо знала причину гнева Гуннара. После этого Гуннар не разговаривал с женой шесть дней. Оба беспокойно ждали вестей с тюленьей охоты, причём в эти дни Биргитту не посещали ни сны, ни видения, что её немного успокаивало.

Гренландцы обычно охотились на тюленях следующим образом: они подходили на гребных лодках к устью Альптафьорда и прятались там среди шхер, пока с юга не покажутся большие стада тюленей. Затем лодки выстраивали в линию и пытались загнать одну или несколько групп животных в маленькие заливы или бухточки, где их можно заколоть или забить, а затем быстро втащить в лодку, пока животное не пошло ко дну. Эта работа была слишком ответственной, поэтому во избежании каких-нибудь выходок Колльгрима Гуннарссона, Финн связал его запястья и привязал их к планширю лодки, он велел мальчику сидеть тихо и просто наблюдать. Таким образом Колльгрим просидел в лодке три дня, Финн отвязывал его только вечером, когда лодки вытаскивали на берег, а охотники разделывали тюленьи туши и вываривали тюлений жир. Когда Финн развязывал мальчика, то говорил ему быть поутру возле лодки, когда придёт время выходить в море, потому что Финн не станет упускать добычу и терять время. Так что ночью Колльгрим был предоставлен сам себе.

В одну из таких ночей Колльгрим гулял меж группами охотников и поглядывал по сторонам, и вот какие-то охотники окликнули парня и спросили как его зовут. Он смело подошёл и глядя людям в глаза, сказал, что любому должно быть известно, что он Колльгрим Гуннарссон с Хутора Лавранса, что в Хвальсифьорде. Он приехал сюда поохотиться на тюленей вместе с Финном Тормодссоном, которого они, конечно же, хорошо знают. Кто-то рассмеялся, а один сказал:
— Так значит твой отец знаменитый Гуннар, тот самый, что живёт на бедной ферме, которая к тому же досталась ему благодаря жене?

— Всякое бывает, любой может лишиться своего имущества. Но лишь проницательному человеку дано увидеть, что мы вернём себе потерянное.

— Сдаётся мне, что Гуннар Асгейрссон — убийца и дурак, и все фермеры Ватнахверфи до сих пор не нарадуются, что избавились от него.
И охотники рассмеялись, но не громче того, кто это сказал.

Тогда Колльгрим нагнулся и поднял большой камень, и уже размахнулся для броска, но человек, что стоял рядом, успел поймать его руку, так что камень с резким щелчком угодил в ближайший валун.

Тогда тот же охотник сказал:
— Ну что же, щенок похож на пса. Пришло время тебе кое с кем познакомиться.
И он сделал шаг в сторону, за ним на камне сидел молодой человек и ел мясо, а затем поднял глаза. То был крепкий темноволосый парень, но с таким ангельским лицом, что Колльгрим на несколько мгновений залюбовался им. Охотник громко крикнул ему:
— Это тот, кто бросит свой камень, мальчик, и этот лихой парень живёт на Хуторе Гуннара, его зовут Йон Андрес Эрлендссон. А если он чего-то захочет, то его не остановить твоим камушком.

— Послушай, Офейг Торкельссон, всё что я сейчас хочу, так это спокойно доесть мясо, а ты разорался у меня над ухом, — сказал Йон Андрес и взглянул на Колльгрима. Хотя для своих лет Колльгрим был довольно рослым парнем, но он всё равно выглядел как мальчишка. Йон Андрес Эрлендссон уже возмужал, и ростом и шириной плеч походил на взрослого мужчину. Он сурово посмотрел на Колльгрима, а затем отложил в сторону свою миску и сказал:
— Известно ли тебе, мальчик, что твой отец смертельно ранил троих моих братьев, и они корчились в муках, пока им не посчастливилось умереть, а тот злодей, Финн Тормодссон, придумал ту западню, в которую они угодили?

— Я знаю, что твой отец и мать отдали троих сыновей и получили большую ферму. И, как тогда сказали люди, получили почти задаром.
Колльгрим всё ещё не мог отвести глаз от Йона Андреса.
— А что скажешь насчёт другой истории, когда твоего отца и его вторую шлюху обглодали псы. Кого из соседей обвинишь на этот раз?

Офейг снова засмеялся и сказал:
— Я всё же думаю, этот парень наполовину лисёнок. Он первым делом думает как бы побольнее укусить, чем унести ноги.

Колльгрим перевёл взгляд на него.
— Ты собираешься убить меня, Офейг Торкельссон? Прижмёшь меня к своему пузу и задушишь?
Дело в том, что Офейг Торкельссон был грузным парнем. Колльгрим снова наклонился и поднял другой камень.

Тогда Йон Адрес и сказал:
— Не хочу начинать драку с мальчиком. Мы заметили незнакомца и просто окликнули, чтобы узнать твоё имя. И не думали, что у тебя могут быть с нами общие дела. Лучше вернись к Финну Тормодссону и забудь о нашей встрече.

В глубоких сумерках Колльгрим оглянулся по сторонам, так как в это время дни очень длинные, дело было в начале июня, накануне дня Колума Килле (Святого Колумбы). Он заметил на берегу несколько птиц, которые расхаживали между группами охотников. Колльгрим резко вскрикнул и взмахнул руками, так что птицы испуганно поднялись в воздух, а мальчик бросил камень, как его учил Финн, и одна птица упала. Затем он обернулся к Йону Андресу и сказал:
— Вот такой я мальчик.
И, будто бы нехотя, пошёл прочь и пару раз оглянулся на ходу. Один из гренландцев, что стоял рядом с Офейгом, сходил к воде и поднял сбитую Колльгримом птицу. Когда он вернулся и показал её, все увидели, что у птицы разбита голова.

На следующее утро Финн Тормодссон снова привязал Колльгрима к планширю, и они отплыли. В третий день было решено загонять тюленей в Хвальсифьорде и Камбстедфьорде, и, согласно обычаю, ни один охотник не уезжал до окончания охоты, чтобы убедиться, что северные фермы получат столько же добычи, что и южные. Однако, Финн решил ненадолго отлучиться на Хутор Лавранса, чтобы поменять одежду, так как весь промок и вымазался в крови и тюленьем жире.

Перед восходом солнца, когда они подходили к Хутору Лавранса, Финн взглянул на Колльгрима и сказал:
— Если Гуннар уже поправился, то скорее всего он выйдет, увидит нас и не позволит тебе продолжить охоту.

Колльгрим ответил:
— А ты что же, этого и хочешь?

Финн оскалился и сказал:
— Мне ты нисколько не мешаешь, а вот людям из других районов похоже да.

— Тогда может людям из других районов не стоит меня оскорблять и угрожать?

— Или может они просто не ведают что творят. Люди из других районов сами себе на уме.

— И даже несмотря на это, охотничья жизнь мне по нраву. Странно, что мой отец и Олаф не любят охоту.

Финн высадил Колльгрима на берег недалеко от Хутора Лавранса и сказал, что скоро вернётся. Так и случилось, он вернулся уже в другой одежде, а также принёс сменную одежу для Колльгрима. Мальчик запрыгнул в лодку, Финн снова привязал его к планширю, и они молча в рассветных сумерках вернулись обратно к устью фьорда. Их поездка не отняла много времени, так что Финн скоро занял место в шеренге лодок, что гнали тюленей на острова в устье Эрикова фьорда. Колльгрим нетерпеливо и с любопытством поглядывал на Финна, но тот так и не рассказал, что видел на Хуторе Лавранса.

В этот раз они загнали стадо тюленей в удобную широкую бухту с резко сужающимися берегами и песчаным пляжем в конце. В этом случае требовалось всего несколько лодок, чтобы выгнать животных из воды прямо на песчаный берег, где они окажутся беспомощными под копьями гренландцев. Но широкое устье бухты казалось обманчиво глубоким, и охотники не решились бить тюленей в воде копьями, так как опасались, что животные утонут и держали копья при себе. Тем временем кто-то из охотников рядом с лодкой Финна не устоял перед искушением, ведь вокруг кишели тюлени, можно было протянуть руку и прикоснуться к их скользким телам. Гренландец опустил копьё в спину ближайшего животного — жирного, почти взрослого тюленя. Животное дёрнулось и древко копья выскользнуло из рук охотника, и тот, не раздумывая, потянулся к копью, лодка качнулась на волне и он очутился в воде посреди стада тюленей. Взбудораженные этим происшествием животные заметались, и больше половины тюленей пробились через шеренгу лодок и ушли в открытое море, так что добычи оказалось немного, к тому же погиб человек, его копьё утонуло, а пустую лодку разбило о камни.

Среди этой суматохи Финн дотянулся до Колльгрима и развязал ему руки, чтобы мальчик мог удерживать равновесие в качающейся лодке. А когда охотники выгнали животных на берег, Финн вручил Колльгриму короткое копьё, и мальчик бросился к беззащитным животным и стал колоть копьём тюленей прямо в их открытые глотки. Кровь хлынула на его руки и древко, так что копьё стало таким скользким, что его невозможно было крепко держать. Тогда Колльгрим схватил большой камень и принялся крушить этим оружием тюленьи головы, не жалея ни бурых взрослых тюленей, ни белых детёнышей. После того, как со всеми тюленями было покончено, Финн и ещё один охотник подошли к Колльгриму и похвалили его, ведь мальчик убил около двадцати пяти тюленей, а этого достаточно, чтобы жители одной фермы не голодали с осени и до самого Рождества. И тогда Финн сказал:
— Сегодня утром я сказал Гуннару Асгейрссону, что ты больше помогаешь мне на этой охоте, нежели мешаешь, и это чистая правда.

На следующий день они загоняли тюленей на самом севере поселения, где люди жили очень бедно и в основном питались тюленьим и китовым мясом. У них не было своей церкви, и они держали всего несколько собак. Проведя там ночь, охотники разъехались по своим фермам, а Финн с Колльгримом вернулись в Хвальсифьорд с пятнадцатью тюленями, часть туш они погрузили в лодку, а остальные тянули на буксире. И пусть добычи оказалось не так много, как они рассчитывали, но Колльгриму всё равно казалось, что его вот-вот завалит горой тюленьего мяса и жира. Финн сказал Гуннару, что Колльгрим не доставлял никаких неудобств и ничего не натворил. После этого Гуннар долгое время поглядывал на сына с непривычным чувством удовлетворения.

Скоро состоялась служба на день Святого Варфоломея, солнце стояло высоко и хорошо припекало, но, казалось, что трава в Хвальсифьорде тянула влагу глубоко из-под земли, так что травы продолжали расти и зеленеть. То же самое наблюдалось и в других районах, так что этим летом Гуннар всё чаще стал отпускать Колльгрима на охоту вместе с Финном. Они ловили птиц в силки или охотились на зайцев и лис, и так получилось, что Колльгриму особенно нравилось охотиться в Эйнаровом фьорде, хотя зверей и птиц там водилось немного. Именно на охоте в тех местах Колльгрим мельком увидел церковь Ундир Хёфди, Хутор Гуннара и Хутор Кетиля, и рассмотрел людей, что там жили. Финн заметил любопытство парня, но ничего не сказал Гуннару. Лето прошло без происшествий, к осени овцы сильно растолстели и набрали вес. К началу зимы гренландцы наконец-то перестали страдать больными животами, по крайней мере никто не слышал, чтобы кто-то всё ещё болел, поэтому люди стали устраивать пиры чаще, чем обычно.

***
Маргрет Асгейрсдоттир вместе с Сигурдом жила на Хуторе Стейнстраум до окончания лета, а потом пасла своих овец на северном берегу Эрикова фьорда. Они переправилась через реку, которую называли Ленточная река, она впадала во фьорд близ его истока. Маргрет тащила на спине их пожитки, вела за руку Сигурда и гнала овец дальше на юг по берегу фьорда. Она останавливаясь на каждой ферме и предлагала хозяевам свои услуги, ведь она хорошо плела и ткала, а также готова была отдать пятерых из своих двенадцати овец и ягнят в качестве оплаты за зимний постой. И, прежде чем добраться до Братталида, Маргрет обошла все фермы по берегу реки, что располагались между Эриковым фьордом и Исафьордом. Ей повезло, и она с Сигурдом осталась зимовать на одной ферме, где обитала пожилая пара, их придурковатый сын и несколько работников, но работницы у них не было. Но так уж вышло, что старая хозяйка очень любила посплетничать и обсудить новости, и Маргрет показалась ей слишком молчаливой. Но, тем не менее, весной они договорились, что если Маргрет не найдёт себе подходящего места на следующую зиму, то может вернуться сюда.

Той зимой Гуннар продолжил выделку пергаментов и упражнялся в письме. И хотя он занимался этим две предыдущие зимы, но этой зимой он добился заметных успехов в написании текстов, чем в прошлые годы. Этой зимой он записал всё, что помнил о своём дяде Хауке Гуннарссоне, о его путешествиях в Нордсетур и Маркланд и последнем плавании вместе с английским монахом Николаем на север. На самом деле это была довольно кропотливая работа, совсем не похожая на его прежние зимние занятия, когда он с удовольствием прял и ткал. Биргитта Лаврансдоттир не разделяла его нового увлечения и жаловалась на беспорядок, который он невольно устраивал. Олаф Финнбогасон и вовсе считал затею Гуннара пустым и бесполезным занятием.

Тем летом Сигурду перевалило за девять зим, он выглядел крепким и здоровым, как его мать Аста. Мальчик старательно помогал Маргрет в работе на Хуторе Стейнстраум, и она души в нём не чаяла. У Сигурда была отличительная черта: он был способен предвидеть какое-нибудь событие и мог предугадать что-то, что ещё не случилось за миг до этого. Маргрет казалось, что этот дар, должно быть, достался Сигурду от отца, Куимиака, которого Аста звала Колль. Куимиак не появлялся около двух лет со времени смерти Асты Торбергсдоттир, и Маргрет не рассчитывала увидеть его снова. Скрелинги в чём-то походили на диких животных: то они приходили каждый год, а потом по непонятной причине пропадали, чтобы через какое-то время вернуться или пропадали навсегда. Гренландцы иногда обсуждали исчезновение северных оленей и животных помельче, таких как зайцев и лис, которые год назад были повсюду, а сейчас их нет. В любом случае, Маргрет не интересовало, где пропадает Куимиак, она вспоминала о нём лишь иногда, глядя на Сигурда.

Хутор Стейнстраум и их дом совсем обветшал. Из-за долгих суровых зим дерновые пластины, которыми обкладывали внешние стены дома, пришли в негодность и дёрн всё сильнее осыпался под воздействием ветров и дождей. Маргрет не знала, как правильно резать и укладывать дёрн, её умения в этом деле сильно уступали навыкам Асты, которая время от времени неуклюже подновляла стены. Утварь, что они оставляли здесь и то, что они принесли с собой, например чаши и ложки, а также покрывала, тоже поизносилась. Старики, у которых Маргрет зимовала, ничего не дали ей, так как сами жили бедно. И хотя Маргрет оставила им трёх годовалых овец, барана и двух беременных овец, старик-хозяин с сожалением вздохнул, глядя на пятерых овец, которых Маргрет уводила с собой. Старуха спрятала в сундук всю тесьму, что сплела Маргрет за зиму (они об этом договаривались), и ничего не оставила Маргрет, хотя даже Гудрунн из Братталида всегда что-то дарила ей. Но стариков можно было понять, так как они ходили чуть ли не в лохмотьях, а хозяйка много лет мучилась от болей в ногах и руках, и поэтому не могла ни прясть, ни шить. Одежда Маргрет и Сигурда также постепенно приходила в негодность, ведь на Хуторе Стейнстраум у Маргрет не было ткацкого станка. В общем, ни у Маргрет, ни у Сигурда не было ни знаний, ни умений, чтобы привести их хозяйство в надлежащий вид. Их овцы разродились четырьмя здоровыми ягнятами и давали много молока, и поэтому Маргрет удалось сделать много сыров.

В середине лета к ним приехал на лодке работник из Братталида, преподобный Ислейф передал с ним весточку о том, что он совсем ослеп и сидит дома за закрытыми дверями, потому что из-за света у него начинались мучительные головные боли. Он передаёт Маргрет своё благословение, а также вяленую тюленину с последней охоты, и это мясо пришлось очень кстати. А ещё он пообещал прислать им осенью оленины. Работник рассказал немало сплетен о Рагнлейфе и Гудрунн. По его словам, эти двое плохо ладили друг с другом, но были рады владеть такими большими фермами и поэтому держались вместе. Гудрунн почти не заботилась о преподобном Ислейфе, хотя он приходился родным братом Рагнлейфу. Иногда священнику даже не приносили ужин, а когда кто-то напомнил ей об этой оплошности, Гудрунн сказала: "Ну ладно, значит утром съест в два раза больше". И она не разрешила работницам кормить его до утра. И действительно, преподобный Ислейф стал совсем беспомощным и очень брюзгливым, и к тому же не делал никакой работы по хозяйству. А работы было полно: люди без отдыха раскидывали по лугам навоз, починяли каменные изгороди, пасли овец и делали сыры. Слишком мало работников для столь обширной усадьбы.

Услышав это, Маргрет задумалась и сказала, что тогда Гудрунн может понадобиться её помощь по осени. Работник с сомнением посмотрел на неё и сказал, что лучше бы Маргарет поискать другую ферму, так как для всех любимчиков Марты Тордардоттир настали трудные времена, и их обвиняют в малейших провинностях. А Рагнлейфу совсем нет до этого дела, как и до многого другого: он обращается со своей единственной оставшейся в живых дочерью от первой жены как с работницей, хотя девочке всего десять зим. Они сидели молча, а затем Маргрет снова озвучила свою мысль:
— А как тогда преподобному Ислейфу удалось отправить столько тюленины?

Работник пожал плечами и улыбнулся. Он помолчал, а затем сказал:
— У преподобного Ислейфа есть среди работников друзья. Ну а у нас, если можно так сказать, есть свои интересы.

— Но Гудрунн Йонсдоттир рассердится на вас.

— На фермах полно работы, так что хозяева всё же ценят наши руки. Ну и пусть сердится, ничего она нам не сделает.

Затем разговор коснулся другой темы. Недавно в Братталид приехал новый законоговоритель, и его встретили с большим почётом. Его звали Бьёрн Болласон, он был довольно молод, не более двадцати пяти зим от роду. К этому времени он уже женился, и они с женой растили дочь и двух сыновей, причём жена оказалась старше его на пять зим. Бьёрн носил богатые наряды и выглядел честолюбивым человеком, он пожелал встретиться с преподобным Ислейфом и провёл с ним много времени. Оказалось, преподобный Ислейф обучал его законам, так как Бьёрн не знал и половины того, что должен знать законоговоритель. Поговаривали, что Гудрунн хочет отправить священника к Бьёрну, так как преподобный Ислейф понравился законоговорителю, хотя сам Ислейф никуда не хотел ехать. И пусть об этом не говорили вслух, но между работниками ходили сплетни. В конце концов седовласый работник растёр пальцами кисти, так как был уже давно не молод и у него болели кости, а затем сказал:
— Да уж, люди совсем измельчали. Отправить слепого священника и родного брата на попечение посторонних людей, и ещё при этом сомневаться.

Скоро работник уехал, пообещав ей разузнать, требуются ли на других фермах работницы на зиму. Маргрет сказала Сигурду, что чувствует себя необычайно опустошённой, возможно из-за нежданного гостя и болтовни, так как до этого они долгое время жили в тишине вдали от ферм и людей. Маргрет не припоминала, чтобы говорила что-то подобное ещё кому-нибудь, даже Скули Гудмундссону. На самом деле она всегда была молчаливой, и даже слишком, и многие люди, что её знали, всегда жаловались на её привычку молчать. Но в отличие от всех остальных, Сигурд был тоже очень скуп на слова, почти совсем как она сама, и поэтому ей иногда приходилось приложить немало усилий, чтобы разговорить мальчика.

А кроме того, также в отличие от всех остальных, кого она знала, Сигурд время от времени очень сердил её, и это обычно случалось когда мальчик чем-нибудь очень увлекался, и не мог оставить своё занятие, даже если в это время нужно было что-то сделать или помочь по хозяйству. Однажды Маргрет подоила овец и поставила чан с молоком в тени дома. Она приготовилась вести овец на пастбище, но одна молодая овечка испугалась резкого жеста Маргрет и бросилась в сторону. Маргрет оглянулась в поисках Сигурда, чтобы тот вернул испугавшуюся овцу к остальным. Тем временем мальчик забавлялся, швыряя камешки в воду. Маргрет окликнула Сигурда, но тот даже не повернул головы и продолжал игру. Он не отреагировал на её окрик, и, будто зачарованный, стоял и бросал камни. Другой случай произошёл ранним утром в один из августовских дней, когда мальчик не поднялся с постели, а продолжал лежать с открытыми глазами, не замечая Маргрет. Тогда она очень хотела дать ему затрещину, и в конце концов ударила его, после чего он оказался помогать ей и не стал есть. Но, тем не менее, он продолжал упрямо поступать по-своему, не зря люди говорили, что привычки не зависят от возраста, и Маргрет решила больше не наказывать мальчика.

Вскоре после этого происшествия неожиданно явился Куимиак. Он сильно изменился, и теперь выглядел уже не как молодой парень, а как взрослый мужчина в расцвете сил. По обычаю скрелингов с его верхней губы свисали две тонкие пяди усов, а кроме того, он носил ещё более роскошные меха. Скрелинг поднялся по склону холма, когда Маргрет загоняла овец на ночь. Он заметил её, но не заговорил с ней, так как скрелинги не имеют привычки болтать с женщинами без веского повода. Куимиак оглядел ферму и отворил дверь их неказистого жилища. Маргрет поняла, что он ищет Асту и Бриндис, и попыталась объяснить ему жестами, что они умерли от болезни. Куимиак замер и долго смотрел на Маргрет, и ей показалось, что скрелинг ошарашен этой новостью, и тут из дома вышел Сигурд.

Увидев мальчика, скрелинг широко улыбнулся, и Маргрет показалось, что Куимиак подумал, что мальчик тоже умер. Сигурд не привык к гостям, к тому же совсем не узнал отца и подбежал к Маргрет, уткнувшись ей в платье. Куимиак шагнул к ней, взял мальчика за плечи, оттащил его от женщины и повернул к себе. Она сказала:
— Встань прямо дитя, ведь это твой отец. Хоть он долго отсутствовал, но ты должен помнить его.
Куимиак выглядел очень довольным: он пощупал ладонь мальчика между большим и указательным пальцем, похлопал его по бокам, а затем положил руку ему на макушку и остался удовлетворён ростом Сигурда. Скрелинг затараторил что-то на своём языке, не переставая улыбаться. Затем он вынул из-за пазухи меховую рубаху, точно такую же как у него, только поменьше. Она была пошита из лоскутов белых кроличьих шкурок и серебристых лисьих шкур, уложенных ёлочкой. Куимиак протянул её Сигурду, который взглянул на Маргрет и взял рубашку. Маргрет сказала:
— Какой замечательный подарок, Сигурд. Должно быть, твой отец привёз эту рубаху из Нордсетура или восточных земель. Ни у одного мальчика нет такой.
Сигурд поблагодарил Куимиака по-норвежски, и скрелинг, похоже, понял суть его ответа.

Тогда Куимиак протянул мальчику руку, и Сигурд, взглянув на Маргрет, вложил свою ладонь в его. Подумав, что это какой-то обычай скрелингов, Маргрет кивнула и улыбнулась, а затем опешила, увидев, что Куимиак вдруг потянул за собой мальчика. Сигурд стал упираться и тогда скрелинг с лёгкостью поднял его и потащил подмышкой. Ребёнок закричал, зовя Маргрет на помощь, но она стояла будто зачарованная и не могла ни ответить мальчику, ни сдвинуться с места. Она вдруг отчётливо вспомнила, что стояла в таком же оцепенении, когда на её глазах убили Скули Гудмундссона, словно это произошло не шестнадцать лет назад, а буквально вчера. Она очнулась лишь когда Куимиак с Сигурдом спустились к лодке, и тогда Маргрет бросилась вниз по склону напрямую через заросли ивняка, споткнулась и упала. В конце концов она закричала, но Куимиак не обратил на неё внимания, а затолкал кричащего мальчика в свою кожаную лодку. Маргрет поднялась на ноги и снова бросилась вниз, и когда наконец спустилась к воде, то лодка уже отошла далеко от берега. Она услыхала испуганный голос Сигурда, что далеко разносился над водой, мальчик звал её на помощь, и она слышала его крики до тех пор, пока кожаная лодка не исчезла из вида.

***
Этим же летом в церковь Святой Биргитты прибыли двое посланников из Гардара: управляющий Петур и работница Олоф. Они беседовали с преподобным Поллом Халльвардссоном остаток дня, весь вечер и утром следующего дня, и в конце концов преподобный Полл Халльвардссон отправился вместе с Петуром и Олоф на их лодке в Гардар и прибыл в резиденцию епископа. Нельзя сказать, чтобы фермеры Хвальсифьорда сильно удивились этому событию, но всё же некоторых это потрясло, так как они привыкли часто посещать церковь, а отдельные фермеры навещали преподобного Полла Халльвардссона чуть ли не каждый день.

Когда преподобный Полл Халльвардссон приехал в Гардар, то нашёл преподобного Йона запертого в своей каморке, как и говорила Олоф. Девушка отперла дверь и как только преподобный Полл Халльвардссон вошёл, ему в нос ударила вонь, что стояла в этой крохотной комнате. Преподобный Йон сидел у стены совершенно нагим, его кожу покрывали свежие царапины от ногтей, похоже он истязал себя. Увидев вошедшего священника, преподобный Йон поднялся, и, как обычно, высокомерно поприветствовал его. Преподобный Полл Халльвардссон поздоровался с собратом. Он ни разу не видел в Гренландии нагого человека, разве что на юге, где люди купались в горячих источниках, ведь в Гренландии очень холодно. Преподобный Йон вознаградил его епископским поцелуем в щёку и протянул руку, чтобы преподобный Полл Халльвардссон опустился на колено и поцеловал его перстень. Но перстень на пальце отсутствовал, хотя раньше преподобный Йон никогда его не снимал. Преподобный Полл Халльвардссон с трудом опуститься на больные колени, и поцеловал палец Йона. Безумный священник бесстыдно стоял, опустив руки по бокам, казалось, он совсем не чувствовал холода, хотя его кожа посинела. Преподобный Полл Халльвардссон поднялся на ноги и упёрся головой о потолочную балку.

Преподобный Йон произнёс:
— Ну что же, добро пожаловать, Полл Халльвардссон. Подозреваю, ты пришёл просить денег, ведь ты только и удумаешь, как бы ещё украсить свою церковь за счёт скудных средств нашего епископства.

— Нет, что ты. Церковь Хвальсифьорда в полном порядке, и даже дом священника...

— Однако, какое отвратительное было зрелище.

— О чём ты?

— После того, как его вынесли, там была такая мерзость! В спальной нише поселились мыши, они сплели из его волос гнёзда и нагадили в его одежду. Люди сказали, что ему сто пятьдесят лет, да и она не сильно моложе. Кто-то сказал, что лишь рвотная хворь смогла одолеть его, а всё из-за церковных реликвий.

— Каких реликвий?

— Реликвий, что они украли из Гардара после кончины епископа Арни. Вот почему они прожили так долго. Они спрятали украденное в своих спальных нишах, которые испускали свет, исходящий из этих реликвий. Многие это видели. А потом мыши растащили святые реликвии по своим луговым гнездам и пришла рвотная хворь, и эти бесы умерли, как обычные люди! — и священник расхохотался.

— Все эти истории кажутся мне старинными небылицами. Действительно, преподобный Николай и его жена жили бедно и дожили до глубокой старости, но всё что о них сплетничают — неправда.

Преподобный Йон улыбнулся и сказал:
— И в самом деле? Ну что же, у тебя есть дурная привычка указывать мне что правда, а что ложь. Ты постоянно поправляешь меня и перечишь каждому моему слову в своей вежливой манере. Показное смирение и самодовольство — такие же грехи, как и остальные.

— Какие остальные?

— Конечно, ты хочешь знать, ведь все считают тебя любопытным человеком.

— Может быть тебе полегчает после исповеди или совместной молитвы?

— И даже доски сгнили, погрызенные мышами. И вот ещё, послушай: псы обглодали их кости.

— Преподобный Николай не держал ни одного пса.
Их разговор продолжался в том же духе, то о преподобном Николае, а иногда о том, как Полл Халльвардссон за эти двадцать пять лет при любой возможности предаёт своего собрата. Причём Полла Халльвардссона больше удивила не манера, в какой вёлся разговор, и даже не нагота священника, а то, как убедительно тот доказывал тайный грех Полла Халльвардссона: на протяжении этих долгих лет фламандский священник только и делал, что с большим удовольствием испытывал терпение преподобного Йона, подрывал его уверенность в себе и принижал его авторитет среди гренландцев. И даже, может быть, когда он видел, что Йон поступает несправедливо, то потакал ему и тайком радовался. Наконец преподобный Йон спросил гостя чего он тут топчется, и священник вышел, отправившись на поиски преподобного Одуна.

Он подошёл к двери комнаты преподобного Одуна и постучал, но никто не отозвался. Полл Халльвардссон немного подождал и уже было хотел идти, но появилась Олоф и сказала ему шепотом:
— На самом деле он внутри и потом скажет, что спал, либо увлёкся работой или молился, и поэтому не слышал тихого стука. Нужно стучать очень громко, чтобы он не выдержал и понял, что вы не уйдёте.
И она громко заколотила в дверь, примерно после двух дюжин ударов дверь чуть приоткрылась и в щёлку выглянул преподобный Одун. Когда он увидел Олоф, то уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом заметил преподобного Полла Халльвардссона и попятился, чтобы впустить его. Когда Олоф сделала шаг вперёд, желая войти, Одун поспешно закрыл дверь перед её носом.

Преподобный Полл Халльвардссон прежде не бывал в нынешней келье преподобного Одуна. Это была хоть и маленькая, но удобная комната с маленькой лампой для освещения и большой лампой для обогрева. Столом служила старая дверь на козлах, рядом стоял добротный трёхногий табурет. Грязный пол покрывали два слоя оленьих шкур, другие шкуры лежали кучей в углу вместо лежанки. На стенах крючки из оленьих рогов, на которых висела праздничная риза и повседневное облачение священника. На естественной полке, что образовывал верх каменной стены, в ряд стояли фигурки, вырезанные из моржовых зубов. Полл Халльвардссон насчитал тринадцать фигур и разглядел, что это Христос и двенадцать апостолов. Каждая фигура помечена своим знаком: два скрещенных ключа, крылатый лев и так далее, но почему-то апостолы были одеты как гренландцы. Полл Халльвардссон замер, с восхищением разглядывая фигурки. Казалось, оба священника ждали, пока кто-то из них не заговорит первым. Наконец преподобный Одун сказал:
— Я спал, потому что недавно вернулся с юга, где обходил церкви. А завтра или послезавтра собираюсь в Дюрнес.

— И ты уехал на юг когда это произошло?

— Так уж вышло, что я уехал за день до того, как ему стало совсем худо. Мы с Олоф думали, что ему полегчает.

— Но ведь была ночь, когда он разбушевался в соборе и сорвал настенные занавеси. Тогда он впервые появился в зале голым, так что Петур и другие работники побоялись приблизиться к нему, но лишь Олоф, эта молодая девушка...

— Разве в моих силах успокоить его? Когда другие не могут подойти к нему, то и я не могу.

— Но ты бросил его на попечение работников и мальчиков, так что теперь о его позоре и безумии узнают все.

Преподобный Одун хотел было продолжить оправдываться, он насупился, сунул руки в карманы рясы, но потом сказал:
— Я признаю свою вину и благодарю тебя, за что, что ты сурово осуждаешь мои ошибки.
Затем священник сел на свой табурет и склонился над столом, намереваясь заняться работой, словно Полла Халльвардссона тут вовсе не было. Преподобный Полл Халльвардссон вдруг понял, что ещё долго не вернётся в Хвальсифьорд, так как убедился, что его надежда переложить управление делами епископства на преподобного Одуна оказалась тщетной. Поэтому он молча вышел из комнаты и увидел поджидающую его Олоф.

Поллу Халльвардссону, пусть и неохотно, пришлось вникать в дела Гардара, он по-хозяйски говорил с Петуром, Олоф и другими работниками, расспрашивал людей об их обязанностях. В Хвальсифьорде всё было иначе, у него было всего двое работников: Магнус Горбатый и работница Гунна, которой помогала её племянница, живущая неподалёку на ферме Святой Биргитты. Все они хорошо знали свои обязанности, а Полл Халльвардссон занимался своей работой: церковную десятину и лепту Святого Петра он складывал в один чулан, так как всё это требовалось доставить в Гардар. Во второй чулан он клал то, что было необходимо для него самого и его работников. Он старался наполнять эти два чулана равномерно, а когда церковный чулан наполнялся, он отвозил его содержимое на хранение к преподобному Йону в Гардар. Когда преподобный Йон жаловался на скудную десятину, то в следующий раз Полл Халльвардссон добавлял в церковные пожертвования что-нибудь из собственного чулана. В последнее время ему пришла мысль составить перечень всего того, что хранилось в обоих чуланах и он начинал писать список. Но всегда выходило так, что его внимания требовали и другие, более важные дела, так что он никак не мог закончить учёт.

Теперь он взялся за бухгалтерские книги преподобного Йона, записи в них велись очень тщательно, и даже тот день, когда Йон сорвал занавеси в соборе, был отмечен записью. Там упоминалось о здоровье всех коров, овец, лошадей и работников. Сколько мяса и кислого молока взято из амбара на утреннюю трапезу. Сколько мер полотна выдано такому-то работнику, и так изо дня в день, с тех пор как Йон и Альф, "чумной священник" Петур и сам Полл Халльвардссон прибыли сюда на корабле из Бергена. Каждая исписанная мелким почерком страница содержала записи примерно за год, а в конце каждой четверти года подводился итог собранных товаров в счёт десятины, предназначенной для архиепископа в Нидаросе. И хотя почерк преподобного Йона был очень хорош, но Полл Халльвардссон с трудом разбирал суть его записей, хотя достаточно долго просидел у окна, пытаясь вникнуть в расчеты, но никак не мог понять как преподобный Йон получает ту или иную цифру, хотя на первый взгляд всё казалось довольно просто. Однако Полл Халльвардссон понимал, что он уже давно не молод, ему исполнилось около сорока пяти зим, его глаза видели уже не так хорошо, и поэтому во время службы он предпочитал читать по памяти, а не по книге.

Просидев над книгами Йона ещё немного, он решил осмотреть большой зала Гардара, в самом углу которого он сейчас находился. И хотя окружающая обстановка была ему хорошо знакома, в этот раз священник оглядел зал совсем другими глазами. Каменный пол устилал свежий мох, который, должно быть, меняли раз в две или три недели, а может и чаще. Полл Халльвардссон не знал, скоро ли вытаптывают мох и меняют заново, но убедился, что мха требовалось очень много. Над головой темнели очень старые деревянные потолочные балки, в своё время привезённые из Норвегии. Как и корабельные мачты, эти балки вытесали из ели, и за прошедшие триста лет они давно почернели от дыма. А вдруг они сломаются? А если загорятся? А если за то время, что он распоряжается тут делами, они рассыпятся в труху? Фермеры Хвальсифьорда тщательно осматривали церковь Святой Биргитты в поисках гнили либо трухи и не давали ей распространяться дальше, а также заранее меняли дерновые пластины на новые, пока старые ещё держали форму. Но церковь Святой Биргитты была самой новой, её построили то ли восемьдесят, то ли девяносто лет назад, и местные жители очень ей гордились. Люди приезжали в Гардар, гуляли по резиденции епископа и восхищались её убранством, и думали, что так будет всегда. Но за эти двадцать пять лет, что преподобный Йон вёл свои хозяйственные записи, Полл Халльвардссон не заметил ни единой строчки о ремонте. И действительно, ведь Гардар строили на века. Но что, если эти века вот-вот закончатся? И в самом деле, стоит только мягкому и сухому мху на полу загореться, огонь легко перекинется на сухие потолочные балки.

Затем он обвёл взглядом гобелены и настенные занавеси. Они тоже истлели и истёрлись. Вся ткань в лохмотьях и дырах, кое-где заштопанных, но не везде. И даже из угла, где он сидел, можно разглядеть заплаты и швы, наложенные на старые стежки. Похоже, что даже лучшим гренландским рукодельницам не под силу восстановить гобелены. Рассматривая один из гобеленов, у священника навернулись на глазах слёзы: Христос с крестом на плече едва успел пригубить воду, когда человека, что подал ему чашу, сбили с ног и вода пролилась на камни. Преподобный Полл Халльвардссон поднялся, чтобы прикоснуться к этой картине, но подойдя ближе, увидел, что шерстяные нити того и гляди разойдутся от лёгкого прикосновения. На другом гобелене он разглядел изображение Святой Луции [9], которая стояла, держа в протянутых руках блюдо с глазами, но теперь на месте блюда зияла дыра. И как быть с этими занавесями, если он прикажет их снять? Конечно, на этот счёт должны быть какие-то правила, и если бы он в своё время выучил их, то сейчас бы не сомневался. Но он никогда не обучался управлению.

Каменные стены выглядели довольно крепкими, но по опыту церкви Святой Биргитты Полл Халльвардссон хорошо знал, что если за сырым летом приходит суровая зима, то камни в стенах будто по волшебству покрываются трещинами. А дёрн, которым обкладывали каменные стены чтобы утеплить помещение, удерживал влагу на поверхности камня до самого лета. К тому же, в отличие от Европы, камни в Гренландии довольно быстро трескались и крошились. А жить в доме с каменными стенами, не обложенными дёрном, было невозможно из-за холода.

После он обратил внимание на скамьи, где сидели работники за вечерней трапезой. В Гардаре проживало много народа. Конечно, Полл Халльвардссон мог заглянуть в бухгалтерскую книгу преподобного Йона, где должно быть записано точная численность работников, но он догадывался, что это число слишком велико. И очень скоро все эти люди, чьи имена он даже не знал, придут к нему и спросят — что им делать сейчас. Что может быть хуже, если он даже не знал, чем они занимаются? Но гораздо раньше, сегодня вечером, работники займут места на этих скамьях в ожидании трапезы. И Полл Халльвардссон ощутил на плечах гораздо более тяжкий груз ответственности: ведь с этого дня он должен заботиться об их пропитании и одежде, как о здоровье их тел и душ.

Олоф стояла в дверном проёме и заметила, как Полл Халльвардссон оглядывает убранство зала. Девушка подошла к священнику и встала перед ним, почтительно опустив глаза. Она сказала:
— Преподобный, Гудлейф и Бьярни подрались. Бьярни повредил плечо, так что не может таскать тяжёлые чаны Ингиборг. Управляющий Петур хочет избить их обоих за устроенную драку, но преподобный Йон всегда велел мне докладывать о подобных наказаниях.

— Кто такие Гудлейф, Бьярни и Ингиборг?

— Ингиборг — повариха, Бьярни — её помощник. Гудлейф — старший брат Бьярни, вроде как придурковатый. Петуру следовало бы избить Гудлейфа, но он решил наказать обоих, иначе Гудлейф не уймется и снова подерётся с Бьярни, когда эти две снова встретятся.

— А как с ними обычно поступают?

— Иногда их наказывают, а порой нет, всё зависит от настроения преподобного Йона.

— У Бьярни есть комната?

— Он спит на кухне, преподобный, и приглядывает за очагом. Гудлейф — скотник, он ночует в хлеву вместе с остальными.

— Найди Бьярни комнату для сна, а Гудлейфа отправь ко мне.

— Прямо сюда, в зал? Преподобный Йон не позволял уличным работникам заходить в зал.

— А где же он тогда с ними разговаривал?

— Он говорил лишь с Петуром.

— Пусть приходит, поговорим у порога.

Вскоре он вышел за порог и понял, что поступил опрометчиво, увидев во дворе множество работников. Похоже, они собрались поглазеть на драку, так что его разговор с Гудлейфом услышит множество ушей.

Тем временем один работник направился к дверному проёму, а остальные уступили ему дорогу. Невысокого роста, широкоплечий с густой соломенной бородой, а когда он снял шапку, Полл Халльвардссон заметил на макушке внушительную лысину. Работник быстро окинул священника оценивающим взглядом и потупил взор. Полл Халльвардссон непривычно громко для себя произнёс:
— Итак, Гудлейф, расскажи мне, из-за чего ты подрался со своим братом.

— Да, преподобный. Мне немого стыдно. Жаль, что я не оторвал ему голову. Я и так нищий и почти ничего не имею. А он что же, может разгуливать в моих чулках и рукавицах, распоряжаться ими и бросать на улице?

— Мне кажется, не стоит убивать родного брата из-за такого пустяка, если, конечно, ты всерьёз хочешь оторвать ему голову.

— Так значит для вас это пустяк? — и Гудлейф взглянул Поллу Халльвардссону в глаза.
— А как насчёт того, что он спутался с моей женой? И это правда, хотя оба не признаются, лукавят и лгут. Они молчат, когда надо отвечать быстро, и тараторят, когда следует помолчать. Вы, конечно же, скажете мне, что это тоже пустяк.

— Нет, это не пустяк, но ты подвёл повариху, потому что теперь некому таскать её чаны.

— Да, преподобный, то же самое говорит мне жена, да и повариха всегда набрасывается на меня с кулаками, потому что ей нравится этот змеёныш Бьярни. Ингиборг то и дело угощает его лучшими кусками, а он таскает их моей жене, так что эти двое пируют и любятся тайком от меня. Но я простой скотник и я не приношу ей ничего, кроме коровьего дерьма на подошвах. Меня даже не пускают в зал на трапезу, и я стою с блюдом в руках у порога.

— Гудлейф, ты должен знать, что награда ждёт нас не в земной жизни, но...

— Да, преподобный, я знаю. В этом вы правы.
Гудлейф отвернулся, и Поллу Халльвардссону показалось, что они оба понимают, что скотник не осмелился бы говорить таким тоном с преподобный Йоном. Священник с усилием расправил плечи и, повысив голос, что тоже стоило ему немало труда, заставил Гудлейфа повернуться. Он сказал:
— Гудлейф, я не отпускал тебя. Управляющий Петур хочет избить тебя за эту драку, так как считает, что иначе ты не станешь держаться от Бьярни подальше.

— Нет, преподобный, не стану. Я не оставлю его в покое, пока Бьярни не уяснит, что моё, а что его. Так что пусть меня бьют, меня это не остановит.
После чего Гудлейф повернулся и быстрым шагом пошёл прочь вниз по склону холма, но собравшиеся во дворе люди не смотрели на него, они наблюдали за преподобным Поллом Халльвардссоном, как ему показалось, с любопытством и удовольствием. Он уже давно заметил отличительную черту гренландцев: им нравилось наблюдать за каким-нибудь интересным событием, а потом долго обсуждать это и обмениваться мнениями. Преподобному Поллу Халльвардссону ничего не оставалось, как вернуться в зал. К нему подошла Олоф, и он спросил:
— Этот Бьярни и вправду пристаёт к жене Гудлейфа?

— Люди болтают о чём-то подобном.

— Тогда действительно, путь их накажут обоих.
Олоф ушла, и преподобный Полл Халльвардссон вновь оглядел большой зал, и не удивился тому, что преподобный Йон всегда чувствовал себя здесь слишком далёко от небес. А епископ Альф? Полл Халльвардссон вспомнил, как старый епископ читал проповедь, и его глаза горели огнём. Преподобный Альф всегда тщательно следил за своей одеждой, и особенно за рукавами и воротом. Он был духовником Полла Халльвардссона, но ни разу не сказал ему лишнего слова, лишь выслушивал в полной тишине исповедь Полла Халльвардссона, а затем спокойным холодным голосом произносил положенные слова и прощал ему грехи. Старый епископ был необычайно хладнокровным человеком, его ничуть не интересовали сплетни, а ещё меньше глубокомысленные размышления Полла Халльвардссона. Но о чём же размышлял старый епископ когда точно также оглядывал большой зал Гардара и выслушивал стоящих во дворе гренландцев?

На следующий день преподобный Полл Халльвардссон снова посетил преподобного Йона в его каморке и беседовал с ним, в дальнейшем эти разговоры стали для обоих привычными. Увидев своего собрата, преподобный Йон осторожно встал и поприветствовал его, он протянул руку для поцелуя, но затем снова забился в свой угол и заговорил. Иногда преподобный Полл Халльвардссон понимал ход его мыслей, а порой нет, и тогда преподобный Йон высмеивал его невежество. Когда речь заходила о бухгалтерии, учёте и расчетах, а также о всём другом, что касалось управления епископским хозяйством, безумный священник вдруг замыкался, и ехидно повторял, что не собирается объяснять эти деликатные вещи такому неотёсанному деревенщине, как Полл Халльвардссон. Но всё же Полл Халльвардссон не переставал навещать сумасшедшего, так как не мог оставаться в стороне. Преподобный Йон провёл всё лето без одежды, его кожа покрылась болячками от постоянного сна на земляном полу. Он так и не признался Поллу Халльвардссону, что замечает раны и чувствует боль, но порой священник видел, как безумец плачет, и считал, что скорее всего эти слёзы вызваны болью. Что касается других дел и вопросов, с которыми к нему приходили Петур и Олоф, Полл Халльвардссон всё чаще отвечал им: "Делайте как считаете нужным". Он пообещал себе, что когда наступит зима, пора, когда у всех гренландцев полно свободного времени, он обязательно разберётся как устроено епископское хозяйство и научится контролировать, что истратили, а что собрали, и будет знать, какие дела сделаны, а какие нет. Летние дни шли своим чередом, а гренландцы и сплетничали о безумном священнике. Одни считали, что преподобный Йон свихнулся от видений, в которых увидел грядущие беды и посылал проклятья на головы своих недругов. Другие говорили, что он превратился в неразумного ребёнка и разучился говорить и кушать. Кое-то рассказывал, что голый священник ночами набрасывается на работниц Гардара и склоняет их к блуду против их воли. В каждом районе ходили свои небылицы, которые люди пересказывали друг другу всю зиму, так как зима выдалась ни тёплой и не холодной, а обсуждать было больше нечего.

***
Осенью, после охоты на оленей, старый знакомый Маргрет из Братталида вновь навестил её по поручению Ислейфа и привёз несколько больших кусков оленины и немного оленьих шкур, и это всё что он сумел раздобыть для неё. Шкуры выглядели неказистыми, но, тем не менее вполне пригодными. Маргрет поджидала его, и когда заметила приближающуюся лодку, то собрала свои пожитки, сыры и овец, и встретила его на пристани. А когда работник сошел на берег и хотел выгрузить из лодки свою поклажу, она попросила перевезти её на другой берег фьорда, потому что решила окончательно покинуть Хутор Стейнстраум, так как дом совсем обветшал, а у неё не было сил восстановить его. А пока они шли на вёслах через Эриков фьорд, работник рассказал ей о покинутых в этом году фермах — три или четыре располагались в долине, что вела к Исафьорду, и ещё две по пути к усадьбе Соларфелл. Скрелинги убрались из бывшей фермы Рагнвальда, и её занял новый законоговоритель Бьёрн Болласон. Работник поделился и другими сплетнями и слухами, а потом растёр пальцы, будто бы у него вновь заныли кости, и стал грести гораздо реже и медленнее. Маргрет поняла, что он хочет насладиться путешествием и беседой, и не стала торопить его. Она развязала свои узлы и достала круг сыра, лодка остановилась посреди Эрикова фьорда и они неспешно перекусили.

Затем он рассказал ей о преподобном Йоне.
— У него горят глаза, и он размахивает руками так, что они того и гляди оторвутся. Никто не сомневается, что Йон одержим дьяволом, и на этот счёт не может быть другого мнения. Да уж, что тут поделаешь, если душа главного священника открыта злу, словно стоящая на скамье миска? Поэтому сейчас в Гардаре распоряжается преподобный Полл Халльвардссон, так что ты можно отправиться туда. Кажется, раньше вы были друзьями?

— А что люди говорят о преподобном Полле Халльвардссоне? — спросила Маргрет.

Работник улыбнулся и ответил:
— Тамошний люд говорит, что священник слишком мягок для них, и позволяет им работать так, как они хотят. Мне кажется, все давно поджидают нового епископа и будут рады его приезду. Но, тем не менее, некоторые прождали нового епископа большую часть моей жизни, и дождались его приезда лишь однажды.

Маргрет молча смотрела на гладь фьорда. Во фьорде начали появляться айсберги, белые сверху и голубые снизу.

— Или ты могла бы поехать вместе с Ислейфом к законоговорителю Бьёрну Болласону, ведь Бьёрн будет рад любому работнику.

— Значит она уже отослала священника?

— Ещё нет. Наши поговаривают, что жизнь со священником куда лучше, чем без него, особенно зимой, когда люди умирают и нужно провести над умирающим обряды. И не надо выходить из дома, а просто одеть чулки, пройти меж спальных ниш и привести священника. Бьёрн Болласон убеждает Гудрунн отдать ему преподобного Ислейфа, а взамен обещает прислать двух или даже трёх работников, и кое-какие подарки. Мне кажется, она боится продешевить и пытается выторговать у Бьёрна столько, сколько он может дать. Только представь: она поглядывает на нас и пытается угадать, кто умрёт этой зимой!
И он расхохотался.
— Её сын достаточно окреп, но люди не уверены, что она отправит за священником даже если Рагнлейф будет при смерти!
Он снова засмеялся и Маргрет улыбнулась.
— Однако, те из нас, кто побывали по делам в усадьбе Бьёрна Болласона, говорят, там живётся весело и хозяева хорошо обращаются с работниками, так что если работнику нужно сходить куда-нибудь, то он может это сделать, и это так. Значит и для тебя это будет уютное местечко.

— Нет. Преподобный Ислейф слишком уж печётся о своей заблудшей овце. Ни одна из этих ферм меня не интересует. Но я никогда не была в Исафьорде.

— Исафьорд — мрачное место, и тебе не стоит ходить туда.

— Исафьорд совсем рядом, за холмами от Эрикова фьорда.

— Но там все немного иначе. Склоны холмов обращены на север, а фьорд забит льдом и зимой, и летом. Местные жители владеют обширными землями, но долго не могут выбраться оттуда. Не зря говорят, что маленькая ферма в Ватнахверфи стоит столько же, сколько целая усадьба в Исафьорде.

— Даже если и так, мне всё равно любопытно побывать там.

Работник снова взялся за вёсла и посмотрел Маргрет в глаза и сказал:
— Мы с тобой уже немолоды, твои волосы совсем побелели, мой пальцы скрючены, а ноги болят и днём, и ночью, летом и зимой. Но, несмотря на это, кругом немало брошенных ферм, среди которых можно найти хорошее местечко, и я охотно возьму тебя замуж и мы поселимся на одной из тех ферм.

— Ты знаешь, что я замужем за Олафом Финнбогасоном из Хвальсифьорда? Ты слышал, что он умер?

— Наши мало что слыхали о жителях Хвальсифьорда, так что я не слышал о смерти этого человека.
После чего они молча добрались до пристани Братталида, Маргрет вышла из лодки, взвалила на спину свои пожитки и погнала девятерых овец к Исафьорду, где через несколько дней нашла себе жилище на зиму в одном большом, но обветшалом доме у человека по имени Эйвинд, он жил там вместе с четырьмя дочерями. Как это было принято у работников, что искали себе кров, она отдала своих овец, сыры, оленье мясо и шкуры Эйвинду в уплату за зимний постой, а он пообещал ей вернуть стоимость её имущества когда она пожелает покинуть его дом. Всё это время Маргрет искала Куимиака и Сигурда, так как многие говорили, что скрелингам особенно по нраву район Исафьорда и они живут там круглый год.

И вправду, жители Исафьорда отличались от обитателей других районов, тех которых Маргрет знала. Эйвинд и его дочери были небольшого роста с мрачными лицами, старшая дочь мучилась от боли в костях, хотя ей ещё не исполнилось восемнадцати. Сам Эйвинд страдал от такой же болезни, ему не давало покоя больное плечо, порой он не мог пошевелить рукой, она висела словно плеть. Но когда приходила весна, а с ней куча работы по хозяйству, Эйвинд выходил из дома и трудился с удвоенным рвением, так как его рука снова оживала. Когда Маргрет заметила, что его плечо выглядит очень странно, будто кость вышла из своего гнезда, Эйвинд засмеялся и сказал, что так и есть, а всё из-за того, что он слишком увлекается работой. Он поднял руку над головой и снова опустил.
— Вот так, старушка, — сказал он, — у человека есть выбор: страдать от боли или помереть, и поверь мне, однорукий мужчина из Исафьорда не раз смотрел смерти в лицо. Но священники убеждают нас не думать о смерти пока есть надежда на лучшую райскую жизнь. Вот я и подумал, что лучше пусть моя рука болтается в плече и это будет расплатой за жизнь. Вот так я и живу, а когда рука выходит слишком далеко, мы возвращаем её на место, откуда она пришла!
Эйвинд захохотал и вместе с ним его дочери. Они смеялись над многими вещами, такими же маленькими, серыми и неказистыми, как и они сами. Питались они довольно скудно, хотя Эйвинд владел обширными землями, как Асгейр в лучшие годы.

Дочерей Эйвинда звали: Финна, Анна, Бренна и Фрейдис. Их мать и брат умели во время недавней хвори, когда все мучились животами. Это случилось после того, как из Братталида приехал посланник, чтобы посмотреть как фермеры Исафьорда пережили зиму. С тех пор многие заболели, а жена и сын Эйвинда скончались, и кроме того умерли ещё трое из их работников. Девочки любили каждый день порассуждать о небесных благах и описывали друг другу райскую жизнь, что ведут на небесах души их матери и брата. Каждое утро они садились за скудно накрытый стол и начинали:

— Как ты думаешь, что сейчас кушает мама? — спросила Финна.

— Молоко с мёдом, так говорит священник, — сказала Анна.

— Но, конечно же и другую пищу, — сказала Финна.

— О да, — сказала Бренна. — Наверное хлеб, виноград и телятину.

— А какими нитями, — спросила Финна, — будет сегодня ткать мама?

— Я думаю, всё же золотыми, — сказала Анна. — И иногда будет вплетать серебряные.

— Мне кажется, ангелам больше по душе плетение два-на-два.
И девочки весело засмеялись.

— А как ты думаешь, — спросила Бренна, — челнок на небесах ходит туда-сюда сам собой?

— Возможно, — ответила Фрейдис, — и так быстро, что полотно готово уже вскоре после начала работы, или вообще как только мама подумает и выберет нужное плетение.

— А может у неё есть цветные нити, например всех цветов радуги, — сказала Анна.

Порой дети могли всё утро рассуждать о том, тепло ли на Небесах. А если там достаточно тепло, значит души могут обходиться без одежды и живут в наготе? А если они не носят одежды, то зачем они ткут полотно? Но если не ткать, то чем там ещё можно заниматься? К тому же, обычно про Ад говорили, что там то жарко, то холодно, значит на Небесах либо тепло, либо прохладно. Затем они обсуждали погоду. Там тепло как на склоне холма в солнечный полдень, и прохладно как в начале лета? Дует ли с моря свежий ветер, или там вообще нет ветра, и много ли во фьорде льда или его там почти нет? Девочки могли вести эти разговоры бесконечно, причём в таких ярких подробностях, что Маргрет иногда казалось, что она видит, как их мать Хьёрдис гуляет по небесным лугам или по улицам Небесного града. Некоторые представляли себе Небеса в виде святого города наподобие древнего Иерусалима, и дочери Эйвинда представляли себе этот город, как выглядел тот Иерусалим, и как он выглядит сейчас на небесах. Все домочадцы Эйвинда болтали без умолку, и Маргрет порой вспоминала из детства слова старой няньки Ингрид, она говорила о бедных примерно так: "У них столько слов, что они могли бы ими насытиться, и ещё останется".

Эйвинд приноровился зимовать так: обычно он забивал лишних овец на Рождество, на Великий пост его семья старалась поститься, так что к весне у него оставалось три коровы и двенадцать овец, которые потом приносили ягнят. Великий пост домочадцы Эйвинда проводили в полудрёме в своих спальных нишах, накрывшись ворохом одеял и мехов. При этом всем очень хотелось есть, но они утоляли свой голод лишь на Пасху, когда устраивали пир. Точно также Маргрет и Аста голодали во время своей первой зимовки на Хуторе Стейнстраум. По весне, когда приходила пора охотиться на оленей, Эйвинд едва держался на ногах от слабости. Но, тем не менее, он отправлялся на охоту, точно также как заставлял себя работать, несмотря на больное плечо. Он возвращался с охоты в лодке, доверху наполненной тюленьим мясом и жиром, и тогда его домочадцы кое-как поднималась с лежанок и съедали по маленькому кусочку мяса. На следующий день они кушали побольше, и так повторялось из года в год, и к тому же люди помнили о грехе чревоугодия и расплате за него. Вот так и жили обитатели Хутора Эйвинда в Исафьорде, а когда Маргрет время от времени рассказывала, как живут в других районах, то девочки и даже сам Эйвинд удивлялись, слушая её рассказы. За прошедшую зиму и лето Маргрет повидала немало скрелингов, но не заметила среди них ни Куимиака, ни кого-нибудь из его жён, ни мальчика, похожего на Сигурда Кольссона. Тем не менее, она решила остаться с Эйвиндом и его дочерями, потому что девочки ей нравились, а их дом её вполне устраивал.

***
Тем временем пришло лето, скоро должен был начаться тинг, и Эйвинд заявил:
— Пожалуй, в этом году я всё же съезжу на тинг, я не ездил туда много лет, что даже не помню сколько. К тому же у меня три или четыре дочери на выданье, и я хотел бы пристроить их за пределами Исафьорда. Да, и мне любопытно взглянуть на нового законоговорителя. За свою жизнь я повидал многих: Гизура Гизурсона, епископа Альфа, Ивара Бардарсона и Осмунда Тордарсона.
Дочери Эйвинда достали из сундуков свои лучшие платья, принарядились и пешком отправились к Братталиду. Лошадей Эйвинд не держал, как и остальные фермеры по берегам Исафьорда. Здешняя земля была слишком сурова для прокорма этих животных, хотя поговаривали, что в былые времена тут паслось немало лошадей. Девочки упросили Маргрет пойти вместе с ними, и она не смогла им отказать и тоже отправилась на тинг, закутавшись в плащ, чтобы укрыться от любопытных взглядов.

Когда они добрались до Братталида, то встретили там других гренландцев, что тоже направлялись на тинг. Эйвинд нашёл для себя и домочадцев места в одной из лодок Братталида, и они отправились вниз по Эрикову фьорду к Гардару. Маргрет учтиво пообщалась со знакомыми работниками, которые поинтересовались как она поживает. Всё остальное время она уделяла девочкам, успокаивая нетерпеливых Бренну и Фрейдис, которые впервые оказались так далеко от Исафьорда. Она также утешала Финну и Анну, которые дома радовались своими нарядами, но теперь, увидев, как богато одеваются в Братталиде, уже не были так довольны собой. Маргрет сказала, что действительно, многие платья обитателей Братталида сшиты из вадмала, который она соткала и покрасила собственными руками несколько лет назад, когда жила там вместе с Мартой, Осмундом и Гудрунн. Маргрет пообещала девочкам, что по возвращению с радостью сядет за ткацкий станок, чтобы у дочерей Эйвинда были такие же нарядные платья. Весь путь на лодке до Гардара они обсуждали различные способы плетения и оттенки, которые можно получить из трав, что росли в окрестностях фермы Эйвинда. Финна и Анна утешали себя мыслью, что если в этот раз они не удостоятся мужского внимания, то к следующему тингу подготовятся получше и наденут новые платья.

Наконец их лодка подошла к епископской пристани в Эриковом фьорде. Остальные вытаскивали свои лодки на берег или привязывали их к камням, что торчали из воды чуть севернее пристани. Теперь гренландцам, приехавшим с севера, оставалось лишь подняться на холм, за которым располагалась резиденция епископа в Гардаре. Люди предвкушали встречу с теми, кто приехал раньше и оглядывались на пристань, куда продолжали прибывать другие лодки. Настало время разговоров и сплетен, и особенно для женщин, люди встречали родных и друзей, которых не видели много лет. Маргрет показалось, что многие гренландцы подумали точно также, как и Эйвинд, и спустя много лет решили все вместе отправиться на тинг. Люди посчитали это хорошей возможностью взглянуть на Бьёрна Болласона и его семью, и убедиться, хорошо ли он говорит и знает ли законы. А пока они шли пешком в Гардар, незнакомый Маргрет старик рассказал историю об Осмунде Тордарсоне, которую она прежде не слышала. История была такова:

— Жил-был один гренландец, его звали Оскар Оспакссон, он приехал в Гренландию из Исландии маленьким мальчиком. Его отец жил в Исландии бедно, и в добавок к этому его обвинили в нападение на богача и осудили на малое изгнание. Оспак понял, что в Исландии ему рассчитывать не на что, и поэтому отправился в Гренландию, в надежде на то, что будет охотиться в Нордсетуре и разбогатеет. Так он и сделал, взяв с собой сына Оскара, а жену оставил. Оспак и Оскар провели в Гренландии примерно пятнадцать лет, они жили в Западном поселении, поближе к Нордсетуру. Оспак был неплохим охотником, да и Оскар тоже, хотя парень вряд ли был так хорош, как думал о себе. Но у этих двоих было большое преимущество, так как они предусмотрительно привезли с собой много железного оружия — мечей и копий, у них были даже арбалеты с железными болтами. Оспак продал своё имение в Исландии и купил это оружие, за счёт чего они и жили.

И вот, когда Оскару было примерно двадцать пять зим, Оспак вдруг заболел и умер той же зимой, так что парень остался один и очень скоро понял, что многого лишился, так часто бывает когда один из двух товарищей умирает, а второй выживает. Поэтому Оскар поехал на тинг Западного поселения чтобы найти себе жену, но ни одна девушка ему не приглянулась. Тогда он сел в свою беспалубную лодку, которую сделал сам из плавника, собранного Нордсетуре, и отправился на вёслах в Восточное поселение, где тем временем тинг уже не проводился. Оскар был находчивым парнем и поэтому прихватил с собой ценную добычу из Нордсетура, и расплачивался охотничьими трофеями с гостеприимными фермерами Братталида, Ватнахверфи и Херьёльфснеса, и он успел повидать много красивых молодых девушек. Прошла зима, и сердце подсказало Оскару, что ему больше по нраву девушка по имени Оддни, дочь богатого хозяина Херьёльфснеса. И конечно же, Оддни почти не обратила на него внимания, так как жители Херьёльфснеса люди гордые и изысканные, они любят всё иностранное, и в поисках желаемого больше поглядывают на Норвегию и Францию, чем на Западное поселение.

Оскар проявлял настойчивость, так что Оддни потеряла терпение и обратилась к отцу, чтобы тот как-то отвадил этого волосатого парня. Отца Оддни звали Кальф, и он не решился оскорбить прямым отказом такого непредсказуемого человека как Оскар, и поэтому пообещал ему руку дочери, но при условии, что тот совершит что-то такое, что до него никто не делал, и тем самым докажет ему, что он самый лучший охотник в Гренландии. Оскар спросил отца Оддни, что же тот от него хочет, и Кальф велел ему отправиться в Маркланд и привезти оттуда разного добра в качестве свадебного подарка для Оддни. В то время меха из Маркланда ценились в Норвегии гораздо выше, чем гренландские. Но Кальф хорошо знал, что в Гренландии не было ни одного корабля, так как ни один корабельщик не заходил в Гренландию за последние три года, и поэтому он посчитал это плавание невыполнимой задачей, и таким образом они с Оддни избавятся от назойливого северянина.

Дело было в конце зимы, во время Великого поста, Оскар выслушал Кальфа и уехал. Некоторое время о нём никто не слышал, и обитатели Херьёльфснеса обрадовались. Затем пришло лето, настало время охоты на тюленей, и как раз после окончания охоты до Кальфа дошли вести, что Оскар уговорил семнадцать мужчин отправиться вместе с ним на его беспалубной лодке в Маркланд. Кальф рассмеялся и заявил, что Оскар скорее найдёт погибель, чем получит руку его дочери Оддни.

Среди добровольцев оказался молодой Осмунд Тордарсон, ему исполнилось тогда двадцать две зимы, он был здоровым и сильным парнем, но не таким опытным охотником, как остальные. И тем не менее, Оскар взял его, потому что Осмунд прослыл хорошим гребцом, а ещё он оказался самым молодым в его лодке. Никто и никогда не отправлялся в Маркланд на гребной лодке и многие люди считали это путешествие крайне безрассудным, но, тем не менее, у Оскара не было отбоя от желающих поехать в Маркланд, и среди них особенно много жителей Западного поселения, которые привыкли к более суровым условиям, чем обитатели Восточного поселения.

Казалось, что удача отвернулась от Кальфа и Оддни, так как путешественникам повезло с погодой и они достигли лесных берегов Маркланда довольно быстро, примерно за двадцать дней. Девять человек сидели за вёслами и менялись с другой сменой гребцов. Они удачно поохотились в лесах и ни разу не повстречали скрелингов. Охотники добыли столько мехов, что Оскару пришлось выломать в лодке скамьи и уложить на их место тюки с мехами, так что во время обратного пути гребцы сидели на мехах. Однажды ночью Осмунд подошёл к Оскару и сказал: "Сдаётся мне, нам слишком уж везёт, а это значит, что удача вот-вот отвернётся от нас. И если мы не подготовимся к этому, то потеряем всю богатую добычу, которую уже посчитали своей, а многие уже мечтают о том, как распорядятся своей долей". Но так как Осмунд был самым молодым в его команде, то Оскар лишь улыбнулся и не воспринял всерьёз его слова. Однако, Осмунд оказался прав, ведь Оскар уже видел в своих мечтах Оддни своей женой. Тем не менее, ничего не предвещало бед, предсказанных Осмундом, всё ещё стояла хорошая погода и им по-прежнему сопутствовать удача. Они покинули берега Маркланда в конце июля-начале августа, примерно в день Марии Магдалины, если верить календарю на палочке, который Оскар смастерил прошлой зимой и взял с собой в путешествие. Они гребли домой, море было спокойным, гребцы налегали на вёсла, и Оскар уже подсчитывал количество сыновей и дочерей, что родит ему Оддни.

Через несколько дней плавания кто-то из гребцов заметил вдалеке стаи птиц, и Оскар подумал, что они уже близко к берегам Гренландии, и скоро доберутся до пристани Херьёльфснеса. Он начал похваляться, как они причалят у пристани Кальфа и как он бросит к ногам старика кучу мехов, а затем заберёт жену. Но пока он бахвалился, птицы улетели, внезапно налетел сильный шторм, опасный и для торгового судна, не говоря уж об их гребной лодке, которая подходила для путешествий вдоль берега фьорда от одной фермы к другой в Западном поселении. Их лодку заливало волнами и путешественники не раз прощались с жизнями, но в это время молодой Осмунд, который был готов к испытаниям, громким голосом обратился с молитвой к Господу и Деве Марии, а также к Святому Николаю, который однажды спас полную людей лодку, и с тех пор считался покровителем моряков. Осмунд то молился, то работал веслом и это повторялось снова и снова, и через некоторое время шторм утих. Но кругом во все стороны простиралось море, ни малейшего признака земли, лишь изредка им встречался одинокий айсберг. Так они провели в дрейфе много дней, запас питьевой воды подошёл к концу, и тогда Осмунд с пересохшими от жажды губами снова взмолился о спасении.

Оскар тем временем пенял на судьбу и сокрушался из-за того, что рука Оддни не стоила таких суровых испытаний. Через несколько дней, когда они уже были готовы умереть, люди проснулись утром и заметили землю — чёрные скалы и зелёные долины. Оказалось, что их принесло к Боргарфьорду (Городищенскому фьорду), что на западе Исландии. Путешественники не слишком-то обрадовались этой земле. И хотя они очень ослабели, но из последних сил налегли на вёсла и направились к берегам Боргарфьорда.

В то время большей частью земель по берегу Боргарфьорда владел человек по имени Элиас Эгильссон. Заметив лодку, он и его люди спустились на берег и поприветствовали путешественников. А когда тот исландец Элиас Эгильссон рассмотрел их гребную лодку, то не поверил, что гренландцы проделали такое далёкое путешествие и засомневался в их словах. Тогда обиженный Оскар вынес из лодки все меха, добытые ими в Маркланде, и похвастался ценной добычей. При виде такого богатства Элиаса Эгильссона охватила алчность, он заметил, что восемнадцать гренландцев сильно ослабели из-за голода и жажды, и по их рассказу понял, что они к тому же долго дрейфовали в море. Он задумал отнять эти меха и заявить всем, что их выбросило море на его берег, и поэтому он имеет полное право на эту добычу. И поэтому он велел своим работникам помалкивать о прибывших на лодке гренландцах. Исландец радушно принял путешественников в своём доме, показав себя гостеприимным хозяином, и тогда гренландцы воспрянули духом и снова проверили в свою удачу. Все, кроме Осмунда Тордарсона, который догадался, что хозяин задумал соблазнить их вкусной едой, а когда они наедятся досыта и у них заболят животы, люди Элиаса перебьют их в постелях. Осмунд лишь делал вид, что много ест и пьёт, хотя на самом деле ел мало, и кидал куски мяса под стол собакам. Остальные гренландцы сильно увлеклись хмельным мёдом, к которому не имели привычки.

И вот все гренландцы улеглись по лавкам, хотя некоторые не смогли дойти самостоятельно, так как слишком много выпили, и уснули крепким сном. Осмунд притворился спящим, а когда все затихли, поднялся и уложил на свою лавку кучу одеял и накрыл их шкурой, чтобы казалось, что на лавке спит человек. А сам спрятался в тёмный угол, где лежали их тюки с мехами. Через некоторое время дверь гостевого дома тихо отворилась, первым вошёл Элиас, а за ним его люди. Исландец подошёл к спящему Оскару и уже занёс топор, и тогда сидящий в темноте Осмунд поднёс к губам старую дырявую чашу и сильно дунул. Раздался звук, напоминающий тоскливый вой призрака, и Элиас замер, так как побаивался духов. Вой прекратился. Спящие гренландцы ничего не услышали, так как спали крепко, и лишь некоторые зашевелились под одеялами. Когда Элиас снова замахнулся топором, Осмунд снова издал вой, на этот раз гораздо громче, этот звук казался столь жуткими и заунывными, что Элиас не на шутку перепугался и всерьёз поверил, что в доме завёлся призрак, так что опустил топор и вышел вместе со своими людьми за дверь.

На утро, когда Оскар проснулся, Осмунд поведал ему о том, что произошло ночью, и Оскар нахмурился. К вечеру путешественники убедились, что этой ночью Элиас снова попытается перебить их, так как исландец слишком уж настойчиво кормил и поил их, демонстрируя небывалую щедрость. Но в этот раз гренландцы послушали Осмунда и во всём подражали ему на пиру, а затем притворились пьяными. Они отправились к себе и улеглись по скамьям, а через некоторое время тихо поднялись и спрятались во тьме по углам и за лавками. Гренландцы дождались появления Элиаса и его работников, а затем набросились на них и избили. В качестве наказания Оскар накинул на шею Элиаса ремень и подвесил его на балке, но не задушил исландца, а сильно покалечил. После этого гренландцы заняли усадьбу Элиаса и прожили там всю зиму. Весной Оскар решил объехать западные фьорды Исландии и попытаться найти себе жену в Исландии, так как теперь он был богат и вообще любил хвастаться. Там он сошёлся с богатой вдовой, которая к тому же приходилась ему дальней родственницей. Вдова уговорила его остаться в Исландии, так он и сделал. Остальные гренландцы, включая Осмунда, отплыли на попутном корабле в Норвегию, где продали свою долю добычи и нашли корабль, что направлялся в Гренландию, на котором и вернулись домой. После этих подвигов Осмунд Тордарсон простыл богатым и чрезвычайно мудрым человеком, и в самом деле, он очень хорошо разбирался в законах и помнил их почти до самой смерти.

Как раз под конец истории они добрались до Гардара. Казалось, что на большом лугу тинга собрались гренландцы со всего поселения и поставили все свои палатки и шатры. Чуть в стороне высилась внушительная куча оружия, так как согласно обычаю, мужчины складывали всё своё оружие в одном месте, дабы на тинге не началось кровавое побоище.

Одна из старших дочерей Эйвинда, Анна, была хороша собой и обходительна, но худощава. Отец нашёл ей мужа в первый же день, им оказался фермер из Дюрнеса, не бедняк, но и не богач.
— Самое главное, — сказал Эйвинд, — этот парень не из Исафьорда.
Казалось, Анна тоже довольна молодым человеком, которого звали Ульф.

Уже много лет у тинговых судей почти не было работы, так как сначала епископ, потом преподобный Йон или Бьёрн Эйнарссон, да и сами гренландцы в своих районах разрешали споры и выносили приговоры. Но теперь некоторым зажиточным землевладельцам из густонаселённых районов показалось, что люди заскучали и подзабыли о преимуществах таких крупных сборищ как тинг: ведь на тинге можно было подыскать невесту, устроить торг, обсудить предстоящую охоту на тюленей или северных оленей. Новый законоговоритель подружился с другими влиятельными людьми и договорился с теми из них, кто разделял его взгляды. Вместе они разослали посланников и пригласили всех гренландцев на предстоящий тинг. Богатые фермеры выставили возле своих шатров столы, полные угощений, так что любой человек мог сесть за стол и покушать, а тем временем хозяин стола, которым мог быть и сам Бьёрн Болласон, неторопливо рассуждал о том и об этом, но всегда заканчивал свою речь словами, что до тех пор, пока не приедет новый епископ, гренландцам следует разбирать свои тяжбы на тинге. Эти влиятельные люди убеждали всех, что пора вывести тинг из-под власти священников и вернуть его обратно в Братталид, где он проводился в былые времена. По крайней мере пока новый епископ не вынесет на этот счёт своё решение. Много разговоров было о старых временах Эрика Рыжего и Лейфа Счастливого и других великих героях и их подвигах, но немало говорилось и о том, какой тяжкой ношей лежала на плечах гренландцев десятина и лепта святого Петра, особенно после того, как они перестали охотиться в Нордсетуре. Стоило оглянуться вокруг и убедиться, что ныне Гардар самая богатая ферма в поселении, здесь растут самые густые и высокие травы, а водоподводящие каналы самые разветвлённые. Местные коровы и многочисленные овцы и козы выглядели сытыми и здоровыми. А ещё Бьёрн Болласон повторял, что именно сюда едет бедный фермер на своей утлой лодочке, борясь со шквалами во фьорде и рискуя лишиться своей лодки, если не жизни, чтобы привезти свои скромные товары в учёт десятины, когда здесь и так хранятся товары со всей Гренландии.

А далее или сам Бьёрн Болласон, или один из его друзей, продолжал, задаваясь вопросом — разве гренландцы не стали жить гораздо беднее? Год от года лето приходит всё позже, и фермеры выносят по весне всё больше и больше мёртвых коров из хлевов. Трава растёт плохо, а сена собирают всё меньше, так как каждый год лето короче предыдущего. Ну а по осени гренландцы вынуждены выходить в море на своих старых и прогнивших лодочках, а ещё приходится охотиться на оленей и платить десятину, да и другие подати, мясом и оленьими шкурами. После чего Бьёрн обычно ненадолго замолкал, будто бы в задумчивости, а затем продолжал речь о чём-нибудь другом. В конце концов, на этом тинге люди только и обсуждали свою тяжёлую жизнь и небывалые богатства Гардара, и удивлялись, что прожили так в течение пятнадцати лет, что минули со кончины епископа Альфа.

Некоторые из этих разговоров доходили до ушей преподобного Полла Халльвардссона, и гренландцы с любопытством наблюдали за его реакцией, ожидая, что священник осудит распространяющих эти слухи людей, ведь кто-то должен от имени Господа ответить завистникам, что покушаются на принадлежащее Ему по праву. Но преподобный Полл Халльвардссон лишь улыбался в своей привычной манере и учтиво разговаривал со всеми, так что гренландцы были несколько озадачены таким поведением.

На тинговом суде заявили о шести делах, их должны были разбирать тринадцать судей, но присутствовали всего лишь десять, так как двое умерли в прошлом году, а третий слёг с болезнью и не смог присутствовать на суде. Тогда Бьёрн Болласон назначил судьями двух своих друзей из Братталида а себя назвал третьим, и тем самым нарушил закон, который гласил, что законоговоритель не имеет права заседать в суде, а может быть лишь советником при судьях и напоминать им суть законов. Но вместо этого Бьёрн Болласон назначил себя главным судьёй, а Ислейфа Ислейфссона сделал советником, так как священник хорошо разбирался в законах, и таким образом серьёзно нарушил закон. Но гренландцы почти не ворчали на этот счёт, так как многие обрадовались тому, что спустя много лет тинг снова собрался в полном составе. Бьёрн Болласон выглядел благообразно, обладал громким зычным голосом, и с уважением разговаривал со всеми. Он запоминал имена людей, с кем хоть раз говорил, и при встрече всегда интересовался их делами, здоровьем жён, детей и работников, будто повстречал давнишних знакомых.

Что касается шести тяжб, то среди них было два убийства, один спор из-за прав на плавник, выброшенный на берег, одно дело об расторжении брака и два спора по поводу заброшенных ферм. По мнению большинства гренландцев все эти дела суд разобрал справедливо, хотя многие заметили, что Бьёрн Болласон слишком часто обращался за помощью по тем или иным законам к Ислейфу Ислейфссону. Некоторые соглашались с этим и заявили, что это довольно прискорбно, так как преподобный Ислейф жил в усадьбе Бьёрна Болласона с прошлой Пасхи, и за это время священник вполне мог излить свои знания в такой красивый, но пустой чан, коим оказалась голова Бьёрна Болласона. В целом люди были удовлетворены тем, что они услышали и увидели, а также тем, что сами выговорились по этому поводу.

Утром второго дня Маргрет и Фрейдис сидели возле шатра Эйвинда и отдыхали после трапезы. Высокий мужчина вместе с таким же высоким сыном прошёл совсем рядом с Маргрет, так что ей пришлось подобрать подол платья, чтобы они не наступили на материю. Мужчина остановился извиниться, и когда она подняла глаза, то увидела перед собой взрослого Гуннара Асгейрссона а рядом с ним молодого Гуннара Асгейрссона. Гуннар произнёс:
— Прости нас старушка за то, что мы чуть не наступили тебя. В этом году на лугу слишком много шатров, и тропинки меж ними очень узкие.

Маргрет кивнула и ответила:
— И вправду, люди съехались отовсюду, даже из Исафьорда и Альптафьорда. Я и не думала, что в Альптафьорде ещё кто-то живёт.

Отец подтолкнул сына и Маргрет поняла, что Гуннар не узнал её, но парень с лицом Гуннара повернулся и хитро взглянул на неё глазами Биргитты. Фрейдис тоже посмотрела на парня, а когда Гуннар с Колльгримом ушли, девочка сказала:
— Сдаётся мне, что некая работница знает очень многих людей.

— Верно, ведь работница ходит от одного дома к другому, — ответила Маргрет.

Фрейдис открыла рот чтобы спросить ещё что-то, но вздохнула и промолчала. Маргрет искоса глянула на девочку. Наконец, Фрейдис подняла глаза и тихо сказала:
— Мне кажется, что меня ждёт такая же участь, — скитаться от дома к дому, и ходить по берегу за чужими детьми, покрикивая на них, чтобы они не лезли в воду.

— Но, тем не менее, твоей сестре нашли хорошего парня с уютной фермой, где они будут жить. И твоя жизнь может сложиться также.

— Анна среди нас как драгоценный камень. Финна горбатая и у неё плохо гнутся пальцы. Бренна болеет совсем как наша мама и часто кашляет. А я слишком угрюмая. Все знают, что мужчинам подавай весёлых жён.

— Но тебе ещё четырнадцать зим.

— Наша мама предсказала наши судьбы, и ни одна не будет счастлива. Эйвинд не поверил в её предсказания, но правда в том, что она предвидела собственную смерть.

— Я так же могу предсказать собственную смерть, как и ты.
Но Фрейдис ничего не ответила, хотя Маргрет ласково утешила её и больше не возвращалась к этой теме. Фрейдис действительно часто впадала в уныние и напоминала своим видом обиженную птицу, но потом внезапно начинала смеяться. К ним подошёл Эйвинд и спросил что можно перекусить, на этом их разговор закончился. Маргрет даже обрадовалась, потому что девочка отвлекла её от мучительного осознания того, что Гуннар совсем не узнал её.

В тот же день немногим позже, когда Маргрет вместе с Финной занимались обустройством шатра Эйвинда, перекладывая оленьи шкуры, так чтобы между ними не осталось щелей, двое мужчин завели в их шатёр Ислейфа Ислейфссона и усадили его на ворох овчин возле входа. Маргрет поболтала со священником, они обменялись новостями и обсудили общих знакомых. Когда Ислейф заговорил о времени, прожитом с Гудрунн и Рагнлейфом, то произнёс с хитрой улыбкой:
— Кто был последним, станет первым. А кто был внизу, поднимется.
И хотя священник пошутил, Маргрет заметила, что Ислейф очень доволен своим нынешним положением. Он попросил её оценить его шерстяной плащ, и она убедилась, что шерсть хоть и не окрашена и тонкая на ощупь, тем не менее очень плотная и тёплая. Затем священник по очереди поднял ноги и провёл пальцами по мягкой и гладкой коже сапог, затем задержался на добротных шерстяных чулках, и она заметила на них искусно вышитый узор. Маргрет улыбнулась и холодно сказала:
— Так нам и обещано.

— Верно, хотя, — сказал преподобный Ислейф, — когда пришла пора уходить, Гудрун подарила мне ценные подарки и кое-что из одежды. Те, кто поступает дурно, не всегда имеют дурные намерения.

— А те, кто творят добро, часто делают это напоказ.
Они ещё немного поболтали, а Фрейдис наблюдала за ними с нескрываемым интересом, потому что преподобного Ислейфа все хорошо знали, и она видела, что священник разговаривает с Маргрет как со старым другом.

Преподобный Ислейф многое рассказал об усадьбе Бьёрна Болласона. Жена Бьёрна, красавица Сигни, до этого была замужем за парнем по имени Хрольф, младшим сыном Хоскульда — наиболее могущественного фермера из округи Дюрнес. Хрольф пропал через год после свадьбы, когда в сильный буран отправился на поиски своих овец. Тогда Хоскульд посоветовал Сигни выйти замуж за его приёмного сына Бьёрна Болласона, так она и сделала, и Бьёрн получил в качестве приданого бывшую ферму Хрольфа и Сигни. Но вскоре после гибели Хрольфа, у Сигни родился мальчик, его тоже назвали Хрольфом и дед взял его к себе на воспитание, а ферма Сигни по закону должна была отойти к маленькому Хрольфу. Хоскульд подсказал Бьёрну обойти на лодке ближайшие фьорды и посмотреть недавно оставленные хозяевами добротные фермы. И в первой же поездке Бьёрн обнаружил, что скрелинги покинули Соларфелл, бывшую усадьбу Рагнвальда. Тогда Хоскульд решил, что Соларфелл никому не принадлежит, после чего Бьёрн Болласон занял эту усадьбу. Обитатели Дюрнеса согласились с тем, что округа Соларфелла гораздо лучше Дюрнеса, так что они были не прочь занять и другие фермы близ Соларфелла, если местные фермеры вдруг покинут свои дома. Вот так Хоскульд, которого считали честолюбивым человеком, увидел в своём приёмном сыне достойного преемника, который сможет реализовать его замыслы. Таким образом, Хоскульд предпочёл Бьёрна Болласона своим родным сыновьям, чем вызвал их большое недовольство.

Во всяком случае, Сигни прослыла видной женщиной с широкими взглядами, чем очень напоминала знаменитую Марту Тордардоттир. Она также хорошо одевалась, как и Марта, и была очень обходительна, так что любой незнакомый с ней человек первым делом подумал бы, что Сигни родилась в Братталиде или в Ватнахверфи, но никак не в Дюрнесе. Ислейф поведал, что Сигни и Бьёрн Болласон испытывали друг к другу глубокую привязанность, так что за четыре года брака Сигни родила красивую и весёлую девочку Сигрид и трёх смелых мальчишек, которые очень любили играть в шумные и подвижные игры, причём родители только поощряли их в этих забавах. И вправду, у Сигни и Бьёрна был семейный обычай: посте того, как ребёнок выучится говорить, его спрашивали какое он любит мясо, что бы он предпочёл — охоту на тюленей или северных оленей, и куда бы он отправился на корабле — в Маркланд, либо в Святую Землю сражаться с сарацинами. Бьёрн Болласон оценивал их ответы, а тех, кто болтал глупости, дразнили остальные дети. Преподобный Ислейф провёл за разговорами в шатре Эйвинда всё утро, и Маргрет убедилась, что священник в восторге от семьи нового законоговорителя.

На четвёртый день тинга после полудня Эйвинд вернулся в свой шатёр и громко объявил, что нашёл мужа для Бренны, и на этот раз парня из Ватнахверфи. Но когда тот явился к их шатру вместе со своими родственниками, чтобы взглянуть на девушку и обговорить некоторые детали, разговор не задался и гости удалились восвояси. Парень немного хромал и насмешливо оглядел Бренну. Маргрет узнала в нём племянника Магнуса Арнасона из Неса. Сам Магнус сопровождал родственника, и пока шли переговоры, стоял снаружи шатра, а потом ушёл вместе со всеми. Тинг подходил к концу, и Эйвинд провёл последний вечер, разгуливая между другими шатрами и болтая о том и сём. В итоге Бренна и Финна остались без мужей, хотя было решено, что свадьба Анны состоится в Исафьорде через несколько дней после охоты на оленей, и для этого предстояло многое сделать. А когда они свернули свой шатёр и приготовились уходить, Эйвинд заявил, что он хорошо поработал и получил справедливое вознаграждение за свои труды. И хотя Эйвинд был весел и доволен собой, его дочери выглядели не слишком радостными. Заметив это, он принялся дразнить их, покуда они не нахмурились, а потом засмеялись, и в конце концов разревелись. После чего он заговорил серьёзно и сказал:
— Не думайте, что все дочери будто по волшебству переносятся из дома своего отца в дома своих будущих мужей. Муж подобен птице, и его нужно завлечь в силок щедрой приманкой, хитростью или большим трудом. Ну а в Исафьорде, как вы знаете, с щедрой приманкой довольно туго.
И Эйвинд продолжал в том же духе, рассказав о том, как старался ради Анны, впрочем, он старался в любом деле. Маргрет поняла, что он, зная о предстоящей трудной задаче, приготовился к потере дочери заранее, так что почти не расстроился, когда дело было сделано.

Когда Маргрет взбиралась на холм, возвышающийся над Гардаром, она заметила Биргитту Лаврансдоттир и поняла, что та тоже увидела её. За Маргрет поднималась Фрейдис, которой она подала руку, чтобы помочь забраться на уступ. Когда Маргрет оглянулась, то Биргитта была уже возле епископской пристани Эйнарова фьорда и укладывала в старую лодку Асгейра их пожитки. Маргрет отчетливо разглядела знакомый пурпурный оттенок вадмала, одежду из которого носили домочадцы Гуннара.

Биргитта, Гуннар, Колльгрим, Финн и ещё двое работников с Хутора Лавранса уселись в свою лодку и вышли на вёслах в Эйнаров фьорд. Биргитта заняла место напротив Колльгрима, чтобы полюбоваться как её пригожий мальчик работает веслом, её любовь к сыну ничуть не уменьшилась, хотя, на самом деле, все соглашались, что у парня много недостатков. Финн Тормодссон был единственным человеком на Хуторе Лавранса, кого Колльгрим не задирал. Бывало, что парень задирал отца, за что был бит Гуннаром, и некоторое время держался от него подальше. Но не проходило семи или десяти дней, как Гуннар обнаруживал что его лошади стреножены, или видел на своём пергаменте палочки, похожие на буквы, но не имеющие никакого смысла. Или выслушивал жалобы соседей, что кто-то загнал их коров на мелководье. Все отдыхали от проделок Колльгрима лишь когда Финн брал парня с собой, и делал это довольно часто. До сих пор их охотничьи вылазки заканчивались удачно, хотя Гуннар предполагал, что рано или поздно может случиться беда, а Биргитта помалкивала и тревожно ждала возвращения сына. Они никогда не спрашивали Финна, куда он ездил, но каждый раз радовались привезённым ими охотничьим трофеям.

Постепенно между Гуннаром и Биргиттой стало расти отчуждение, вызванное разным отношением к Колльгриму и Йоанне, так как каждый из родителей отмечал достоинства одного ребёнка и недостатки другого. Биргитта то и дело нахваливала дочерей: Гуннхильд самая красивая, Астрид самая жизнерадостная, а Мария самая ласковая, в то время как Йоанна росла тихой, внимательной и замкнутой девочкой, она не отличалась ни красотой, ни уродством, но, тем не менее, Биргитта ощущала, что от Йоанны исходит какое-то сверхъестественное сияние. К тому времени девочке исполнилось пять зим и вот, в рождественскую пору у неё выпал знаменитый первый зуб. Йоанна принесла и показала зуб Хельге, тем временем Биргитта сидела в комнате и всё видела, она подозвала Хельгу и потребовала отдать детский зубик. Внимательно рассмотрев его, Биргитта не увидела в нём ничего необычного, а затем попыталась расколоть зуб. Отколов кусочек, она убедилась, что внутри тоже не оказалось ничего особенного: ни зловещей черноты, ни бесов, ни червей. Тем не менее, Биргитта закопала этот зуб подальше от фермы и домашнего луга. После этого она ожидала что Йоанна сразу же изменится, будто с неё сойдёт проклятие, но ничего подобного не произошло. Когда она видела, как Йоанна чем-то занималась с отцом или сестрой, она замечала, что девочка совсем по-другому ведёт себя с матерью. Биргитте это очень не нравилось, так как Йоанна казалась ей слишком тихой и задумчивой, она отчётливо видела в лице дочери черты её отца, или, может быть, Биргитте это только казалось. Хотя, порой она сомневалась и сожалела о своих подозрениях, и раскаивалась что так холодно относится к младшей дочери.

Что касается Гуннара, он видел в Йоанне желание порадовать тех, кто хорошо к ней относится. Биргитта частенько кричала и злилась на неё, девочка замыкалась и становилась ещё более тихой и робкой, отдаляясь от матери. Мать называла Йоанну угрюмой и упрямой, а Гуннар считал, что девочку пугали крики Биргитты, и поэтому она боялась что-то сказать или сделать. Так что муж с женой никак не могли найти взаимопонимание в этом вопросе и всегда сердились друг на друга, когда разговор касался Йоанны.

Но ссоры по поводу младшей дочери не могли сравниться в гневом, что вызывал своими проделками Колльгрим. Мальчика невозможно было запугать наказанием, так как он ничего не боялся. Казалось, его ничему не учили ни побои, или другие наказания или печальные последствия своих проступков. Один раз он провалился под лёд озера и чуть не утонул. В другой раз его так лягнула лошадь, что его грудь посинела, а щека почернела и раздулась. Но все эти беды проходили сквозь парня как через сито и быстро забылись, потому что он, как ни в чём ни бывало, продолжал дразнить лошадей и измерять толщину льда своим весом. Собаки обходили его стороной, так как он любил дуть им в ноздри или связывал псам задние лапы, или завязывал глаза, а иногда заставлял есть всякую дрянь. Но когда ему грозило наказание, Колльгрим горячо раскаивался, плакал и уверял, что больше не будет. В такие моменты Биргитта смотрела на сына и видела его искреннее раскаяние и такое любимое матерью лицо. Но Гуннар, глядя на Колльгрима, видел лишь обманчиво красивую оболочку, под которой скрывалась злая натура мальчика. И даже когда Колльгрим спокойно сидел за столом, склонившись над своим блюдом, улыбаясь и вспоминая недавние подвиги, совершённые вместе с Финном, или какие-то другие приятные события прошедшего дня, Гуннару казалось, что парень излишне самодоволен и предвкушает очередные гадости. Таким образом, Гуннар на своей шкуре испытал то же разочарование, что сам когда-то доставлял своему отцу Асгейру. А ещё Гуннар жалел, что в своё время поленился и не отправил мальчика на воспитание в другой дом. Там Колльгрим быстро бы выучился хорошим манерам, так как приёмные родители не стали бы любоваться его смазливым личиком и просто побили бы его, когда он того заслуживал. Вместо этого, Гуннар поручил воспитание сына Финну Тормодссону, и хотя ещё было рано подводить итоги, но Гуннар видел, что ничем хорошим это не закончится. Пусть Финн был преданным и ценным работником, но ещё он прослыл хитрецом, полным уловок и обманов. К тому же Финн предпочитал посмеяться над Колльгримом, чем попытаться его обуздать.

Но каждый день Биргитта видела признаки того что мальчик становится умнее, серьёзнее и взрослее. И вскоре выяснилось что Биргитта и Гуннар уже не могли разговаривать о чём-то, не упоминая своих любимых детей, хотя и не называли их по имени. Что касается Хельги, то эта была добрая и учтивая со всеми девочка, она ответственно относилась к своим обязанностями и нежно любила Колльгрима.

Лодка быстро скользила по спокойной воде, и время от времени Биргитта смотрела то на Колльгрима, то на Гуннара, те гребли молча. Через некоторое время она заговорила:
— Мне кажется, следующей весной, когда Йоанна подрастёт ещё немного, нам следует отправить её к твоему родственнику, Торкелю Геллисону, ведь он богатый человек, а его жена Йона Вигмундсдоттир опытная хозяйка.

Гуннар ответил:
— Почему-то птица не пела такую песнь для других своих птенчиков.

— Люди говорят, что девочке ни к чему привыкать к родительскому дому. Взгляни на Хельгу, её ждёт судьба Маргрет Асгейрсдоттир

Гуннар отпустил весло и закатил жене пощёчину, от удара Биргитту отбросило на планширь. Колльгрим вскрикнул, повернулся к Гуннару и чуть было не ударил отца, его смог удержать один из работников. Лодка раскачалась и зачерпнула воды, так что вся их поклажа, лежащая на дне, промокла. После чего на некоторое время все успокоились, а работник поменялся с Колльгримом местами, так они и гребли дальше. На этом ссора закончилась, а когда они вернулись на Хутор Лавранса, Биргитта перенесла свои пожитки в спальную нишу своего отца, и с тех пор в течение многих Гуннар с Биргиттой сторонились друг друга.

***
Зима, последовавшая за этим большим тингом, отличалась дрянной погодой — ледяные шторма чередовались дождями, а потом сразу же приходил сильный мороз, в результате чего во время Великого поста по всему поселению начался настоящий голод, а не только в отдельных районах, как это бывало в прошлый раз. Тогда люди с недоверием вспомнили рассказы о великой удаче Бьёрна Эйнарссона, которая была так велика, что распространялась от его фермы по всей округе: от Камбстедфьорда до Хвальсифьорда, и далее до Дюрнеса и Братталида. Фермеры, что жили с ним по соседству, утверждали, что тогда стали собирать больше сена на лугах, как и черники на холмах и водорослей на берегу, а их коровы и овцы потолстели и выглядели здоровее. То же касалось и охоты на тюленей и тюленей. Люди помнили, как стада морских животных появились в Камбстедфьорде и вышли на его песчаные берега, а стада оленей будто по чьему-то зову прикочевали с севера в район Камбстедфьорда, чтобы местным жителям не пришлось далеко везти их туши. Подобные разговоры то и дело ходили меж гренландцами во время голода, кроме того они толковали о Нордсетуре, о погоде в прошлые зимы, о том, какие тучные овцы были во времена Эрика Рыжего, сколько зерна привёз им Торлейф на своём знаменитом корабле, и какие хорошие всходы дали эти семена. Гренландцы пришли к выводу, что в наши дни считалось большой удачей благополучно пережить зиму, в то время как меньшая удача означала небольшой голод в конце весны. Они вспоминали, как их отцы и деды встречали весну имея на дворе небольшую кучу сена, чтобы коровам было что пожевать после того, как их выносили из хлева. Но в последние зимы случалось так, что на ферме, где было десять коров и пять лошадей, к весне оставалось в живых три коровы и одна или две лошади. На фермах где было пять коров порой не выживала ни одна. Но коз стало гораздо больше, и гренландцы посчитали это признаком наступления трудных времён.

В этот раз умерло немного людей, и говорили, что несчастных скорее погубил страх, так как увидев, что их кладовые опустели, а овцы голодали, люди, словно одержимые съедали последние запасы, набивая животы так, что им становилось плохо. Затем они еле волоча ноги, приходили к более запасливым или предусмотрительным соседям, но у тех либо не было излишков или мало что оставалось, так что попрошаек прогоняли, кто-то из них умер, а кто-то выжил, но в любом случае, в каждом районе без таких печальных случаев не обошлось. Также многие покидали свои фермы, нанимаясь к соседям, предлагая им свой дом и землю в обмен на жизнь и пищу. И хотя преподобный Полл Халльвардссон, преподобный Одун и преподобный Ислейф высказывались против такого обычая, но зажиточные фермеры, что имели некоторые излишки провизии, охотно соглашались на такой обмен. Таким образом, Вигдис с Хутора Гуннара заполучила ещё две крупные фермы, и теперь, владея помимо этого Хутором Кетиля и Хутором Гуннара, стала самым богатым землевладельцем в округе Ватнахверфи, а у её сына Йона Андреса появилось много друзей.

После этого голода прошло три зимы, которые нельзя было назвать ни хорошими, ни плохими. Примерно в то время внука Рагнвальда Эйнарссона, младенца Олафа Вебьярнсона, которого дед бросил в воды фьорда, когда спасался бегством от скрелингов, стали почитать как святого. В качестве доказательства чудес, совершённых маленьким мучеником, люди приводили три свидетельства излечения и одно видение. Эти чудеса подтвердили Бьёрн Болласон и его жена, которые прожили в Соларфелле уже около пяти лет. На берегу рядом с тем местом, где утонул ребёнок, выстроили небольшую часовню, и люди, а особенно жители близлежащих ферм, стали часто приходить туда с мольбами об излечении или с иными просьбами, а Бьёрн Болласон и его домочадцы никому не отказывали в гостеприимстве. Утонувшего ребёнка стали величать Святым Олафом Гренландским, а воды, где он утонул, часто источали божественный свет, и многие наблюдали это. Люди посчитали, что новый святой хорошо помогает при деторождении: благодаря ему роженице не грозит обильное кровотечение, а ребёнок в утробе переворачивается вниз головой. Кое-кто из местных старожилов, которые помнили Рагнвальда, вспоминали, что маленький Олаф переставал плакать при виде распятия, он улыбался и радостно лепетал.

Преподобный Полл Халльвардссон не знал закона, по которому человека причисляют к Святым и мало что мог сказать, когда слышал новости о чудесных исцелениях или о том, что люди начали называть ребёнка Святым Олафом Гренландским. Священник лишь замечал, что когда приедет новый епископ, то обязательно рассмотрит эти чудеса и вынесет решение. Но, тем не менее, люди считали, что если законоговоритель называет дитя Святым Олафом, то и они могут.

Однако даже Святой Олаф Гренландский ничего не мог поделать с погодой, которая год от года только ухудшалась: лето было сырым и пасмурным, так что сена собирали всё меньше и меньше, соответственно поголовье коров тоже уменьшалось. Особенно это было заметно в Гардаре, где в хлевах, рассчитанных на восемьдесят коров, к зиме оставалось лишь тридцать животных, и те выглядели тощими и измождёнными, чего не случалось в былые годы. Тогда фермеры стали уделять больше внимания своим овцам и козам, хотя раньше именно коровы служили предметом их гордости. Быстро разнеслись новости о тучных и плодовитых баранах с Хутора Лавранса, что в Хвальсифьорде, ведь после вязки с тем бараном овца почти всегда приносила двойню, причём, как правило, оба ягнёнка выживали. И по прошествии года или двух люди стали привозить своих овец в Хвальсифьорд, где Биргитта сразу после Рождества устраивала вязку и своих и чужих овец, с расчётом на то, что ягнята народятся весной в хорошую погоду. Так что Хутор Лавранса в некотором роде стал процветать. Когда Йоанне Гуннарсдоттир исполнилось десять зим, её отправили на Хутор Хестура в Ватнахверфи на воспитание Торкелю Геллисону и Йоне Вигмундсдоттир, и девочка взяла с собой сундуки с прекрасными вещицами и добротной одеждой. По прибытию Йоанны на Хутор Хестура, Йона Вигмундсдоттир, заглянула в её сундуки и поняла, что родственника её мужа напрасно считают бедняком.

Йона Вигмундсдоттир постарела, теперь это была краснощёкая и шумная женщиной с горячим нравом, но добрым сердцем. Люди считали их с Торкелем Геллисоном подходящей парой, так как Торкель прослыл человеком спокойным и расчётливым. В отличие от свой жены, Торкель всегда был рад гостям и ему доставляло удовольствие слышать гул голосов в своём доме. Если в какой-то день у них не было гостей, Торкель с Йоной сплетничали с работниками. А когда все работники трудились, Торкель выделял двоих, чтобы они расхаживали перед его фермой туда и обратно, высматривая путников или работников, которые обычно ходили от одной фермы к другой в поисках работы. Благодаря разведению лошадей и обширным плодородным лугам, а также близостью густонаселённого района Ватнахверфи и Эйнарова фьорда, Торкель продолжал преуспевать. Его хозяйство процветало даже в трудные годы, хотя люди подмечали, что некоторые фермеры богатеют всегда, даже когда остальные разоряются. У Торкеля подросли сыновья, которые жили со своими жёнами в его доме, у него было двое внуков, одному исполнился год, а второй родился совсем недавно. Йоанне Гуннарсдоттир поручили помогать заботиться о маленьких детях: она приглядывала за старшим и разжёвывала ему мясо, так как у ребёнка ещё не прорезались зубки, а младшего носила на руках, и следила, чтобы дети ни в чём не испытывали неудобств.

Йоанна не приезжала домой даже на Рождество, так как по словам Биргитты такие визиты в своё время очень смущали Гуннхильд. Путешествие с Хутора Лавранса до Хутора Хестура не занимало много времени, так как нужно было всего лишь пройти долиной от Хвальсифьорда до Эйнарова фьорда, затем пересечь Эйнаров фьорд в самой узкой части, что легко было сделать зимой или летом. Поэтому у Гуннара нашлось немало общих дел с Торкелем Геллисоном. Однажды Гуннар всю ночь просидел с Торкелем, на утро он встал и засобирался домой в Хвальсифьорд. Гуннар вышел из дома чтобы взглянуть на погоду и умыться, подошёл к чану с водой для умывания и заметил группу всадников, проезжавших неподалёку. Они ненадолго остановились взглянуть на лошадей Торкеля, которых он держал в загоне за оградой, и потом поехали дальше. Гуннар никого из них не знал, но, когда повернулся, заметил ещё одного всадника, который ехал за ними поодаль, и узнал в нём Колльгрима.

Колльгрим редко ездил верхом и неловко сидел на лошади. Он не долго думая подъехал к Гуннару и поприветствовал отца.

— Кто эти люди? — спросил Гуннар.

— Один из них Офейг Торкельссон, — ответил Колльгрим, — ещё одного, как мне кажется, зовут Мар, ну а остальных я не знаю.
Он говорил об этом так отвлечённо, будто только что заметил их, и Гуннара это очень озадачило. Он спросил:
— А где же тогда Финн?

Колльгрим улыбнулся и пожал плечами.
— Полагаю, выслеживает оленей, по крайней мере намеревался.

— Ну а чья это лошадь?

— Одного парня с севера. Но это никудышная кляча, и ей не сравниться с конями Торкеля Геллисона.
Гуннар хотел спросить, как Колльгрим заполучил её, но не успел, так как мальчик резко ударил лошадь пятками по бокам, развернулся и ускакал прочь. Тогда Гуннар отправился в лошадиный загон чтобы взять ненадолго у Торкеля лошадь, но нашёл там лишь кобыл с новорожденными жеребятами. Он пошёл дальше, а когда наконец нашёл подходящего коня, все всадники, включая Колльгрима исчезли из вида. Гуннар проехал верхом по дороге на север, а затем на юг, за его спиной находился фьорд, а впереди раскинулось озеро. Наконец он вернулся на Хутор Хестура, где Торкель и Йона сидели возле дома за утренней трапезой. Гуннар подошёл к ним и уселся рядом, а затем спросил:
— Что слышно о твоём сыне Офейге?

— Мало, — ответил Торкель, — а, ничего хорошего.

— А где он сейчас?

— Я отправил его на воспитание к Магнусу Арнасону, но мне кажется, что он там редко появляется. По округе разъезжает группа молодых парней во главе со своим вожаком. Они пока не доставляют людям неприятностей, разве что к молодым работницам иногда пристают. В былые времена таких ребят отправляли на попутном корабле в Норвегию, чтобы они за границей научились хорошим манерам, — и Торкель пожал плечами.

— А в наши дни у кого им учиться манерам?

Йона сказала:
— У Йона Андреса Эрлендссона, ведь он их вожак. Может быть они одумаются, когда кого-нибудь из них убьют или осудят на малое изгнание за их проделки. Скегги, Ингольф и Огмунд росли совсем не такими.
Йона имела в виду своих старших сыновей. И, прежде чем зашла речь о детстве её мальчиков, Гуннар встал и засобирался домой. Вскоре он отправился в путь и расспрашивал встречных путников о Финне и Колльгриме, но никто не встречал их много дней. Гуннар думал, что Финн предпочитает охотиться на севере, где-нибудь за Дюрнесом, в районе давно заброшенного Центрального поселения, ведь в Эйнаровом фьорде и в пустошах к северу от Ватнахверфи добыча было мало.

Через несколько дней Финн Тормодссон и Колльгрим Гуннарссон вернулись на Хутор Лавранса. Они хорошо поохотились и Колльгрим уверенно, в подробностях и без запинки рассказал об их поездке, включая тот день, когда Финн отдыхал в доме своего знакомого, а Колльгрим позаимствовал одну из лошадей хозяина и прокатился верхом по округе Ватнахверфи, любуясь лугами, густо поросшими густыми травами. Гуннар взглянул на Финна, чтобы тот подтвердил правдивость этого рассказа. В ответ Финн улыбнулся и кивнул, поведав историю о том, как он утомился в погоне за китом, который, по его мнению, собирался выброситься на берег в самой дальней бухте возле устья Эйнарова фьорда. А затем он заметил небольшое стадо оленей, и три дня без сна гонялся за ними, и так далее. Гуннар понимал, что не стоит верить его словам, но пока не догадывался о причинах этой лжи, так что в этот раз он промолчал и никому не рассказал кого он повстречал у Хутора Хестура.

Когда Гуннар в следующий раз приехал на Хутор Хестура, он спросил Йону и Торкеля, не приходилось ли им слышать от Офейга что-нибудь о Колльгриме Гуннарссоне, но они ничего не слышали. Йона с Торкелем восхищались Йоанной и рассказывали Гуннару как их внуки привязались к его дочери, так что старший полюбил девочку больше чем родную мать, и с тех пор ищет и зовёт Йоанну, когда её нет рядом.

В годы, последующие за так называемым "малым" голодом, Гуннар и зимой и летом много времени проводил над своими пергаментами, он научился писать довольно бегло, и записал историю о преподобном Йоне, безумном священнике из Гардара, в которого вселились бесы. Он изложил всё, что люди рассказывали о Йоне, но понимал, что многие из этих слухов неправда, так как преподобный Полл Халльвардссон отдалился от своих старых друзей и знакомых, теперь священник общался со всеми одинаково учтиво, не выдавая никаких подробностей о своём собрате.

А теперь пришёл голод, который впоследствии назвали Великим, причём наступил он не внезапно. Люди хорошо понимали, что жизнь в Гренландии становится всё более опасной, из-за ухудшающейся год от года погоды людей на фермах становилось всё меньше. Но все привыкли к тому, что плохая погода для скота означала хорошие условия для охоты на тюленей и северных оленей. Через восемь лет после отъезда Бьёрна Эйнарссона, гренландцы, как обычно, по весне отправились на тюленью охоту. Но там, где раньше люди добывали в песчаных бухтах сотни морских животных, и обеспечивали свои дома пропитанием на всё лето и зиму, они обнаружили всего несколько тюленей.

Такое случалось и в давние времена, о чём сохранилось несколько историй. Согласно одной, почти все мужчины поселения уехали на север и провели всё лето и начало осени в Нордсетуре, откуда привезли домой много моржовых туш, так что следующей весной они отправились на своих кораблях в Исландию. Там они выменяли немало коров и овец для своих поредевших стад, так как зимой многих животных пришлось забить и съесть. И благодаря этим мерам гренландцы тогда выжили. И даже если бы сейчас гренландцы нашли лодки и отправились на север, по пути остановившись в Западном поселении, всё равно теперь Нордсетур был в руках скрелингов. А со времён Бьёрна Эйнарссона в Гренландию не заходил ни один корабль. Некоторые поговаривали, что самое время Бьёрну вернуться обратно, или как было бы хорошо, если бы приехал новый епископ. Остальные рассчитывали на осеннюю охоту на тюленей или на северных оленей на острове Хрейнси, которая не проводилась много лет. Этим летом с пищей было очень скудно, и Биргитта, подавая на стол кислое молоко, часто повторяла: "вот кусочек сыра ко дню Святого Иосифа" или "во время Великого поста мы точно вознесёмся на Небеса ".

***
Когда в нынешнем 1397 году, согласно расчетам преподобного Одуна из Гардара, пришло время тинга, Гуннар сказал Хельге, что ей следует отправиться вместе с ним на тинговый луг в Братталид. Девочка догадалась, что Гуннар хочет подыскать ей мужа из другого района, и поэтому она собрала свой лучший наряд и уложила волосы особым образом: часть густых золотистых волос ниспадала ей на спину, а другая часть покрывала макушку будто шапка. Наступил день, когда отец и дочь собрались в путь, тогда Биргитта подошла к дочери и сказала:
— Сдаётся мне, все твои приготовления небрежны, и ты не очень-то желаешь отправиться в путь.

— И вправду, так или иначе, у меня мало желания. Уже много лет я не бывала на тинговом лугу.

— Разве ты не мечтаешь о таких притягательных вещах, как новая жизнь, где ты, будучи молодой женой, станешь распоряжаться своими вещами и нянчиться со своими детьми?

— Нет, я не думаю ни о чём таком.

— Рано или поздно эти мысли застанут тебя врасплох, что очень рискованно для молодой девушки, особенно такой опрометчивой натуры, как ты.
Но Хельга не стала слушать наставления матери, она отвернулась и направилась к лодке, где её поджидал отец. Гуннар любовался красотой и румяным лицом дочери и рассчитывал, что у него не будет отбоя от предложений. Всю дорогу до Братталида он размышлял, в какой район лучше отдать Хельгу, и с какими людьми она будет жить. Приехав в Братталид, Гуннар поставил свой шатёр на видном месте, чтобы Хельга была у всех на виду. Но в итоге муж для Хельги так и не нашёлся, и она вернулась домой, потому что каждый раз как кто-то подходил к Гуннару и делал ему предложение, Хельга опускала глаза и кротко говорила: "Я сделаю как ты хочешь, отец". Так что всё получилось совсем не так как он хотел.

На этом тинге ходило немало разговоров о неудавшейся весенней охоте на тюленей, и ещё больше люди говорили о том, какова будет осенняя охота, как много оленей будут пастись на острове Хрейнси, ведь с последней охоты прошло пять или шесть лет, и в этом году охоту на острове наконец-то разрешили. В последний день тинга, те, кто замешкался с отъездом, стали свидетелями одного необычного события. Один из местных фермеров пас овец на склоне холма над тинговым лугом, как вдруг посреди оленьего стада появилась олениха с оленёнком, овцы испугались и бросились в стороны. Раньше такого не случалось, так как олени очень редко появляются рядом с фермами гренландцев, а предпочитают пастись в пустошах. Дом того фермера находился неподалёку и он послал своего сына за луком и стрелами. Олениха не успела убежать, и фермер всадил ей в бок птичью стрелу. Перепуганное животное помчалось по склону холма вниз и выскочило на тинговый луг, где люди разбирали свои шатры. Олениха металась между людьми, и тогда некоторые достали свои луки и стрелы и попытались подстрелить её, в итоге из тела животного торчало три или четыре стрелы, а одна застряла глубоко в груди и из раны текла кровь. Но олениха продолжала метаться по тинговому лугу туда и сюда, будто бы не потеряла ни капли крови, а затем вернулась на склон холма, и скрылась из вида, а с ней и оленёнок. Никто и никогда не видел такого сильного оленя. Местные фермеры взяли своих собак и отправились по следу оленихи, но кровавые отметины закончились в зарослях ивняка. Позже люди вспоминали этого оленя и увидели в нём тревожный знак, хотя в то время этот случай показался им забавным недоразумением, которое они обсуждали по дороге домой.

Через некоторое время после тинга, примерно в середине лета, накануне дня Святого Христофора, людям явился ещё один знак, на этот раз вещий сон, что увидел управляющий Петур из Гардара. Петур только что вместе со всеми закончил утреннюю трапезу и шёл через большой луг Гардара к хлеву, и тут его одолела такая сонливость что он решил прилечь там же, где стоял, причем люди, что были рядом, отговаривали его от этого странного поступка. Но Петур заявил, что непременно должен вздремнуть и улёгся в траву. И вот как он описал свой сон:
— Человек идёт по зелёному лугу, трава на лугу сочная, густая и такая высокая, что достигает ему по пояс. Он любуется травами, и вдруг подул сильный тёплый ветер, примерно такой, как дует по весне с ледника. Травы зашумели на ветру, а когда ветер ещё усилился, то вся трава полегла на землю, и человек тоже лёг на землю лицом вниз. Через некоторое время ветер утих и человек поднялся на ноги и с удивлением заметил что ветер изодрал в клочья его одежду, а потом оглянулся и увидел, что зелёный луг теперь покрывает слой серого песка и острых мелких камушков. Вокруг раскинулась серая пустыня, а там где он лежал, осталось лишь несколько пучков зелёной травы. Всё было в запустении, и человек закричал.
От этого крика управляющий Петур проснулся и тут же рассказал свой сон. После чего работники разошлись по своим делам, но ещё до дня Святого Ньота слухи об этом сне разошлись от фермы к ферме по всему поселению. Люди оживлённо обсуждали что бы мог означать этот сон, или он вообще ничего не значил. С одной стороны, почему вещий сон приснился управляющему Петуру, который никогда не обладал пророческим даром? Но, с другой стороны, все соглашались, что те обстоятельства, при которых Петуру приснился тот сон, говорят о том, что сон всё же вещий. А потом пришла пора осенней охоты на тюленей.

Мужчины со всех ферм съехались в Херьёльфснес, охотники взяли все имеющиеся в поселении лодки и вооружились копьями. Как всегда, большие стада тюленей двигались с юга на север, океан буквально кишел морскими животными, так что лодке невозможно пройти между ними. Охотники в каждой лодке прилагали все усилия, чтобы выгнать побольше животных на берег и забить их копьями и дубинками. В течение шести дней гренландцы преследовали тюленей дальше на север почти до самого Центрального поселения, чего не случалось ранее, и лишь тогда люди наконец-то остановились. Но когда они пересчитали все туши и распределили добычу между фермами, то тюленей оказалось меньше, чем ожидалось, хотя охотники постарались на совесть. Некоторые обвинили других в краже и даже завязалось несколько драк, но влиятельные фермеры из Херьёльфснеса и Братталида, и среди них Бьёрн Болласон, пресекли потасовки и пригрозили драчунам наказанием. Они понимали, что действительно, люди отдали много сил на охоте, но в этот раз было меньше лодок, да и охотников тоже, и поэтому они взяли так мало добычи. А когда охотники привезли тюленину домой, мяса оказалось ещё меньше: тюленину высушили и развесили в пустых кладовых, ведь с неудачной весенней охоты тюленьего мяса не запасли вовсе. И поэтому мужчины принялись готовиться к охоте на оленей на острове Хрейнси. Все гренландцы очень надеялись на богатую добычу, так что во всех церквях и фермах люди возносили молитвы Господу.

Одна из лодок, отправившихся к острову Хрейнси, принадлежала Йону Андресу Эрлендссону, в ней также сидел Офейг Торкельссон вместе с остальными друзьями. Лодка подходила к острову, когда они заметили на берегу Колльгрима Гуннарссона. Парень уже несколько лет время от времени преследовал и задирал их. Никакие угрозы не могли заставить его держаться подальше. Однажды они подшутили над Колльгримом, украв его одежду и оставили его голого в крохотной лодочке посреди Эйнарова фьорда, но, как оказалось, этим ещё больше раззадорили парня, и он продолжал их преследовать. Порой Йон Андрес относился к нему приветливо — шутливо заговаривал с Колльгримом и угощал его чем-нибудь, надеясь своим великодушием отвадить нападки Колльгрима, и рассчитывая на то, что парень наконец оставит их в покое, но и эта уловка не сработала, как и многие другие. Дважды Вигдис спускала собак и звала своих работников отогнать от фермы какого-то чужака, но Йон Андрес хорошо знал, что этот незваный гость — Колльгрим. А теперь пятеро молодых охотников высадились из лодки на берег острова, задумав разыграть Колльгрима ещё раз, они обсуждали этот замысел всё минувшее лето. Они сделали вид, что не замечают парня, и тот не смотрел на них, будто бы поджидая друзей. Однако, у Колльгрима Гуннарссона не было друзей кроме Финна Тормодссона.

Постепенно прибывали другие лодки, их вытаскивали на берег, и вскоре небольшая бухта заполнилась вооружёнными людьми. Откуда ни возьмись, появился Финн Тормодссон, Колльгрим подошёл к нему и держался с ним рядом всё утро. Гренландцы разбились на несколько групп, одни пошли на разведку, другие отправились проверить старые оленьи ямы, а другие разошлись в разные стороны в надежде найти поблизости большое стадо оленей, может быть туши животных не придётся далеко тащить. Но в это раз охотникам не повезло, возле берега оленей было очень мало, и опытные охотники начали припоминать, что раньше животные паслись в разных местах, и в том числе там, где они сейчас стояли. На самом деле в этот год корма для оленей на острове было очень мало, примерно, как травы на самой бедной ферме Восточного поселения. К тому же охотники обнаружили, что оленьи ямы засыпало песком ещё сильнее, так что они стали непригодными. Люди заворчали, обвиняя преподобного Йона и преподобного Полла Халльвардссона, что священники не выполняли своих обязанностей и не расчищали оленьи ямы. Охотники, приехавшие из Гардара возразили, что в Гардаре и без этого полно дел, а рабочих рук не хватает. Большие надежды гренландцев начали рушиться, так что некоторые охотники сели и с унылым видом принялись шарить по своим мешкам в поисках еды.

Но вышло так, что две группы охотников, которые ушли дальше всех и достигли скал, за которыми простирался Западный океан, всё-таки нашли оленей. Не бескрайние стада, как в былые времена, но, тем не менее, оленей было достаточно, так что если охотники проявят сноровку, то гренландцы не будут голодать будущей зимой. И тогда те люди, что уже смирились с неудачей, вскочили и с радостными криками побежали взглянуть на оленей, а предводители охоты стали обсуждать каким образом лучше забить как можно больше животных. Они рассуждали так: на оленей охотились несколько лет назад, поэтому пугливые животные скорее всего побегут прочь от охотников. Оленьи ямы бесполезны, и к тому же олени паслись на другом конце острова, довольно далеко от того места, где их в прошлый раз загоняли в воду. С западной стороны острова высокие скалы, под ними бушевал прибой, а под водой скрывались большие камни. И даже если бы лодкам удалось подойти к скалам, в то время как оленей загнали бы на самый край, чтобы животные бросились в море, то много оленей разобьются о камни или захлебнутся в прибое. Поэтому одна из групп охотников, среди которых были Финн и Колльгрим, отправилась к скалам подыскать другое более подходящее место, чтобы не пришлось гнать оленей слишком далеко.

Оказалось, что Финн очень хорошо знал остров Хрейнси, хотя охотникам строго запрещалось появляться там без разрешения епископства. Но обитатели Хутора Лавранса довольно часто кушали оленину именно оттуда, хотя и не знали об этом, потому что Гуннар никогда не интересовался, где Финн охотится на оленей. Поэтому Финн хорошо знал о двух вещах, о которых он шепотом рассказал Колльгриму. Первое — самое лучшее место чтобы загнать животных в воду находилось на северной стороне острова, на некотором удалении от основного стада, и гренландцам вполне по силам загнать животных туда. Олени совсем не похожи на овец, и согнать их в одно плотное стадо очень трудно, и тут не помогут даже собаки, особенно если стадо небольшое. Второе — Финн считал, что животные сами уйдут к тому месту либо ночью, либо на следующий день, так как там было больше всего корма. Но Финн был простым работником, а Колльгрим мальчиком, поэтому оба помалкивали. После долгих споров остальные пришли к такому же выводу и их отряд вернулся к основной группе. После чего охотники с собаками отступили, дабы олени не почуяли их, а псы не уловили запаха оленей. Ветер мог сменить направление и тогда псы обязательно поднимут громкий лай. Охотники устроились кто как мог и стали ждать. После заката начался промозглый и холодный морской дождь, от которого насквозь промокала плотная шерстяная одежда и даже овчина. К утру, как и предсказывал Финн, олени стали перемещаться на север, но из-за дождя двигались медленно. Прошёл ещё один день и одна ночь, люди доели свои припасы, а псы скулили от голода.

На третье утро солнце взошло почти над оленьим стадом, животные так и не пришли в намеченное людьми место, хотя находились неподалёку. Владельцы лодок взяли с собой ещё несколько человек и решили отогнать лодки в бухту, куда будут загонять оленей. Охотники с собаками сидели на месте и ждали, но скоро пришла весть, что вместо того, чтобы двигаться к морю, животные повернули и направились на юг, навстречу охотникам. Подул северный ветер и собаки почуяли запах оленей, а так как псов было довольно много и все они сильно проголодались, то собаки подняли оглушительный вой. Олени бросились врассыпную и побежали прочь, так что охота началась сама собой, хотя человек, который наблюдал как лодки обходят остров, ещё не подал условленный сигнал. Люди и собаки двигались широким полукольцом, которое сжималось по мере приближения к берегу. К счастью, запаниковали лишь несколько животных, которые бросились вперёд и успели проскочить между берегом и крайними охотниками. Скоро, даже слишком скоро, охотники сомкнули плотное полукольцо на берегах бухты, пришло время выстроиться в линию и загонять животных в воду, но лодок всё ещё не было видно. Тогда некоторые охотники отчаялись из-за того, что облава не удалась, и бросились на оленей с копьями. Они принялись колоть животных, и даже убили нескольких, но гораздо больше напугали, так что несколько оленей прорвались за плотную цепь людей с собаками и убежали. И тут поднялся шум и крики, некоторые охотники подняли друг на друга оружие, но, тем временем наблюдатель дал сигнал о том, что лодки приближаются. Первая лодка вошла в прибой, полукольцо загонщиков превратилось в линию, и люди погнали животных в море.

Увидев это, гребцы в лодках поднажали, и, добравшись до оленьего стада, охотники принялись разить копьями плывущих животных. Хитрость заключалась в том, чтобы попасть оленю точно в грудь, убив одним ударом, а затем поймать его за рога и привязать к планширю, чтобы зверь не утонул. Но из-за двух предыдущих дождливых дней море было неспокойным, так что многие олени утонули. В добавок к этому охотники потеряли несколько копий, две лодки разбило о камни, и двое человек утонули. К концу дня выяснилось, что каждой ферме, что выставила охотников, причитается всего по три оленя, и те оказались довольно тощими, так как этим летом с кормом было худо.

На четвёртый день несколько охотников, ведомых Финном Тормодссоном, отделились от основной группы и выследили небольшое стало оленей, примерно в двадцать голов, животные паслись в небольшом ущелье. Их загнали в глухой тупик, окружённый с трёх сторон скалами, и перебили всех, даже полугодовалых телят. На этом большая охота на острове Хрейнси закончилась, и опять вышло так, что большие усилия принесли довольно скромную добычу. Люди вспомнили и принялись обсуждать случай, когда летом олениха металась по лугу в Гардаре в последний день тинга. А ещё несколько охотников промокли и замёрзли во время охоты и слегли во время осенних работ.

Когда Финн ушёл с группой охотников, Йон Андрес Эрлендссон и Офейг Торкельссон воспользовались подходящим моментом и сыграли с Колльгримом Гуннарссоном злую шутку. Колльгрим спокойно сидел со своими собаками, а эти двое схватили его и утащили подальше от глаз остальных на берег. Они разорвали его капюшон на две части и завязали им лицо Колльгрима, так чтобы тот ничего не видел. Затем оторвали полы его плаща и разрезали их на длинные узкие полосы, которыми связали ему руки за спиной. Потом изрезали его одежду, так что было видно исподнее, и крепко связали ему ноги, а затем ремнём стянули связанные руки и ноги вместе. Лодка Йона Андреса лежала на берегу, и поэтому шутники взяли первую попавшуюся лодку, затащили туда Колльгрима, отошли от берега и сбросили связанного парня в воду, сказав ему, что, возможно, после этого купания тот наконец-то поостынет и оставит их в покое. После чего Йон Андрес и Офейг вернулись на берег, выбрались из лодки и подошли к остальным, и, как бы между делом сообщили, что один парень из Хвальсифьорда упал в воду и ему нужна помощь. Услыхав это, лучшие гребцы бросились к самым быстрым лодкам и выловили Колльгрима, так как все знали, что человек вряд ли долго протянет в холодных водах Гренландии. Парень уже лишился чувств, и в таком состоянии его привезли домой. Он провёл в постели много дней и выздоравливал очень медленно, восстановившись лишь к зиме. Таким образом, Гуннар понял, что давнишняя вражда между ним и обитателями Хутора Кетиля возобновилась, и очень гневался как на Йона Андреса с Офейгом, так и на Колльгрима, который спровоцировал их. Но Гуннар не стал ничего предпринимать, а тихо сидел на Хуторе Лавранса и размышлял, каким образом лучше заявить об этом деле на тинге.

***
В тот год мало кто устраивал пиры на Рождество, так как все старались поберечь запасы съестного. Гренландцы поговаривали, что те, кто ест мясо до второго воскресенья Великого Поста, будут кушать сыр на Пасху. Ну а если кто-то ест сыр до второго воскресенья Великого Поста, значит на Пасху он будет поститься, поэтому кусочки мяса нарезались всё тоньше и тоньше, чтобы растянуть запасы подольше. И пусть стояла зима, но Финн Тормодссон, Гуннар, да и Колльгрим тоже проводили много времени, расставляя силки на куропаток. Точно также делали на других фермах, но куропаток той зимой было меньше, чем в прошлые годы, когда Гуннар выходил поутру из дома и видел под карнизом дюжину недавно пойманных птиц. Теперь люди вновь вспомнили вещий сон Петура и многие говорили, что после такого знамения их беды продолжатся, пока Господь не явит им иной знак, говорящий о том, что с гренландцев наконец снято Его проклятие.

После того как фьорды замёрзли и снег покрыл землю, некоторые взяли в привычку совершать паломничество к часовне Святого Олафа Гренландского близ Соларфелла. Паломников становилось всё больше, они стали приносить к часовне разные безделушки, в основном фигурки китов из мыльного камня, так как многие надеялись, что этой зимой им достанется один или даже два кита. Другие же ездили в Гардар, где совершали паломничество и молились у фаланги пальца Святого Олафа, которого стали называть Норвежским. Преподобный Полл Халльвардссон распорядился, чтобы на кухне всегда стоял горячий чан с жирной мясной похлёбкой, и каждому паломнику наливали чашку похлёбки, также по желанию паломников он проводил церковные службы. В Соларфелле паломников угощали похлёбкой на вяленом мясе, но служб не проводили, так как преподобный Ислейф предыдущей зимой вернулся на ферму своего брата. В добавок к организации паломничества, Полл Халльвардссон стал проводить ежедневную дополнительную службу, где читал особые молитвы, призванные облегчить тяжкую долю гренландцев. Но день сменялся днём, а жизнь гренландцев не становилась легче.

Преподобный Полл Халльвардссон, как всегда, каждый день ходил в келью преподобного Йона и беседовал со своим собратом, независимо от того, были ли у него важные дела или нет. Он не считал эти визиты обязанностью, они даже доставляли ему некоторое удовольствие, исполненное благоговения. Много раз он видел, как преподобный Йон сидел на корточках с закрытыми глазами и молчал всё время, пока Полл Халльвардссон находился в его комнатушке. Порой он заставал преподобного Йона, когда тот горячо молился в полный голос, с таким жаром и силой, на какую не был способен сам Полл Халльвардссон в своих молитвах. Безумец так страдал, что по его щекам текли слёзы. Иногда преподобный Йон охотно разговаривал с ним и даже шутил, он рассказывал истории, о которых недавно вспоминал, а также интересовался новостями и тем, что происходит снаружи. Сумасшедший священник отказывался покидать свою каморку, заявляя, что низкий потолок и толстые стены спасают его, а если он окажется на улице, то непременно раздуется и лопнет. Один раз в год, ближе к концу лета преподобного Йона насильно мыли и надевали на него новую рубаху, сшитую особым образом: шов находился сзади, чтобы он не смог распороть его. Его одежду шили из самого прочного и толстого вадмала, который невозможно было разорвать. Преподобного Йона одевали, хотя он сопротивлялся, иногда его даже приходилось лишать чувств, так как безумец каждый старался избавлялся от одежды при первом удобном случае. Этой осенью преподобный Полл Халльвардссон питался умеренно и начал вести наблюдения за собой, и когда удавалось не есть несколько дней, он радовался, убеждаясь, что человеку для жизни нужно совсем мало пищи. Прошла осень, наступило Рождество, после праздников наплыв паломников как в Гардаре, так и в Соларфелле несколько уменьшился. От вяленого мяса в Соларфелле остались лишь воспоминания, и люди стали питаться сыром. Тогда Сигни подошла к мужу и заявила, что скоро паломники будут объедать их работников и всю его семью, так как припасов осталось очень мало. Услыхав это, Бьёрн Болласон решил сам совершить паломничество в Гардар, и однажды вечером уединился с Поллом Халльвардссоном. Законоговоритель сказал священнику:
— Сдаётся мне, что в кладовых епископства накопилось много припасов, и этого добра вполне хватит, чтобы гренландцы пережили остаток зимы и протянули до охоты на тюленей. Ведь все знают, что амбары в Гардаре полны, ну или почти полные.

— Люди воображают, что в Гардаре больше припасов, чем на самом деле, или могло бы быть. К тому же всё это — десятина и иные подати для архиепископа Нидароса.

— Уверен, в это трудное время архиепископ был бы не против оказать людям помощь и пожертвовать частью своей десятины.

— А может быть он пожелал бы сохранить эти запасы для других, ещё более худших времён. Во всяком случае, архиепископ всегда придерживается одного правила — чтобы всё, что ему причитается, отправлялось ему как можно скорее при первой же возможности, или сохранялось в целости до тех пор, пока эта возможность не предоставится.

— Мне кажется жестокосердным держать кладовые запечатанными, когда люди умирают с голода.

— Однако, я не слышал, что кто-то недавно умер от голода. Мне кажется, глупо называть наше непростое положение таким уж отчаянным, пока оно действительно не стало таковым. Может случиться, что на юге кит выбросится на берег, или с севера придут стада оленей, ведь у Господа много способов помочь нам, и Он обязательно поможет, если мы не бросимся расхищать то, что принадлежит Ему по праву. Настала пора молиться, а не грабить Его амбары.

— Вижу, что даже для тебя воля Господа — загадка.

— Зато мне известна воля архиепископа.
Таким образом, Бьёрн Болласон ничего не добился и на некоторое время вернулся в Соларфелл.

Однажды, незадолго до Великого Поста преподобный Одун засобирался на юг. Он решил дойти до Херьёльфснеса и вернуться обратно, отслужив Пасхальную службу в церкви Ундир Хёфди. А ещё преподобный Одун намеревался забрать с собой в Гардар своего племянника Эйндриди, у которого умерла жена и он пожелал стать священником. Преподобный Одун убедил Полла Халльвардссона, что его племянник, несмотря на свои годы (ему исполнилось примерно двадцать шесть зим), хорошо читает и пишет, и к тому же не намерен больше жениться. У Эйндриди остался сын, мальчика звали Андресом и ему исполнилось восемь, и отец пожелал, чтобы сын тоже обучался на священника. Преподобный Одун вместе с работником Ингвальдом вышел из Гардара на лыжах, они быстро добрались до церкви Ундир Хёфди, где остановились на некоторое время, священник читал молитвы и исповедовал местных жителей. И многие говорили ему, что не наедятся пережить эту зиму. Прихожане поведали преподобному Одуну о том, что на двух самых бедных фермах в округе умерли несколько человек: на одной муж с женой и их дитя, а на другой двое братьев и их мать. И это были первые голодные смерти в округе Ватнахверфи.

Вечером преподобный Одун и его работник расположились в доме священника, устроили себе постели и уснули. Ночью кто-то залез в дом и украл всю провизию, что они принесли с собой из Гардара, и на утро священник и его спутник обнаружили, что у них не осталось ничего, кроме двух кругов сыра.

То было воскресное утро, и преподобный Одун готовился провести службу, а работник Ингвальд должен был помогать ему. В этот день в церкви собрались многие жители Ватнахверфи, так как после смерти преподобного Николая службы в единственной в округе церкви Ундир Хёфди проводил преподобный Одун, и случалось это нечасто. Когда прихожане расселись на принесённых с собой скамьях, преподобный Одун вышел к ним, и ничего не сказав, сел рядом со своим работником на скамью и долго смотрел перед собой. Люди заволновались и начали вслух переговариваться, в конце концов один весельчак по имени Аксель пошутил, крикнув:
— Должно быть наш священник онемел! Эй, священник! Говори! Мы не слышим тебя!
Тогда преподобный Одун поднялся и повернулся к прихожанам.

— Ныне! — проревел он. — Христос пришёл к ним, но они украли Его пищу, взяли Его обувь и оставили Его без плаща. После чего они приступили к Нему и спросили: "Отчего Ты не благословишь нас?" И тогда Господь сказал им: "Зачем вы обокрали меня?" Ему ответили: "Ты — есть Бог, и Тебе не нужна ни пища, ни одежда, и ты можешь сотворить чудо и явить всё, что тебе нужно". Но Иисус сказал: "Нет, вы спасены во Мне лишь потому, что Я — человек, и когда вы крадёте Мою обувь, Я режу ноги о дорожные камни. Когда вы крадёте Мой плащ, Я дрожу от холода, а если вы едите Мою пищу, Я голодаю. И вот во сне Мне явился Отец, и спросил, где Мои вещи, которыми Я живу. И Я поведал Отцу, что их украли алчные люди, и подрались за них. Они порвали Мой плащ и обувь, а пищу втоптали в грязь. И тогда Отец сильно разгневался и спросил, что это за злые люди, разве они не заслуживают погибели?"
Голос преподобного Одуна зазвучал выше:
— Разве они не заслуживают погибели?
Затем он продолжил спокойнее:
— Вы все спасены, когда Я брат вам, и погибнете, когда Я окажусь вам врагом.
Священник снова сел и замолк. Прихожане очень впечатлились его речью и сидели тихо, хотя многие подозревали что эту притчу сочинил сам преподобный Одун. Он пристально оглядел собравшихся, но никто не встал и не признался в краже. Через некоторое время преподобный Одун поднялся, снял с себя церковные облачения и покинул церковь. Он сказал Магнусу Арнасону из Неса, который стоял у двери, что проведёт службу тогда, когда ему вернут провизию для путешествия, а затем вместе со своим работником удалился в дом священника и затворил дверь.

Тогда местные жители стали искать меж собой вора, им оказался бедный фермер Вильям с юга Ватнахверфи. Он признался, что вчера он исповедовался, а ночью совершил кражу, но украденного уже не вернуть, так как его семья съела все припасы священника. Работники Магнуса Арнасона вывели Вильяма из церкви и избили, а прихожане стали спрашивать друг друга, где бы им раздобыть провизию взамен украденной, так как все понимали, что преподобный Одун собрался в далёкое путешествие и двух кругов сыра ему, конечно же, не хватит. У Магнуса Арнасона не было излишков съестного, как и у Торкеля Геллисона, да и у других зажиточных землевладельцев района, ведь хоть у них были большие амбары, но и работников у них было немало, и всех нужно кормить. Тем временем Вигдис, мать Йона Андреса, с большим достоинством вышла из Хутора Гуннара и направлялась к церкви, за ней следовали двое работников и каждый тащил большой мешок. Вигдис важно проплыла мимо собравшихся фермеров и подошла к дому священника, перед ней распахнулась дверь. Вскоре вышел преподобный Одун, вернулся в церковь, облачился в свои торжественные одеяния и продолжил службу. Вигдис, что не присутствовала на ранней службе, сидела на почётном месте напротив священника. Соседи Вигдис не скупились на похвалы, благодаря её за то, что служба продолжилась, священник прочитал множество молитв и многих исповедовал, так что люди остались довольны. Через два дня преподобный Одун и его работник отправились дальше на юг, и благополучно достигли женской обители.

Однако в южных районах люди питались ещё более скудно, и преподобный Одун подарил один из мешков с едой семерым монахиням обители. Когда местные жители разузнали, что у монахинь появилась пища, они пришли в обитель и стали выпрашивать по кусочку того и этого, так что монахини раздали им всё. Преподобный Одун провёл в воскресенье три службы, и ещё две в последующие дни, и на каждой службе все горячо молились о чуде. Через день священник навестил церковь Вагар, где встретился со своим племянником Эйндриди и мальчиком Андресом.

Наступил вечер накануне второго воскресенья Великого Поста и преподобный Одун приготовился исповедовать жителей близлежащих ферм в церкви Вагар. Но в церковь пришли всего несколько женщин и мужчин, все они обессилели, пробираясь через глубокие сугробы и еле шевелили губами. Тогда преподобный Одун обратился к Эйндриди и спросил, действительно ли всё так плохо, что люди добираются до церкви с большим риском для жизни. Его племянник подтвердил, что на самом деле всё ещё хуже, так как многие взрослые сильно ослабели от голода, так что не могу подняться со спальных ниш чтобы заглянуть в постели своих родителей или детей. Преподобный Одун провёл короткую утреннюю службу, а потом отправился по фермам в округе церкви Вагар. Священник навещал прихожан, читал в их домах молитвы и оставлял людям немного еды из второго мешка, что принесла ему Вигдис. Преподобный Одун был уверен, что в Херьёльфснесе достаточно еды, и поэтому не скупился, раздавая свои припасы голодающим. Но, тем не менее, выяснилось, что несколько человек уже умерли, а другие находились при смерти, так что кусочек сыра или вяленого мяса был для них последней милостью. Священник задержался в округе церкви Вагар дольше, чем рассчитывал, так что в последний день он остался без еды, и отдал последний кусочек своему работнику Ингвальду. Наконец они отправились к Херьёльфснесу и всю дорогу только и делали, что говорили и ели, но вместо пищи с их языков не сходили слова стиха, который сочинил преподобный Одун:

"Похлёбка из тюленя и зайца, и чаша молока

Головка сыра и ломтик тюленины с маслом

Моё сердце помнит каждый кусочек, с тех пор как мать

Впервые вложила мне в уста разжёванное мясо".

Наконец они достигли Херьёльфснеса, оказалось, что люди там живут немного лучше, чем в тех местах, где они проходили, и хозяйка даже устроила небольшой пир в честь священника, потому очень ждала его, и преподобный Одун вместе со своим работником сытно поели и поблагодарили хозяев.

Вскоре после отъезда преподобного Одуна из Гардара, однажды утром преподобный Полл Халльвардссон вышел во двор чтобы умыться, а он делал это каждое утро, и в рассветных сумерках заметил собравшихся во дворе вооруженных людей. Бьёрн Болласон с арбалетом в руках подошёл с священнику и сказал ему учтиво:
— Мы пришли, чтобы помочь вам справедливо распределить запасы съестного из епископских амбаров, так как гренландцы отчаянно нуждаются в пище и ни сам Господь, ни епископ больше не в праве отворачиваться от нас.

Постепенно светало, и преподобный Полл Халльвардссон разглядел среди двух десятков стоящих полукругом людей друзей Бьёрна Болласона, и все они — влиятельные фермеры из Братталида и Дюрнеса. Тогда священник сказал:
— Однако, я вижу, что среди вас нет никого из южных районов, а епископ должен одинаково справедливо относиться ко всем.

Бьёрн Болласон улыбнулся, довольный тем, что его замысел удался так легко, затем поговорил со своими друзьями, так что несколько человек надели лыжи и вскоре разошлись. На следующий день в Гардар начали съезжаться влиятельные люди со всех районов, и даже приехал представитель самого отдалённого района — Херьёльфснеса. И тогда Полл Халльвардссон позволил разобрать камни, запечатывающие вход в один из амбаров, люди ворвались туда, и растоптав овчины и рулоны полотна, добрались до запасов вяленой оленины, сушеного тюленьего мяса, они выносили наружу жирную оленину и сухую баранину, а также множество сыров из коровьего, козьего и овечьего молока. После того как опустошили один амбар, приступили ко второму, разобрав две его стены и вытащили оттуда всё съестное. Но, несмотря на заверения Бьёрна Болласона, оба амбара опустошили в большом беспорядке, и сам Бьёрн Болласон возглавлял этот набег. Преподобный Полл Халльвардссон не предпринял ничего, дабы защитить имущество церкви, а спокойно стоял в стороне и наблюдал, как гренландцы растащили запасы, собранные за десять лет.

Бьёрн Болласон и его друзья очень впечатлились тем, сколько провизии хранилось в Гардаре, и когда всё съестные припасы поделили и раздали фермерам, Бьёрн Болласон подошёл к Поллу Халльвардссону и сказал:
— Я ожидал найти здесь по пригоршне еды для каждого, но тут столько съестного, что хватит каждой ферме на недельный пир. Всё ваши особые службы и молитвы оказались бесполезными по сравнению с тем, что сделали мы. Люди разъезжаются и благодарны епископу за щедрость, ведь епископу и полагается быть великодушным.

Полл Халльвардссон ответил коротко:
— Время покажет, в какой амбар ляжет эта благодарность, — он отвернулся от Бьёрна Болласона и удалился в свою комнату. На самом деле он сам поразился количеству запасов в епископских амбарах, но, тем не менее, после нескольких лет безумия преподобного Йона так и не смог разобраться в его бухгалтерии, хотя каждую зиму прилежно проводил над бухгалтерскими книгами. Он всё меньше и меньше читал строки, сделанные рукой преподобного Йона, и больше смущался, глядя на свои запутанные и неполные записи. Полл Халльвардссон, ещё будучи священником в Хвальсифьорде, мало что знал об учёте, так как ежедневно заглядывал в оба своих чулана, и два раза в год отвозил собранную десятину преподобному Йону. Находясь в Гардаре, его ничуть не пугали мысли о приезде нового епископа или о корабле, что увезёт всю собранную за много лет десятину и другие подати в Нидарос: кто спустя столько лет сможет назвать точную сумму причитающейся от Гренландии десятины? Возможно, именно поэтому этой зимой он проводил над бухгалтерскими книгами гораздо меньше времени, чем в прошлые зимы. А может всё это вообще не имело смысла? Достаточно было говорить Олоф и Петуру, и всем остальным работникам, что приходили к нему, чтобы они делали всё так, как считают нужным и брали то, что им нужно. И собирать десятину со всех ферм, и не интересоваться их хозяйством, и не спрашивать сколько у них овец или как прошла охота на тюленей. Эти вопросы любил задавать фермерам преподобный Йон, и из-за этого ненавидел гренландцев, так как ему казалось, что те постоянно что-то утаивают от него, и скрывают какую-то малую часть от положенного. Возможно, они действительно обманывали священника, а может быть ему всего лишь так казалось, и о чём преподобный Йон жаловался Поллу Халльвардссону. Но как простому священнику, не обладающему всевидящим божьим оком, разглядеть, чем на самом деле владеет фермер? Во Фламандии, в аббатстве, где рос Полл Халльвардссон, с десяток монахов проводили много времени в путешествиях по землям, принадлежащим аббатству и знали каждого сельского жителя в лицо, а также помнили сколько у него коров и овец. А когда поселянин приносил арендную плату или десятину, аббат мог заявить: "ты не принёс ни одной меры ячменя со своего нового поля на опушке леса", или гораздо реже говорил: "я знаю о болезни твоей жены, и то, как тяжело тебе пришлось одному во время уборки урожая, так что забери это, ты принёс слишком много". Но в Гренландии всё было иначе, священник ничего не знал о достатке фермера, кроме того, что рассказывал сам фермер. На самом деле такая небрежность мало волновала Полла Халльвардссона, так как фермеры приносили много, и иногда ему казалось, что все эти запасы не только бесчисленны, но и неисчислимы.

Преподобный Полл Халльвардссон уселся в высокое епископское кресло в большом зале и оглядел тускло освещённую комнату и понял, что гренландцы хорошо запомнят его проповеди и службы, а также горячую похлёбку и другую пищу, которой его работники угощали всех паломников. И люди посчитают всё это за обман и лицемерие, ибо теперь знают, что священник прятал от них целую гору провизии. Полл Халльвардссон на миг пожелал, чтобы эта гора оказалось поменьше, или припасы хранилась иначе и в другом месте, так чтобы люди не теряли дар речи при одном взгляде на всё это добро.

Священник встал направился к комнате преподобного Йона, остановился и приложил ухо к двери. Полл Халльвардссон расслышал непонятные звуки: то ли царапанье, то ли свист. Он вошёл и увидел, что сумасшедший священник сидит тихо, как и всегда, когда ждал его прихода. Преподобный Йон хоть и был ровесником преподобному Поллу Халльвардссону, но казался всем гораздо старше, так как его борода и волосы почти совсем поседели, а брови торчали лохматыми седыми пучками, как у стариков. Безумец сидел у стены, спрятав руки в рукава, он привычно протянул руку, чтобы священник поцеловал его палец, преподобный Полл Халльвардссон так и сделал. Преподобный Йон взглянул на него и сказал:
— Я вижу, тебя что-то тяготит, ибо сегодня ты мрачен и задумчив. Похоже, для тебя наступили худшие дни.

— А каково твоё настроение?

— У него нет настроения. Он ничего не ел три дня. С ним всё хорошо.
Преподобный Йон всегда так говорил о своей телесной оболочке, будто о другом буйном и своенравном человеке. Преподобный Полл Халльвардссон заметил, как Йон ненавидит своё тело, выражаясь о нём в самых грубых выражениях, желая ему как можно раньше очутиться в адском пламени.

— Полагаю, он попил воды?

— Смилостивился и сделал глоток. А остальное вылил.

— Могу ли я потрогать его руку?

— Его рука и в самом деле тонка, не ещё не истончилась, — глаза преподобного Йона расширились, и он тяжело задышал. — Ты не сможешь потрогать его руку. Она не истончилась. Я внимательно наблюдаю за ним.
Они оба помолчали. Преподобный Йон успокоился и через некоторое время сказал:
— Вижу, эти гренландцы обдурили тебя. И вправду, есть в них что-то бесовское.

Преподобный Полл Халльвардссон улыбнулся и сказал:
— И как же они меня обудурили?

— Откуда мне знать? Мне никто не рассказывает. Они знают, что ты простак, и играют на твоих чувствах, хотя сами лишены всяких чувств.

— Они голодают.
И это был первый раз когда Полл Халльвардссон заговорил со своим собратом о голоде.

— Будь это правдой, голод пошёл бы им на пользу. Но если они сами сказали тебе об этом, то это ложь.

— Они с трудом переступают порог церкви, и их руки напоминают скрюченные берёзовые ветви, а на лицах совсем не осталось плоти.

— Эти гренландцы могут вытворять со своей плотью всё что угодно. Я сам видел, как они обращаются в бесов и призраков. Они приходят к тебе с молитвами на устах, такие жалкие и кроткие. Но стоит им зайти за угол собора, как скрюченные выпрямляют спины, а те, кто изо всех сил втягивал щёки, раздувают их. Я довольно насмотрелся на них. Мне даже не нужно быть там, чтобы знать, как это происходит. Я припоминаю кое-что подобное из рассказов епископа Альфа, когда я был мал и жил в Ставангере.

Полл Халльвардссон уже было приготовился выслушать историю о чудесных приключениях епископа Альфа, он знал, что это была любимая тема разговоров преподобного Йона. Хотя Поллу Халльвардссону было известно, что до приезда в Гренландию епископ Альф прожил ничем не примечательную жизнь обыкновенного церковного прелата. Но сумасшедший священник молчал, возможно, обдумывая свою историю, но так и не рассказал её. Йон не произнёс больше ни слова, и преподобный Полл Халльвардссон через некоторое время удалился.

Провизия с епископских амбаров разлилась словно лечебный бальзам по всему Восточному поселению от Исафьорда до Херьёльфснеса. Некоторые говорили о щедрости епископства, но остальные восхищались словами и действиями Бьёрна Болласона. Законоговоритель наблюдал за тем, как из амбаров выносили провизию, и проверял, чтобы люди из каждого района получили причитающуюся им долю, которую определяли, приблизительно подсчитав жителей того района. А когда его друзья из Дюрнеса решили отхватить себе побольше, Бьёрн Болласон забрал у них излишек и отдал часть жителям Хвальсифьорда. И наконец, когда все припасы были разложены по саням, и лыжники впряглись в лямки, Бьёрн Болласон обошёл все сани и поприветствовал каждого по имени, потому что имел хорошую память на имена. Он напомнил всем, что за эта благодать была дарована гренландцам епископством и самим Господом, а так как вся эта провизия предназначалась Господу, то она пойдёт им только на пользу, и от этих слов все прониклись хорошим настроением.

***
Пока Эйвинд и фермеры Исафьорда были в Гардаре, Бренна Эйвиндсдоттир умерла в своей постели от кашля, Фрейдис и Маргрет вынесли её тело из дома и закопали в сугробе. Смерть сестры очень потрясла Фрейдис, поскольку ей казалось, что если бы Эйвинд уехал раньше или поскорее вернулся, то Бренна была бы спасена, но Маргрет заверила девочку, что её сестра умерла от болезни, а не от голода. Поэтому когда Эйвинд вернулся, Фрейдис была очень сердита на отца, она с отвращением отвернулась от пищи, что принёс Эйвинд, а когда эти продукты выложили на стол и все собрались на трапезу, она сбросила всё на пол и закричала.

Эйвинд вышел на лыжах из Гардара три дня назад, хотя зимой это путешествие занимало гораздо меньше времени. Люди с северных фьордов, ослабевшие от голода, в непогоду пробивались по глубокому снегу, и поэтому так долго добирались из Братталида в Исафьорд. Когда с Фрейдис случилась истерика и она закричала, Эйвинд встряхнул дочь за плечи, а когда она упала на пол, подхватил девочку, унёс в овечий хлев и оставил там, так как сильно разгневался на неё. В хлеву было тепло от плотно сгрудившихся животных и свежего помёта. Вернувшись, он уселся за стол и принялся за еду, и заставил поесть Маргрет, Финну и обоих работников, так как все домочадцы давно не ели и им нужно было восстановить силы. Он сказал:
— Скоро Фрейдис придёт в себя и заскребётся в дверь.
Но трапеза закончилась и все разошлись по своим спальным нишам, а Фрейдис так и не заскреблась в дверь. Тогда Финна подошла к отцу и попросила его сходить за дочерью, но он отказался, так как не любил, когда его дети проявляли гордость и своеволие. После чего всех, и даже Маргрет, которую очень пугал исход этого происшествия, сморил сон, как это обычно происходит с людьми, которые впервые за много дней поели досыта. Но и наутро Фрейдис не пришла домой, хотя дверь в дом никто не запирал.

Маргрет поднялась с постели и увидела, что Эйвинд одевает плащ из овчины, он улыбнулся ей и сказал:
— Она не была бы дочерью Эйвинда, если бы её гордость не равнялась моей, но, я всё же надеюсь, что она раскаивается так же, как и я.
Наконец, он вышел, прихватив в собой немного вяленого китового мяса и несколько кусочков сыра, и долго не возвращался. Маргрет занялась своими делами, остальные только начинали шевелиться в своих постелях, но Эйвинд так и не пришёл. Тогда Маргрет накинула свой плащ и вышла во двор. Ни Эйвинда, ни Фрейдис нигде не было видно, но из хлева раздавалось громкое овечье блеяние. Маргрет медленно подошла к хлеву, дверь была чуть приотворена, и она открыла дверцу пошире. Она знала, что к некоторым вещам нельзя быть готовой, и это оказался тот самый случай. Внутри царил полумрак, от сгрудившихся животных было тепло. Эйвинд сидел на корточках в куче тёплого овечьего помёта, а над ним с балки свисала верёвка, на которой повесилась Фрейдис, её тело уже окоченело. Эйвинд закричал и заплакал так неистово, что Маргрет совсем не ожидала от него такого проявления чувств. Он рвал на себе одежду и бился головой о каменную стену хлева, так что овцы в панике метались у его ног и устроили большой переполох. Эйвинд кричал, что Фрейдис была его самой любимой и дорогой малышкой, он называл её своей пуночкой, и Маргрет поняла, что отец не решается дотронуться до тела дочери. И от этого зрелища у Маргрет потекли по щекам слёзы, ей показалось, что это случилось впервые в жизни. Из дома вышел работник и принялся за дела, а с ним и Финна. Никто так и не рискнул приблизиться к Эйвинду или Фрейдис, так как отец обезумел от горя из-за смерти дочери.

Жители Исафьорда не стали обвинять Эйвинда в этом несчастье, а скорее винили Фрейдис за её известный всем резкий нрав и склонность к тоске и унынию. Некоторые считали виновником голод, от которого люди сходили с ума или теряли голову. На одной из ферм Исафьорда пожилой работник заблудился по пути от дома к хлеву, хотя до него было не более двадцати шагов, он ходил и ходил кругами, пока не упал без сил в снег. Другой фермер из Исафьорда набросился на свою жену и избил её, а потом и своих двоих детей, так что они чуть не умерли. Местные жители не раз повторяли, что жизнь в Исафьорде куда тяжелее и беспощаднее, чем в других районах, и Маргрет поняла, что это действительно так. Несмотря на это, Эйвинд не переставал винить себя и не раз горько рыдал и проклинал себя за смерть дочерей. Маргрет и Финна тихонько пряли и ткали в ожидании ещё худшего. Припасов, что привёз Эйвинд из Гардара, хватило до Пасхи, а затем зазеленела трава, народились ягнята и можно было пить овечье молоко.

Смерть не отпускала из своих костлявых объятий жителей всех районов. Дети появлялись на свет мертворожденными, матери умирали вместе с младенцами на груди, старики ложились в постель и уже не поднимались, люди уходили из дома в поисках пропитания и их домочадцы не имели сил отправиться за ними. Обессиленные работники падали и не могли подняться на ноги. Очаги в домах погасли, и люди были не в состоянии заново развести огонь или сходить за угольками к соседям, на это уже не оставалось сил. Некоторые замерзали насмерть, сидя за столом с едой, или что более вероятно, пытались съесть всё что было, обезумев от холода. На Пасху преподобный Одун вместе с Эйндриди и мальчиком Андресом обошёл все церкви и везде читал молитвы, взывая к милости Господа, но никто из гренландцев не радовался как в прошлые годы, когда отступил малый голод или рвотная хворь. Не явилось ни одно благое знамение, способное воодушевить людей после явления бегущего оленя или сна Петура, или как его сейчас называли Управляющего Петура, Провидца божьего. Все считали, что грядущая зима будет ещё хуже.

Тем не менее, некоторые гренландцы, возможно, не без помощи магии, избежали этих бед, и, казалось, даже растолстели за эту зиму, будто бы питаясь плотью других. Самой видной из таких людей была Вигдис с Хутора Гуннара, она ничуть не похудела, хотя её соседи умирали с голода. Наоборот, она выглядела пухлой и румяной, а её волосы блестели от жира. Как это могло быть, чтобы у семидесятилетней женщины волосы были тёмными, как у молодой? А ещё у неё часто менялось настроение и порой она становилась очень суровой и подозрительной. Бывало она шутила и ласково разговаривала с Йоном Андресом и слишком уж бурно изливала на него материнскую любовь, так что ему приходилось спасаться от излишнего внимания матери и уезжать из дома вместе со своими друзьями. Иногда она рано утром поднимала его из постели, била его по голове и хлестала по щекам, а на утреннюю трапезу подавала ему вместо мяса разную требуху. В такие дни она бранилась и ругала сына, обвиняя его в том, что он прячет её пожитки, или ворует их. По её словам именно он был виноват в гибели скота, он же травил охотничьих псов, а кроме того тайком таскал из её амбара съестное и раздавал соседям. Когда он поднимала Йона Андреса из постели, то рылась в его спальной нише, звала работниц и требовала, чтобы они признались, где её сын прячет краденные вещи. Она с трудом могла вспомнить о том, чем когда-то владела, путала имена слуг и даже Йона Андреса порой называла Эрлендом, хотя он совсем не походил на Эрленда, даже когда тот был молод.

Таким образом, люди стали замечать, что в Вигдис поселилось зло. Многие её соседи не раз вспоминали слухи, что ходили о ней. Она всегда была гордой и тщеславной и любила богато наряжаться. Эта женщина много лет жаждала завладеть Хутором Гуннара и подстрекала Эрленда обманом выжить Гуннара с его фермы. Она почти не горевала из-за смерти родных сыновей, а ещё меньше из-за гибели своего воспитанника, Кетиля Невезучего. Говорят, глядя на его тело, она сказала: "ну вот, наконец мы избавились от невезения". Все знали, что такие грехи привлекали демонов будто падаль голодных псов. Вот такие истории ходили среди соседей о Вигдис Маркусдоттир, хозяйке Хутора Гуннара. Йон Андрес переехал на Хутор Кетиля вместе с молодыми работниками, и все его друзья, такие как Офейг и Мар, что бросили Колльгрима Гуннарссона в воду, всегда держались рядом со своим вожаком.

Пришло время весенней охоты на тюленей. В этом году Гуннар Асгейрссон поехал на охоту один, без Колльгрима, так как парень ещё не оправился от купания в холодной воде, и порой внезапно лишался чувств. Гренландцы собрались в Херьёльфснесе и ждали появления тюленей, и тогда Гуннар назвал свидетелей и должным образом объявил о своём иске против Йона Андреса Эрлендссона, Офейга Торкельссона и Мара Марссона. Так как все названные молодые люди присутствовали, как и все свидетели Гуннара из Хвальсифьорда и округи Ватнахверфи тоже, Йону Андресу пришлось признать, что его вызвали на суд. И оказалось, что одним из сторонников Гуннара оказался Торкель Геллисон, отец Офейга, и люди оживлённо обсуждали это небывалое событие.

Охотники провели в Херьёльфснесе три дня, тревожно ожидая появления тюленей, они хорошо помнили неудачную прошлогоднюю охоту. На третий день тюлени появились как всегда, и пусть их было не так много, как раньше, но всё же достаточно. Гренландцы сели в лодки и двинулись за морским животным, но в этот раз охотникам показалось, что тюлени были зачарованными и такими же неуловимыми. Казалось, они смотрели на охотников человеческими глазами, как будто эти запоздалые тюлени совсем не обычные животные, а души утопленников, что явились мстить живым. Во всяком случае этих тварей никак не удавалось выгнать на берег. Тогда животных пытались разить в воде, но их не брало никакое оружие. Копья, нацеленные в их глотки, уходили в сторону и, не причиняя животным вреда, скользили по их гладким спинам. Дубины, готовые размозжить им головы, врезались в лёд, а стрелы летели мимо. Многим опытным охотникам, таким как Финн Тормодссон, повезло не больше остальных новичков. К тому же тюлени двигались необычайно быстро, быстрее чем гребная лодка, так что гребцы очень уставали, и к вечеру каждого дня валились без сил, а тем временем стадо тюленей уходило всё дальше и дальше на север. Охота закончилась, когда обессиленные охотники достигли Камбстедфьорда, так как все вымотались и никто уже не мог продолжать преследование дальше на север. Вдобавок ко всему три лодки разбились и их пришлось бросить, а потерянных копий и стрел нельзя было счесть. Двое человек утонули, когда пытались поразить тюленя копьём и перевернули лодку.

А ещё Офейг Торкельссон старался вести лодку рядом с лодкой Финна и Гуннара, он сердито поглядывал на них и при любом удобном случае угрожал им оружием. То он целился из лука, а когда ему удавалось подойти к ним очень близко, пытался ткнуть в борт лодки копьём. Он изрыгал проклятия и насмехался над ними, ничуть не стесняясь остальных охотников. Насмешки не прекращались даже когда Торкель сидел рядом с Гуннаром, хотя угрозы Офейга касались лишь Гуннара. В первый же вечер, когда Офейг никак не унимался, Гуннар подозвал его и сказал, что своими провокациями тот лишь усугубит свою вину в предстоящем иске, но Офейг и не подумал замолчать, а продолжал угрозы и насмешки, так что Гуннар перестал обращать на него внимание. На следующий день Гуннар обратился к Магнусу Арнасону, приёмному отцу Офейга, чтобы тот переговорил с Йоном Андресом, но если Йон Андрес и попытался угомонить своего друга, то у него тоже ничего не вышло, и угрозы Офейга продолжались. Тогда сам Торкель решил наказать сына за недостойное поведение, и так разгневался на Офейга, что дело дошло до драки. Для своего возраста Торкель был довольно крепким мужчиной, хотя был жилистым и не отличался высоким ростом. Офейг был моложе его в два раза, к тому же выше ростом и шире в плечах, парень обладал нечеловеческой силой и огромными кулаками. Торкель подошёл к сыну с занесённой для удара рукой, как отец подходит к своему ребёнку чтобы наказать его. Всем показалось, что Офейг совсем не узнал отца и напал на него как на самого злейшего врага, и, сбив родителя с ног, принялся пинать и топтать его. А когда Торкелю удалось подняться на ноги, Офейг опустил голову и снова яростно бросился на своего пожилого противника, так что стоящие вокруг поняли, что парень не остановится и может убить своего отца. Четверо или пятеро мужчин бросились к Офейгу, повисли на нём, и с трудом оттащили его, так как парень был невероятно силён. Торкель лишился чувств, но, как это выяснилось позднее, почти не пострадал и отделался всего лишь сломанным носом. Ну а Офейга было не унять, казалось он не понимал, что он натворил и с кем подрался, и продолжал браниться и угрожать Гуннару Асгейрссону и всячески мешал ему охотиться. Некоторые охотники посчитали, что, похоже, Офейга заколдовали эти странные тюлени, хотя он съел тюленьего мяса не больше чем остальные. Другие утверждали, что всё наоборот, во всём виновата вражда Гуннара и Йона Андреса, которая привлекла сюда заколдованных тюленей и отпугнула обычных. Когда охотники достигли островов в устье Эйнарова фьорда, Офейг и его друзья ушли, так как охота явно не удалась. С дурным настроением гренландцы разделили скудную добычу и разъехались по домам, где и дожидались начала тинга.

***
В этом году с запасами провизии было очень скудно, да и работы на фермах было полно, и поэтому некоторые высказывали своё недовольство тем, что тинг вернулся в Братталид, так как прежде проводился в Гардаре, в центе поселения, и фермерам с юга было проще туда добираться. По этой причине людей съехалось немного, и тинг продлился всего три дня, вместо обычных четырёх. К тому же более половины судей из южных районов либо умерли, или не смогли приехать, так что на тинге ходило немало разговоров о том, имели ли вообще право присутствующие судьи разбирать дела. Первое дело об избиении фермером из Исафьорда своей жены и детей благополучно разрешили судьи из Дюрнеса, Исафьорда и Братталида. После чего некоторые заворчали, что они могли бы остаться дома, а это дело судьи вполне могли решить меж собой. Но тут на людях показался законоговоритель Бьёрн Болласон, он расхаживал меж шатров, приветствуя каждого встречного и расспрашивал людей о жизни и интересовался новостями из их районов. Он много разговаривал с приехавшими на тинг людьми, и те начали вспоминать, как законоговоритель добился вскрытия амбаров Гардара, как спас их всех от голодной смерти. В конце концов, гренландцы сошлись во мнении, что у Бьёрна Болласона были веские причины перенести тинг в Братталид, в старинную вотчину Эрика Рыжего. И в конце дня Бьёрн Болласон объявил об учреждении нового вида судей — так называемых "свободных" судей, которые будут назначаться законоговорителем и заседать вместо постоянных судей, которые по каким-то причинам не приехали на тинг. Эти судьи будут выбираться из влиятельных фермеров, присутствующих на тинге, которые не задействованы в других исках. Их полномочия продлеваются до следующего тинга и так далее, пока судья не становится участником какого-либо иска, после чего этот человек не может быть судить в течение года или двух. И хотя большинство фермеров впервые услышали о таком законе, преподобный Ислейф заверял всех приходящих к нему, что это вполне законная мера, особенно учитывая затруднительное положение, в котором оказались гренландцы. В итоге Бьёрн Болласон выбрал шесть новых судей, все они оказались из округи Братталида, так как в отсутствии многих фермеров с юга, фермеры из Братталида считались самыми преуспевающими.

На третий день Гуннар представил свой иск перед новыми судьями. Он назвал свидетелей и рассказал, как его сын Колльгрим, молодой человек двадцати лет от роду, способный охотник, время от времени лишался чувств из-за злой шутки следующих молодых людей из района Ватнахверфи: Йона Андреса Эрлендссона с Хутора Гуннара, Офейга Торкельссона с Хутора Хестура и Мара Марссона с Озёрного Хутора. И он поведал, как эти люди подкрались к его сыну, который сидел с собаками, а потом порвали на нём одежду и связали по рукам и ногам, и силой затащили беспомощного парня в лодку. Лодка вышла в Западный океан и Колльгрима бросили в воду. Дело было в конце осени, после тюленьей охоты, незадолго до того, как в южных фьордах начали появляться льды, а значит вода была очень холодная, так что Колльгрим чуть не умер и очень долго приходил в себя. И с тех пор он много раз терял сознание или впадал в ступор, хотя сейчас это происходит всё реже.

Судьи спросили, может ли парень самостоятельно есть, одеваться, говорить, а также работать на ферме и охотиться. Гуннар ответил, что его сын по большей части может делать всё это, хотя при этом он совсем не похож на себя и ему нужно постоянно напоминать, что нужно сделать. Порой его разум блуждал где-то совсем далеко, а иногда парень вёл себя как прежде. Судьи поинтересовались, где сейчас Колльгрим, и Гуннар ответил, что его сын остался дома в Хвальсифьорде. Тогда судьи посовещались и спросили, как же он мог оставить сына дома, если предметом иска являются его увечья. И наконец, они спросили Гуннара, какого наказания он требует для троих обвиняемых. И Гуннар ответил, что требует для них малого изгнания, так как полное изгнание за такое преступление не предусмотрено.

Теперь пришёл черед Йона Андреса защищать себя, и люди зашептались, вспоминая его отца Эрленда Кетильссона, который очень любил судиться на тинге и знал множество законов, которые, бывало, забывал даже сам законоговоритель. Йон Андрес вступил в круг, где разбирались судебные дела и оглядел судей и собравшихся гренландцев. От отца ему достались тёмные волосы, но открытым лицом он походил на Вигдис, или даже на её дочь Тордис, так считали те, кто её помнил. Он был самым благообразным из Эрлендссонов, и люди поговаривали меж собой, что если даже повязать вздорного барана с высокомерной овцой, то иногда можно получить очень недурной приплод. Ростом Йон Андрес равнялся с Гуннаром, который считался одним из самых высоких гренландцев, но по сравнению с худым и жилистым Гуннаром, Йон Андрес казался более плотным и округлым. Судьи и собравшиеся фермеры любовались парнем, однако, все они приехали в основном с северных районов, и почти не слыхали о бесчинствах, что устраивали Йон Андрес, Офейг и их дружки в округе Ватнахверфи в последние годы. Йон Андрес улыбнулся, и эта улыбка показалась всем такой ясной и искренней, будто им улыбнулось малое дитя. Эта мимолётная улыбка исчезла также внезапно, как и появилась, и явно очаровала собравшихся. Все хорошо знали Гуннара, по крайней мере, за его неудачи, так что он вряд ли мог очаровать хоть кого-то своей неторопливой речью или поведением. И когда Гуннар излагал суть дела, взгляды и мысли судей витали где-то рядом, но сейчас, когда Йон Андрес ступил в круг, всё внимание судей и зрителей сконцентрировалось на этом благовидном молодом человеке. Гуннар заметил это ещё до того, как Йон Андрес заговорил. И шесть новых судей, будучи ещё неопытными, только и делали, что глядели на ответчика, тогда как более опытные и мудрые старые судьи, смотрели в сторону и лишь слушали его слова. Гуннар взглянул на Бьёрна Болласона и убедился, что Йон Андрес произвёл большое впечатление и на законоговорителя, и действительно, между ними можно было уловить нечто общее. Гуннар ухмыльнулся. Похоже его дело обернётся совсем не так, как он рассчитывал.

И вот наконец Йон Андрес заговорил:
— Господа судьи и законоговоритель, я в первый раз участвую в суде на тинге. У нас в Ватнахверфи мы сами договариваемся друг с другом и улаживаем наши распри, и это правда, ведь многие из моих соседей думают точно так же, и поэтому не приехали на тинг в этом году. Думаю, вы простите меня за то, что я так запросто обращаюсь к вам, будто мы собрались тут и дружески беседуем, так как я привык именно так говорить с людьми, и по-другому не умею.
И его лицо снова озарила улыбка.
— То, что я и мои товарищи причинили вред мальчику Колльгриму Гуннарссону — это действительно серьёзное обвинение, и оно усугубляется ещё кое-чем, и я открыто признаю то, что между семьёй Колльгрима и моей с давних пор продолжается вражда. Действительно, моя мать живёт на Хуторе Гуннара. Ну я живу на Хуторе Кетиля, и об этом все знают. И посему вы можете убедиться, что Гуннар Асгейрссон, оглашая свой иск, допустил ошибку. Он обвинил в преступлении несуществующего человека — Йона Андреса Эрлендссона с Хутора Гуннара. Но, тем не менее, меня назвали ответчиком, и я перед вами, так как признаю это серьёзное обвинение, и более того, я горячо раскаиваюсь в совершённом, и мне очень жаль, что всё так вышло. Тут говорилось что Колльгрим — способный охотник, у него есть и другие достоинства, но ведь он не умер, так? К тому же его здесь нет. Кто его знает, может он сейчас охотится?

— Я совсем не хотел продолжать вражду между нашими семьями, но, тем не менее, она продолжается, и я узнал об этом не от матери, а от самого Колльгрима, который за последние шесть лет и зим неустанно преследовал меня, являясь передо мной словно призрак, ничего не говоря и не предпринимая. Он почти не причинял мне вреда, ну разве что иногда связывал коровам хвосты или опорожнял чан с дождевой водой на Хуторе Гуннара. А иногда просто держался поблизости и бросал на меня резкие взгляды, когда я шёл куда-то по делам. Порой он следовал за мной и моими друзьями, когда мы ехали навестить наших соседей. Когда всё это началось, Колльгрим Гуннарссон был ребёнком. И даже несмотря на это, его пристальное внимание ко мне было довольно-таки назойливым, и по мере того, как он взрослел, он преследовал меня всё более настойчиво. Что только мы не делали: просили его оставить нас в покое, но он не слышал нас. Мы угрожали ему, но он не обращал внимания. Мы отгоняли его, но он возвращался. Тогда мы стали просто игнорировать его, и тогда он подходил ближе и задирал нас ещё сильней. Он нигде не давал нам прохода. Как хороший охотник, он часто уезжал из Хвальсифьорда, хотя я не знаю, на кого он охотился в Ватнахверфи. И вот, однажды он попался нам на глаза, и в нас взыграл дьявольский позыв отвадить его раз и навсегда. По правде сказать, в этом деле участвовали шестеро, а значит Гуннар Асгейрссон допустил вторую ошибку, обвинив лишь троих из нас. И теперь мои товарищи выйдут вперёд, и это не только Офейг Торкельссон и Мар Марссон, но ещё и Эйнар Марссон, Андрес Бьяртссон и Халльдор Бессасон, и каждый из них признаёт, что приложил руку к этому делу. По крайней мере я точно могу сказать за себя и Офейга, что мы очень раскаиваемся за то, что натворили тогда, как и за другие наши поступки, что мы совершили по молодости.
После этих слов пятеро молодых людей ступили в круг, причём Офейг шагнул первым. Они украдкой огляделись, будто бы действительно испытывали стыд. И даже Офейг стоял спокойно и выглядел таким же кротким, как и остальные. Торкель, что стоял рядом с Гуннаром, побагровел и сжал кулаки, и Гуннар заметил это, а также то, что и Йон Андрес не оставил без внимания реакцию отца Офейга. И Йон Андрес продолжил:
— Скажу вам честно, наше раскаяние нелегко далось всем нам, так как из-за своего непростого характера некоторые из нас более озлоблены чем остальные. Но, тем не менее, я говорю за всех и предлагаю Гуннару Асгейрссону самому вынести суждение по этому иску, а также прошу его принять от меня и моих товарищей искренние извинения.

Прозвучавшее заявление вызвало одобрение собравшихся фермеров и судей, последние вздохнули с облегчением, так как им не придётся выносить решение в таком непростом деле. Гуннар вместе с Торкелем быстрым шагом удалился в свой шатёр, поскольку согласно гренландскому закону, заявитель, который должен вынести своё суждение должен сделать это до следующей трапезы, и судьям также не положено прикасаться к пище до тех пор, пока все детали этого дела не будут согласованы. Поначалу Гуннар обрадовался такому повороту и заявил, что может получить солидную компенсацию со всех шестерых в качестве малого изгнания. У ответчиков можно было потребовать несколько коров или принудить их привозить на Хутор Лавранса охотничьи трофеи. Торкель некоторое время молча сидел в шатре Гуннара, и наконец сказал:
— Разве ты не заметил хитрого трюка, что он сыграл с нами, и поддался на его красноречие, которым он очаровал судей? И только мы, кто хорошо знаем его самого и его дружков, не попали под его чары и не поверили в раскаяние.
Гуннар понял, что Торкель прав и сказал:
— Да, друг мой, и вправду, люди обозлятся и выступят против нас, если мы потребуем от Йона Андреса и его дружков наказания по заслугам. Мы покажемся всем жестокими отцами, которые поднимают руку на своих детей, за то, что они говорят нам ласковые слова. И вправду, если уж говорить о детях, кому как не мне лучше знать, что Колльгрим тоже повинен в случившемся. Разве не справедливо было их желание отвадить его раз и навсегда, чтобы он угомонился и оставил их в покое? Ведь Колльгрим изводит не только этих молодых людей, но и меня. Разве среди наших сторонников в Ватнахверфи и Хвальсифьорде есть хоть один человек, который не знает Колльгрима и не испытал на себе его проделок? Наши соседи не раз развязывали хвосты своим коровам или находили чаны с кислым молоком на крыше своего хлева. Нет, мы потребуем у шестерых парней немного сена, овцу или даже двух, чтобы Йон Андрес не чувствовал себя опозоренным или тяготился наказанием. Даже те охотники, что выловили еле живого Колльгрима из ледяной воды и привезли его бесчувственным на Хутор Лавранса, больше впечатаны тем, что увидели и услышали сейчас, нежели тем, с чем столкнулись более полугода назад. Сдаётся мне, что на этим наши дела с жителями Хутора Кетиля не закончатся, и в будущем всё будет только хуже.
Итак, перед вечерней трапезой Гуннар предстал перед судьями и объявил свои требования: половина добычи, что шестеро ответчиков добудут за лето, пока не начнётся осенняя охота на тюленей. Они должны привозить охотничьи трофеи на Хутор Лавранса в хорошем состоянии, так как эта добыча пойдёт на пропитание всей его семьи. После чего судьи приступили к своей трапезе. На следующий день судьи разобрали ещё три иска, и на этом тинг завершился. По всем районам разнеслась новость о том, что Гуннар Асгейрссон получил за свой иск небольшое возмещение, и люди, что не поехали на тинг, немало удивились этому, так как многие помнили порочность Йона Андреса и его товарищей, а также тяжёлые увечья, нанесённые Колльгриму.

Летом Йон Андрес несколько раз приезжал на Хутор Лавранса и привозил кое-какую охотничью добычу, хотя её было немного, так как все знали, что жители Ватнахверфи неважно охотятся с копьём или луком, они не большие мастера ставить силки, а также мало что знают о самых лучших охотничьих угодьях. В середине лета Йон Адрес привёз несколько овец с ягнятами. По сравнению с овцами Хутора Лавранса его овцы выглядели более тучными и рослыми, но, когда Йон Андрес пас их вместе с остальными овцами Биргитты, он нахваливал исключительно хозяйских овец. Йон Андрес говорил, что овцы с Хутора Лавранса прекрасные животные, отлично сложенные, а их шерсть длинная, вьющаяся, толстая и жирная, и так далее. Но было очевидно, что его собственные овцы выглядели гораздо лучше, поэтому эти похвалы казались Гуннару подозрительными, и он попросил Олафа приглядывать за гостем из Ватнахверфи, так как сам не хотел лишний раз видеть Йона Андреса.

Этим летом ничего не предвещало окончания голода. Овцы разбрелись по высокогорьям в поисках скудного корма. Трава на домашних лугах зазеленела поздно и росла медленно, так как солнечных дней было мало. К концу июня, ближе ко дню Святых Петра и Павла, люди стали поговаривать о способах охоты на зайцев и лис, а также как лучше удить мелкую рыбёшку, что плескалась во фьордах. Биргитта пустила всё молоко на изготовление сыров, и теперь вместо молока её домочадцы пили воду. Но другие хозяйки поступили иначе: их семьи всё лето пили молоко, ну а зимой — что будет, то будет. Гренландцы удивлялись тому, что теперь десять коров едва могут прокормиться на том же лугу, где в былые годы паслась сотня.

Вскоре после того как Йон Андрес привёз своих овец в Хвальсифьорд, Биргитта сидела за ткацким станком и поглядывала через открытую дверь на воды фьорда, и ей явилось видение: она заметила лодку, что подошла к их пристани, из лодки вышли два тюленя и, шлёпая ластами, стали подниматься по склону холма. И когда они приблизились, то превратились в людей. Из маслобойни им навстречу вышел Гуннар, поприветствовал их и завёл разговор. Вскоре эти двое вернулись в свою лодку и погребли к другой ферме, а Гуннар с улыбкой вошёл в дом. Обычно Биргитта с Гуннаром мало говорили друг с другом, так как уже много лет находились в ссоре, но в этот раз он подошёл к жене и рассказал, что в Херьёльфснесе на берег выбросился огромный кит, целая гора мяса, и они с Олафом и Колльгримом сегодня же отправятся туда и привезут немного мяса. Биргитта всё ещё находилась под впечатлением от своего видения, она опустила глаза и сказала:
— Мне не кажется это таким уж благом.
Гуннар нахмурился, он не ожидал от жены брюзжания на такие хорошие новости, и промолчал. Вскоре мужчины уехали.

К вечеру дождь прекратился и тучи ушли на запад, в море. На следующий день ярко засияло солнце, это был первый солнечный летний день, и после полудня трава на склоне холма полностью высохла, так что Биргитта и Хельга вынесли из дома одеяла и шкуры со спальных ниш и расстелили их сушиться, так как из-за непогоды всё отсырело и воняло затхлостью. Затем они достали из сундуков одежду. Хельга работала споро и весело болтала о том и о сём, но Биргитта двигалась неохотно, всё ещё оставаясь в мрачном настроении под воздействием своих видений, которые, как ей казалось, не предвещали ничего хорошего. Тем не менее, к закату все вещи просохли и благоухали травами, и Хельга с Биргиттой принялись застилать постели. Когда Биргитта закончила, постелив в спальной нише Гуннара белую медвежью шкуру, её охватил внезапный приступ плача, так что она не устояла на ногах и опустилась на пол рядом с постелью. Хельга зашла в дом с большим ворохом одежды и полотна, она бросила свою ношу у порога, подбежала к матери и обняла её. Биргитта рыдала довольно долго, а когда успокоилась, то сказала Хельге:
— Когда я положила ладони на эту медвежью шкуру, мне привиделось, будто бы я маленькая девочка и сижу в этой спальной нише, и моя мать ещё жива, и ничто не предвещает её смерти. Мне казалось, что моим детским радостям не будет конца, и я вспомнила одну забаву, о которой не вспоминала тридцать пять или даже сорок лет. Я заплетаю маме волосы, поднимаю тяжёлые пряди и сплетаю их с другими, совсем не так как я заплетаюсь сейчас, даже не задумываясь как. Я кропотливо возилась с косами матери, стараясь понять закономерность плетения. Я вновь увидела коричневый оттенок вадмала, из которого она шила одежду, узор из нитей на её платье, изгиб её плеча и линию шеи. Всё это разом нахлынуло на меня, я будто бы услышала её раскатистый журчащий голос, совсем не такой как у меня или у тебя, и я поняла, что мы навсегда потеряли тот голос. И мне показалось, будто бы я слабоумная, или глупая маленькая девочка: я живу изо дня в день своими замыслам и думаю о будущем. Но на самом деле всё это бессмысленно, ибо мы приближаемся к концу света, и жизнь в Гренландии закончится тем же, что мы видим сейчас: голодом, штормами и холодом, хотя в других странах конец света может быть совсем иным.
И она посмотрела на Хельгу, но увидела в её глазах лишь нежность, и ни намёка на понимание.

Следующий день был ясным и солнечным, и последующие тоже. На пятый день Колльгрим, Олаф и Гуннар вернулись из Херьёльфснеса с китовым мясом, которое буксировали за лодкой в сети, чтобы оно подольше находилось в холодное воде. Биргитта тут же принялась сушить мясо и варить его, так как по сравнению с тюлениной или олениной, сырое китовое мясо портилось быстрее всего и потом его нельзя было есть без последствий для живота. Биргитта по-прежнему выглядела мрачной, её настроение ничуть не улучшалось, и Гуннар всё лето сильно сердился на неё за это.

Однажды Финн и Колльгрим вернулись с охотничьей вылазки и привезли пару великолепных больших тюленей. Хотя сезон охоты на тюленей закончился, Финн признался, что обменял этих тюленей у скрелингов в устье Исафьорда за набор особых птичьих стрел, которые Финн смастерил сам. Гуннар остался доволен и мясом, и хорошими шкурами, но посчитал, что цена оказалась слишком велика, потому что Финн провозился над этими стрелами целую зиму. Стрела собиралась из нескольких частей и когда попадала в цель, то распадалась внутри птицы, не пробивая её навылет. Финн объяснил, что у тех скрелингов было много тюленей, все дикари выглядели толстыми и носили добротную меховую одежду, ну а эти стрелы оказались единственными вещами, за которые скрелинги согласились торговать.

Пришло время осенней охоты на тюленей и мужчины снова уехали, а Биргитта и Хельга отправились в кладовую подсчитать припасы на зиму, чтобы Биргитта точно понимала, сколько овец следует забить. Китовое мясо несколько облегчило их положение, а с двумя тюленями, что Финн выменял у скрелингов, да с хорошей добычей с осенней охоты на тюленей обитатели Хутора Лавранса пожалуй будут кушать на Пасху сыр, и в хлеву останется достаточно овец. Но Биргитта понимала, что не у всех её соседей всё также благополучно. Она вышла из кладовой и отправилась пересчитать овец и полугодовалых ягнят. На самом деле она всегда знала сколько у неё овец, а также где сейчас находятся те или иные животные, так как пересчитывала их по нескольку раз в год. И тем не менее, она решила взглянуть на своё стадо и сразу же приметила рослых овец из Ватнахверфи, которые выделялись среди остальных, словно большие куски мяса в похлёбке. К тому же эти овцы паслись там, где трава сочнее и отгоняли других. Биргитта тут же подозвала пастуха и велела ему отобрать этих овец и отвести их на соседнюю ферму, что принадлежала Хакону Харальдссону. Она решила подарить этих овец молодой жене Харальда, девушке по имени Рагнхильд, так как у неё было двое малых детей, и к Рождеству она ожидала рождения третьего. Биргитта понимала, что иначе семья Хакона не переживёт эту зиму. Пастух Освиф погнал животных, а Биргитта принялась расхаживать туда и сюда с пряжей и веретеном в руках, поглядывая за своими овцами. Вышла Хельга и сказала матери:
— Ну вот, теперь мы доверились Небесам и нам остаётся лишь молиться, чтобы Господь вернул нам то, чем мы поделились с ближними. Мне вспоминается как давным-давно преподобный Полл Халльвардссон и Гуннар беседовали вечерами о том, как Иегова испытывал веру евреев, обрушивая на них различные беды. Выходит, сейчас мы испытываем милость божью.

— Преподобный Полл Халльвардссон сказал бы, что Господь не очень любит, когда его испытывают.

— А скажу, что гренландцам не по душе умирать от голода. В чём мы так провинились, что должны покаяться и пожертвовать всеми припасами, нашей землёй, а затем всеми нашими детьми и друзьями?

— И всё равно, — сказала Хельга, — преподобный Полл Халльвардссон сказал бы, что мы погрязли во грехе и не способны полностью раскаяться и пожертвовать всем, что нам дорого, чтобы отбелить наши души.

— Нет Хельга, — и Биргитта улыбнулась, — преподобный Полл Халльвардссон не сказал бы ничего подобного, а вот преподобный Йон мог бы. И тем не менее, я не сожалею о своём поступке и совсем скоро Рагнхильд возблагодарит Господа за Его милость, за то, что Он тронул моё сердце и я отправила ей этих овец. И эта благодарность поднимется к Небесам и достигнет ушей Того, кто очень любит похвалы, но слишком мало даёт взамен.
Услышав эти слова, Хельге стало немного не по себе, но Биргитта широко улыбнулась и сказала:
— А чтобы больше не слышать от меня таких слов, лучше возьми корзину и ступай на берег собирать водоросли. Я побуду тут с овцами, пока Освиф не вернётся.
Хельга ушла, а Биргитта, глядя ей вслед, вдруг поняла, что её дочери не суждено умереть от голода, чего она так боялась в последнее время. Хельгу ждёт долгая и необычная жизнь, и, наблюдая как девушка спускалась на берег, матери показалось, что та стремглав летит навстречу чему-то неизведанному, будто бы зная, что её ждёт.

Через несколько дней мужчины вернулись с охоты на тюленей и Биргитта увидела, что добычи немного. Гуннар заявил, что в этот раз было так мало лодок, а опытных охотников ещё меньше, и поэтому тюлени легко уходили от людей. В добавок к этому несколько человек высадились на острове Хрейнси и решили поискать оленей, но ничего не нашли, — ни животных, ни оленьего корма. Этим же вечером Финн сел мастерить ещё один набор составных птичьих стрел, так как рассчитывал в конце осени пересечься с какой-нибудь группой скрелингов. Итак, зима всё приближалась, дни становились короче, и к началу зимы большинство фермеров забили более половины своих овец, а также немного коз и коров, после чего люди со всех ферм отправились в паломничество к святыням Соларфелла и Гардара и молились там о спасении душ гренландцев, возлагая надежды на Господа, что пошлёт им в устье каждого фьорда по большому киту.

***
А ещё этим летом Эйвинд и его дочь Финна оставили свою ферму в Исафьорде, как и двое других фермеров. Эйвинд решил отправился в Дюрнес в дом своей старшей дочери Анны, и Финна поехала вместе с ним. Надо сказать, что зять Эйвинда не очень обрадовался его приезду, так как ферма у него была небольшая, а их дела шли не лучше чем у тестя. А кроме того, Эйвинда время от времени одолевали приступы тоски, он рыдал и кричал, при этом ничего не мог с собой поделать. Но, тем не менее, Эйвинд всё же поселился на ферме своего зятя вместе с Финной, ну а Маргрет и двое его работников вынуждены были искать себе новый дом. А так как дела у Эйвинда в последнее время шли совсем худо, и всех овец съели ещё летом, так что у Маргрет при себе осталось лишь несколько кусков полотна, и это всё что она могла предложить новым хозяевам. За годы, проведённые в Исафьорде, она так и не встретила ни Сигурда Кольссона, ни его отца Куимиака, хотя, однажды ей показалось, что она видела одну из жён Куимиака вместе с каким-то другим скрелингом. По этой причине она охотно поехала в Дюрнес, потому что там тоже бывало довольно много скрелингов. Теперь, когда Маргрет состарилась, её единственной и самой желанной мечтой было увидеть маленького Сигурда. И хотя эти мысли приходили к ней довольно редко, но когда это случалось, тоска по Сигурду наваливалась на неё будто белый медведь, именно так она представляла в детстве атаку этого зверя из рассказов дяди Хаука о Нордсетуре. Потеря Сигурда была тем, с чем Маргрет не смирилась, и поэтому довольно легко перенесла расставание с Эйвиндом, к которому, тем не менее, сильно привязалась.

В Дюрнесе для Маргрет нашлось место на единственной ферме, не большой и не маленькой, там жила семья с четырьмя малыми детьми и у них не было работницы. Хозяйку звали Фрейя, и она согласилась взять Маргрет на следующих условиях: в случае голода Маргрет отдаёт половину своей порции мяса детям, а ещё хозяева в любое время могут попросить её покинуть ферму и не дадут ей с собой мяса, и их не интересует куда она подастся. Куски полотна, что она принесла с собой, а также всё то полотно что она соткёт, пойдёт на пошив одежды. Так как зима приближалась, а Маргрет не хотела больше скитаться от фермы к ферме по холоду, она согласилась на эти жёсткие условия, и не стала винить хозяйку за жадность, потому как заметила, что Фрейя безумно боится смерти. Дети сидели рядышком с матерью и внимательно наблюдали за ней, они чувствовали её ужас, и поэтому, когда она закатывала глаза, или смотрела вверх, или меняла выражение лица, старший начинал кричать, спрашивая, что она увидела, остальные дети дрожали, а самый младший плакал. Фрейя старалась сидеть спокойно или отправляла детей в постель, но они не отходили от неё ни на шаг. Они с ужасом ждали появления отца, не потому что он был злым человеком, а потому что имел такой же мрачный нрав, и каждый раз, когда он возвращался с работы или охоты, с его губ срывались предсказания грядущих несчастий.

Маргрет заметила, что на самом деле их семья хорошо подготовились к зиме, они постарались наполнить свой амбар, так что провизии у них было столько, сколько не было у Эйвинда в самые лучшие годы. Но Эйвинд всегда надеялся на лучшее, а Фрейя со своим мужем Гудлейфом, наоборот, готовились к худшему. Каждый вечер они горячо молились чтобы благополучно проснуться утром, а по утрам молили Господа, чтобы Он позволил им дожить до вечера. Эта привычка показалось Маргрет довольно угнетающей. Пастушок Гудлейфа и ещё двое работников то работали в хлеву, то приглядывали за овцами. Маргрет иногда встречалась и беседовала с Эйвиндом и Финной, но с наступлением зимы их встречи прекратились, так как Финну донимали боли в ногах, из-за которых она не могла ходить по глубокому снегу, а Эйвинд не хотел оставлять дочь одну.

Зимой на этой мрачной ферме не играли в игры и не развлекались, что показалось Маргрет очень необычным, ведь она считала, что все гренландцы стараются как-то разнообразить зимний досуг. Гудлейф не вырезал фишки для игр или безделушки для детей, и не развлекал их сказками и историями. Никто в их доме не сплетничал о соседях и не рассуждал о странных привычках жителей южных районов, не мечтал о Иерусалиме или Небесах, как Эйвинд и его дочери. Фрейя только и делала, что вздыхала над пряжей и ткацким станком, а также готовила пищу, а потом и она и её муж Гудлейф со строгостью и точностью отмеряли порции для детей. А когда порции были маленькими или еда невкусной, родители неустанно повторяли детям, что они должны быть благодарны за то, что имеют. И поэтому даже когда пища была сытной и вкусной, дети всё равно не получали удовольствия от еды, хотя старались съедать всё, что им давали. Иногда приходили гости, чаще всего отец и мать Гудлейфа, довольно крепкие старики. Они тоже поглядывали на детские порции и мрачно говорили о грядущей зиме, и Маргрет заметила, что обычные люди вели себя так лишь в голодные времена, но в этой семье от жизни не ждали ничего хорошего. Финнлейф, отец Гудлейфа, всегда говорил с такой уверенностью, будто все его предсказания всегда сбывались. К тому же он точно знал, какой сейчас год, потому что вёл подробный календарь. Скоро должен был наступить 1399 год. Задумывалась ли Маргрет, что Великий голод придёт именно в 1399 году? Случайностей не бывает. Немногие доживут до начала нового века.

Церковь Дюрнеса построили в живописной широкой долине, которая поднималась дальше в горы, а большинство ферм этого района располагались на острове через пролив от церкви. Самые лучшие земли лежали вокруг церкви и поэтому в былые времена священник Дюрнеса был богатым человеком. Но теперь там служил преподобный Одун, который приезжал в церковь четыре или пять раз в году, так что фермеры Дюрнеса свободно пасли своих овец на церковных пастбищах в долине, и время от времени переправлялись через пролив, хотя иногда это было опасным делом. Во всяком случае, в Дюрнесе не было столько льда, как в Исафьорде, и местных фермеров даже можно было назвать преуспевающими. Все они считались хорошими гребцами и умели строить лодки, но лошадями почти не интересовались. Маргрет заметила, что они часто обсуждают меж собой своих земляков: законоговорителя Бьёрна Болласона и его приёмного отца Хоскульда, какими важными людьми теперь оба стали даже по сравнению с людьми из Братталида, Гардара и Ватнахверфи. Все эти разговоры склонялись к тому, что, хотя жители Дюрнеса не считались такими же преуспевающими, как фермеры из других районов, но здешняя суровая жизнь и трудности сделали их более умными и наблюдательными. Маргрет казалось, что по сравнению с жителями Исафьорда, которые часто высказывались по любому поводу, но сами никогда не задавали вопросов, обитатели Дюрнеса были гораздо любопытными. Особенно это относилось к Бриндис, матери Гудлейфа, она была слишком уж любознательной и хотела знать, почему Маргрет поселилась у Эйвинда, а если она жила с ним как жена, то почему не отправилась вместе с ним в дом зятя, неужели из-за ревности дочери? При этом она пристально взглянула на Фрейю. И почему Маргрет предложила Фрейе так мало за кров и пропитание? Где она жила до того, как отправилась в Исафьорд и что было ещё раньше? И почему она всё это время не замужем, и говорит совсем не как работница? Сколько ей лет, а если не так много, то почему её волосы так рано побелели, а кожа покрылась морщинами? И самое главное — из какой она семьи и где сейчас живёт её родня? Маргрет коротко ответила ей, что её отец Асгейр погиб много лет назад, отправившись на поиски овец во время бурана, а незадолго до этого лишился части фермы после тяжбы с соседом. Затем она встала и отправилась на поиски детей. После того, как Бриндис явилась во второй раз, Маргрет старалась держаться от нее подальше, она уходила в маслобойню или амбар, или занималась какой-нибудь другой работой, пока гостья не уходила.

Мать и брат Фрейи тоже бывали у них в гостях, но вели себя очень скромно, и когда родственники с обоих сторон приходили одновременно, а это случалось довольно часто, то мать и брат Фрейи обычно разносили всем закуски вместо прислуги, и внимательно слушали Финнлейфа и Бриндис, выражая молчаливое согласие. Мать Фрейи ни словом не обмолвилась с Маргрет, казалось она вообще не знала её имени. Большую часть времени Маргрет была довольна своим положением, хотя иногда она завидовала работникам, которые хоть и спали в хлеву с овцами, но жилось им гораздо веселее. Накануне Рождества Маргрет стала замечать как Фрейя, день за днём заходя в амбар, издавала тихий стон.

Однажды Маргрет сидела и шила из овчин спальные мешки для младших детей, потому как эти двое, что спасли вместе с ней, постоянно дрыгали ногами и сбрасывали одеяло. Фрейя работала за ткацким станком и ткала вадмал, и Маргрет заметила, что с каждым новым рядом челнок в её руках ходил всё медленнее и медленнее. Старшая девочка перестала прясть и взглянула на мать в безмолвном ужасе, хотя остальные дети, сидящие под одеялами в одной спальной нише, ничего не заметили. Фрейя выронила челнок и поднесла ладонь ко лбу. Уловив этот шум, из-под одеял тут же высунулось три головы и скоро все дети разревелись. Маргрет поднялась, нашла полосу вадмала, обмакнула её в чан с топлёным тюленьим жиром, затем помогла Фрейе дойти до спальной ниши и положила ткань ей на лоб. Дети сильно расшумелись. Маргрет открыла дверь и выглянула во двор в поисках Гудлейфа, но его нигде не было видно. Тогда она вернулась к шитью и начала рассказывать историю:

— Много лет назад, ещё до времён Харальда Прекрасноволосого, когда в Норвегии в каждом районе был свой король, жила-была принцесса, которую завали, — и Маргрет посмотрела на вторую по старшинству девочку и сказала, — Торунн.
На самом деле Маргрет не помнила, как звали ту принцессу, так как с тех пор, как она в последний раз слышала эту историю, прошло много лет. Маленькая Торунн застенчиво улыбнулась.
— Итак, Торунн была принцессой Хордаланда. Она полюбила принца, отец которого правил в Хардангере, и молодые люди влюбились друг в друга, так что в пору бы им пожениться, и к тому же их семьи находились в дальнем родстве. Отца Торунн звали Ормом, он считался великим викингом. Но Орм заявил дочери, что обещал её сердце одному из своих воинов. Торунн была истинной принцессой викингов, она гордо вздёрнула подбородок и сказала отцу что этому не бывать. Орм очень любил дочь и всего лишь хотел припугнуть её, и поэтому сказал Торунн, что запрёт её в тёмной башне. В ответ Торунн холодно возразила, что тот может делать всё что угодно, и тогда её отец не на шутку разгневался. У Орма была башня, построенная из больших красных камней, снаружи камни обложили дёрном, так что ни один лучик света не проникал внутрь. Орм заточил в башню дочь и её служанку, которой вручил древко копья и велел постучать в деревянный пол башни три раза, в случае если принцесса Торунн передумает. И лишь тогда их выпустят из башни, а иначе им придётся просидеть там целых семь лет, и они пропустят Рождество, Пасху и чудесное тёплое лето. Но прошло семь лет, а служанка так ни разу не постучала, так как принцесса Торунн всё это время хранила в сердце истинную любовь.

В башне стала подходить к концу еда, и поэтому принцесса поняла, что семь лет вот-вот закончатся, и, хотя она была гордой принцессой, но всё равно радовалась скорому освобождению. Но за ними так никто и не пришёл, и тогда принцесса Торунн сказала своей служанке: "И в самом деле, мы умрём здесь от голода, если не поможем себе сами". Она взяла своё веретено и начала царапать острием ракушечную замазку вокруг красных камней. Принцесса Торунн царапала всё утро, а её служанка после полудня, вечером снова принцесса, и так далее. Через некоторое время они вынули один камень, потом два, три, после чего принцесса достала маленький ножичек с серебряной чеканкой на рукояти и начала резать и вытаскивать куски дёрна, и занималась этим целый день, пока в их башню не проник лучик света. И, хотя они очень устали и почти потеряли надежду, но увидев свет и сделав глоток свежего воздуха, воспрянули духом и удвоили усилия. Наконец они увидели кусочек голубого неба и парящих птиц, вдали высились горы со снежными шапками на вершинах и ручьями, стекающими по склонам. И принцесса, и служанка трудились не покладая рук, и скоро увидели зелёные пастбища, и обрадовались, когда проделали отверстие достаточной ширины, чтобы обе смогли выйти из башни. Но очень скоро разочаровались, так как пастбища заросли высокой травой, они не заметили поблизости ни одной овцы, коровы или лошади. Отцовский замок лежал в руинах. Все эти семь лет прошли понапрасну, потому что враг Орма, король Ставангера, пошёл на её отца войной и разбил его. У принцессы Торунн и её служанки оставалась при себе лишь одежда, и поэтому они отправились искать себе кров и пропитание.

Сначала они пошли на север, а потом на восток и на юг, но никто не соглашался приютить их, так как в тех землях разразился великий голод. Принцесса и её служанка питались чем придётся: жевали траву и берёзовые листья вдоль дороги, но в конце концов добрели до одного замка, к ним вышел повар и оглядев их с ног до головы, сказал, что берёт их на кухню посудомойками. Повар поведал им, что король решил отпраздновать свадьбу сына и пригласил много гостей, и поэтому предстоит мыть очень много посуды.

И тут Маргрет поймала себя на мысли, что совсем не помнит, что случилось дальше, и уже было подумала закончить историю, но заметила с каким вниманием её слушают дети. Тогда она встала напиться воды. И в самом деле, эта история о башне очень увлекала Маргрет в детстве, и пока она отдыхала, то старалась вспомнить, что же было дальше. Она сделала несколько глотков воды, дети напряжённо ожидали продолжения рассказа, тогда Маргрет сказала:
— Ну...
А затем из хозяйской спальной ниши раздался голос Фрейи:
— Невеста. Невеста была такой безобразной, что не могла видеть себя в зеркале.
Теперь Маргрет вспомнила и продолжила:

Оказалось этот тот самый замок, где жил принц, которого полюбила Торунн, но он думал, что его возлюбленная умерла, и поэтому позволил своему отцу обручить его с другой принцессой, родом из Германии, которая была настолько безобразной, что не могла видеть себя в зеркале. Однако, эта германская принцесса была очень богата, и её отец никому не позволял смотреть на её, и поэтому она приехала в фьорд Хардангер, укрытая плотной шёлковой вуалью. Настал день свадьбы и Торунн, которая сейчас была простой кухаркой, принесла невесте кушанье на утреннюю трапезу. Невеста увидела её и сказала: "Торунн, а ты очень красивая служанка. Знаешь, я очень боюсь, что, когда мы отправимся торжественным шествием в церковь, люди будут потешаться надо мной и кидать в меня всё, что попадётся под руку, потому что я очень уродлива. Я хочу, чтобы ты надела мой свадебный наряд и прошла в церковь вместо меня". Но Торунн заявила, что это большой грех и отказалась. Услыхав это, безобразная принцесса очень разгневалась и пообещала, что, если Торунн не подчинится, ей отрубят голову. В итоге Торунн пришлось согласиться, она надела свадебный наряд, спустилась во двор и заняла положенное ей место в свадебном шествии.

Когда принц увидел свою невесту, то приятно удивился и подумал, что, возможно, его брак сложится не так уж и плохо, поскольку эта принцесса из Германии очень походила на его возлюбленную Торунн. Торжественное шествие началось, и это было не простое шествие, как в Гренландии: церковь была очень велика, по обеим сторонам процессии выстроилось множество народа. Все они собрались взглянуть на будущую королеву, и многие нарядились в цветные одежды, и всё вокруг было так красиво, но на душе у Торунн было очень тяжко. Когда она проходила миом берёзы, то прошептала: "Берёзка, а берёзка, зачем ты стоишь тут совсем одна? Однажды я съела сырыми твои листья". Принц взглянул на неё и спросил: "Что ты сказала?" А она ответила: "Ничего. Я просто подумала о принцессе Торунн". Принц очень удивился, так как впервые за эти семь лет кто-то заговорил о его возлюбленной.

И вот они подошли к пешеходному мостику, и Торунн очень испугалась и сказала: "Мостик, а мостик, пожалуйста, не ломайся подо мной, я ненастоящая невеста, и мне вправду очень стыдно". Но когда принц снова спросил её, что она сказала, та ответила точно также, что ничего не говорила и подумала о принцессе Торунн. Наконец, они подошли к дверям церкви, принцесса едва не лишилась чувств из-за чудовищного обмана и сказала: "Церковная дверь, церковная крыша, пожалуйста, не ломайтесь. Я ненастоящая невеста, и мне вправду очень стыдно ". В этот раз принц ничего не сказал и вскоре жениха и невесту обвенчал сам архиепископ Нидароса.

Наступила ночь и настоящая принцесса, укрытая вуалью, вошла в комнату принца, а когда сняла вуаль, то принц очень испугался и сказал: "Ты совсем не та, на ком я женился".

"На самом деле я та, с кем ты помолвлен," — ответила принцесса из Германии.

"Тогда что ты сказала берёзе, мимо которой мы прошли этим утром?"

"Я не стала бы говорить с берёзой," — сказала принцесса, — "может я и уродлива, но всё же я принцесса".

"Тогда о чём ты разговаривала с пешеходным мостиком?"

"Мне кажется ты тронулся умом. Я не говорила ни с каким мостиком".

"Ладно, ну а что ты тогда сказала церковной двери и церковной крыше? Если не скажешь, значит ты не моя жена".

На этот раз принцесса задумалась и сказала: "Я должна пойти и переговорить с моей служанкой, так как она помнит все мои мысли". После чего она побежала на кухню, отыскала Торунн и спросила, что та говорила церковной двери, и Торунн рассказала ей. Уродливая принцесса бросилась обратно к принцу и громким голосом повторила слова Торунн: "Церковная дверь, церковная крыша, пожалуйста, не ломайтесь. Я ненастоящая невеста, и мне вправду очень стыдно ".

Принц подскочил к ней и сказал: "Почему ты сказала это? Говори всю правду, или я прикажу чтобы тебе отрубили голову!"
И принцесса поведала ему о своём страхе и о том, как послала вместо себя служанку с кухни. После чего принц настоял на том, чтобы она привела к нему эту кухонную служанку. Тогда принцесса побежала на кухню, и вместо того, чтобы привести Торунн к принцу, как он ей велел, она начала браниться и кликнула стражу чтобы служанке отрубили голову. Торунн выбежала во двор и принялась громко кричать, потому что была не робкого десятка, и не хотела смиренно принимать казнь. Принц услышал эти крики, вышел из своей комнаты и спас принцессу Торунн, ну а когда всё улеглось, он сказал: "Когда мы шли в церковь, ты упомянула о принцессе Торунн. Что ты слышала о ней?" И она ответила: "Я и есть принцесса Торунн, хотя по воле злой судьбы я оказалась нищенкой". Принц принял её в своём сердце, и они счастливо зажили в своём замке, а уродливая принцесса вернулась обратно в Германию и вышла замуж за такого же уродливого принца, который ей очень понравился. У них родилось семеро уродливых детей, которые, тем не менее, купались в роскоши, и до конца своих дней были очень довольны своей жизнью.

Дети заулыбались, а Фрейя села и сказала:
— А я слышала совсем другой конец истории.

— Но именно такой конец обычно рассказывала моя старая нянька Ингрид, а она немало знала о нравах людей, совсем непохожих на нас.

Детям очень понравилась эта сказка, но они не попросили другую, так как не привыкли просить что-либо. Однако, на следующий день, когда Торунн сидела неподалёку от Маргрет, она спросила её кто такой король. И Маргрет ответила ей, что король — это такой очень важный человек, настолько важный, что в Гренландии не было ни одного. А если сравнивать с телом человека, то король подобен голове. Девочка кивнула и ничего не сказала. После этого либо старшая девочка Оддни, либо Торунн, подходили к Маргрет и интересовались, какого цвета были волосы принцессы Торунн, как звали принца, или что такое Германия. И Маргрет с серьёзным видом отвечала на детские вопросы в такой же манере, как дети задавали их. Иногда они обсуждали чем принцесса и её служанка занимались целых семь лет в тёмной башне, и как они праздновали Рождество, чем они освещали свою комнату, когда сидели за работой, и что делали когда огонь погас, и о чём говорили всё это время. Порой они пытались представить внешность уродливой принцессы. Эти разговоры доставляли Маргрет мало удовольствия, так как она замечала, что Фрейя становилась недовольной, хотя скорее всего она просто ревновала. Гудлейф вообще ни о чём не догадывался. После Рождества Маргрет стала отдавать половину своего мяса детям, так что условия жизни ухудшились.

***
Сразу после Рождества Бьёрн Болласон отправился на лыжах в Гардар и спросил у преподобного Полла Халльвардссона, что осталось в епископских амбарах. Священник показал законоговорителю каждый амбар, а также отвёл на епископскую кухню, и Бьёрн Болласон сам убедился, что ничего из съестного не осталось, так как он и его люди вынесли прошлой зимой всю провизию. Ведь они были уверены, что на следующий год голод не повторится. Но в этом году гренландцы снова оказались в очень затруднительном положении и с завистью вспоминали прошлый.

Незадолго после Рождества Финн Тормодссон прихватив в собой свои особые птичьи стрелы, покинул Хутора Лавранса и отправился на поиски скрелингов. Он шёл на лыжах четыре дня и наконец наткнулся на большую группу этих демонов, все они выглядели толстыми, сытыми и тепло одетыми. Финн предложил им на обмен свои стрелы. Они очень обрадовались увидев его стрелы и по своему обычаю, от души рассмеялись. Но очень скоро скрелинги показали ему их собственные стрелы, точно такие же как у Финна, и он понял, что те скрелинги, с которыми он торговал летом, научились делать такие же, и научили этой хитрости своих собратьев. И хотя эти скрелинги охотно приняли его стрелы, но демоны предложили за них всего лишь одного маленького тюленя.

Однако, тюлени, которых добывают скрелинги зимой, давались им с большим трудом, ну а обычному человеку это вообще не под силу. Финн оставался со скрелингами два дня, так эти демоны отличаются гостеприимством, и всё это время наблюдал как двое скрелингов охотились и что при этом делали. Охотник стоял с занесённым копьём и смотрел в тюленью лунку во льду, он мог простоять неподвижно и почти не дыша день или два. Сильные ветры и снежные бураны ничуть не беспокоили его, ибо он находился под чарами, что превращали его в камень. Наконец к лунке подплывал тюлень чтобы сделать вдох, в этот же миг копьё будто по волшебству опускалось в лунку и наконечник пробивал рот и голову зверя, а затем охотник с помощью этого же копья вытаскивал тушу тюленя на лёд, и это был единственный действенный способ охоты. Финн восторгался охотничьими навыками скрелингов, но это всё равно что восхищаться дьявольским ремеслом, потому что как только человек заявляет, что верует в Господа и вручает свою судьбу в Его руки, то сразу же теряет способность охотиться как скрелинги. Люди должны выбирать между их миром и иным, и не уподобляться Исаву, сын Исаака, который продал своё право первородства за миску похлёбки.

В этот голодный год скрелинги казались всем особенно упитанными и довольными, и многие считали, что это неспроста, так как Господь испытывает веру гренландцев, и некоторые не выдержали это испытание, например один фермер из Камбстедфьорда взял жену и ребёнка и ушёл к скрелингам, и их не видели много лет. Фермера звали Освиф, его жену — Марта, а их сына — Йон, и спустя некоторое время стало известно, что они позабыли свои прежние имена и теперь их зовут совсем как скрелингов, а Освиф взял себе вторую жену, которая к тому же была почти лысой.

Пришло время ежегодного путешествия преподобного Одуна в южные районы, и за несколько дней до этого к нему подошёл преподобный Полл Халльвардссон и попросил его не ходить в этот раз, так как в Гардаре не было столько провизии, чтобы прокормить преподобного Одуна и его работника в такой дальней поездке.
— На самом деле, — сказал преподобный Полл Халльвардссон, — у нас недостаточно съестных припасов даже для того, чтобы вы дошли до южной части Ватнахверфи. Если ты всё же пойдёшь с такими скудными запасами пищи, то вряд ли сможешь спасти кого-нибудь от голода. Да, и если у тебя закончатся припасы, то прихожанам будет очень тяжело прокормить вас обоих, ведь они почтут за обязанность помочь вам, и сделают это за счёт запасов из своих кладовых.

— Может ты и прав, — ответил преподобный Одун, — но, теми не менее, некоторые фермеры не видели священника целый год, и всё это время не причащались и не исповедовались, а кого-то я не видел с прошлой осени. И будет большим грехом лишить их всего этого.

— Мне всегда казалось, что Господь видит наше бедственное положение лучше чем отцы церкви, и поэтому Он милостиво и с пониманием отнесётся к нашим проступкам, по крайней мере к таким как этот.

— Но люди будут ждать меня, и совсем упадут духом если я так и не приду.

Полл Халльвардссон улыбнулся и сказал:
— А ведь это те же самые люди, на которых ты жаловался, и которые жаловались на тебя. И, судя по твоим прошлым рассказам, они не проявляют должного усердия, чтобы ты навестил их в следующий раз. Каждый раз, когда в каком-нибудь приходе от Гардара до Херьёльфснеса возникает какой-либо спор, а то и два, — это значит преподобный Одун отправился на юг. Так о тебе говорят люди.

— Разве ты не знаешь, что споры — это единственное развлечение для людей долгими зимами? Прежде всего гренландцы считают Христа воином, и часто разочарованы тем, что его служители ведут себя слишком кротко, не спорят и не осуждают их.

— И всё же ... — но преподобный Полл Халльвардссон не стал продолжать, потому что ему казалось невозможным нынешнее путешествие преподобного Одуна, и ему больше нечего было сказать. Однако, через несколько дней преподобный Одун отсутствовал на дневной трапезе. Теперь обитатели Гардара питались один раз в день вместо двух, как и в других гренландских усадьбах. Закончив трапезу, преподобный Полл Халльвардссон наведался в комнату Одуна, и обнаружил, что обстановка там стала будто бы ещё уютнее, всё было аккуратно прибрано, но хозяина внутри не оказалось. Священник попятился, и уже было хотел затворить дверь в комнату, но затем всё же шагнул внутрь и сел на табурет преподобного Одуна. Стол был пуст, священник не оставил на нём ни одной записи, и всё же, глядя на пустую столешницу, преподобный Полл Халльвардссон понял, что Одун всё-таки отправился на юг.

В то время как преподобный Полл Халльвардссон сидел в комнате преподобного Одуна, тот шёл на лыжах, пересекая замёрзший Эйнаров фьорд, и чувствовал себя замечательно, так как в этот раз он взял с собой лишь свои облачения, и ему не пришлось тащить помимо этого тюки с провизией. Погода была хорошей, светило солнце, лёд фьорда покрывал толстый слой снега, лыжи проваливались в снег и хорошо скользили, так что за каждый шаг на лыжах он покрывал расстояние в три или четыре обычных шага. Его лицо покрывала маска, сшитая из двух слоёв толстого вадмала с крохотными прорезями для глаз, чтобы защититься от снежной слепоты. Преподобному Одуну показалось, что последние двадцать лет его жизни он только и занимался богоугодным делом, отправляясь на юг в середине зимы. Но раньше он никогда не вверял себя в руки Господу как сейчас, когда смело отправился в путешествие один, без достаточного запаса пищи и других необходимых вещей. Ни разу до этого дня он так и не смог отринуть прочь своё личное маленькое “я”, хотя за эти двадцать лет у него было много возможностей. Но в этот раз он чувствовал такую твёрдую уверенность в своём предназначении, что если бы мог, то бежал бы на лыжах ещё быстрее. Или сбросил бы лыжи и побежал по снегу, или, будь на то его воля, обратился бы в птицу и полетел над землёй. К вечеру священник достиг песчаных берегов и долины реки, которая впадает во фьорд возле церкви Ундир Хёфди, и совсем скоро он стоял посреди церкви, разжигая небольшую лампу.

Мерцающий огонёк разгорелся и осветил небольшой зал, озарив деревянный лик Христа, что висел над алтарём. Священнику показалось, что Христос будто бы обрадовался появлению преподобного Одуна в этой холодной и заброшенной церкви, и в этот момент он понял, что поступил правильно, и не важно чем закончится его путешествие, ведь если бы он не пришёл сюда, то Господь скучал бы по нему. Преподобный Одун преклонил колени и, стоя на холодном каменном полу церкви, взмолился, обращаясь к Господу с любовью и обожанием. Очень скоро огонёк в церкви привлёк местных жителей, которые с нетерпением поджидали священника чтобы исповедоваться. Преподобный Одун поднялся и направился в исповедальню, и в этот миг ему показалось, что он вот-вот лишится чувств от голода, но Господь помог ему подняться по ступеням в кабинку. К нему стали подходить люди, они выглядели виноватыми и скорбными, даже более скорбными, чем в прошлом году. Когда они начинали рассказывать о своих прегрешениях, их речь часто сбивалась, они говорили о голоде и перечисляли уже умерших родственников, и тех, кто при смерти, и умоляли то преподобного Одуна, то самого Господа, чтобы тот наконец-то смилостивился над гренландцами. Преподобный Одун терпеливо выслушивал их и не пытался напоминать людям, что они на исповеди, а вместо этого отпускал их грехи и заверял всех в милости божьей в таких красноречивых выражениях, что прихожане уходили от него с уверенностью в том, что священник знал о чём-то, например о запасах провизии, или о выбросившемся на берег ките, о котором они ещё не догадывались.

Люди приходили на исповедь почти весь остаток ночи. Последней пришла Вигдис с Хутора Гуннара. Она, как обычно, поприветствовала священника и исповедовалась, а когда женщина ушла, преподобный Одун вышел из кабинки и увидел, что Вигдис оставила ему большой круг сыра — солёный и вкусный козий сыр, белый и нежный, это чудесный сыр так и таял во рту, и более вкусного козьего сыра он ещё не пробовал. Он разрезал круг на тонкие кусочки и подавал их во время причастия, хотя вместо облатки в Гренландии обычно использовали сушёные и жесткие листья красных водорослей. После службы священник разрезал оставшийся сыр на большие куски и раздал их самым бедным семьям, а когда вернулся в церковь, то увидел, что Господь смотрел на него сверху вниз, и в его загадочном взгляде он разглядел радость.

Тем временем снаружи возник какой-то шум, и тревожные крики проникли в церковь сквозь открытую дверь. Преподобный Одун обернулся чтобы понять, что происходит и кто кричит, и увидел бедняка Торстейна Стейнторссона, который этой зимой похоронил своих двоих детей в сугробе. Торстейн пятился и отступил в церковь, крепко прижимая к себе полученный от священника кусок сыра. Его преследовал Офейг Торкельссон, тот бранился и тянул руки к сыру. Торстейн прижался спиной к каменной стене церкви, на которой висело изображение Святого Иоанна Крестителя, вырезанное из мыльного камня, свободной рукой Торстейн нащупал его, сорвал со стены и приготовился швырнуть в Офейга. Но Торстейн слишком ослабел от голода, а резной барельеф был довольно увесистым, так что Торстейн не смог удержать его и выронил, Офейг наклонился и подобрал Святого Иоанна Крестителя. Но преподобный Одун оказался проворнее, и в миг очутился перед здоровяком Офейгом, тут же друзья Офейга повисли на своём товарище и попытались оттащить его от священника.

Преподобный Одун, будучи примерно одного роста с Офейгом, шагнул ему навстречу и закатив оплеуху, сказал:
— Офейг Торкельссон, неужели ты настолько погряз во грехе, что готов убить человека из-за куска сыра? Что ты здесь делаешь? Не может быть что ты пришёл помолиться, ибо ты не исповедовался пять или шесть зим, и теперь твоя душа в смертельной опасности.
Казалось, Офейг вообще не расслышал священника, так как его друзья продолжали оттаскивать его, но преподобный Одун остановил их, ему показалось, что если Офейг предстанет перед печальным и вдохновенным ликом Христа над алтарём, то непременно покается. Преподобный Одун жестами велел друзьям Офейга отпустить его, и те неохотно подчинились, потому как знали повадки своего буйного товарища лучше, чем священник. Одун подхватил Офейга за руку и повёл его к алтарю, и тот следовал за ним с удивительной покорностью. Оба подошли к алтарю и преподобный Одун велел Офейгу преклонить колени, и Офейг подчинился. Затем священник прочитал следующую молитву:
— Господи, наполни душу этого грешника не страхом, но радостью, которой Ты наполнил меня в последние дни, ибо я ничем не отличался от него, и преобразился благодаря Твоей милости. Господь, возможно его сердце так ожесточилось, что он даже не чувствует его, но Твоя милость снизойдёт на него и он ощутит как бьётся его сердце. Господи, может быть демоны, которых на земле великое множество, столько же, сколько насекомых летом, свили уютное гнездо внутри этого человека, и лишь Тебе по силам изгнать их и обелить его душу. Ведь ни один живой человек не потерян для Тебя, Господи. Он совершил зло, но если Ты войдёшь в него, то он раскается и больше не будет грешить.

Вдруг Офейг поднял голову и оглянулся. У дальней стены шептались его друзья, ожидая что произойдет дальше. Преподобный Одун продолжил:
— Господь, и пусть Ты предпочитаешь водить нас Своими неисповедимыми путями, и в этот раз Ты решил испытать нас смертью, но всё же, не все из нас видят то, что нас ждёт. Так молим же Тебя, открой наши глаза!
В этот миг Офейг поднял кулак и на его лице проскользнула хитрая ухмылка. Но через мгновение здоровяк оказался лежащим спиной на каменном полу церкви, а преподобный Одун уселся на его груди. Офейг закричал от боли, потому что священник ударил его головой в живот. Преподобный Одун повысил голос:
— Господи, услышь же крики демонов. Они ненавидят, когда их изгоняют!
И священник продолжил громко молиться, пока Офейг не замолк, а затем встал и помог Офейгу подняться на ноги. Здоровяк пошатнулся, и преподобный Одун сказал ему:
— Ступай, и больше не греши.
Но никто не мог сказать точно, услышал ли его Офейг или нет.

Когда церковь опустела, преподобный Одун опустился на колени и возблагодарил Господа за то, что тот придал ему сил противостоять демонам Офейга, и некоторое время молился, а затем покинул церковь и отправился обходить близлежащие фермы.

Это оказалось очень нелёгким делом, так как в каждой усадьбе священнику приходилось служить заупокойные службы для одного или двоих умерших, и проводить последние обряды для тех, кто находился при смерти или был обречён. Но, тем не менее, в каждом доме ему предлагали кое-какую закуску, пусть даже это была горсть сушёных ягод. Сначала преподобный Одун отказывался и говорил что не голоден, но заметил, как люди обижались на то, что он отвергал их скромные дары. Тогда он стал говорить правду, будто Господь наполняет его чудесной силой и он питается некой невидимой пищей, что придаёт его плоти мощь и ясность мысли. И этими рассказами он убеждал людей оставить себе нехитрые угощения, которые ему предлагали.

Наконец, к вечеру второго дня преподобный Одун добрался до Хутора Гуннара, он с нетерпением ожидал встречи с Вигдис. Он повидал всех её соседей, и все те свидетельства и слухи, что ходили о Вигдис по всему району Ватнахверфи, внушали некоторый страх даже священнику, хоть он и пребывал сейчас в приподнятом настроении. Но вот настроение Вигдис в этот день было совсем иным, или может быть так ему сказали её работники, которые поприветствовали преподобного Одуна, как только он приблизился к дому. Они сказали, что их хозяйка не в духе и осыпает проклятиями всех, а особенно бранит Эрленда Кетильссона, Кетиля Невезучего и Гуннара Асгейрссона, как будто эти трое совсем недавно нанесли ей смертельные обиды. А кроме того, работники предупредили священника, что ему лучше подождать, может настроение их хозяйки улучшится к следующему вечеру или даже завтра к полудню. Но, преподобный Одун, исполненный силой Господа, смело шагнул к порогу и отворил дверь.

Священник застал Вигдис у стола с ножом в руке, которыми она резала мясо. Женщина выглядела неряшливо, её тёмные волосы в беспорядке выбивались из-под головного убора. Преподобный Йон оглядел комнату, и в самом деле, всё внутри было забито провизией: повсюду лежали сыры, на полу стояли чаны с ворванью, кислым молоком, тюленьим мясом в сыворотке, а с балок свисали тушки птиц. Сама Вигдис растолстела ещё больше, чем когда-либо — её грудь обвисла до пояса, а складки подбородка полностью скрывали шею. Священник понял, что она, зная о голоде в поселении, только и делала, что поглощала свои припасы. Пока он осматривал комнату, Вигдис сунула кусок мяса в рот и стала жевать его, тем временем отрезая ещё один. Но заметив священника, она отложила нож и заорала на преподобного Одуна, брызжа слюной и кусочками мяса:
— И даже священник пришёл обокрасть меня! У тебя есть сыр, я принесла тебе отличный круг, самый лучший! Но я вижу, что тебе мало, и ты жаждешь объесть меня подчистую и пустить по миру! Нет, я прогоню тебя, вот увидишь, я позову своих людей и спущу на тебя собак. А они очень голодные, слышишь, я говорю про псов!
И она схватила нож и размахнулась им, лезвие точили так много раз, что оно напоминало тонкий серп луны. Но преподобный Одун бесстрашно шагнул вперёд, чувствуя в груди силу Господа.

— Господь ничего не крадёт, а наоборот, дарует благодать и вечную жизнь. Женщина, твоя душа в опасности! Этим самым ножом ты прокладываешь себе путь в Ад, ведь и в лучшие времена чревоугодие считается смертным грехом, но в эти тяжёлые времена обжорство равносильно убийству! Твои соседи не допросятся от тебя куска мяса или миски похлёбки. Сегодня я отслужил заупокойную службу над семерыми детьми, которые умерли от голода, и тех кусочков что выпали из твоего рта хватило бы, чтобы наполнить маленький детский рот! И я плачу, говоря об этом, потому что их крошечные детские лица были такими худыми, что выдавался лишь лоб, а их матери рыдали над снежными могилами своих детей, от голода они не могли подняться на ноги и вернуться в дом!

Вигдис молча выслушала его речь, но преподобному Одуну показалось, что она слышит лишь себя, а когда он умолк, она сказала:
— Я не могу бодрствовать каждую ночь, это трудно, но я стараюсь. И вправду, люди должны спать, но некоторые лишь притворяются людьми, и ни на миг не смыкают глаз, они выжидают, пока я отлучусь, а затем набрасываются на самые лучшие куски. Эти бесы думают, что я ничего не замечаю, откусят кусочек отсюда, оттуда, самые лакомые куски, а потом ещё, самые нежные, самые сладкие. Они думают я ничего не вижу, но я вижу всё! Действительно, порой я притворяюсь спящей и подглядываю, как они ходят кругами и откусывают то одно, то другое, и даже добираются до подвешенных птиц!

— Женщина! — заорал преподобный Одун, как будто Вигдис плохо слышала.
— Послушай меня! Сатана поджидает тебя, и дверь Ада широко распахнута пред тобой, и ты уже стоишь на пороге! Ты стара, и тебе осталось немного. Сам Сатана улыбается тебе, ведь он знает тебя. Но Господь в силах вырвать тебя из его лап в самый последний миг! Вон отсюда, демоны!
И священник опустился на колени возле двери.

Но Вигдис продолжала в том же духе:
— Разве это не отвратительно? Я поражаюсь, как низко пали люди, но я знаю что делаю и всё замечаю. Да, я так и поступлю, я выгоню этих воришек и спущу на них собак, и да, им воздастся за каждый укус, псы будут кусать их за пальцы, за икры, и они поймут, каково это, истинно говорю!

— Господь благословит тебя, если ты отринешь грех чревоугодия и пожертвуешь эту пищу соседям. Пусть лучше они насытятся, чем вся эта еда пропадёт впустую! То, что обратится в червей в твоей руке, станет благом, когда твои соседи накормят своих голодных детей. И в самом деле, возможно, Господь разгневался и проклял нас. То, что ты отдашь, будет возращено тебе тысячекратно, и стада оленей пройдут по твоим лугам, а тюлени будут кишеть в водах фьорда. И мне кажется, что ты можешь спасти всех нас, если, конечно, отвернёшься от греха, ведь именно этого от тебя хочет Господь!

Но Вигдис не обращала внимания на его слова, что-то бормотала себе под нос и мяла пальцами кусок мяса на столе. Преподобный Одун тяжело дышал и вдруг почувствовал, что будто бы обмяк, словно сила Господа покинула его, и тогда он прокричал:
— Господи, будь со мной, потому что я стою перед лицом греха, и все мы, грешники, вызываем к Тебе, чтобы Ты явил нам Свою милость!
Но вместо укрепления сил он почувствовал головокружение и слабость от голода, а ещё его подташнивало от густых запахов съестных припасов, расставленных и развешенных повсюду. Ему казалось, что он держался на ногах из последних сил, кое-как вышел из дома и уселся прямо в снег.

Через некоторое время к священнику подошёл один из работников Вигдис и сел рядом. Работника звали Гизур, это был уже седовласый старик, он мучился боями в костях и его руки искривились причудливым образом. Он с кряхтеньем уселся в сугроб и сказал:
— Ну что, священник, одолела она тебя, да? Ну что ж, не ты первый. Никому с ней не совладать, и это так, уж поверь мне. Она моя троюродная сестра, и кому как не мне лучше знать. Теперь-то она разбогатела и стала хозяйкой усадьбы, а я до сих пор ночую в хлеву. Да уж, такие перемены сильно сказываются на человеке, вот и она изменилась. Её лучшие дни позади.

— Но весь её дом забит провизией!

— О да, так и есть. Ей подвластна какая-то магия: она прикасается к пище и её становится больше, может быть как Иисус со своими хлебами и рыбами. С тех пор как она поселилась на Хуторе Кетиля, каждый день там трапезничали по два раза, да и на Хуторе Гуннара тоже. Всё пополняет запасы, которых и так немало, хотя уже не может держать нас в узде, слишком старая.

— Люди во всей округе умирают с голода!

— Неужто? Я бы и не узнал об этом, ведь мало кто знает о жизни на Хуторе Гуннара, и это так. Мы тут все держимся друг друга, как всегда, и думаю, что так будет лучше для всех.
И старик положил скрюченную ладонь на руку преподобного Одуна.
— Так будет лучше для всех. А ты так не думаешь? Ну да, ты же священник. Но вот выглядишь ты неважно. Дай-ка я схожу в амбар, тут близко.
Гизур скоро вернулся с двумя кругами сыра и сунул их в суму священника, а затем вместе с ещё одним работником проводил гостя до границы хутора и направил к церкви Ундир Хёфди. Преподобный Одун не покатился на лыжах как раньше, а еле волоча ноги побрёл вперед. Через некоторое время он остановился и вытащил сыры из сумы. Сыры были великолепны, так что он смог сдержаться, спрятал один и съел примерно четверть от второго.

Преподобный Одун провёл тревожную ночь, так как его потрясло то, что Господь оставил его в самый важный момент, и поэтому он всю ночь молился и выискивал в своей душе грех, из-за которого Господь отринул или отвернулся от него. Но так ничего и не нашёл. Он утешал себя своими привычными молитвами и наутро почувствовал некое облегчение. На самом деле он вновь ощутил себя прежним преподобным Одуном, каким и был всю жизнь: самодовольным, вспыльчивым, во власти своих собственных замыслов, и довольно далёким от Господа, и даже дальше, чем раньше. Он разрезал сыры на множество частей, съел один кусочек и запил водой, а остальное взял с собой и стал раздавать по другим фермам района. А когда его спросили, где он взял этот сыр, то он кротко отвечал людям, что обратился к Господу, чтобы тот тронул сердце Вигдис из Хутора Гуннара, но Господь покинул его. На следующий день он отправился на юг и продвигался вперёд медленно и с большим трудом. Он видел, что его руки заметно исхудали, а колени дрожали при каждом шаге на лыжах.

Теперь жители Ватнахверфи обсуждали преподобного Одуна и его три сыра, как он получил один круг в церкви, и ещё два взял с собой, обходя фермы, и все склонялись к одному мнению — какими же восхитительно вкусными были те сыры, мягкие, солёные, без плесени, скорее всего их сделали прошлым летом. Но как? У Вигдис были огромные стада овец и коз, она даже держала несколько коров, столько, сколько могла прокормить тем скудным сеном, что собрали этим летом. Помимо Хутора Гуннара и Хутора Кетиля, Вигдис владела ещё двумя фермами, и для работы на фермах нужны были работники, так? Эти разговоры продолжались несколько дней и голодные люди то и дело пережёвывали новости о запасах Вигдис, будто самые лакомые кусочки. В итоге несколько фермеров ночью подкрались к Хутору Гуннара и всё осмотрели, не опасаясь собак, так как один из них немного разбирался в магии, и наложил на собак заклинание, чтобы псы не лаяли и не набросились на них. Ночные гости убедились, что у Вигдис внушительный запас сена, укрытый в дальней части коровника, а в амбаре была кое-какая провизия, хотя трудно было понять сколько. Коровы, что стояли в тёмном хлеву, были тёплыми и гладкими на ощупь. А священник поведал Магнусу Арнасону, что дом Вигдис забит едой. Через некоторое время собаки забеспокоились, и пришельцы были вынуждены удалиться.

И вот люди, которые смиренно глядели смерти в глаза и продолжали уповать на милость Небес для себя и своих детей, легко отвлеклись от этих мыслей, узнав что совсем рядом находятся запасы провизии. И по мере того, как они думали об этих запасах, им казалось, что их судьба несправедлива. Первыми взбудоражились ближайшие соседи Вигдис. Люди припоминали какая она толстая, гордая и скупая, хотя была всего лишь дочерью скотника. Она избила мальчишек-пастушков за то, что они взяли полакомиться немного мёда. Бывало Вигдис судилась на тинге с соседями из-за охапки сена или овцы, хотя никто не мог доказать, что сено она не истратила сама, а овца могла просто заблудиться в горах. В добавок к этому Вигдис припомнили её сплетни против соседей, и как её воспитанник Кетиль Невезучий сочинял скабрезные стишки, а она распространяла их через соседей. И чем больше люди рассуждали о запасах провизии у Вигдис, тем больше вспоминали её недостатков, и как это часто бывает, все давние обиды, что она им причинила, показались людям совсем свежими, хотя никто не вспоминал об этом долгие годы.

Разговоры о Вигдис вели даже Офейг Торкельссон с Маром Марссоном, и они едва ли стеснялись говорить об этом в присутствии Йона Андреса Эрлендссона. И в самом деле, в последнее время никто так не страдал от Вигдис, как её сын. Казалось, при одном взгляде на него в голове Вигдис в один клубок сплетались все обиды, что ей причинили, и она бросалась на сына и хлестала его по ушам. Несмотря на это, Йон Андрес никогда не обсуждал свою мать с друзьями, а когда Офейг открывал рот, Йон Андрес вставал и выходил на улицу.

На самом деле, в отличие от других ферм, на Хуторе Кетиля почти не голодали. Во-первых, работники с Хутора Гуннара время от времени приносили кое-что своим родственникам с Хутора Кетиля. А ещё на Хуторе Кетиля был удивительный пастух, который умудрился сохранить большое стадо овец, так что по осени много животных забили, мясо засушили на зиму, черепа опалили на свид [10], мозги пустили на колбасу, а из копыт варили похлёбку. Несмотря на это изобилие, Йон Андрес и его друзья почти не задумывались об экономном ведении хозяйства, и к Рождеству оказалось, что большую часть провизии съели или разбазарили впустую, ведь Офейг с Маром и остальные даже не думали ограничивать себя в пище, как делали все их соседи. Мар только и говорил, о том, чем можно поживиться на Хуторе Гуннара и уговаривал Йона Андреса стащить что-нибудь из запасов матери. Но Йон Андрес не обращал на него внимания. После потасовки в церкви Йон Андрес стал избегать своих друзей, и однажды вечером сказал Офейгу, что ему в тягость, когда эти парни находятся рядом.
— Однако, — сказал он, — они уже не мальчишки, а взрослые мужчины, которые не научились ничему полезному, и не желают возвращаться к своим отцам и работать на их фермах.
И он был прав. Уже несколько лет Йон Андрес представлял, что их группа что-то вроде отряда викингов, он — Харальд Прекрасноволосый, а они — его дружина, так они себя называли, и сам Йон Андрес не возражал против этого прозвища. Но после ссоры в церкви он стал раздражительным и резко говорил со своими друзьями, хотя в основном отмалчивался.

Однажды он подошёл к своим друзьям, те праздно сидели на скамьях возле дома, и заявил им, что хочет отослать их восвояси, пусть возвращаются к своим отцам, так как жизнь, что он прежде вёл с ними, угнетает его и он хочет всё изменить. А в качестве прощального подарка он обеспечит каждого одеждой, лошадью и вяленым мясом, чтобы те вернулись в отцовские дома не с пустыми руками.

Офейг Торкельссон не единственный из их группы не ладил с отцом. Братья Мар и Эйнар с самого лета не слышали о своём отце никаких новостей, тот жил в южной части района, и они думали, что их отец, как и его домочадцы, умер с голода, так как дела на его ферме не ладились. И тем не менее, Йон Андрес заявил им, что они должны подыскать себе другое место, и его решение окончательное, и им следует уехать к вечеру или, самое позднее, на следующее утро. Андрес Бьяртссон и Халльдор Бессасон оба встали и принялись собирать свои пожитки, и Йону Андресу показалось, что Халльдор вздохнул с облегчением и был рад уехать, в то время как Андрес покорно смирился с его решением, так как совсем недавно, на Рождество, получил весточку от своего отца, и знал что в отцовском доме всё хорошо.

Мар с Эйнаром заворчали. Йон Андрес сказал:
— После стольких лет дружбы я не хочу выставлять вас отсюда силой или расставаться с вами как с врагами. Поймите, многое изменилось, и наша жизнь не может больше продолжаться как прежде. Да, у нас весёлая компания, но все наши забавы пустые, они не стоят съеденного нами мяса или неприятностей с соседями. Наверное вы сами знаете, что люди в округе обозлились на меня за те проделки, что мы порой устраивали, они наговаривают на меня и обвиняют в том, что я подстрекаю вас. Арнкель Торбергссон особенно зол на меня. Кто-то из вас обесчестил его дочь, и он грозился подать против меня иск на будущем тинге, если, конечно к тому времени не помрёт от голода. Но я ничего не знал об этом, пока он не рассказал мне.
И Йон Андрес пристально посмотрел на Эйнара Марссона.

Офейг просто подпёр спиной стену дома и Йон Андрес обратился к нему:
— Не думай, Офейг, что тебя это не касается. И хотя мы друзья с детства, твои выходки больше не забавляют меня. Я думаю, тебе стоит поменять свои привычки и характер, и повиниться перед отцом, потому что с наступлением утра тебе здесь тоже не рады.
Он помолчал, а затем продолжил:
— Недавно я услышал, как священник молится за тебя, и мои глаза открылись, а вот твои — нет. В эти последние дни я вдруг прозрел и понял, что обречён на вечные муки, но раньше из-за своей невежественности я не замечал этого. А если бы и заметил, то мне было бы в сто раз страшнее чем сейчас, а ведь сейчас я напуган не на шутку.
Йон Андрес заметил, как Халльдор слабо кивнул, будто бы его тоже посещали подобные мысли, и продолжил:
— Люди в округе скажут, что именно я сбил вас с толку, и я действительно признаю свою вину, если это как-то облегчит вам возвращение в отчий дом. Теперь, когда я оглядываюсь назад, то вижу, что во мне бурлила смесь из обид и страстных желаний, о которых я не мог никому поведать. Но я вижу, что тебя не трогает то, что я пытаюсь сказать, поэтому я умолкаю, но хочу напомнить всем, что к утру вы должны покинуть Хутор Кетиля.

Весь оставшийся день и вечер Йон Андрес не смыкал глаз и держался настороже, ему казалось, что Офейг, а может быть Мар или Эйнар задумали прикончить его, но этого не случилось. Они спокойно ушли на лыжах вместе с Халльдором и Андресом, ведя своих лошадей под уздцы. После их ухода Йон Андрес уснул, тем временем трое работников охраняли дом, а когда он проснулся, то без дела слонялся по ферме и скучал, так как привык находиться в компании своих друзей, с которыми не расставался с двенадцати лет.

После отъезда с Хутора Кетиля, Халльдор и Андрес расстались с остальными и со своими лошадьми и припасами направились на юг. Там они убедились, что дела у людей ничуть не лучше, а даже хуже, чем в любом районе в округе: кое-кто умер, остальные были ещё живы, но пищи у них было мало. Эйнар и Мар решили отправиться к своему дяде Ари, брату их матери, они расстались с Офейгом и пошли к Ари на Хутор Юфирфосс, но пробыли там всего два дня, потому что Ари ничего не мог предложить им. Офейг решил отсидеться в доме священника возле церкви Ундир Хёфди, так как знал, что преподобный Одун вернётся туда только через несколько недель. Ему казалось, что если он попадётся на глаза своему отцу Торкелю Геллисону, тот скорее всего не простит его, а сразу же убьёт.

Из Юфирфосса Эйнар с Маром отправились в дом другого дяди, мужа сестры их матери, которого звали Бенгт, и остановились там на четыре дня. Затем они поехали на ферму своего двоюродного брата Ингвальда и прожили там ещё два дня. Везде, где они останавливались, они рассказывали о том, как много провизии запасла Вигдис с Хутора Гуннара, и что её ферма забита различными припасами, и очень скоро новости об этом разнеслись по всем фермам района. Люди в округе стали обвинять Вигдис в том, что она скопила для себя столько еды. Именно во время своих скитаний Мар с Эйнаром начали обсуждать замысел: украсть кое-что из припасов Вигдис, и этой добычей расплатиться за кров и пищу, чтобы на некоторое время остановиться на какой-нибудь ферме. Они то и дело начинали этот разговор, обсуждая что на самом деле легко сделать, а что совсем ни к чему, то хозяева ферм, где они останавливались, слушали их с большим интересом.

Вскоре после того, как Эйнар с Маром уехали от Ингвальда, они наткнулись на Офейга, который сказал им, что остановился в доме священника возле церкви, и они поехали туда и присоединились к товарищу. У Офейга совсем не было еды, но у Мара и Эйнара было кое-что, так что все трое понемногу перекусили. Этот вечер они снова провели в разговорах о Вигдис, а на следующие утро разъехались в разные стороны. Через два дня все трое вернулись, и привели с собой дюжину мужчин. Остаток дня они отдыхали в доме священника, а вечером их отряд выдвинулся к Хутору Гуннара.

У гренландцев была поговорка: "не каждый кусок мяса в похлёбке — баранина". Так вот, это в полной мере относилось к их отряду во главе с Офейгом. Некоторые мужчины были готовы присоединиться к любому начинанию из любопытства, чтобы посмотреть, чем всё закончится, другие же были настроены куда более решительно. Они поддерживали любое дело, которое, по их мнению, поможет им пережить голодную зиму. Бенгт, дядя братьев Марссонов, наслушался немало историй о невероятных запасах провизии в доме Вигдис, и хотел воочию убедиться, так ли это. Мар и Эйнар просто хотели украсть кое-что из её припасов. Возможно, у остальных были похожие мысли, потому что у некоторых по домам сидели голодные домочадцы и работники. Двое фермеров помнили обиды, нанесённые им Вигдис, или не забыли о старой вражде с Эрлендом и его сыновьями.

Однако, после того как они покинули дом священника, их намерения ничуть не изменились. Разве что из-за вечерней прогулки быстрым шагом по сугробам у мужчин разыгрался изрядный аппетит, ведь они за последний год не наедались досыта ни зимой, ни летом, ни в межсезонье. Они пришли на Хутору Гуннара будто гости, приглашённые на пир, или как медведи на первую весеннюю охоту. Постройки Хутора Гуннара лежали перед ними, освещённые лунным светом, все аккуратно обложенные дёрном, совсем как во времена Асгейра Гуннарссона или его отца, потому что Вигдис любила, чтобы всё хозяйство содержалось в хорошем состоянии. Возле дома находился амбар, за ним хлев, с южной стороны которого пристроили загон для овец. Они приблизились к воротам усадьбы, близ которых находилась кузня и баня, и остановились, прислушиваясь к ленивому гавканью собак. Никто не вышел им навстречу, псы сидели в своих конурах у стены хлева, в котором спали скотники, а ветер как раз дул от собак в лица незваных гостей. Всё было тихо. Эйнар и Мар подошли к амбару и выломали дверь.

Из дверного проёма в нос ударил густой тёплый аромат мяса и молочной сыворотки, их обоих охватил жар, Эйнар принялся шарить в тёмном амбаре и хватал всё, что подворачивалось под руку. Там были колбасы и связки вяленого и копчёного мяса, сыры в кругах и в косичках свисали с балок, большие куски масла аккуратно лежали возле стены. От такого изобилия Эйнар ахнул, но Мар и ещё один парень толкнули его в спину, так как он загораживал проход. Эйнар упал, и в темноте они наступили на него, сгорая от нетерпения поскорее очутиться внутри. Дверной проём был низким и узким, как во всех амбарах, и возле порога столпились остальные, вдыхая аппетитные ароматы, исходящие изнутри.

Обычно, когда люди приходили издалека на пир, то хозяйка дома и её работницы должны были накормить их как можно быстрее, потому что чем дольше гости ждали угощения, тем становились всё более раздражёнными, они поглядывали на чаши и миски своих соседей по столу и сравнивали размер их порций с тем, что принесли им самим. Эйнар лежал в дверном проёме, но из-за темноты столпившиеся снаружи не смогли ни оттащить его, ни обойти. Все слышали, как Мар и второй парень срывали с крючков мясо и сыры, изнутри раздавалось их чавканье и довольные мычание. Человек совсем как собака, голодные уши — острый слух. В дверях амбара началась потасовка, голодные люди принялись кричать и отталкивать друг друга, потому что двое других уже дорвались до еды. И тут Офейг сказал:
— Нет, этого мало. В доме должно быть ещё.
И он бросился к двери дома и с разбега вышиб её плечом.

Услыхав шум, залаяла собака, другие поддержали, и тогда ночные гости бросились от амбара к дому. Внутри они увидели Вигдис, она бодрствовала, сидя в своей спальной нише, старуха подняла лампу на тюленьем жире и сказала:
— Ну вот, теперь я вижу, что сам Сатана и его приспешники наконец-то явились за мной.
Двое уже пожилых слуг показались из другой комнаты с дубинами в руках, один из них размахнулся и врезал Офейгу по плечу, тот разозлился, повернулся к старику и обрушил свой огромный кулак на затылок бедолаги, тот рухнул на пол. Возможно, они рассчитывали просто забрать провизию, не причиняя никому вреда, но после этого удара насилие показалось им естественным и неизбежным. Из хлева выбежали другие работники, все давно уже не молоды, они вооружились дубинами и взяли с собой собак. Работники посчитали это нападение происками дьявола, люди кричали, псы истошно выли и высоко лаяли, так что поднялся большой переполох.

Один фермер, Торвальд, друг Бенгта, который раньше сидел в церкви на почётном месте, а потом Вигдис с бранью выгнала оттуда, чем очень его оскорбила, вытащил свою обидчицу из спальной ниши, так что теперь она оказалась на полу, кричала и сыпала проклятиями. Старуха спала под ворохом мехов и шкур совершенно нагой, и вид её необъятного, заплывшего жиром голого тела поразил Торвальда и Бенгта, да и всех остальных тоже. Многие мужчины увидели насколько она толстая по сравнению с болезненной худобой их жён, или телами их недавно умерших от голода детей, у которых кожа обтягивала кости. Взыграл праведный гнев и на лежащую на полу Вигдис посыпались пинки и удары, её хлестали по пухлым щекам и щипали за груди, пока на коже не появились красные пятна, словно от ожогов.
— Господи! — завопила Вигдис. — Они кусают меня, грызут до самых костей. Их злоба пожирает меня!
И она продолжала визжать от боли, даже когда никто не прикасался к ней. Чтобы заставить её замолчать, Офейг пнул её в челюсть, после чего она уже не могла говорить, но выть не перестала. Всё это подтолкнуло к действиям остальных, они и не подозревали, что способны на такое, и оленьи и коровьи ноги, висящие вперемешку вдоль стен, стали в их руках настоящим оружием. Мар Марссон опрокинул небольшой чан из мыльного камня с мёдом, мёд вылился на стол, и обрушил тот чан на голову одного из работников Вигдис, так что у бедняги треснул череп, брызнула кровь и мозги.

Офейг и ещё один парень вытащили Вигдис из-под стола, куда она забилась, и принялись пинать её и бить кулаками, покуда она не замолкла. Тогда второй парень попятился, но Офейг, заметил на столе нож Вигдис с тонким источенным лезвием, и крикнул:
— Давайте-ка выпотрошим эту старую медведицу и увидим, сколько христианских детей она сожрала!
И он полоснул её ножом, от горла до живота, вскрыв ей брюхо, будто охотник, который привычным движением разделывал оленя, и все присутствующие заметили, что глаза Офейга светятся от удовольствия, хотя обычно они выражали лишь скуку и тупое безразличие. В этой бойне никто не мог сказать, когда именно Вигдис сделала свой последний вздох: то ли когда её били, или вскоре после того, как ей выпустили кишки, ветер гулял по её чреву и издавал причудливые звуки, больше похожие на звуки смерти, чем жизни.

Вигдис и две её работников были мертвы, а остальные не оказывали сопротивление. И тут весь отряд Офейга будто бы охватило голодное безумие: все разом накинулись на еду, и объедались до утра, пока их не стало выворачивать от обжорства, и тогда их сморил сон. А когда около полудня люди начали приходить в себя, их взгляду предстала ужасная картина, которую они не могли себе представить, и при этом ничего не помнили. События минувшей ночи возвращались к них чем-то вроде обрывков снов или старинных историй. Когда Эйнар Марссон вышел проблеваться во двор, то увидел Йона Андреса Эрлендссона и группу примерно из тридцати вооружённых мужчин, они стояли, окружив дом. Вышел Офейг, и увидев то же самое, сказал:
— Да уж, надо были прикончить всех.

Офейг повернулся и скрылся в доме, но у Эйнара от тошноты дрожали ноги, он стоял и смотрел на группу мстителей. Йон Андрес поднял руку, и тогда парень по имени Аксель Йостейнссон выстрелил из арбалета. Толстая короткая стрела ударила Эйнара в грудь, и он упал в снег, судорожно ловя ртом воздух. Люди внутри дом были безоружны, в то время как сторонники Йона Андреса имели при себе самое лучшее оружие, которым в то время владели гренландцы, в основном топоры, булавы, луки и стрелы, включая три старых арбалета времён короля Сверрира, но мечей, оружия благородных людей, к тому времени не осталось ни одного. Йон Андрес прокричал засевшим внутри, что они должны выдать Офейга, чтобы тот понёс наказание. В ответ дверь распахнулась и наружу в снег выбросили труп работника Вигдис, старика по имени Карл.

Внутри дома на полу хлюпала смесь из крови, жира и блевотины, и некоторым из сидящих внутри показалось, что они неминуемо сдохнут от вони, и оглядевшись при свете дня, они воочию убедились, что их окружает настоящее адское зловоние. Некоторые начали молиться, у других из глаз хлынули слёзы. Казалось Офейг совсем не обращал на это внимания, но когда кто-то из них приближался к двери, Офейг расставлял руки, ловил беглеца и отшвыривал его прочь от двери, словно шмат китового мяса. Казалось, Офейг черпал силы, глядя на устроенную им бойню, словно видел в смерти новую жизнь. Он с довольным видом оглядел зал, а затем закатил грузное тело Вигдис в её спальную нишу, после чего пригрозил всем, что тех, кто не будет его слушаться, он "закинет в объятия старой медведицы". Некоторое время все сидели тихо, разве что то одного, то другого продолжало тошнить, так как все они обожрались жирного мяса, и поэтому им пришлось опорожняться прямо на пол, так как нужник располагался на улице, а заходить в другие комнаты им тоже запрещалось. Офейг знал, что дом можно покинуть не только через главный вход, были и другие выходы, которые он мог охранять в одиночку. Казалась, кишки не крутило одному лишь Офейгу, он продолжал жевать мясо и громко смеялся над стонами остальных.

Снаружи давно сиял день, а Йон Андрес становился всё раздражительнее. Поначалу они задумали сжечь дом, а заодно и Офейга, но дёрн, которым было обложено строение, был довольно свежим, его нарезали этим летом и к тому же сверху его покрывал толстый слой снега. Сам дом построили преимущественно из камня, а не из дерева, и строители уложили камни очень плотно, так что вряд ли получится пустить внутрь горящую стрелу. Кто-нибудь из них может обмакнуть факел в тюлений жир, подбежать к двери и забросить горящий факел внутрь, но Офейг легко заметит это и потушит огонь, прежде чем он разгорится как следует. И поэтому остаётся единственный выход — ждать пока Офейг не выйдет, и это ожидание выводило Йона Андреса из себя, он в гневе метался перед своими соратниками. Единственным его утешением была яркая луна, так что даже ночью никто не сможет покинуть дом, ведь его люди внимательно наблюдали за каждым выходом. Наступила ночь. Десять человек отправились спать в хлев, где Вигдис держала последних коров в Ватнахверфи, и Хутор Гуннара погрузился в умиротворяющую темноту.

Внутри дома тоже наступила ночь, сидящие там люди тоже боролись со сном, наблюдая за Офейгом и выжидая момент, когда тот задремлет, чтобы тихонько улизнуть. Но Офейг умудрился отыскать в каком-то шкафу очень старый мёд и принялся за лакомство. Несмотря на то, что Офейг поглощал этот мёд в больших количествах, его ничуть не клонило в сон, наоборот, он только развеселился. Здоровяк то и дело оглядывал комнату и громко подшучивал над остальными, а однажды взял крепкую с виду скамью, что стояла у стены, и переломил её об колено. Похоже, что в него вселился сам Дьявол, и он стал сильнее пятерых мужчин, или даже десятерых.

Некоторые священники утверждали, что Сатана — это огромная глотка, что поглощает и тварей, и людей, и они попадают в его брюхо, в самые глубины ада, а потом Дьявол опорожняется ими. Для гренландцев казалось самым тяжким грехом потерять веру пред лицом Господа, но некоторые всё же избирали себе другого господина — Дьявола, и он вёл таких как Офейг прямиком в свою адскую обитель. Сам Офейг, как и его повелитель, бодрствовал возле двери, препятствуя побегу своих сообщников. Словно души, страдающие в аду, сидящие внутри мучилась от рези в животах, и, замаравшись сами, отталкивали от себя своих товарищей, так что ни один не мог договориться с другим, чтобы выступить против своего вожака. Все они погрязли в дерьме, блевотине и страхе.

Снаружи ночь уступала место дню, и те, кто безмятежно спали в тёплом хлеву, проснулись и вышли наружу в рассветных сумерках. Йон Андрес предложил им перекусить чем-нибудь из запасов в амбаре и те умеренно поели, потому что разыгравшийся аппетит — это хитрая уловка дьявола, что доводит людей до безумия. После того, как сторонники Йона Андреса подкрепились, люди решительно пересекли двор и вплотную подошли к дому. Они слышали приглушённые голоса сидящих в доме, как иногда некоторые слышат глухие вопли демонов, заключенных внутри камня. Йон Андрес сказал:
— Пришло время расплаты.
И его лицо скривилось в мрачной и злой ухмылке, ведь его гнев ничуть не утих с прошлого вечера. Над заснеженными долинами и замёрзшими озёрами Ватнахверфи поднималось солнце.

К полудню дверь распахнулась и люди по очереди стали выходить из дома, они опускали от стыда глаза и пошатывались. Некоторые падали в снег и катались, другие лежали без движения, будто лишились чувств. Офейга среди них не оказалось, и, после того как все вышли, Йон Андрес и ещё трое человек забежали в дом, но так и не нашли Офейга ни в одной из многочисленных комнат. Сторонники Йона Андреса успели вытоптать снег вокруг дома, так что невозможно было определить в какую сторону подался беглец, но некоторые посчитали, что никуда он не бежал, поскольку всем известно, что Сатана не любит долго ждать слишком ценных для него людей, и поэтому забирает их в ад живьём.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74436/416320

Переводчики: vasso79, zloyzebr