Готовый перевод The Greenlanders / Гренландцы: Любовь

Любовь

Однажды в конце зимы Торкель Геллисон в сопровождении двух работников отправился на лыжах в Хвальсифьорд. Уже в темноте они добрались до Хутора Лавранса и постучались в дверь, но им никто не ответил. Торкель и один из его работников обошли овечий хлев и увидели, что овцы в плохом состоянии. Мало того, что они выглядели худыми и слабыми, несколько овец издохли и лежали в дальнем углу. Остальные разбрелись и блуждали поодаль от хлева и дома, возможно животные просто испугались или поддались необъяснимой овечьей панике, которая порой загоняет животных на скалы над Хвальсифьордом, а то и на лёд фьорда, где они тонут. Сначала Торкелю показалось, что Биргитта и Гуннар покинули свою ферму, он уже было решил навестить их соседей и узнать в чём дело, но тут второй работник Торкеля толкнул плечом дверь в дом и она распахнулась. Изнутри повеяло могильным холодом, так что Торкель поёжился, ему очень не хотелось заходить внутрь, но вдруг он услышал слабый стон и вошёл.

Он обнаружил всех обитателей Хутора Лавранса лежащими в спальных нишах, не было лишь Финна. Хельга, Колльгрим и две работницы лежали в ближайшей к двери спальной нише, и именно Хельга застонала. Эти четверо по крайней мере открыли глаза и могли говорить. Колльгрим сказал чуть слышно:
— Финн вернулся.
У дальней стены в своей спальной нише под медвежьей шкурой лежал Гуннар, он или спал, или лежал без чувств. Под ним, глубоко в соломе они нашли Биргитту. Торкель подумал, что она точно мертва. На другой спальной нише лежал пастух вместе с сыном, и когда Торкель растормошил их, мальчик проснулся и попросил поесть. В самой дальней от входа спальной нише нашёлся Олаф Финнбогасон, он умер от голода. Торкель заметил, что Олаф очень исхудал. Он никому не сказал об Олафе, а вернулся к пастушку, который сидел и всматривался в дверной проём.
— Ну что же, — сказала ему Торкель, — у меня есть сыр и вяленое мясо, а Йоханес порежет его на кусочки и даст тебе немного.
Услыхав эти слова, очнулся пастух. Второй работник, пришедший с Торкелем их Хутора Хестура, принялся разжигать очаг и пару масляных ламп.

Когда в очаге запылал огонь, работник Торкеля отыскал котёл и сварил бульон из сушёного мяса, так как мясной бульон самая лучшая еда для умирающих от голода людей, ведь эта пища питательная и не тяжёлая для живота. Запах мясной похлёбки взбудоражил всех, кроме Гуннара с Биргиттой, ну и конечно Олафа. Колльгрим и пастушок поведали хорошо известную всем гренландцам историю — у них закончилась еда и Финн ушёл на поиски куропаток или какой-нибудь другой добычи, но не вернулся. Он вышел четыре дня назад, а может и пять, а то и шесть, и был очень слаб, так что скорее всего погиб. Два дня назад они разбрелись по спальным нишам, огонь погас, а разжечь его ни у кого не осталось сил, и если бы не Торкель, то Хутор Лавранса превратился бы в большую могилу. Торкель накормил еле живых от голода людей и поговорил со всеми, и лишь после этого снова подошёл к спальной нише Гуннара, так как побаивался этого момента. Ему казалось, что вот-вот он узнает о смерти Гуннара, его родственника и доброго друга, а также верного сторонника на протяжении многих лет. С тех пор как сам Торкель был молод, и его поддерживал сначала Асгейр, а потом и Гуннар. А ещё он знал, что друг, умерший от голода или от болезни не забывается, и будет напоминать о себе словно старая незаживающая рана.

Хоть и с большим трудом, но Гуннара всё же удалось привести в чувства, и Торкель умудрился влить ему в рот немного бульона. И более того, оказалось, что Биргитта тоже жива, в ней еле теплилась жизнь. Она открыла глаза и пошевелила губами, когда Торкель выкопал её из соломы и она проглотила немного бульона. Вот так благодаря счастливой случайности Торкель Геллисон спас почти всех обитателей Хутора Лавранса в конце зимы во время Великого голода. Финн Тормодссон так и не вернулся, его тело не нашли. Смерть Олафа тоже стала большой потерей, его похоронили на небольшом кладбище у церкви Святой Биргитты.

На третий день Гуннар смог сесть и Торкель рассказал ему новости из Ватнахверфи, а именно о двух наиболее громких событиях: об убийстве на Хуторе Гуннара и смерти преподобного Одуна, тот умер на пути из Петурсвика в Херьёльфснес. Торкель с особой ожесточённостью говорил об Офейге, и удивлялся каким образом такое дьявольское отродье появилось в его семье, и он не раз говорил о рождении Офейга со своей женой Йоной, и они даже поссорились. Торкель первый пришёл к Йону Андресу Эрлендссону и предоставил парню право самому вынести суждение по поводу убийства матери, но Йон Андрес не затребовал Хутор Хестура, хотя мог бы это сделать по закону, молодой человек сказал что его вполне устроят пара отличных жеребцов Торкеля на его выбор. Йон Андрес решил так не потому что считал смерть Вигдис незначительной утратой, а потому что хотел взыскать в полной мере с самого Офейга, поскольку едва ли верил в то, что бывшего друга забрал его адский повелитель, и был уверен, что парень скоро объявится.

В добавок ко всему, Йон Андрес объявил о своём решении оставить Хутор Гуннара, таким образом, с этого дня она не принадлежала никому. Он поступил так, потому что считал это место проклятым. Молодой человек заявил Торкелю, что сомневается, что кто-нибудь согласится там поселиться или даже станет обрабатывать принадлежащие ферме луга, опасаясь гнева призрака его матери. Однако, всё склонялось к тому, что законоговоритель Бьёрн Болласон и его покровитель Хоскульд не испытывали отвращения ко всевозможным духам и были готовы забрать ферму себе. Гуннар выслушал эту новость молча.

Что касается преподобного Одуна, говорят он питался божьим духом около четырёх недель. А перед тем, как выйти на лыжах из Петурсвика, он отказался от горячей похлёбки, что сварила для него одна женщина, и сказал ей, что у него есть еда. Но когда нашли его тело, никакой еды при нём не было. Мышцы священника так истощились, что колени и локти выделялись огромными шишками. Но при этом он умер с улыбкой на устах и широко открытыми глазами, которые так и не смогли закрыть.

Гуннар спросил Торкеля, откуда у него столько провизии, что он даже принёс кое-что на Хутор Лавранса, неужели в Ватнахверфи людям живётся гораздо легче и они с Биргиттой могут рассчитывать, что снова увидят Йоанну Гуннарсдоттир? Ведь они уже совсем потеряли надежду увидеть свою младшую дочь, как и всех остальных. Торкель ответил, что им жилось нелегко, покуда не открыли амбар на Хуторе Гуннара, и все увидели, что Вигдис копила там провизию по крайней мере десять лет, или около того, так что кое-какие припасы испортились и обратились в прах, но остальную пригодную в пищу провизию разделили по фермам округи, к тому же у Торкеля были свои запасы, так что жители Ватнахверфи точно доживут до Пасхи.

На следующий день очнулась и Биргитта, а когда услышала эти новости, она внимательно выслушала всё и сказала:
— Каких только шуток не испытали на себе гренландцы.
И вот, наконец, голод отступил, так как на берег выбросились два кита — один в Камбстедфьорде, другой в Сиглуфьорде. Вскоре снег растаял, показалась зелёная трава, во фьордах вскрылся лёд и его унесло в море, и однажды, в конце весны люди вышли на улицу и увидели как бескрайние стада оленей проносятся по их лугам. Таких огромных стад никто из гренландцев не видал раньше, люди слышали о чём-то подобном из рассказов бывших жителей Западного поселения. Преподобный Полл Халльвардссон молился на коленях в соборе Святого Николая три дня кряду без еды и сна, благодаря Господа за Его щедрость.

Преподобного Полла Халльвардссона до глубины души потрясла весть о смерти преподобного Одуна, потрясла даже более, чем он мог ожидать, и это горе заставило его глубже заглянуть в свою душу, нежели в душу преподобного Одуна. Каждый день он боролся с желанием зайти в комнату преподобного Одуна, на самом деле такой же позыв к греховным действиям он испытывал, когда находился рядом с Гуннхильд Гуннарсдоттир. Он не мог сказать, что подружился с Одуном. Они никогда не говорили друг с другом откровенно, как например Полл Халльвардссон говорил с Йоном. Преподобный Одун не умел скрывать своё раздражение. А ещё когда кто-то колотил в дверь его комнаты, Одун чуть притворял её и смотрел в щёлку, пытаясь разглядеть, кто его беспокоит. Хотя бывали моменты, когда гренландец открывал дверь и приглашал Полла Халльвардссона войти, но гораздо чаще он тихонько сидел в комнате, а Полл Халльвардссон стоял в коридоре. По словам Одуна в то время был очень занят, работая над рукописью. Если это и было правдой, то Полл Халльвардссон ничего не знал об этой работе. Возможно, результатами этой работы были стихи и молитвы, которые сочинял преподобный Одун, и порой Полл Халльвардссон восхищался его способностями. Он видел в его стихах такое же неприкрытое раздражение, которое по понятиям гренландцев являлось "иронией". После многих лет знакомства с преподобным Одуном, Полл Халльвардссон особенно остро ощутил одиночество, с которым столкнулся после кончины своего собрата. Он очень боялся последствий такой тяжёлой потери, ведь всем известно, что горе может легко довести до безумия.

На комнату преподобного Одуна стал претендовать его племянник Эйндриди Андрессон, и его доводы были достаточно убедительными. Он заявил, что мы не должны страшиться следовать путями Господними, а когда взглянул на преподобного Полла Халльвардссона, то заметил в глазах священника страх, из-за чего авторитет Полла Халльвардссона несколько пошатнулся. Со своей стороны Эйндриди казался ему типичным уроженцем южных районов, — несгибаемым и практичным человеком, из которого суровая жизнь выбила всю мягкость и теплоту. Например, начав новую жизнь в Гардаре, отец Эйндриди и сын Андрес стали так же далеки друг от друга, как все новые учащиеся и целый год с момента прибытия держались поодаль друг от друга. Эйндриди сказал, что мальчику лучше отринуть своего земного отца, чтобы он с большей готовностью мог принять в своём сердце Отца Небесного, и отправился по Его стопам, когда придёт время. По словам Эйндриди, в Гренландии это время должно приди скоро, или даже ещё раньше. В первые месяцы, когда мальчик подходил к отцу с жалобами или хотел поделиться своим горем, Эйндриди ни разу не успокоил сына и не сказал ему доброго слова, а вёл себя холодно и лишь отсылал его молиться. И теперь, когда Андресу исполнилось девять зим, он был так же холоден, как и его отец, и был готов точно также призывать молиться других.

Отец и сын проявили себя в учёбе способными и прилежными учениками, не зря они приходились родственниками преподобного Одуна. Андресу учёба давалась легче, ни один из них не задавал вопросов, а когда они совершали ошибки, то считали это большим позором. Полл Халльвардссон старался обучать их по мере сил, но всё же считал это не самой приятной обязанностью и постепенно отдалялся от учеников, и Эйндриди замечал это. Короче говоря, занятия с этими двумя не доставляли священнику ни капли удовольствия, иногда Поллу Халльвардссону казалось, что над ним кто-то сыграл злую шутку, так как иногда видел в Эйндриди преподобного Одуна, и вспоминал эти моменты с особым неудовольствием.

Дела в Гардаре шли совсем не так хорошо, как раньше, обитатели епископской резиденции страдали от голода наравне с остальными гренландцами. Умер Олаф, и управляющий Петур, и другие люди, к которым преподобный Полл Халльвардссон чувствовал симпатию. К тому же люди поговаривали, что священник понятия не имеет как управлять епископским хозяйством и держать работников в подчинении, и он признавал, что так оно и есть. Что касается последнего, у него был единственный выход — молитва, но Господь не спешил награждать его новыми знаниями. К тому же их новая повариха дурно готовила пищу, так что работники открыто сетовали священнику, что их нелёгкий труд не приносит должной награды.

Преподобный Полл Халльвардссон не мог точно сказать, находился ли до сих пор его собрат во власти безумия. Порой ему казалось, что преподобный Йон позабыл свои дурные привычки и становился близок ему по духу. Но, конечно же, и сейчас, и все эти восемь лет Йон поступал так, как ему хотелось. Он заточил себя в самой маленькой каморке, которую смог здесь найти, хотя иногда он молил о ещё меньшей келье. Дверь в его комнату больше не запирали на засов, и иногда чуть приотворяли незаметно для затворника. Преподобный Йон совсем оградил себя от общения с гренландцами, и возможно, благодаря этому освободился от своих обид, если вообще помнил о них. Он проводил день за днём в беседах с Господом, или самим с собой, а иногда со своим собратом. Преподобный Полл Халльвардссон слышал об отшельниках, что удалялись для этих же целей в пустыню, или о суровых затворниках, которые замуровывали себя в крошечных каморках монастыря, по размерам ненамного больше комнаты преподобного Йона. Так бывало в старые времена, но сейчас встречалось всё реже. Полл Халльвардссон читал труды некоторых мыслители, которые выступали против затворничества и считали истинным подвижничеством тяжёлый труд в миру. Но не всякая уздечка подойдёт для любой лошади, — именно так поговаривали гренландцы.

Преподобный Йон легко перенёс голод, если вообще его заметил. Но тем не менее, непритязательная жизнь, что он вёл сильно повлияла на него и он мучился болями в костях. Когда он пытался складывал ладони вместе, то его пальцы почти не касались друг друга, и поэтому он не мог держать ложку, а из-за болей в руках едва ли был в состоянии поднять что-то тяжелее куска сыра. Преподобный Полл Халльвардссон кормил своего собрата с ложки и делил с ним свою порцию, которую просто не мог съесть сам. Повариха приехала в Гардар из Братталида, она никогда не видела и не говорила с преподобным Йоном, и знала его как "сумасшедшего". Несмотря на это, преподобный Йон был, пожалуй, единственным человеком в Гардаре, кто не жаловался на её стряпню. Вот и сейчас, когда преподобный Полл Халльвардссон пришёл к собрату со своим подносом, он знал, что Йон встретит его с таким же безразличием, как и всегда.

Преподобный Йон сидел, прислонившись к стене. Услышав стук подноса, который Полл Халльвардссон поставил на пол, он протянул палец для поцелуя, причём даже не повернулся и не взглянул на гостя. Преподобный Полл Халльвардссон с трудом опустился на колени и поцеловал палец, а затем, не говоря ни слова, сел на колени и стал ждать, когда безумец заговорит. Преподобный Йон настолько ссутулился и исхудал, его кожа и волосы совсем потеряли цвет, что, если бы гренландцы вдруг увидали бы его, то сильно засомневались бы, тот ли это священник, которого они хорошо помнили. Но, тем не менее, они признали бы надменное выражение его лица и в конце концов поняли, что перед ними несомненно племянник епископа Альфа, как понимал это преподобный Полл Халльвардссон, мальчик-сирота и потомок фламандских купцов.

Через некоторое время преподобный Йон произнёс:
— Какую ложь они рассказывают.

Преподобный Полл ждал. Он знал, что отвечать необязательно.

Преподобный Йон украдкой взглянул на поднос и сказал:
— Это всё ради того болвана. Возможно, он уже умер, а может они все мертвы. Они берут зверей в свои дома и относятся к ним с такой же любовью, которую остальные приберегают для своих детей, а всё потому, что сами наполовину звери.

Тем временем преподобный Полл Халльвардссон всё ещё молчал. Он не совсем понимал, что имеет в виду преподобный Йон, возможно это какой-то известный им обоим сюжет. Но, тем не менее, он предпочёл пропустить мимо ушей привычные слова о людях и зверях, которые его собрат говорил, когда видел пищу. За годы принудительного кормления преподобный Йон привык есть мало, так же как смирился с тем, что его годами насильно купали и одевали, пряча наготу под ненавистной ему одеждой. Так что в этом смысле он вёл себя послушно, хотя скорее всего, относился ко всему этому с презрением.

— И в самом деле, сдаётся мне, что эта порочная плоть, о которой мы всё время думаем и подавляем, лишая её хлеба и вина, превращает человека в зверя. Что ты принёс мне недавно? И гнилое, и солёное сразу. Что это было?

— Преподобный Йон, ты знаешь что это было китовое мясо. Люди и этому рады.

— Из-за поста они называют это рыбой. На вкус это не похоже ни на одну рыбу, мясо красное, как красная плоть старого быка. Разве тебе не хочется капусты? Мне кажется, будь у меня хоть листик капусты, и я бы исправился. Всего лишь лист капусты и кусочек хлеба нарушит мой тридцатилетний пост. Прошло тридцать лет, я прав?

— По моим подсчётам тридцать один. Ты мне кажешься сегодня задумчивым. Мы не часто говорим об этом.

— Возможно я близок к смерти. Мне часто так кажется, когда мои мысли становятся легки, и это верный признак приближения смерти. Но каждый раз меня настигает разочарование. Большой грех причащаться разбавленным молоком и сушёными водорослями.

— Господь видит, что мы нуждаемся.

— И вправду, ты всегда был уверен в том, что видит Господь. А ты знаешь, что я провёл самый счастливый день в моей жизни именно в Гренландии? Я думаю, ты очень удивишься, услышав это, но я часто размышляю об этом. Не о том, что они говорили мне, потому как это была их обычная уловка или обман, который они придумали чтобы осуществить свои замыслы, а о том, как я догадался об их обмане.

— Ты расскажешь мне об этом счастливом дне?

— Мне не нужно рассказывать тебе эту историю, так как ты был там и сговорился с ними.

— Тогда расскажи мне, чего я не знал об этом.

— Может и расскажу.
Он взглянул на поднос и подвинул его к себе. На подносе стояла маленькая чаша с кислым молоком и вторая с подгоревшей похлёбкой, которая была особенно отвратительной на вкус. Священник жестом попросил Полла Халльвардссона дать ему попробовать похлёбку, а потом кислое молоко. Похлёбка была совершенно несъедобной, так что Полл Халльвардссон не стал её есть. Священник аккуратно покормил своего собрата с ложки, похлёбка проливалась и стекала по его бороде, но кислого молока не пролилось ни капли. Покушав немного, безумец отвернулся и больше не просил есть. Он сказал:
— Тебе должно быть известно, что епископ в молодости был великим путешественником, он бесстрашно ходил по дорогам и не задумывался о том, где его застанет ночь, пусть даже под открытым небом, потому что твёрдо верил, что Господь позаботится о нём. Я пришёл к нему из дома моей матери в Ставангере, тогда мне исполнилось четырнадцать зим. Я находился при нём пару месяцев, после чего он отправил меня с посланием в соседний фьорд, и мне нужно было ехать через горы. Мой путь пролегал через густой лес, и я немного заплутал, так что добрался до нужного дом уже ночью, хотя ничего страшного со мной не случилось. И всё же, когда на следующее утро пришло время возвращаться обратно к дяде, мне стало так страшно, что я попросил хозяина проводить меня. Моя лошадь вполне могла бы сама привезти меня домой, но я боялся не заблудиться, а просто боялся, меня трясло от страха. И когда в следующий раз мне снова поручили отвести послание, я упал в обморок. Мой дядя был очень недоволен мной и моей матерью, которая так избаловала меня. Он отчитал меня и сказал, что из меня не выйдет никакого толка, если я даже не могу отвезти сообщение. Дядя бил меня каждый раз, когда я лишался чувств от страха перед новой поездкой, но так и не смог заставить меня уехать, и с тех пор я находился рядом с ним, пока он сам не уехал, ведь разве не должен ребёнок страдать из-за своего упрямства?

— И так получилось, что до того дня как мы оказались в Гренландии и дальше, я никогда не отходил далеко от моего дяди, самое большое — на расстояние от резиденции до дальнего края домашнего луга в Гардаре. Когда он поручил тебе и Петуру ездить от одной гренландской церкви к другой, он решил так, потому что знал, что я просто не способен на это. А когда того парня, Олафа Финнбогасона призвали из округи Ватнахверфи, где он скрывался, и он, не моргнув и глазом, поведал лживую историю о том, что обручился с той шлюхой, мой дядя отправил нас с тобой выяснить правду. Епископ посмотрел на меня своим проницательным взглядом и увидел, что я в ужасе, а пока ты ушёл распорядиться насчёт лодки, дядя велел мне обуздать свой страх, а если я откажусь, то он отошлёт меня в Херьёльфснес. Его жестокость — следствие твёрдости и мудрости Господа нашего, который видит, в чём мы нуждаемся. Я помню, как мы отчалили, и я сел у тебя за спиной на носу лодки. Мы гребли так, что лодка будто сама собой летела по воде, а мы болтали о разных пустяках. И хотя тогда стояла осень, но мы, работая вёслами, ничуть не мёрзли, и радовались этому. Тогда я ничего не боялся: ни айсбергов во фьорде, помнишь, как мы отталкивались от них вёслами, ни свежего ветра, который срывал пену с гребней волн. И даже то, что я оказался вдали от дяди, больше не пугало меня. Когда мы догребли до пристани, то выскочили из лодки и вытащили её на берег, даже не прервав беседы, а затем та старуха, сожительница преподобного Николая, встретила нас и спросила, не пожелаем ли мы трапезничать с ними вечером. Но мы отказались и сразу же припустили через холм к Хутору Гуннара, разговаривая по пути. Никогда раньше я не чувствовал такой безграничной свободы и животного удовольствия. Тогда ничего не тянуло меня обратно в Гардар, а о дяде я вспомнил от силы пару раз.

— И вот они встретили нас своей историей, поведав о Деве с Младенцем, которые шли по траве. Сейчас я вижу, что они нарочно выдумали эту историю, чтобы сбить нас с толку, но тогда она казалась мне такой чудесной и бесхитростной: Младенец должен быть крепким и игривым, обязательно в белой рубашке, а Дева непременно должна радоваться своему Дитя, так что Они не могут не смеяться среди цветов. И вдруг мне показалось, что все мои сомнения и страхи, о том, что я уехал от дяди, о гренландцах, да и многие другие, — все эти глупые сомнения молодого человека о простых мирских вещах, скажем так, развеялись в один миг. И слова той девушки, когда она рассказывала о своём видении, звучали в моей голове, и я преисполнился великой радостью, будто мне самому посчастливилось лицезреть то видение. А потом, когда я всё ещё пребывал в состоянии восторга, мы выяснили то, ради чего нас посылали, и мы удалились прочь. Ты и я шли быстрым шагом, чуть ли не бегом, и очень проголодались, так что с большим удовольствием покушали в церкви Ундир Хёфди. После чего мы спустили лодку на воду, запрыгнули в неё, и уже в темноте вернулись в Гардар. Епископ к тому времени уже спал, и когда я прилёг, то почти мгновенно уснул, и мне снова и снова являлся сон, в котором Дева с Младенцем прогуливались по траве. Когда прозвенел колокол и оповестил о вечерне, я отправился в церковь и молился с великой радостью, без малейшей усталости, гордости или принуждения. Моя душа будто бы размякла, и я благоухал любовью к Господу словно летний цветок.
Он улыбнулся.
— Я вспоминал об этом случае в последнее время, хотя, как всегда, и эти мысли рано и ли поздно покинут меня, а другие появятся, пусть и не такие приятные. Мой разум словно комната, в которой дверь распахивается на ветру, так что посетители приходят и уходят, остаются и исчезают по своей воле.

Преподобный Полл Халльвардссон покинул своего собрата, так как у него были другие дела, и ему показалось, что преподобный Йон должен умереть именно сейчас, пока находился в состоянии умиротворения, но всё же священник слабо верил в такой исход. Что касается себя самого, то Полл Халльвардссон никогда не испытывал такого восторга, о котором поведал Йон, и не завидовал ему. Священник знал, что он, Полл Халльвардссон, — сугубо мирской человек. И действительно, он никогда не утешался, представляя Небеса, его ничуть не пугали страшные картины Ада. И даже будучи мальчиком, находясь в своём монастыре, он постоянно отвлекался от учёбы. А позже он никогда не читал убедительных проповедей о потусторонних мирах, и предпочитал больше говорить о мире земном. Подобные мысли сбивали его с толку, ведь обязанность священников заставить людей думать о бескрайних и вечных пустынях за пределами их мира. Он вышел в большой зал резиденции епископа и неожиданно застал там законоговорителя Бьёрна Болласона, а с ним множество его домочадцев. И среди них он заметил постаревшую Маргрет Асгейрсдоттир.

Обитатели Соларфелла взяли в привычку носить на шее костяные амулеты, на них вырезали маленькое детское личику, а сверху буквы: "О.Г.Х.Н.", что означало "Олаф Гренландский Хранит Нас". Сигни, супруга Бьёрна Болласона и его дочь Сигрид, носили, наверное, самые большие амулеты, и подвешивали их на замысловато сплетённых лентах. Преподобный Полл Халльвардссон считал это показным благочестием, к тому же противоречащим учению церкви, но никогда не высказывался против этой привычки, и промолчал теперь. Бьёрн Болласон увидел священника и тут же подошёл к нему и тепло поинтересовался его здоровьем, затем Сигни и Сигрид вышли вперёд, преклонили колени и поцеловали его палец, а сыновья Бьёрна поклонились и учтиво приветствовали священника. Не так давно законоговоритель пришёл на лыжах в Гардар в сопровождении своих работников, и рассказал Поллу Халльвардссону последние новости. Он поведал о том, что к тому времени, как обнаружили китов, у них совсем закончилась провизия, но благодаря китовому мясу, и старый Хоскульд и даже самые слабые работники благополучно пережили голод. Но Полл Халльвардссон заметил, что никто из них не выглядел толстым, все выглядели как обычно, подтянутыми. Полл Халльвардссон отогнал от себя подозрения и направился к высокому епископскому креслу. Ему приходилось садиться в это кресло, когда он принимал Бьёрна Болласона, но в остальных случаях он не любил этого делать.

Бьёрн Болласон последовал за ними и сказал:
— Взгляни, с нами твой старый друг Маргрет Асгейрсдоттир. Мы очень ценим её, и в особенности Сигрид. Маргрет столь обходительная женщина, что трудно поверить в то, что ей пришлось столько лет жить в бедности. Вы непременно поговорите с ней позже.

— Я ждал этого случая.

— Теперь, когда она живёт с нами, мы считаем её нашей гостьей, хотя Маргрет Асгейрсдоттир и пришла к нам в поисках работы. И она ни дня не сидит без дела и знает толк в стряпне и ткацком ремесле. И ещё я очень сожалею о смерти преподобного Ислейфа, ведь они с Маргрет тоже были друзьями и могли бы скоротать много вечеров в приятной беседе у очага.

— Да, я знаю...

— Но это не значит, что Маргрет болтлива. Она очень хорошо воспитана, и говорит лишь по делу, и моя Сигрид часто берёт с неё пример.

— Полагаю ты приехал в Гардар вместе со своими домочадцами совсем по другому делу?

— Действительно, по другому делу, хотя отчасти это и увлекательное путешествие, и паломничество к реликвиям Гардара. Я сразу же хочу сказать вам об этом деле — если вы задумали провести благодарственный молебен здесь, то Хоскульду, Сигни, да и мне, тоже пришла замечательная мысль провести эту торжественную службу не в Гардаре, а в Соларфелле, на берегу возле часовни Святого Олафа Гренландского. Ибо именно ему мы обязаны спасением всех гренландцев.

Услышав это, преподобный Полл Халльвардссон воздал краткую молитву, чтобы Господь наделил его силой противостоять Бьёрну Болласону и рассказать ему правду о "Святом Олафе Гренландском", которого нельзя именовать святым пока его дело не рассмотрят в Риме, а все чудеса, что ему приписывают, не признают именно его деяниями. В добавок к этому, большой грех кое-для кого ездить на "святости" несчастного ребёнка как на лошади, которая везёт его туда, куда он правит. Но пока он собрался с мыслями, то в конце концов сжалился над Бьёрном Болласоном и его маленькой битвой с границами мира, в котором тот жил, и эта жалость наполнила грудь Полла Халльвардссона. Священник взглянул в середину зала, где стояла Сигни и её дочь, обе такие нарядные и гордые, и увидел в этих женщинах будто бы крошечную лампу, что даёт единственный лучик света во тьме Западного океана. Их нарядные платья и головные уборы, от которых многие женщины уже отказались, заставили его почувствовать себя так далеко от Европы, как никогда он не чувствовал себя раньше. Или даже ещё дальше, если бы это расстояние можно было бы измерить. И поэтому он промолчал. На самом деле он не задумывал никакой праздничной службы. И тем не менее, замысел Бьёрна Болласона показался ему довольно удачным. Полл Халльвардссон пожал плечами и кивнул, на что Бьёрн Болласон радостно улыбнулся. Священник сказал:
— Полагаю, вы проделали трудное путешествие, достаточно утомительное для того, чтобы немного перекусить? — и он позвал Андреса Эйндридасона и велел ему передать, чтобы с кухни принесли кое-какие закуски, например кислое молоко, или что-нибудь ещё, что не нужно варить или жарить. Затем он посетовал Бьёрну Болласону, что стряпня в Гардаре совсем никуда не годится, так что на пищу жалуются даже работники.

Немного перекусив, гости из Соларфелла отправились в собор и молились там. И в то время не проводилась регулярная служба, и Эйндриди Андрессон с радостью затянул Te Deum [11], а они подхватили, а затем другие ответные благодарственные молитвы. Эйндриди восхищался Бьёрном Болласоном, и законоговоритель тоже был доволен Эйндриди. Паломники провели соборе много времени, особенно в молитвах усердствовала Сигни, так что у Полла Халльвардссона получилось переговорить с Маргрет Асгейрсдоттир лишь незадолго до сумерек, когда гости собрались уходить. Он спросил Маргрет, может ли он проводить её до пристани в Эриковом фьорде и побеседовать с ней по пути через холм. Именно так они и сделали, чтобы не задерживать Бьёрна Болласона, дабы он вместе со своим многочисленным окружением не остался ночевать в Гардаре.

— Ну вот ты и нашла хорошее место, — сказал он, когда их группа растянулась и они остались одни.

— В то время мне казалось, что я нашла единственное место на всём севере, где было достаточно еды ещё для одного едока. Надеюсь, что я больше никогда не стану свидетелем таких испытаний, что пережили люди в Дюрнесе. Когда я пришла на предыдущую ферму, мы условились с хозяйкой, что я буду отдавать половину своей еды её детям, но прошёл Великий Пост, и мне стало сниться, что я вполне могу кормить их собственной плотью. Но я, конечно же, не могла этого сделать, и мне пришлось покинуть ту ферму. И всё равно, как я слышала, двое младших детей умерли, а их мать, Фрейя, жена Гудлейфа Финнлефссона, сильно горевала и почти лишилась рассудка. Умерли и многие другие, например Финна Эйвиндсдоттир. Но в Соларфелле не умер никто, хотя под конец весны похлёбка была довольно жидкой. Надо сказать, что Бьёрн Болласон и Сигни делали всё, что было в их силах. Они приняли меня с улыбкой, хотя я не могла предложить им ничего, кроме куска полотна.

— Действительно, они — щедрые люди, но вознаграждают лишь тех, от кого надеются получить определенную выгоду.

— Мне кажется, в отношении Сигни справедливо другое, хотя я совсем мало знаю Бьёрна Болласона, и это то, что какие бы выгоды она не получала, она довольна и этим, и не сильно переживает о том, чего не получила. Но всё же...

— Но всё же, что?

— Они слишком хорошего обо мне мнения, и из-за этого мне неудобно с ними. Они хотели бы чтобы люди думали о них хорошо, и считают, что и остальные тоже мечтают прославиться.
Она шла дальше, и Полл Халльвардссон с трудом поспевал за ней, так как она шагала легкой, покачивающейся походкой, держа прямую спину. Священник убедился, что её совсем коснулись старческие болезни костей. Маргрет сказала:
— Я надеюсь, меня простят за такие пустяковые жалобы. На самом деле, когда я поскреблась в их дверь в поисках нового дома, Сигни сама пригласила меня и усадила на скамью, а затем предложила мне сухие носки и дала мне выспаться, и лишь потом расспросила меня.

— Жаль, что ты не пришла в Гардар.

— Я слышала о смерти Одуна и Петура. Полагаю, тебе тяжело без Одуна.

— Порой я представляю себя путником, что идёт по дороге и слышит за собой шаги грабителей. Тот путник боится оглянуться назад или остановиться, а лишь благодарит Господа за то, что на него до сих пор не напали.

Она мельком взглянула на него, а затем отвернулась, её лицо побелело в сгущающихся сумерках. Священник сказал:
— С обитателями Хутора Лавранса все хорошо, хотя Биргитта была при смерти, если верить Торкелю Геллисону. Олаф умер.
Маргрет кивнула. Они поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на Эриков фьорд, Полл Халльвардссон остановился и протянул Маргрет руку. Внизу у берега молодые люди стаскивали на воду лодку, а Сигни подгоняла отставших, выкрикивая их имена. Маргрет сказала:
— В эти дни я часто думала об Олафе. Большой грех что мы то и дело использовали Олафа, как инструмент в своих целях и не обращали внимания на его желания. Хотела бы я, чтобы он заменил твоего управляющего Петура, и присматривал бы за коровами в Гардаре.
Она повернулась и пошла вниз по склону, а затем обернулась и крикнула:
— За Соларфеллом лежит чудесная долина, богатая травами с севера и юга. Летом я привезу кое-то оттуда для кладовых Гардара!
Она помахала рукой, перешла на быстрый шаг, а затем побежала вниз по склону к пристани. Сам Бьёрн Болласон с улыбкой помог ей забраться в лодку. Полл Халльвардссон понял, что он не успеет добраться даже до косогора над Гардаром до наступления темноты.

Маргрет показалось, что Соларфелл должен стать её последним домом, а её последнее испытание — то и дело видеть как Сигрид, да и сама Сигни порой тоже, внимательно наблюдают за тем, как работает Маргрет. И мать, и дочь старались подражать ей в каждом жесте — так же наклонять голову или держать руку. Сигни всегда кивала на Маргрет, заставляя Сигрид держать спину прямо. Но Маргрет смущало не только излишнее внимание к себе. Ей всё время казалось, что нет ни одного гренландца, кто не помнил бы её прелюбодеяние с норвежцем Скули, хотя тогда Сигни исполнилось всего четырнадцать зим, а Бьёрну Болласону и того меньше — около девяти. Старый Хоскульд мог присутствовать на том самом тинге, когда Гуннар облапошил Колльбейна Сигурдссона и судьи отклонили иск королевского наместника. Но даже Хоскульд, казалось, не помнил её, или не узнавал. Возможно, из-за того, что сам был уже довольно стар, и помнил лишь свои давнишние тяжбы, над которыми и размышлял. А может быть теперь люди придавали гораздо меньшее значению таким вещам, чем раньше. Например, у Бьёрна Болласона и Сигни было немало друзей из Братталида и Дюрнеса, которые в голодные годы покинули свои семьи и ушли жить к своим друзьям или подругам, с которыми были до свадьбы. Во всяком случае, довольно много людей не могли позволить себе обычную свадьбу из-за крайней нищеты. Люди так обеднели, что не могли послать за священником, не говоря уж о том, чтобы устроить свадебный пир и собрать невесте приданое. Фермеры даже не могли бросить на несколько дней работу на ферме, чтобы приехать на пир. Ну а если нет свадеб, то должны же рождаться дети? Ребятишки больше всего страдали и умирали от голода. Маргрет размышляла об этом во время их короткого путешествия на лодке через Эриков фьорд к Соларфеллу. Возможно, люди давно позабыли о её прелюбодеянии, и об этом помнят лишь она и Гуннар.

Всегда, когда обитатели Соларфелла поднимались по склону холма к усадьбе, они останавливались у часовни Святого Олафа помолиться. Иногда люди замирали в ожидании явления некоего чуда, а тем временем Маргрет обычно плелась позади, чтобы никто не заметил её нежелание делать то же, что и все. Но в этот раз, хотя уже опустилась темнота, Сигрид всё же заметила Маргрет, девушка подошла к ней, и взяв её за руку спросила:
— Разве ты не чтишь Святого Олафа Гренландского за его невинность?

— Я верю, что он был чудесным малышом, и его очень любила его семья, но я ничего не знаю о его святости.

— Но мой отец говорит, что он спас нас всех от голода, и нам несказанно повезло жить неподалёку от часовни святого.

— Я бы не стала сомневаться, если бы преподобный Полл Халльвардссон не сомневался.

Сигрид замолчала, но не выпускала руку Маргрет пока они не вошли в дом. Она была прекрасной девушкой с удивительно тёмными волосами и ярко-голубыми глазами, ведь не зря говорили, что во времена короля Сверрира в Гренландию прибыло судно с ирландцами, и эти люди оставили ощутимый след в нескольких семействах Дюрнеса. Во всяком случае и Бьёрн Болласон и Сигни уделяли девочке много внимания, наверное даже больше, чем кому-либо из своих сыновей, хотя отец всегда брал их с собой, когда куда-нибудь ехал, и велел им просто стоять прямо и смотреть людям в глаза, и так далее. Однако исключительная родительская любовь ничуть не испортила Сигрид, она обладала открытым характером, и знала себе цену, однако хорошо понимала, что гордость — это грех.

По большей части Маргрет занималась в Соларфелле ткачеством, она ткала вадмал для приданого Сигрид, так как девушке скоро исполнится шестнадцать зим, и она должна выйти замуж в ближайшие четыре или пять лет. Маргрет нравилось прясть, потому что долина Соларфелла считалась, пожалуй, самым лучшим местом в Гренландии для разведения овец: здесь были широкие и влажные луга с покатыми склонами, обращёнными на юг, и с них собирали хороший урожай сена. Эти луга постепенно переходили в высокогорные пастбища с ледниковыми озёрами. Местные овцы славились длинной и мягкой шерстью, и шёлковая шерсть очень отличалась от более жёсткого подшёрстка. Если Маргрет скручивала нить из тонкой шерсти, то ткань, которую она ткала из этих нитей, получалась тонкой и невесомой, узор плетения смотрелся очень красиво. Если она сплетала нить из обеих видов шерсти, вадмал получался толстым, но лёгким и мягким на ощупь. Сигни восхищалась её работой и неустанно хвалила Маргрет, так что та привыкла и перестала отвлекаться. Продевая челнок между нитями и создавая плетёный узор, она вспоминала Кристин, Марту и Ингрид, и остальных женщин, которые научили её ткацкому ремеслу, все они уже давно умерли от старости или болезней. Они, в свою очередь, напомнили ей Асту и Хаука Гуннарссона, Асгейра и Скули, Йонаса, Олафа и маленького Гуннара, и она просиживала за ткацким станком в глубокой задумчивости день за днём. Эти долгие размышления привели её к мысли, что Соларфелл должен стать для неё последним пристанищем, и этот год, или следующий, а может и последующий, станет для неё последним.

***
Страшный год, который завершал прошлый век и предвещал новый, пролетел незаметно, а за ним минуло ещё три года, и, хотя пророчество Финнлейфа Торольфссона о том, что немногие встретят новый век, по большей части подтвердилось, и многие умерли, но люди всё же не считали это предвестием конца. Голод и болезни приходили и уходили, так бывало не раз, и теперь, когда великий голод закончился, люди убедились, что такие события происходят в естественном круговороте мирской жизни. Люди, будучи изгнанные из Рая, век из века влачат существование в этом жестоком мире, и Господь пока не спешит смягчить их участь, и не позволяет им жить в своё удовольствие, но призывает заботиться о своих душах.

Множество хуторов стояли покинутыми, и самой большой из них был Хутор Гуннара, хотя пустовали и другие добротные фермы, например в Братталиде или в южной части Ватнахверфи. Так что любой фермер из Исафьорда мог переехать и поселиться в любой заброшенной ферме, но в Исафьорде больше не осталось гренландцев, и в том районе теперь хозяйничали скрелинги.

Теперь людям стало казаться, что они познали что-то новое: некоторые стали придавать большое значение внешнему виду, например всего лишь несколько предметов одежды, аккуратно сшитых и тщательно украшенных, доставляли им гораздо больше удовольствие, чем повседневное простое одеяние. Или люди ели помалу, но долго, используя ложку для самых маленьких кусочков, которые раньше брали пальцами, и растягивали таким образом удовольствие от еды. Другим наоборот, стало казаться, что внешний вид совсем не имеет значения, так как смерть приходит ко всем, и не важно во что они были одеты, и где ночевали — в доме или в хлеву. Появление на свет сильного и крепкого младенца считали настоящим чудом, и не важно, венчал ли священник его родителей в церкви, или нет. Другие размышляли как быстро можно украсть пищу со стола или оторвать ребёнка от материнской груди, или похитить жену из спальной ниши мужа, и приходили к выводу, что никакие силы не смогут удержать всё это на своём месте. Некоторые вспоминали какой вкусной была когда-то пища, и замечали, что удовольствие, которое они потеряли, ушло навсегда. Кто-то познал на себе природу бога: Господь милостив, пощадив мужа или немного скотины, или наоборот, суров и строг, наказывая за мелкие грехи. Иногда Господь казался предусмотрительным, посылая гренландцам знаки о предстоящем голоде, а иногда Он просто был, сначала наслав на людей голод, а потом наградив их китами или оленьими стадами. Некоторые стали замечать Его в этом мире — в густых травах или жемчужной красоте небес, но другие считали, что Его невозможно узреть в земном мире, поскольку наш мир находится в тревожном ожидании, пока Господь не покончит с ним. Кое-кто приходил к мысли, что удача и сила человека — единственный истинный бог, ведь именно так и считали люди в старые времена. Был ли, например, Эрик Рыжий таким уж несчастным парнем, или кто-то из его соратников, которые так и не приняли учение церкви и Белого Христа? Старые саги и сказания говорили, что в те времена люди в Гренландии жили сытно и богато по сравнению с тем, как сейчас живут гренландцы, хотя на их земле выстроили церкви и часовни, и люди жертвуют и молятся в тех церквях. Другие же разделяли мнение Биргитты с Хутора Лавранса, что нет какой шутки, которую нельзя разыграть над гренландцами.

Все эти годы Хутор Гуннара пустовал, и каждый год Торкель Геллисон приезжал к Гуннару и пытался убедить его вернуться на отцовскую ферму, но каждый раз Гуннар пожимал плечами и говорил, что ещё не думал об этом. Однако, на самом деле он знал, что Биргитта будет против такого переезда, и, хотя он сам желал этого, но не решался навязать ей это решение. Дело в том, что в отличие от остальных, она всё ещё не оправилась от голода, ни телесно, ни душевно. Она плохо переносила солнечный свет и свежий морской ветерок, и большую часть времени предпочитала проводить в своей спальной нише, и её руки и ноги уже никогда не налились ни прежней округлостью, ни силой. Но, тем не менее, она освободила в своей спальной нише место для Гуннара и каждый день встречала его ласками и интересовалась его делами. Совсем как когда-то давно она держала в своих ладонях руки своих детей, или разглядывала их пальцы или колени, так теперь она восхищалась силой Гуннара и твёрдостью его мышц, а особенно теплом, которое излучало его тело. Живым человеческим теплом, которое и спасло её от Смерти, что пришла за ней в конце голодной поры. Ей казалось, что она уже видела Смерть перед собой — но это была не огромная чёрная фигура с белым лицом, как на гобеленах в соборе. Вместо этого перед ней предстал маленький, белый и косматый человек, скорее похожий на медведя, с длинными руками-лапами, а вместо ногтей на пальцах длинные изогнутые когти, которыми он срывал одежду, кожу, плоть и, наконец, забирал жизнь. На самом деле, Биргитте, как и другим, тоже казалось, что она узнала что-то новое, а именно, она поняла, что именно в гренландских пустошах находится хутор Смерти, и она охотно навещает гренландцев, потому что они живут ближе всех. Биргитта видела ужасные когти, тянущиеся к ней из-за тела Гуннара, а она не могла даже пошевелиться. Ей казалось, что этот зверь утащит её куда угодно, но точно не в обитель вечной жизни, которую обещали священники. Кроме того, новый священник, Эйндриди Андрессон, который в определённое время приходил в церковь Святой Биргитты, и по слухам приходился племянником преподобному Одуну, однажды заявил, что Ад больше рая в семь раз, потому как за каждую душу, что Господь берёт себе, Дьявол забирает семь. А кроме того, он сказал о себе, что хочет нести гренландцам лишь божье знание, но утешать их не обязан. По его словам, Господь не мать, что протягивает малому ребёнку разжёванное мясо, чтобы ребёнок отошёл от горячего очага. Господь — это отец, который воспитывает своё дитя ударами, чтобы тот понял, что огонь причиняет боль. Эйндриди Андрессон не походил на священника, который дарит душам утешение, но многие говорили, что их утешали слишком долго, и из-за этого они всё глубже погружались в грехи, за что в итоге и были наказаны. Но не все с этим соглашались.

Именно Хельга разделяла интересы матери в разведении овец, хотя совсем не походила на мать характером, а внешне больше напоминала Гуннара. В добавок к этому Йоанна вернулась домой с Хутора Хестура, и большая часть домашней работы теперь легла на её плечи. Гуннар надеялся, что Йоанна и Хельга станут подругами и будут помогать друг другу, но они так сильно отличались по характеру и интересам, что казалось они даже не сёстры. Девушки не знали друг друга достаточно хорошо даже для того, чтобы поссориться, а вместо этого проявляли полное равнодушие.

Гуннар давно привык к привычкам Хельги, которые во много напоминали привычки Биргитты, но совершенно не знал как вести себя с Йоанной, которая ходила за ним по пятам, подбирала его инструменты и ставила их на место, а его разбросанные носки складывала парами, прибирая всё на его пути, и не только. После окончания трапезы она забирала его блюдо или горшок, прежде чем он отодвигал его, и часто Гуннар чувствовал, что в горшке что-то ещё оставалось, хотя если бы он попросил дочь не убирать посуду, она бы послушалась. Он увидел в этом порядки Йоны Вигмундсдоттир, так как Йона по праву считалась аккуратной и бережливой хозяйкой.

А ещё Йоанна имела особый наблюдательный склад ума, и Гуннар часто замечал, как она смотрит на него. Она ничуть не смущалась, когда их взгляды встречались, а лишь улыбалась и продолжала заниматься своим делом, будто и вовсе не смотрела на отца. Она беспристрастно наблюдала за всеми и всем: за Колльгримом, Хельгой, Гуннаром, пастухами, овцами, гостями, соседями, за водами фьорда, небом, травой и сушильными жердями, на которых покачивались куски китового мяса и оленины. Она так внимательно разглядывала записи Гуннара, что он даже подумал, что его дочь научилась читать, хотя обитатели Хутора Хестура не отличались пристрастием к чтению. Он спросил её, понимает ли она, что тут написано. Она улыбнулась и покачала головой, а затем сказала, что узоры и завитки букв заставляют её задуматься. Тогда Гуннар прочёл вслух строки, которые только что записал:

— В эти годы фермеры Херьёльфснеса становились всё дальше и дальше от остальных гренландцев, но Снэбьёрн Бьярнарсон и другие влиятельные землевладельцы района отказались покидать свои дома и переселяться в опустевшие фермы на севере.

— Значит ты пишешь о гренландцах, — сказала Йоанна, — а мне казалось, что тебе больше по душе записывать истории, которые ты любишь рассказывать по вечерам.

— Я не жалею, что пишу об этом. Моя рука так медленно выводит слова, что я сначала упускаю нить повествования, а потом и вовсе теряю удовольствие от изложения. Возможно истории больше подходят для того, чтобы их рассказывали, ну а более скучные вещи годятся для записей.

— Должно быть, это ремесло похоже на приготовление сыров. То, что делается за день, съедается в миг.

Подобные наблюдения Гуннар находил очень близкими по духу и даже забавными, но лишь он мог услышать такое. Очень часто, когда Йоанна говорила что-то в том роде, Хельга и Колльгрим, которые находились поблизости, выглядели озадаченными и не знали, что ответить. Колльгрим занял место Финна, и участвовал в ежегодных охотах от Хутора Лавранса, и к тому же довольно часто уходил охотиться на птиц, зайцев и лисиц, и был хорош в этом деле. Люди хвалили его и поговаривали, что парень полностью оправился и от купания в ледяной воде и вырос из своих дерзких детских выходок. Тем не менее, Гуннар знал, что на Колльгрима время от времени накатывает ступор, вызванный тем злополучным купанием, и порой замечал в глазах сына бесовский огонёк, когда тот смотрел на отца, и казалось, опять замышлял какую-нибудь пакость. Чему бы Колльгрим не выучился, тем не менее, они во многом зависели от его охотничьих трофеев: разнообразной дичи и китового мяса, но Гуннар хорошо знал, что парню далеко до таких знаменитых охотников как Хаук Гуннарссон или Финн Тормодссон. Как-то раз Гуннар заявил, что теперь уже нет ни одного гренландца, или ни у одного не хватало ума, чтобы записать истории, которые люди рассказывали друг другу, например, как однажды была записана в стихах сага об Атли, или история об Эйнаре Соккасоне и епископе Арнальде. Услышав это, Хельга с Колльгримом улыбнулись, подумав об отце как о наивном старике, который судит о людях по меркам своей молодости. Но Биргитта знала, что Гуннар совершенно прав, и после сказала, что хорошо гренландцам, которые мало знают о том, как жилось при их дедах и прадедах, когда у людей было достаточно времени и желания, чтобы например, возвести великолепную церковь Святой Биргитты с арочным окошком, тончайшее стекло для которого привезли из норвежского Бергена.

Трудно было не любить Хельгу, так как она была ласковой и весёлой девушкой, хотя и упрямилась лишь в одном — когда поднимался вопрос о браке. Каждый год Гуннар брал её с собой на тинг, и каждый год ему казалось, что там она становилась совершенно другим человеком. Она опускала глаза и покорно соглашалась с ним по любому вопросу. Гуннар расхаживал между шатров на тинге в поиске подходящих женихов для дочери, и когда находил благовидного парня, и узнавал что у него хорошая ферма, и в хозяйстве даже осталось несколько коров и лодка, он приглашал жениха и его родню в свой шатёр. Там Гуннар видел Хельгу, которая для виду занималась каким-нибудь своим делом, и он представлял жениха дочери. Хельга поднимала глаза и долго смотрела отцу в глаза, а затем снова опускала взор и в десятый, или даже в сотый раз говорила, что она поступит так, как он пожелает. После чего Гуннар снова смотрел на парня, и тот будто бы менялся у него на глазах. Он вдруг замечал, что у жениха то покатые плечи, то один глаз косит, ну а если парень казался всё же симпатичным на вид, то его ближайшие родственники выглядели неказистыми, грубыми или простоватыми людьми. И тогда он оправдывал её поведение, и его дочь оставалась незамужней до следующего года. Хельге исполнилось двадцать семь зим, хотя обычно девушка выходила замуж в возрасте девятнадцати или двадцати зим, и теперь Хельга была даже старше Маргрет, когда та вышла за Олафа. Биргитта осмелилась сказать, что это опасный возраст. В то время Биргитта позволяла себе говорить многое, и Гуннар ничуть не обижался на неё, так как радовался тому, что не потерял жену, и ему казалось, что ничто больше не может лишить его удовольствия быть с женой. Он сказал Биргитте, что они оба уже состарились и готовы умереть. Не слишком ли рано, возразила Биргитта. Но она имела в виду совсем другое, желая держаться подальше от ужасных когтей Смерти как можно дольше, насколько это возможно. Во всяком случае, когда многие гренландцы, причём люди всех возрастов, спешили найти замену своим умершим мужьям, жёнам или детям, неважно сочетал ли их браком священник, или нет, Хельга равнодушно смотрела на такие дела.

И вот, однажды Колльгрим собрался поохотиться на куропаток в холмах Ватнахверфи, он подошёл к Хельге и спросил, не желает ли она отправиться с ним, так как он хочет ей кое-что показать. Время от времени она сопровождала брата, так как у Хельги были тонкие пальцы, и она ловко умела плести силки, и вообще эти двое хорошо ладили друг с другом из-за небольшой разницы в возрасте. Хельга согласилась, и они отправились в путь рано утром следующего дня, прошли пешком долиной и достигли берега Эйнарова фьорда напротив Хутора Хестура. Затем брат с сестрой сели в лодку, которую Колльгрим держал в том месте, и погребли к песчаному побережью близ церкви Ундир Хёфди. Там они вытащили лодку на берег. Хельга совсем ничего не помнила о Ватнахверфи, и была в восторге от вида живописных окрестностей, так как в Ватнахверфи самые зелёные земли в Гренландии, а долины и луга шире и плодороднее, чем в других районах. Они поднялись в горы над церковью и поймали в силки много птиц. Через некоторое время опустились сумерки, и Колльгрим повёл Хельгу вниз мимо церкви, они обогнули холм и вышли прямо к Хутору Гуннара.

Дом всё ещё находился в хорошем состоянии, так как Вигдис велела своим работникам поменять пласты торфа летом перед своей смертью. Колльгрим толкнул дверь, и они вошли в большой и довольно уютный зал. Хельга спросила, что это за место.
— Это заброшенная ферма. Я расскажу тебе о ней утром, а сейчас я очень устал.
И он забрался в одну из спальных ниш, и Хельга последовала его примеру, так они и провели ночь. Хельга довольно быстро уснула, и проснулась всего раз, но успела заметить, что Колльгрим, хоть и жаловался на усталость, не спал, а беспокойно ворочался не смыкая глаз. Затем она снова уснула. На утро она поджарила на огне, который развела в очаге, двух куропаток, и заметила какой это удобный дом и что очаг почти совсем не дымит. И тогда Колльгрим сказал:
— На самом деле это наш старый дом, и лишь упрямство нашего отца мешает нам занять его. Возможно, он не хочет увозить нашу мать с Хутора Лавранса, где она счастлива, живя воспоминаниями о своих родителях. Но мы могли бы жить здесь как брат и сестра, ведь именно так и жил наш отец со своей сестрой много лет назад.

— А ты говорил с отцом об этом?

— Для начала я хотел посмотреть, сможем ли мы тут выспаться.

— В отличие от тебя, мне показалось, что этой ночью я хорошо выспалась.

— Значит ты ничего не слышала? И не почувствовала?

— Нет, мне спаслось очень хорошо.

— Тогда, наверное призрак Вигдис обитает где-то в другом месте, или она вообще не имеет власти над домом, потому что именно здесь её убил Офейг.

— Тогда ты напрасно привёл меня сюда и подвергнул мою душу опасности.

— Нету здесь ничего опасного. В добавок к этому, я спал здесь семь раз, и ничего подозрительного не услышал и не почувствовал. Во всяком случае, поговаривали, что после всего случившегося сын Вигдис позвал сюда священников и они очистили дом от духов.
Дальше они осмотрели дом, все постройки и мебель, загоны в хлеву и убедились, что всё здесь гораздо изящнее и удобнее, чем на Хуторе Лавранса. Колльгрим заметил в глазах Хельги восхищение, она убедилась, что можно жить в таком уютном месте и пользоваться всеми этими прекрасными вещами, ведь то же самое чувство испытывал он сам. Хельга не хотела уходить отсюда, хотя они провели здесь уже много времени, а день уже клонился к вечеру. Когда они стояли в хлеву и подсчитывали, сколь коров здесь могло разместиться, в дверном проёме появился человек и уставится на них.

Колльгрим взглянул вверх, потом отвернулся и замер столбом. Хельга положила ему ладонь на плечо и почувствовала, что он дрожит, затем он сбросил её руку, и, казалось, пришёл в себя. Он выкрикнул:
— Мы просто осматриваем заброшенную ферму. Мы ничего не украли и ничего не сломали.
Человек попятился и исчез из вида. Хельга сказала:
— Мне страшно выходить, вдруг мы снова увидим этого призрака. Говорят, они так ужасны, и потом то и дело являются во сне тому, кто его увидел.

— Нет, это никакой не призрак, но, тем не менее, это наш враг Йон Андрес Эрлендссон. И мы не должны от него прятаться, а смело выйдем к нему, если мы, конечно, хотим стать его соседями.

— Тогда, возможно, эта вражда — веская причина избегать такого соседства. Если он вселяет в тебя такую растерянность и страх...

Колльгрим разозлился.
— Замочи! Йон Андрес обычный человек, не шире и не выше меня. И без Офейга и остальных своих дружков он — ничто.

— Тогда что же нам мешает выйти?

— Ничего.
Но он всё же немного помедлил, прежде чем взял её за руку и потянул к выходу.

Йон Андрес сидел на склоне перед хлевом, спиной к ним, наблюдая как его лошадь щиплет траву поблизости на домашнем лугу. Он обернулся и посмотрел на их, и Хельга, как и любой человек, что увидел Йона Андреса впервые, отметила его благовидную внешность и учтивые манеры. Он сказал:
— Я проходил мимо и увидел ваши вещи возле дома. Усадьба заброшена, и мне нет до неё дела, но я не хочу, чтобы из дома растащили или поломали мебель или утварь. Ну а если вы пришли просто посмотреть — смотрите, сколько хотите.

Хельга ответила:
— Я Хельга Гуннарсдоттир, и хотя я родилась здесь, для меня тут всё вновь и мне очень интересно.

— Я знаю кто ты. Я видел тебя издали несколько лет назад, когда привёз кое-какую дичь в дом твоего отца.

Колльгрим покраснел от злости и сильно сжал руку Хельги, но молчал. Хельга сказала:
— Мы собирались вернуться на Хутор Лавранса этим вечером, а так как нам предстоит долгий путь, то мы, пожалуй, пойдем.

— Может быть вы разделите со мной трапезу на Хуторе Кетиля? Это рядом, совсем близко.

В этот миг Колльгрим так крепко сжал руку сестры, что она едва не вскрикнула.
— Нет, — сказала она, — нам стоит поторопиться, но ты очень любезен, что пригласил нас.
Йон Андрес кивнул, подозвал лошадь и вскочил на коня. Лишь когда он уехал, Колльгрим ослабил хватку. Хельга обернулась к нему:
— Ты чуть не сломал мне руку! — сердито воскликнула она.
— И ответил на его вежливое приглашение грубой тишиной! Если ты так широк в плечах, так высок и бесстрашен, почему же ты позволил женщине говорить за тебя?

Но Колльгрим тоже кипел от гнева.
— Я вижу, что твои глаза тоже будто прилипли к нему, а щёки зарделись, когда ты говорила с ним! Он — мой злейший враг, и заплатил оскорбительно малую компенсацию, за тот вред, что он мне нанёс!

— Это ты привёл меня сюда! Если он твой злейший враг, то зачем ты жаждешь жить с ним по соседству? Но я вижу в твоих глазах, что близость к врагу и притягивает тебя в этот дом! Ты вечно притягиваешь к себе неприятности, которых вполне мог бы избежать, если бы захотел. Скорее ты хочешь разозлить его своим присутствием. Я не стану помогать тебе уговаривать отца занять этот дом.

— Значит ты выступишь против меня?

Она никогда не отказывала ему, с тех пор как сама была маленькой девочкой, а он лежал, закутанный в меха на материнской спальной нише. Они добрались до своей лодки, спустили её на воду и вышли во фьорд. Колльгрим грёб сильно, умело и легко. Она взглянула на него, и наконец сказала:
— Нет, я не выступлю против тебя, но буду молиться против твоей затеи.

Колльгрим улыбнулся.

Гуннар выдвинул против их идеи множество неопровержимых возражений. У них не было ни лишних работников, ни овец, которых можно было отдать на другой хутор. Колльгрим охотился и обеспечивал всю семью дополнительным пропитанием. А Хельга присматривала за овцами и работала на маслобойне, и её тоже некем было заменить. Незамужней женщине до брака не полагалось уходить из родительского дома и жить самой по себе, как, например, если бы она жила на Хуторе Гуннара, а Колльгрим охотился. К тому же дом на Хуторе Гуннара был проклят и не сулил ничего хорошего его обитателям. И им обоим лучше держаться подальше оттуда, и оставить тот дом законоговорителю Бьёрну Болласону, хотя слухи о том, что Бьёрн интересовался Хутором Гуннара, к тому времени уже поутихли. А если Колльгрим вдруг решил заняться разведением овец, то совсем рядом, в Хвальсифьорде, тоже есть брошенные фермы. Но Колльгрима не интересовали овцы, ему нужен был лишь Хутор Гуннара. И тут Гуннар разгневался и заявил, что Колльгрим всегда был недоволен Хутором Лавранса и их жизнью здесь. После чего отец и сын долгое время находились в ссоре, так как Колльгрим во всеуслышание посетовал на то, что Гуннар слишком несправедлив к нему. Хельга, хотя и с сожалением, но отбросила все мысли, связанные с переездом на Хутор Гуннара. Каждая вещь на Хуторе Лавранса теперь казалась ей неказистой и неудобной.

Однажды на Хутор Лавранса в сопровождении двух работников приехал Торкель Геллисон и сказал, что его жена Йона больна и хотела бы чтобы Йоанна побыла с ней несколько дней, но потом Торкель поговорил с Гуннаром, и выяснилось, что Йона не так уж и больна, и вполне могла управляться со своими обязанностями по хозяйству. На самом деле она чувствовала себя плохо в начале лета, но и тогда не подумала послать за Йоанной. Гуннар прямо спросил, что же на самом деле привело Торкеля на Хутор Гуннара, и Торкель признался, что намеревался уговорить Гуннара, чтобы тот разрешил хотя бы одному Колльгриму, если уж не позволяет Колльгриму и Хельге, занять ничейный Хутор Гуннара. По словам Торкеля, Колльгрим совсем повзрослел и стал серьёзным парнем, и ему не достаёт лишь кое-каких дополнительных забот, чтобы он превратился в настоящего мужчину. Ведь именно то же самое случилось с Гуннаром, в год, когда пришла рвотная хворь, а Колльгрим на шесть лет старше Гуннара, каким он тогда был. Люди говорят, что парень живёт под боком у матери и отца, и они приглядывают за ним, словно за малым ребёнком. К тому же жители округи Ватнахверфи будут только рады, если пустующие фермы занимают их земляки, а не пришельцы с северных районов. Гренландцы, что знали Бьёрна Болласона и Сигни, отзывались о них достаточно хорошо, Бьёрн казался им достойным законоговорителем, и не важно как точно он знал законы. Но и он, и его жена прослыли расчётливыми и предприимчивыми людьми, как и все жители северных районов, они то и дело предлагали и то и это, призывая других к каким-то действиям, что местным жителям не очень-то и нравилось. А если эти двое завладеют Хутором Гуннара и обоснуются в Ватнахверфи, то и вовсе станут невыносимыми. Услышав это, Гуннар рассмеялся и заявил, что даже не знал о таких вещах, живя в захолустном Хвальсифьорде, тогда Торкель рассмеялся в ответ и сказал, что жители Хвальсифьорда всегда славились своим смирением, и это так. На этом их разговор закончился.

На самом деле Гуннар очень рассердился на Колльгрима, за то, что тот рассказал о своём замысле Торкелю, и в этом случае, как и во многих других, ему показалось, что Колльгрим опять выиграл. Гуннар чувствовал себя в долгу перед Торкелем и не мог просто взять и отказать его пожеланию, кроме того Торкель был намного старше его самого, и Гуннар с ужасом ожидал его смерти. И всё же, несмотря на это, Гуннар считал, что замысел Колльгрима был не так хорош, независимо от того, испытывал ли его сын вражду к Йону Андресу Эрлендссону, отцу было трудно понять реальные чувства сына на этот счёт. С одной стороны человек вполне может уживаться с соседями, которых считает своими врагами. Многие гренландцы так и жили из поколения в поколение, и даже время от времени убивали друг друга. К тому же Офейг и остальные бедовые дружки из отряда Йона Андреса давно разбрелись кто куда, и лишь судьба Офейга так и оставалась неизвестной. Кто-то поговаривал, что он, как и остальные изгои, поселился на одной из покинутых ферм в Альптафьорде. С другой стороны, Колльгрим сам летит навстречу неприятностям, как искры из пламени, и Гуннар с трудом верил, что новые заботы как-то исправят его. Была большая разница между тем, чтобы уехать жить отдельно вместе со старшей сестрой, которая во всём потакает ему, и совсем другое дело привести на свою ферму молоденькую жену, почти ребёнка, но в то время на ферме работал такой трудолюбивый парень как Олаф, а всеми домашними делами занималась опытная хозяйка Маргрет. И всё же Гуннар не представлял, как объяснить Торкелю своё нежелание согласиться с его замыслом, кроме как словами о том, что он не может пожертвовать часть своих работников и скота, и Хутор Гуннара слишком велик для таких неопытных фермеров как Колльгрима и Хельги. Торкель не нашёл, что возразить на это, за исключением того, что если эти вопросы всё же будут каким-то образом улажены, то он обещает отдать на Хутор Гуннара пару лошадей со своей фермы. Наступила осень, обсуждения переезда потихоньку прекратились, и Колльгрим, казалось, примирился с отцом. Парень отправился на осеннюю охоту на тюленей и привёз домой большую добычу. Зима прошла спокойно. Но Гуннар подозревал, что ещё не раз услышит от Колльгрима о Хуторе Гуннара и с нетерпением поджидал весну.

На Пасху один из соседей Гуннара, старик Торольф, у которого было двое дочерей и трое сыновей, пришёл к Гуннару и сказал, что хочет оставить свой дом и наняться к кому-нибудь на работу, поскольку решил отдать свою ферму старшему сыну. Но его хозяйство так обнищало, что больше не может прокормить всех его домочадцев. И поэтому он сам, а также один из его сыновей и обе дочери, ищут работу, и Гуннар с тяжёлым сердцем принял их.

Вскоре после этого, когда лёд во фьорде вскрылся и его унесло ветрами в море, ещё один сосед Гуннара пришёл на Хутор Лавранса. Это был Хакон Харальдссон, и он пригнал двадцать овец и ягнят, великолепных здоровых животных. Он оставил своего младшего сына приглядывать за овцами, а сам отправился на поиски Гуннара.
— Ну что же, сосед, — сказал он, — я пришёл рассчитаться с тобой и Биргиттой Лаврансдоттир. Я возвращаю столько же овец, сколько она однажды отправила на мою ферму, когда мы находились в бедственном положении и были обречены на медленную и мучительную смерть. Но теперь всё иначе и у нас столько здоровых овец, что для всех не хватает пастбищ, так что ты должен принять их, и даже не думай отказываться, как ты сделал два лета назад. Хакон очень гордился своими овцами и щедростью, что он продемонстрировал, так что Гуннар был вынужден взять животных, хотя снова сделал это с тяжёлым сердцем. После чего Колльгриму и Хельге позволили осуществить их мечту и разрешили занять давно заброшенную ферму Хутор Гуннара в округе Ватнахверфи.

Накануне дня отъезда, когда они должны были взять своих овец и необходимую утварь и погрузить всё на большую лодку, а затем обойти полуостров и подняться вверх по Эйнарову фьорду, совсем как Биргитта с Гуннаром тридцать три года назад, Хельга молилась всю ночь не смыкая глаз, так как никак не могла уснуть. Но она не могла сказать даже себе, что молилась об успехе их переезда, или наоборот, против этой затеи. В течение многих месяцев она старательно выполняла оба своих обещания, данных Колльгриму. Они не выступала против его замысла, хотя видела, что Гуннар очень ждал от неё этого, но в то же время каждую ночь она не переставала молиться против этой затеи, ожидая от Господа какого-нибудь знака. Но никакого знака ей так и не явилось, за исключением того, что старый Торольф по своей воле пришёл к ним на Пасху, а затем и Хакон привёл овец, опять же по своей воле, так что казалось, что все знаки говорят за переезд. Но её тревожили замыслы Колльгрима, поскольку не было никаких сомнений, что его очень волновал этот переезд, и он больше думал не о том, чтобы занять Хутор Гуннара и мирно вести там хозяйство, а скорее о том, что он наконец-то окажется бок о бок с заклятым врагом.

В глубине своего сердца Хельга тоже думала об Йоне Арндресе Эрлендссоне, потому что он показался ей симпатичным парнем, и она не могла поверить в рассказы, что ходили о его злом характере. Она помнила, как люди говорили, что именно такой сладкой улыбкой улыбается сам Дьявол, когда появляется среди людей, но всю свою жизнь она так и не могла представить, что такая тёплая улыбка, как у Йона Андреса, может хоть как-то иметь отношение к Дьяволу. И теперь, в ночь перед отъездом она подошла к отцу и сказала:
— Я очень боюсь нашего будущего соседа.

— Вряд ли теперь, когда с ним рядом больше нет его буйных товарищей, он доставит вам какие-нибудь неприятности. Скорее всего вы не увидите его в течение нескольких месяцев, если конечно, не будет бродить по округе, а продолжите усердно трудиться по хозяйству. Эти две фермы не так уж близко друг от друга, и у вас не получится невольно поглядывать на соседский хлев, — ответил Гуннар. За его спиной заворочалась Биргитта.

— Я и не думала, что он придёт на Хутор Гуннара и причинит нам вред. Я просто боюсь его близкого соседства. Я уверена, что не смогу пройти без страха по границе нашего хутора и его.

Гуннар не смог сдержать смешок.
— И тем не менее, Хельга, он обычный человек. Никто и никогда не говорил, что он занимается ведовством. Если ты готова отправиться в этот несчастливый дом и вдохнуть его затхлый воздух, то будь спокойна, что тебе нипочём ядовитые испарения, исходящие от Хутора Кетиля. Я больше боюсь того, что Колльгрим только и будет жать возможности повздорить с вашим соседом, и найдёт повод очень скоро, и тогда ты тоже окажешься в опасности. Поэтому ты можешь по-дружески поведать мне о своих опасениях насчёт брата, если, конечно, считаешь эти страхи обоснованными.

Тогда в памяти Хельги отчётливо всплыло воспоминание о том, как Колльгрим больно сжал её руку, и она уже было хотела рассказать об этом случае, но тут Колльгрим открыл дверь и с солидным видом вошёл в комнату. Он расправил плечи, выпрямил спину, и обратился к Гуннару по поводу их нового работника Торольфа Бессасона, и сделал это спокойно, по-мужски, без тени какой-либо обиды на Гуннара, ведь именно так Колльгрим вёл себя с отцом всё время, сколько его помнила Хельга. Когда брат вышел, Хельга осталась безмолвной. Часто говорят, что незнакомые люди видят человека лучше, чем его родная семья, и многие гренландцы уезжали в далёкие страны и возвращались совсем другими людьми, так что Хельга подумала о Торольфе и нежданном появлении овец Хакона, и вернулась в свою комнату, не разжигая сомнений Гуннара.

Чуть позже, когда Гуннар снова улёгся в их спальной нише, Биргитта сказала:
— Они сами хозяева своим судьбам, так же, как и Гуннхильд, Астрид и Мария. Однажды мне показалось, что я увидела их раннюю гибель, но они выжили и выросли, а теперь полны сил, хотя другие умерли. Возможно, то видение было таким же обманчивым, как и видение Девы с Младенцем, которые давным-давно явились мне на лугу. В любом случае, я больше не переживаю за них, хотя и думала, что буду беспокоиться.
Гуннара обрадовали слова жены. Утро выдалось ясным и тихим, так что Колльгрим, Хельга, Торольф и его дочь Элизабет, сели в большую лодку, принадлежащую Хутору Лавранса, и погрузили свои двадцать овец и ягнят.

***
В округе Братталида жил один человек, который заявлял, что вёл свой род от самого Эрика Рыжего, а вернее от его сына Торстейна и его любовницы Торунн. У него не было собственной фермы, и до великого голода он жил простым работником в усадьбе Рагнлейфа Ислейфссона, хотя и прослыл напыщенным парнем. Жены он не имел, а звали его Лар Торвальдссон. После отступления голода, Лар, который хоть и имел невыносимый нрав, но, тем не менее, был работящим парнем, заявил права на небольшую ферму и женился на вдове Асхильд, которая воспитывал ребёнка и владела кое-каким скотом. Однажды летним днём, в то же лето, когда Колльгрим переехал на Хутор Гуннара, Лар Торвальдссон пришёл в гости на ферму Рагнлейфа и с важным видом начал рассуждать о чаяниях и недовольстве самого Господа. Лар заявил, что сам Господь приходил на Хутор Лара три вечера подряд, это случилось примерно в пасхальные дни, и достаточно определённо поведал ему о многих вещах. Например о том, что старый священник, который сейчас управляет Гардаром — никто иной как сам Дьявол, и его работники, а также другие гренландские священники почитают его как своего господина. Люди посмеялись, услышав эту новость, но гораздо более внимательно прислушались к тому, что через три года в Гренландию прибудет корабль, на котором приедет множество исландцев. А ещё Лар рассказал о том, что Господь строго осуждает обоих Пап: и Римского и Авиньонского, и со дня раскола не пускает на Небеса ни одного покойника, потому что истинный Папа скрывается в Иерусалиме, и вскоре он явит себя миру в таком величии и сиянии, что заметят даже здесь, в Гренландии. И он в том же духе рассказал ещё много чего интересного, и, хотя многие смеялись над ним, но кое-кто поверил. Проведя несколько дней в усадьбе Рагнлейфа, Лар вернулся на свою ферму. Тем не менее, обитатели Братталида всё лето обсуждали его предсказания.

Каждый хутор должен был выставить хотя бы одного человека, вооружённого стрелами или другим оружием на время весенней и осенней охоты на тюленей, а те хутора, где были исправные лодки, обязаны предоставить и их. Закон об этом приняли на первом же тинге после великого голода. То, что когда-то в Гренландии было обычаем, теперь стало обязанностью, так как осталось не так много охотников, а лодок ещё меньше, и на охоте требовался каждый мужчина, а иначе не заготовить достаточно мяса на зиму. Пришла первая осень, которую Лар Торвальдссон встречал как владелец своей собственной фермы, а так как он являлся единственным мужчиной в своём хозяйстве, то ему и пришлось отправиться на охоту, хотя он никогда не охотился на тюленей. Лар поехал на охоту и увидел в этом удачную возможность поведать остальным фермером о том, что Господь думает о гренландцах и как видит их будущее. Лар утверждал, что к ним до сих пор не приехал епископ не потому, что Папа Римский или Папа из Авиньона не могут или не хотят назначить его, или не потому, что архиепископ Нидароса совсем позабыл о них, а потому что сама церковь в Европе низвергнута. И прямо сейчас, когда гренландцы сидят тут, все священники, монахини и епископы с архиепископами изгнаны из своих обителей порока и лишены их греховного богатства. И когда обещанный им корабль прибудет, все они узнают новости об этом новом мире. И больше никакие священники не встанут между Иерусалимским Папой и истинно верующими. Господь отринет латынь и станет говорить с паствой на одном с ними языке. И тогда каждый человек поймёт и рассудит своей семье суть вероучения. Так проповедовал Лар, прохаживаясь вечерами между группами усталых охотников, и, хотя гренландцев вряд ли можно было чем-то испугать, но, тем не менее, некоторые беспокойно ерзали, сидя у костров, и тревожно поглядывали в темноту.

И конечно же, Лар Торвальдссон не мог обойти внимаем рассказ о том, как Господь приходил в их дом и говорил с ними. Иисус сидел на одной лавке вместе с Ларом, Асхильд и маленькой Тотой, пил вместе с ними кислое молоко и жевал молодой козий сыр. Он осветил спальную нишу Лара. Он превратил подгнившее мясо в свежее, и все желающие могут вернуться вместе с ним на Хутор Лара и убедиться в этом. Он говорил позолоченным низким голосом. А когда Лар спросил Господа, почему Он пришёл именно к нему, к Лару, а не к кому-то другому, то Он ответил, что Лар ничем не лучше остальных, так ведь? Все души одинаковы пред очами Господа, и он не замечает панциря, который каждый из нас носит в этом мире. И хотя, слушая его историю, некоторые насмехались над Ларом и называли его великим лжецом, он был твёрд и последователен в своем мнении, и даже жители Братталида, большие любители высмеять кого-либо, помалкивали. Осенью, уже после охоты на тюленей, на Хутор Лара пришли трое работников и сказали, что Бьёрн Болласон хочет видеть Лара, Асхильд и Тоту у себя в Соларфелле, так как законоговоритель не смог принять участие в осенней охоте на тюленей, но, тем не менее, был любопытным человеком и очень хотел услышать рассказы Лар из его уст.

И вот Лара привели в главный дом усадьбы Соларфелл и оставили одного в маленькой комнатушке. Асхильд и Тоту покормили и поместили в другую комнату, где оставили им маленькую лампу для освещения и обогрева. Преподобный Эйндриди Андрессон, самый суровый священник в Гардаре в те дни, пришёл к Лару и говорил с ним, и выяснил все подробности его истории, а затем заявил, что подобные небылицы — еретическая ложь, и красочно описал участь осуждённых за ересь: их разрежут на мелкие кусочки, что бросят в адское пламя, и там их будут протыкать, рвать, пережёвывать и перетирать в течение всей вечности, которая так бесконечно длинна, что жизни всех поколений гренландцев, начиная со времён Эрика Рыжего покажутся одним мимолётным мгновением. Но Лар, который и рыдал, и кричал, так и не отрёкся от своего рассказа.

И вот Лара привели в большой зал усадьбы, где законоговоритель Бьёрн Болласон сидел на своём высоком кресле, а рядом с ним преподобный Эйндриди. Бьёрн Болласон стал расспрашивать Лара и объяснил ему какое наказание, согласно закону, грозит человеку за лжесвидетельство о Господе. И это наказание предполагает лишение всей собственности, вплоть до исподней рубахи и сломанной ложки в кармане. А затем такого человека объявляют вне закона и выгоняют на ледник или в горные пустоши над поселением. Дом преступника сжигают, чтобы никто больше не поселился в этом проклятом месте. Из фьорда набирают солёной морской воды и заливают его домашний луг. Жена такого человека должна найти себе другого мужа, а дети считаются незаконнорожденными. Лар стал умолять, чтобы его минула такая участь, потому что он ничего не замышлял и не хотел, и Господь явился к нему по Своей воле и сам говорил с ним.
Лар сказал:
— Ибо когда великие люди говорят тебе что-нибудь, они же потом и обвиняют тебя за то, что ты слушал.

После этого привели Асхильд и рассказали ей, как закон наказывает таких лжецов и еретиков, и она тоже просила смилостивиться над Ларом. Но, на самом деле, она так и не отказалась от своего рассказа о том, как она на протяжении трёх дней наливала кислое молоко в чашу самому Господу, а потом мыла Его ложку, и убирала её в Его чехол. Асхильд утверждала что эта ложка ничем не отличается от обычных костяных ложек гренландцев.

Настал черёд маленькой Тоты, девочки пяти зим от роду — её усадили на скамью и спросили что делал их гость, когда пришёл к ним домой. Тота сказала, что он посадил её на колени, а ещё сделал так, что мясо, которое её не нравилось, снова стало хорошим. После чего всех троих отвели по своим комнатам, а Бьёрн Болласон и преподобный Эйндриди стали совещаться.

Сейчас Бьёрн Болласон очень жалел о смерти преподобного Ислейфа, и, хотя он говорил с Ларом с большой убедительностью, на самом деле законоговоритель не был точно уверен насчёт того, что подразумевает закон в таких случаях, и стоило ли ему и дальше продолжать угрожать человеку, столь твёрдому в своих убеждениях. Дело в том, что Бьёрн Болласон не очень-то и хотел наказывать Лара, и было бы лучше вовсе не призывать его в Соларфелл, а просто проигнорировать его предсказания. Преподобный Эйндриди сказал, что этого человека нужно подвергнуть пыткам и заставить его признаться во лжи, но, конечно же это должен сделать сам Бьёрн Болласон, а не священники из Гардара, потому что Церковь не занимается пытками человеческих душ, отданных ей на попечение. Тогда Бьёрн Болласон крепко задумался и попытался вспомнить все законы, которые он помнил, и через некоторое время заявил, что он не припомнит, чтобы на тинге кого-то подвергали пыткам, а людей, которых нужно было пытать, передавали в руки королевского наместника. Говорят, что Колльбейн Сигурдссон пытал одного парня. Сейчас он уже не мог вспомнить суть этого преступления, ведь и он сам и преподобный Эйндриди во времена Колльбейна Сигурдссона были ещё детьми. Бьёрн Болласон кликнул одного из своих сыновей и сказал ему передать своему приёмному отцу Хоскульду, что он просит встречи с ним.

Хоскульд приковылял с большим трудом, так как мучился болями в костях. Он мало что мог сказать о Ларе, кроме того, что это большой зануда. Также он ничего не мог вспомнить о пытках во времена Колльбейна Сигурдссона. Потом он пожаловался на боли в бёдрах от сидения на лавке и старика проводили обратно в его спальную нишу. Бьёрн Болласон и Эйндриди некоторое время сидели в задумчивости, а затем законоговоритель заявил, что, если они решат подвергнуть пыткам Лара, значит следует пытать и женщину с ребёнком, так как все трое не отступают от своих историй. Он добавил, что таких буйных парней как Лар, или Офейг Торкельссон из Ватнахверфи становится всё больше год от года, и они снова замолчали. В конце концов преподобный Эйндриди предложил помолиться над справедливым решением, и они так и сделали. Опустились сумерки, настало время вечерней трапезы, но Бьёрн Болласон, совсем как на тинге, не позволил никому из своих домочадцев сесть за стол, пока по делу Лара не будет вынесено решение.

Наконец Лара снова привели в зал и поставили пред законоговорителем Бьёрном Болласоном и преподобным Эйндриди. Женщина и ребёнок сидели рядом и испуганно поглядывали то на Лара, то на Бьёрна Болласона. Законоговоритель поднялся, встав во весь рост, и сказал:
— Лар Торвальдссон, дело в том, что наше поселение, к несчастью, временно лишилось твёрдой руки короля, которую в Гренландии представлял королевский наместник, чьей обязанностью было бы узнать с помощью силы и пыток — правдивы ли твои рассказы, ведь может быть ты просто отъявленный лжец, чью душу можно очистить лишь такими крайними мерами. Дьявол цепко держится за тех, чью душу заполучил. Однако, могло случиться и так, что тебя вправду посетил ангел Господа нашего, совсем как однажды архангел Гавриил явился Деве Марии, и дважды пророку Даниилу. Души гренландцев так же близки к Господу, как и души остальных, и Господь вполне может ходить среди нас, если, конечно, захочет. И поэтому мы позволяем тебе вернуться в свой дом, а также твоей жене и её ребёнку.
Бьёрн Болласон помрачнел и строго продолжил:
— Но мы приказываем тебе больше не рассказывать своих историй в течение трёх зим, покуда не придёт корабль, который ты обещал. А если через три зимы корабля не будет, то ты лишишься своего имущества, жизни, а также милости Церкви, которая печётся о твоей душе.
Итак, Лара отпустили домой, и даже не накормили его, хотя Сигни дала Асхильд несколько кусков сыра в дорогу. А Бьёрн Болласон заявил преподобному Эйндриди, что определённо, с Ларом Торвальдссоном покончено, и к тому же, учитывая все обстоятельства, они ничего плохого с ним не сделали. На следующий день преподобный Эйндриди вернулся в Гардар, где сообщил преподобному Поллу Халльвардссону обо всём, что произошло, но преподобный Полл Халльвардссон не согласился с тем, что они больше не услышат о Ларе Торвальдссоне, потому что, по его словам, "события, как всегда это бывает в Гренландии, пойдут своим причудливым чередом".

После того, как с делом Лара Торвальдссона было покончено, Бьёрн Болласон повеселел, как и остальные обитатели Соларфелла. Маргрет заметила, что домочадцы Бьёрна почти всегда веселы, потому что, как правило, дела шли хорошо и люди надеялись на процветание, и обычно их ожидания оправдывались. К этому времени Маргрет соткала довольно много полотен отличного вадмала для Сигрид Бьёрнсдоттир, но дело в том, что её родители никак не могли подыскать ей достойного мужа, ведь её родня была богата, а она прославилась как воспитанная и красивая девушка. Немногие неженатые молодые люди, что ещё остались на самых лучших фермах, выглядели не так блестяще, как могло бы показаться со стороны, и во многих случаях эти парни оказывались невежами и тугодумами, так что Сигрид позорила их остротой своего ума и широтой познаний. Дважды Бьёрн Болласон садился в свою лодку и отправлялся в Херьёльфснес, ведь там жила довольно зажиточная и гордая семья, но их старшему сыну исполнилось всего двенадцать зим, и он был на шесть зим младше Сигрид. Сама девушка не очень-то желала переехать жить в Херьёльфснес, потому что гренландцы порой не слышали новостей оттуда по нескольку месяцев. На самом деле Сигрид очень нравилось жить с родителями и братьями в Соларфелле, и её вполне устраивало то положение в семье, которое она занимала.

Однажды осенью, уже после допроса Лара Торвальдссона, но до того, как Эриков фьорд покрылся льдом, домочадцы Бьёрна Болласона спустились на берег и собирали водоросли, пополняя запасы на зиму, и увидели парня в маленькой лодке, который грёб мимо их берега, и в его лодке лежали несколько шкурок серебристых лисиц. Сигрид с высокого берега заметила эти меха и окликнула парня, чтобы тот причалил. Заметив её богатый наряд и приветливую улыбку, лодочник остановился и крикнул ей:
— Значит у тебя есть кое-что для меня?

— Нет, — и Сигрид засмеялась, — это у тебя есть кое-что для меня!

Парень выпрыгнул из лодки и спросил:
— И что же это может быть?

— Твои лисьи меха. Это самые прекрасные меха, что я видела — не чёрные, не голубые, и не белые, но в них смешаны все эти цвета. Я могла бы сшить из них великолепную шапку.

— А для кого?

— Конечно же для себя.

— И вправду, эти шкурки великолепны, поскольку я добыл их на леднике к востоку от Братталида, ведь именно там водятся самые лучшие лисы в Восточном поселении. Я хотел отдать их своей сестре, но возможно, у тебя найдётся кое-что взамен, и мы могли бы поторговаться.

— Как видишь, у меня нет ничего взамен, — сказала Сигрид и заразительно рассмеялась, — и я подумала, что ты просто подаришь их мне.

Тогда охотник улыбнулся, удивлённый её наивностью и сказал:
— А почему это я должен подарить их тебе, не получив ничего взамен?

— А вот почему, — сказала Сигрид, — во-первых, они мне очень понравились, а во-вторых, люди охотно дарят подарки, и я знаю это. Но если ты не согласен отдать мне эти меха, они всё равно прекрасны, и я рада, что увидела эти лисьи шкурки и поболтала с тобой, потому что я не часто встречаю незнакомцев.

— Я — Колльгрим Гуннарссон, а так как я вижу, что это Соларфелл, то сдаётся мне, что ты — Сигрид, дочь законоговорителя.

— Так и есть, я — Сигрид.

— Богато живёте.

— Мы?

— Ну, так судачат люди.

— А мне кажется, что некоторые люди из Ватнахверфи живут ещё богаче, как я слышала, там широкие и плодородные пастбища, а их овцы в два раза больше овец из других районов, и местные жители каждый день щеголяют в цветной одежде.
Сигрид снова засмеялась, и Колльгрим понял, что она дразнит его. Он сказал:
— Ну что же, когда я вернусь домой, то проверю, всё ли так, как ты сказала.
Он отвернулся и подошёл к своей лодке, и Сигрид весело крикнула ему:
— Значит ты не отдашь мне свои меха?

Колльгрим обернулся.
— Нет, не отдам. Я обещал их своей сестре, которая будет выглядеть в них превосходно. Но если я вновь появлюсь здесь с такими же мехами, а возможно даже и получше — с белоснежными шкурками, и у тебя будет чем заплатить за них, а я согласен на любую безделушку, то я привезу тебе столько, сколько пожелаешь.

— Я буду ждать тебя! — крикнула Сигрид. Затем она догнала своих братьев и рассказала о своей неожиданной встрече. Братья сказали, что это очень щедрое обещание, так как Колльгрим Гуннарссон прослыл великим охотником, и к тому же он приходится племянником Маргрет Асгейрсдоттир. После этого Сигрид задумалась, какую безделушку она может отдать Колльгриму за меха. Её родители не возражали против этой сделки, так как и Сигни, и Бьёрн Болласон при любом удобном случае старались не упустить выгоду.

На Хуторе Гуннара зима пришла ранняя, но мягкая и снежная. Овец забивать не пришлось, так как их было всего лишь двадцать и их нужно было сохранить по крайней мере до весны, подкармливая сеном, что они собрали с домашнего луга. Запасы на Хуторе Гуннара были довольно скудными, но они не бедствовали. Казалось, что сам хутор и холмы между Хутором Гуннара и фьордом просто кишели зайцами, Хельга варила, жарила, и снова варила, и жарила зайчатину. По крайней мере это было не китовое мясо, которым они только и питались зимой в Хвальсифьорде. Хельге казалось, что ей никогда не надоест вкус зайчатины, как и новая жизнь в этом просторном и уютном доме, где столбы спальных ниш украшали резные изображения птиц, медведей, лис, мужчин, женщин и детей. В амбаре были деревянные полки, кое-какие даже были вырезаны из древесины, привезённой из Маркланда. Овечий загон смотрел на юг, а коровий хлев был таким же крепким и основательным как жилой дом, а кроме того, здесь была своя баня, куда провели поток от ручья.

Злодеяния, совершённые в их доме, казались ей давно ушедшими вместе с мужчинами и женщинами, что совершили их, не оставив после себя ни одного духа. Но Хельге казалось, что она ощущает присутствие призраков иных деяний: явление её матери Девы и Младенца на домашнем лугу, или рождение её самой и её старшей сестры Гуннхильд, которую она вспоминала с большой нежностью. А возможно и любовь между Маргрет Асгейрсдоттир и норвежцем, о которой она знала достаточно хорошо из сплетен Йоны Вигмундсдоттир, жены Торкеля Геллисона. Йона описывала норвежца как красивого и статного мужчину, мастера на все руки, он был смелым человеком и достойно встретил свою смерть. Очень жаль, говорила Йона, что Маргрет обманом вышла замуж за Олафа, который на самом деле с большей привязанностью относился к скоту на ферме, чем к людям, и так было всегда. Хельга выросла рядом с Олафом, она всегда помнила его запах и грубоватые манеры, но она совсем не задумывалась об этом, пока Олаф не умер после долгих лет жалоб. Мысль о том, что Гуннар своими руками убил норвежца, наделила в её воображении их обоих, и Гуннара и Скули, сияющими ореолами героев, ведь именно такими и казались ей герои вечерних историй Гуннара. Она не помнила никого из этих людей, ни Маргрет, высокую и красивую девушку со светлыми волосами, такими же как у Гуннара, ни Скули, широкоплечего красавца, человека, который когда-то служил при дворе королевы Маргариты. Об этом почти не говорили на Хуторе Лавранса, но это не означало, что она не чувствовала их в своём сердце. Другие люди охотно вспоминали их историю.

Что касается Колльгрима, Хельга очень хорошо ладила с братом в те дни. Когда он возвращался домой из своих охотничьих путешествий, он любил рассказывать ей о том что он видел, например чьи фермы выглядят аккуратными и преуспевающими, а какие нет, или какие силки он использовал чтобы поймать этих птиц, или как эти лисы чуть не ускользнули от него, или какие ловушки он придумал, чтобы ловить лис. Эти новые ловушки будут ещё крепче удерживать животных и не испортят их великолепный мех. Когда Колльгрим пришёл домой и рассказал, что разговаривал с Сигрид Бьёрнсдоттир, Хельга почти не обратила на это внимание, так как брат много кого встречал и с кем разговаривал, как и большинство других охотников, а ещё он знал язык скрелингов и даже иногда говорил с этими демонами. Тем не менее, сейчас Хельга слушала его вполуха, так как всё её внимание занимали великолепные лисьи шкурки, которые ей вручил Колльгрим. Тем же вечером она села вычищать и размягчать их, она хотела сшить себе меховую шапку к Рождеству. Торкель Геллисон разослал своих работников по всем фермам округи с новостью, что на Рождество на Хуторе Хестура состоится большой праздничный пир, и Хельга с Колльгримом там будут почётными гостями. Работница Элизабет Торольфсдоттир сказала, что она никогда не видела лисьих шкурок такого необычайного оттенка, и Хельге показалось, что все будут восхищаться ей, и поэтому с нетерпением ожидала праздника.

Йона Андреса Эрлендссона они не видали с тех пор, как в прошлом году ночевали на Хуторе Гуннара, и все страхи Хельги, связанные с ним, постепенно улеглись по мере того, как она привыкла к соседству с Хутором Кетиля. Однажды, после того как выпал первый снег, Хельга вышла поутру из дома проверить овец и увидела чужую лошадь, — прекрасное животное, что паслось рядом с их двумя лошадьми, которых им подарил Торкель Геллисон. Рослый конь чёрной масти с белой мордой, он был заметно выше их собственных коней. Хельга осмотрела овец и быстро вернулась в дом. Торольф сидел за утренней трапезой, и она сказала ему:
— Торольф, на лугу вместе с нашими лошадьми пасётся чужая лошадь. Как закончишь с трапезой, поймай её и отведи на Хутор Кетиля, что лежит за холмом, и передай эту лошадь прямо в руки Йона Андреса Эрлендссона. Скажи ему что жители Хутора Гуннара возвращают его заблудившегося коня сразу же, как обнаружили его у себя на лугу, а также передают ему добрососедский привет.
Таким образом она надеялась предотвратить возможное проявление враждебности между двумя фермами, а также хотела как можно быстрее вернуть чужую лошадь.

В полдень вернулся Торольф, и Хельга, которая его поджидала, тоnчас же подошла к нему и спросила:
— Ты передал лошадь прямо в руки хозяина хутора?

— Да.

— И каков был его ответ?

— Он поблагодарил меня и спросил моё имя. Я ответил — Торольф Бессасон из Хвальсифьорда.

— И что он сказал потом?

— Он попрощался со мной.

— И это всё?

— Да, так и есть.

— А ты уверен, что разговаривал именно с хозяином?

— Один из работников сказал, что это он и был, когда я отказался отдавать ему лошадь.

— И это всё что он сказал?

— Да.

Хельга отвернулась, она не знала что и подумать, ни о Йоне Андресе, ни о себе.

Совсем скоро у Торкеля Геллисона должен был начаться пир, и Йоанна Гуннарсдоттир вышла на лыжах из Хутора Лавранса, прихватив с собой несколько сыров Биргитты, а ещё она хотела предложить Йоне свою помощь в приготовлении кушаний для пира, и Гуннар сопровождал дочь. Когда они пришли на Хутор Хестура, Гуннар убедился, что приготовления идут полным ходом, так как Йоне на помощь пришли хозяйки из других хуторов. Йона рассчитывала принять четыре десятка человек, или даже чуть больше вместе с работниками и ребятишками. Никто в Гренландии не устраивал такого большого пира со времён Бьёрна Эйнарссона Йорсалфари. И хотя у Йоны было полно хлопот, она выглядела вполне довольной. Но Гуннар заметил, что Торкель чем-то озадачен, и сказал ему:
— Кое-кто на Хуторе Хестура не так бодр и весел, как остальные.

И Торкель ответил:
— Кое-кто получил дурные вести.

Некоторое время они сидели молча, а потом Торкель сказал:
— Хрольф, брат моей жены, недавно говорил с Офейгом, но никому не сказал об этом, даже своей жене. Офейг напрашивается пожить у Хрольфа, и его совсем не волнует, ищут ли его или нет. Либо Хрольф должен подыскать ему заброшенную ферму и снабдить его мясом и другими припасами на зиму.

— Я думал что Офейгу хорошо живётся в Альптафьорде. Против него следует заявить иск и провозгласить его вне закона.

— Не имеет значения, объявлен ли он вне закона или нет, он больше не хочет жить изгоем.

— Если его объявят вне закона, значит он должен жить как изгой. А если заявился в поселение, то любой человек сможет безнаказанно убить его.

— Могут, но сумеют ли? С каким оружием гренландцы решатся пойти на такого медведя, как Офейг? Двадцать лет минуло с тех пор, как Офейг был ребёнком. Его нельзя было наказать или испугать побоями, потому что люди испытывали искушение бить его ещё сильнее, так как сомневались, что он вообще чувствует удары. Мы наказывали парня за его шалости с такой жестокостью, на которую только были способны. И это продолжалось ровно до тех пор, пока он не стал сильнее нас.

— В любом случае нужно что-то предпринять, и ты должен убедить хозяина Хутора Кетиля заявить иск, а также найти человека, который согласился бы выступить в защиту Офейга, чтобы всё было по закону. Ну а потом мы придумаем способ, как пресечь его детские шалости.

— Возможно ты прав. И со своей стороны Йон Андрес Эрлендссон назовёт своих свидетелей и обвинит Офейга, хотя он почему-то до сих пор не сделал этого, и возможно даже родственники Эйнара Марссона не потребуют от Йона Андреса возмещения за его смерть. Но до тинга ещё полгода, и Офейг не собирается спокойно сидеть и ждать пока мы придём за ним, и скажем чего от него хотим. Мне кажется, его вряд ли удастся заставить что-либо сделать, скорее он поднимет переполох и поступит так, как ему больше нравится.

— Если мы смиримся с поражением ещё до того, как он появится среди нас, значит нам следует оставить всё своё имущество ему и самим удалиться в пустоши как изгои.

— На самом деле, я уже старик, и он победил меня. Он высится среди моих сыновей словно белый медведь среди овец. Пастух знает, что должен остаться с овцами, но очень хочет сбежать в дом.

— Даже если и так, на твой рождественский пир съедутся многие влиятельные фермеры, и некоторые из них могли бы завести с Йоном Андресом Эрлендссоном разговор о Вигдис и Офейге. Эрленд прослыл сутяжным человеком, а Вигдис знала законы получше любой женщины. Так что, если Йона Андреса немного поцарапать, из раны должна потечь отцовская кровь.

— Значит люди всё же порицают меня, когда упоминают имя Офейга? — спросил Торкель Геллисон.
После чего Гуннар вернулся на лыжах на Хутор Лавранса, а Торкель отправился к Хрольфу и привёз ему кое-что из провизии для Офейга, так как Хрольф не отличался ни богатством, ни могучим телосложением, и к тому же не умел сражаться.

Вернувшись на Хутор Лавранса, Гуннар стал уговаривать Биргитту отправиться вместе с ним и Йоанной на рождественский пир. Когда Биргитта сказала, что она слишком слаба, он пообещал, что её довезут на санях. Когда она сказала, что ей вполне удобно сидеть дома, он сказал, что она обретёт настоящий покой лишь после смерти. Когда она сказала, что её присутствие или отсутствие на пиру никто не заметит, Гуннар ответил, что Йона и её помощницы снова хотят увидеть Биргитту в своей компании. Когда она сказала, что её платья поизносились и плохо выглядят, так что совсем не подходят для праздника, он заверил её, что все гренландцы сейчас испытывают точно такие же трудности, и пообещал жене, что самолично соткёт достаточно вадмала дня её нового платья. Ведь он не позабыл свои навыки. И посему Биргитта убедилась, что Гуннар был полон решимости сопровождать её на праздничный пир, и она решила, что лучше ей всё же согласиться, иначе муж не оставит её в покое.

После чего она доковыляла до сундуков, заглянула в них и принялась доставать свои платья и осматривать их на свету. Как-то раз она сказал Гуннару:
— Старухе легче прятаться во тьме спальной ниши, чем выйти на свет и предстать перед взглядами многих людей. Они посмотрят на меня и скажут, что Колльгрим мой внук, а ты — мой сын. Как это я стала такой маленькой и сгорбленной? Я даже не смею заглянуть в дождевой чан. Когда я заплету волосы, ты должен сказать мне хорошо ли я уложила их, потому что старики должны выглядеть опрятно и аккуратно, иначе люди скажут о них, что эти старые развалины уже не могут позаботиться о себе.

Как только она нашла приличное платье, то села украшать подол и рукава цветной тесьмой. Затем Биргитта принялась расспрашивать Гуннара какие угощения готовит Йона и остальные для пира, например какие там будут похлёбки и соленья? И после того, как Гуннар рассказал ей что угощений он видел не так уж и много, она отправилась в кладовую и принесла несколько птиц, которых Колльгрим изловил для неё, немного тюленьего жира, а также черники, тимьяна и других трав, что росли в районе Хвальсифьорда. Биргитта сварила птицу, пока мясо не отделилось от костей, затем растопила тюлений жир и смешала его с жиром, оставшимся от птиц, и уложила слоями мясо, жир и травы в чан, залила сверху толстым слоем жира и аккуратно нарезала на кусочки белый сыр. Эти кусочки она выложила на тёмной поверхности жира в виде летящей птицы. Угощение получилось на славу, так что Биргитта осталась довольна. На следующее утро она отправилась в кладовую и провела там целый день, подсчитывая припасы, которые помогут им пережить зиму. В последующие дни Биргитта занималась разными делами, нужно было кое-что устроить или почистить, так что она проводила большую часть дня за пределами спальной ниши.

Приближалось Рождество и праздничный пир, и Гуннар с Биргиттой приготовились к путешествию на Хутор Хестура. Биргитта была всё ещё слишком слаба, чтобы идти весь путь самостоятельно, и поэтому Гуннар и двое работников повезут её на санях. Они считали, что это будет довольно легко, ведь снег был хрустящим и скользким. Биргитта подумала, что она могла бы прокатиться на коньках по льду фьорда, потому что это скорее удовольствие, чем труд. А на противоположном берегу их встретил лошадь, запряжённая в сани, на которых Биргитту отвезут на Хутор Хестура. Таким образом, все сборы закончились, вся их одежда, а также блюда, что приготовила Биргитта, аккуратно уложены. Кроме того, она приготовила подарок для Йоны — холст вадмала из белых и зелёных нитей, это полотно соткала осенью Турид, вторая дочь Торольфа. Но случилось так, что рано утром за день до того, как им предстояло отправиться в путь, Биргитта забралась в свою спальную нишу и провела там весь остаток дня, пока Гуннар не пришёл к ней после вечерней трапезы. Он увидел, что его жена чем то очень расстроена, такой мрачной он не видел её даже ранней осенью. Гуннар сказал:
— Моя дорога жена, мы с тобой хорошо подготовились к предстоящим дням, и я с нетерпением жду утра.

— Я считала дни, с тех пор как встала с постели и стала искать что надеть, и насчитала десять дней. Примерно через пять дней, когда пир закончится, мы вернёмся на Хутор Лавранса, и нам не останется ничего другого, как провести ещё один голодный Великий Пост. Мне показалось, что в эти последние десять дней я походила на человека, который скользит по льду ранней зимой, когда ещё лёд тонкий и прозрачный, а под ним видно тёмную воду. Только безумец отправится в такое путешествие.

— Всегда именно дураки отправляются в такие путешествия. Только дураки готовы на любое начинание. Но когда эти глупцы глупо смеются, то кажутся мне смелыми и отважными в том смысле, что рассчитывают получить удовольствие. Я вспоминаю то время, когда я забрал тебя из этого дома и отвёз на Хутор Гуннара и с какой готовностью ты отправилась туда, и с какой решимостью взялась за хозяйство, хотя тогда и была тогда ещё совсем ребёнком. Ты вытащила меня из моей спальной ниши, в которой я проводил зимы напролёт, полёживая под этой медвежьей шкурой. И мне грустно, что я не могу тоже самое сделать для тебя.

— Та девушка кажется мне одной из моих дочерей. Когда я задумываюсь о ней, то путаю её с Астрид или Марией. Она была выше меня ростом, и совсем не боялась медведя. Я помню что отец ещё до моего появления на свет держал медведя в коровьем хлеву. Коров он перевёл в овечий хлев, а овцы просто бродили поблизости. Люди поговаривали, что Лавранс лишился половины своих коров из-за этого медведя, и считали его дураком. Мне часто снится, что тот медведь всё ещё сидит в хлеву, а мой отец снова молод, он то и дело ходит посмотреть на медведя и не может на него налюбоваться. Наш пастух, Ивар, потерял внушительный кусок плоти на руке, когда его цапнул тот медвежина. Я не хочу ехать на Хутор Хестура.

— Даже если и так, ты должна поехать.

— Но если лёд сломается, ты не сможешь вытащить меня из воды.

— Фьорд покрыт толстым белым льдом, а сверху снег, сверкающий солнечными бликами.

— Ты не понял меня.

— На самом деле я понял тебя. Ведь этот тот случай, когда ты поведёшь себя как женщина, которая с уважением и доверием относится к своему мужу?

— Да, — сказала Биргитта, — этот тот случай.

— Тогда я понесу тебя через фьорд на руках, и мы будем выглядеть как двое довольных дураков, смеяться и с радостью ждать встречи с нашими детьми, нашим родственником Торкелем и остальными нашими друзьями. Мы будем жадно слушать новости из других районов и с удовольствием рассказать свои истории. Ты должна притвориться радостной и любопытной, несмотря на то что ты на самом деле чувствуешь. Ты пообещаешь мне это?

— Да, — сказала Биргитта. А ночью ей приснился сон, в котором она увидела молодую красивую Маргрет Асгейрсдоттир. Биргитта сидела в своей спальной нише, а высокая Маргрет склонилась над ней, предлагая ей покушать бульона. Тёплый и бульон струился меж её губ, согревая горло, грудь и живот, так что она не могла оторваться от этого солёного и такого вкусного бульона. А когда она попросила ещё, Маргрет улыбнулась и в этот миг Биргитта проснулась. Ей показалось, что она впервые за долгие годы вспомнила редкую добрую улыбку Маргрет Асгейрсдоттир. Она посчитала это хорошим знаком, а когда Гуннар проснулся, она рассказала ему свой сон, а затем они засобирались в дорогу.

В то же самое время люди из Братталида и Соларфелла проснулись в Гардаре, где они заночевали и готовились выйти на лыжах в Ватнахверфи. Преподобный Полл Халльвардссон отдавал последние распоряжения своему новому управляющему Хафлиди и новой поварихе, которую ему послал законоговоритель. Преподобный Эйндриди и его сын Андрес вынесли на улицу тюки с праздничными облачениями и подарками, которые они потащат на своих спинах, и внимательно осматривали их в лунном свете, чтобы ничего не забыть.

На Хуторе Кетиля Йон Андрес Эрлендссон перебирал овчины, чтобы выбрать несколько в подарок хозяйке пира Йоне, и в этот момент к нему подбежал пастушок и сказал:
— Они только что вышли из дома, хозяин со своей сестрой. А работники остались.
Паренёк незаметно наблюдал за Хутором Гуннара, так что ни Колльгрим, ни Хельга не заметили его.

Хельга нарядилась в тёплый белый шерстяной плащ с изящной пурпурной вышивкой и великолепную меховую шапку меха голубых лисиц, которая полностью закрывала её лицо и опускалась на спину почти до пояса. Колльгрим нёс тюк с дюжиной белоснежных лисьих шкурок, отливающих голубыми и тёмно-сними оттенками. Он знал, что Сигрид Бьёрнсдоттир тоже будет на пиру.

Хельга взяла с собой коньки, поскольку самый короткий путь с Хутора Гуннара на Хутор Хестура пролегал по льду двух больших озёр Ватнахверфи. Уже взошло солнце, и Хельга сидела у кромки замёрзшего озера Оленьего рога. Колльгрим прошёл чуть дальше и стоял на льду, выискивая более тёмные участки на снегу, которые указывали бы на тонкий или подтаявший лёд. Колльгрим крикнул сестре, что лёд на его взгляд выглядит вполне безопасным. Хельга с облегчением начала привязывать коньки, потому что другая дорога на Хутор Хестура пролегала через холмы, идти по которым зимой, да ещё без лошади, было гораздо труднее чем летом. И вот краем глаза она увидела рядом человека, именно так является сам Дьявол. Поначалу она боялась посмотреть в его сторону, потому что испугалась, что тот человек исчезнет, и это будет означать что она увидела именно Дьявола, но в этот миг Колльгрим издал возглас и выругался вслух, Хельга подняла глаза и увидела, что это вовсе не Дьявол, а Йон Андрес Эрлендссон. Колльгрим сказал:
— Не может быть, чтобы он тоже направлялся на пир Торкеля!

— Мне кажется, устраивая праздничный пир, Торкель не мог не пригласить на него самого крупного землевладельца округи. К тому же люди посчитали бы это проявлением враждебности.

— Но...

— Брат мой, просто отвернись и сделай вид, что ты его не видел. Я уже закончила, давай-ка перейдём это озеро. Колльгрим подошёл к сестре и помог ей подняться. Они заскользили по льду ни говоря ни слова, но Хельге стало казаться, что Йон Андрес настигает их, и порой она даже ощущала рядом его тепло. Но в действительности она чувствовала лишь как под её ногами подрагивает лёд от поступи Йона Андреса и его работников. Она размышляла как лучше поприветствовать его — с удивлением, или, быть может, более холодно и сдержанно, ведь он заметил, что она увидела его. Когда Хельга споткнулась, Колльгрим поддержал её за локоть, и она почувствовала по дрожащей хватке брата, что он очень раздосадован, и тогда поняла, что не может повести себя с Йоном Андресом радушно и приветливо. Она отдёрнула локоть и освободилась от хватки Колльгрима, и брат с сестрой покатились по льду чуть поодаль друг от друга. Хельга заметила, как Колльгрим смотрит на неё, и поэтому не решилась оглянуться, чтобы посмотреть, далеко ли Йон Андрес. Она пообещала себе, что на пиру будет наблюдать за ним.

И действительно, она так и сделала, потому что Торкель встретил Йона Андреса с большим уважением и этому было множество причин. Несмотря на то, что все хорошо знали, что Торкель старался всячески отгородиться от Офейга, но даже в этой ситуации Йон Андрес Эрлендссон показался адекватным человеком даже тем людям, что хорошо его знали и пострадали от его проделок или потерпели поражение в изощрённых тяжбах с Эрлендом и Вигдис. Колльгрим заявил:
— Каким же привлекательным человеком порой обращается Дьявол на людях.
Хельга хорошо знала, что это не очередная насмешка Колльгрима.
— Даже если и так, — ответила она, — было бы неплохо, если бы скрыл своё удивление перед нашим отцом, потому что он только и ищет повода чтобы вернуть нас обратно в Хвальсифьорд, и я вижу, что он приближается к нам.
На самом деле Колльгрим не умел притворяться, и его возбуждение заметила не только Хельга, но и Гуннар с Биргиттой.

Биргитта с радостью поприветствовала своих детей и ощупала их руки, как обычно делают матери в зимнюю пору, чтобы убедиться в том, что плоть их детей достаточно крепка. Она глядела в их лица, сначала на Колльгрима, а потом и на Хельгу, и никак не могла налюбоваться ими.
— И в самом деле, — сказала она, — не хотела бы я, чтобы меня кто-то подслушал, но всё же скажу, что я успела позабыть, какие же они пригожие, эти дети из рода Асгейра. И мне стоило бы прогнать свою гордыню точно также, как люди отгоняют от себя голодных псов палкой.

Наконец прибыли гости из Гардара и Соларфелла. Бьёрн Болласон обошёл и поприветствовал всех гостей, и не было ни одного человека, которого бы он не назвал по имени, или чьё лицо не помнил. За ним следовала Сигни с Сигрид, обе женщины нарядились очень богато, их платья из зелёного вадмала были обильно украшены белой и голубой тесьмой. Тёмные волосы Сигрид пышными кудрями ниспадали почти до талии, на её лице сияла веселая бодрая улыбка. Хельга заметила, что Йон Андрес разговаривал с соседями и ненадолго замолк, когда увидел Сигрид. И действительно, в большой комнате, полной светлых голов, лишь эти двое выделялись тёмными волосами, и каждый из гостей не мог оторвать взгляда от обоих. Вышла Йона и усадила двух женщин из Соларфелла на почётную скамью в главном зале и предложила им немного перекусить с дороги, а затем проводила преподобного Полла Халльвардссона к высокому креслу и тоже предложила священнику кое-какие закуски.

Дом на Хуторе Хестура считался довольно большим, там было четырнадцать больших комнат и ещё больше маленьких. Сам Торкель пристроил к дому пять или шесть комнат, с тех пор как разбогател, занимаясь коневодством. В сумерках Хельге показалось, что люди заполнили каждую комнату, она никогда не видела, чтобы в одном месте собиралось столько народа. Все они не могли разместиться на скамьях в самом большом зале, и поэтому дополнительные столы и скамьи разместили в других комнатах, и для Хельги приготовили почётное высокое кресло в одной из комнат. Колльгрима посадили на высокое кресло в другой комнате, Бьёрна Болласона в третьей, а сам Торкель на правах хозяина должен был сидеть во главе стола в четвёртой. Обычно женщин не сажали на почётное высокое кресло, и поэтому Хельга хотел было отказаться, но Торкель не позволил ей, и заявил:
— Нынче гренландцы почти не соблюдают обычаи.
Но Хельга всё равно стеснялась, и тогда он сказал:
— Такова моя воля, но, если хочешь, Гуннар может сесть с тобой рядом.
Так и они и сделали, и дочь с отцом сидели на пиру и общались друг с другом отдельно от Биргитты и Колльгрима.

После того, как они немного перекусили и обменялись новостями о работниках, скоте и соседях, Гуннар спросил дочь:
— Ощутила ли ты на себе дурную славу того дома?

— И тем не менее, отец, — ответила Хельга, положив ложку, — там нет призраков Вигдис или работников, что погибли вместе с ней, и на холмах тоже нет призраков людей, убитых там. Всё спокойно, будто там ничего не произошло. На самом деле мне кажется, что воздух на ферме чистый, тёплый и приятный.

— Ты так думаешь, потому что жила в Хвальсифьорде, где с открытого моря дует ветер.

— Так и есть, и в этом ты прав, отец. Однако, переезд доставил мне много радости, и меня огорчает лишь одно — тоска по моим родителям, я часто думаю как вы там поживаете день за днём.

— А твой брат? Что изменилось в его жизни?

— Он приносит домой много дичи с охоты и усердно трудится на ферме.

— И он тоже чувствует себя там спокойно?

— Можно сказать, что так. Однажды или дважды он впадал в ступор, становился рассеян и плакал, как раньше. Но он открыт и великодушен с нами, и желает нам лишь добра.
Хельга опустила глаза, и сказала тихо, но твёрдо:
— Мне кажется там он впадает в ступор гораздо реже, потому что мы ни в чём не подозреваем его, и поэтому он спокоен и уверен в себе.

Гуннар улыбнулся.
— Похоже, что ты упрекаешь меня в излишней бдительности. Биргитта часто так делала. И что же он, ошивается вокруг Хутора Кетиля?

— Нет, отец. Он держится подальше от этого места и избегает его хозяина.

— Добрый ли это знак? Что-то я сомневаюсь в этом. Это говорит о том, что он что-то задумал.

— Это говорит о том, что он размышляет про себя, и а также держит себя в руках.

— Дочь моя, неужели ты думаешь, что я всё ещё могу управлять парнем или фермой? Стрелу уже выпустили из лука. Если она дурно приземлится, то лучше знать об этом.

— Отец, она приземлится как надо. С нами всё хорошо, мы сыты и одеты и очень довольны жизнью на Хуторе Гуннара, — и Хельга улыбнулась Гуннару, и он улыбнулся ей в ответ, — я говорю тебе правду, и ты должен мне сказать правду о матери.

— Возможно она тоскует по тебе и Колльгриму. Мне кажется, она очень боится, но этот страх не не увеличился с тех пор как отступил голод. По крайней мере она пришла на этот пир, и люди оказывают ей большую честь.
Тем временем подали мясо, и Хельга с Гуннаром были вынуждены из вежливости немного поболтать со своими ближайшими соседями по столу.

Через некоторое время трапеза закончилась, лавки и столы убрали, и гости стали ходить из комнаты в комнату, обмениваясь впечатлениями о сытном угощении. Колльгрим никуда не пошёл, он отдал своё блюдо одной из работниц и подсел к Биргитте, поглядывая на людей, что сидели в этой комнате. Он провёл ладонью по скамье и положил её на руку матери. Биргитта сказала:
— А ты прославился как великий охотник. Этой осенью мы слышали похвалы о твоих охотничьих подвигах на трёх разных фермах.

— Это говорит о том, что гренландцы в последнее время совсем разучились охотиться. Я то знаю, что научился лишь малой толике того, что рассказывал мне Финн. Просто добычи стало больше, и поэтому мои навыки кажутся более значительными, чем есть на самом деле. Я подглядываю за скрелингами. Вот у них в запасе полно охотничьих трюков.

— Дьявольских трюков, как говорят люди.

— Что же, я считаю также, когда не могу повторить за ними что-то.

— Ты добыл великолепные лисьи шкурки для Хельги. Её меховая шапка так и притягивает взоры всех гостей.

— У меня есть и другие шкурки, которые я хотел бы преподнести тебе, мама. Они чисто белые, со слабым оттенком голубого.

— Нет уж, лисьи меха слишком броские для старухи. Люди дурно подумают обо мне.

— Позволь мне показать тебе их. Я принёс их с собой.

— Колльгрим, мучительно желать то, чего не можешь себе позволить. Лучше пообещай привезти мне следующим летом несколько подходящих тюленьих шкур или шкурок тёмных лисиц.

Колльгрим сжал её руку. Биргитта продолжала:
— Смотри, кажется, гости ходят из комнаты в комнату, и должно быть, удивляются, почему мы по-прежнему сидим тут, сплетничая друг с другом и избегаем наших соседей.

— Почему они должны удивляться? Мне кажется, что людям, по большей части, всё равно что делают другие.

— И всё же, у многих сложилось определённое мнение о тебе, Колльгрим, и не подумай, что я упрекаю тебя, когда упоминаю об этом. И мне очень приятно слышать когда люди хвалят тебя.

— После долгих лет порицания? — Колльгрим засмеялся.
— По мне так лучше, если бы людям было всё равно. Смотри, вон отец и Йоанна, они ищут тебя.
Колльгрим взмахнул рукой и к ним подошёл Гуннар.

В доме на Хуторе Хестура был один недостаток — дело в том, что строители не предусмотрели должное проветривание комнат, так что из множества гостей, еды и ламп на тюленьем жире, помещение заполнилось дымом и стало душно. И тогда люди стали выходить на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Небо в тот вечер было ясным и звёздным, хрустящий снег блестел в звёздном свете, так что всё кругом было хорошо видно, хотя до полной луны ещё далеко. Люди разговаривали друг с другом, и кое-кто сказал, что было бы здорово прокатиться на коньках по льду фьорда или скатиться на тюленьих шкурах со скользких снежных холмов над фермой, и заводилой всего этого веселья оказалась Сигрид Бьёрнсдоттир. Торкель, который видел, что праздник идёт своим чередом, сразу же согласился с этой идеей и принёс из кладовой восемь или десять тюленьих шкур и несколько пар старых костяных коньков для тех гостей, которые не захватили их с собой. Вскоре устроили соревнования и другие забавы, участники громко кричали и смеялись, так что оставшиеся в доме всё же накинули плащи и вышли на улицу. Зрители расселись на склоне холма под звёздами и наблюдали за участниками игр. Ветра почти не ощущалось, так что мороз не чувствовался.

Йоанна подошла к Хельге и спросила, можно ли одолжить её коньки, потому что она целый день провела в доме, помогая готовиться к пиру, так что её кости ломило от этой однообразной работы. Хельга с большим сожалением отдала коньки сестре, хотя она видела, что и Йон Андрес Эрлендссон, Колльгрим и остальные молодые парни и девушки с удовольствием катаются на льду, а вокруг неё сидели лишь пожилые люди. Тем не менее, она села между Гуннаром и Биргиттой и обняла родителей. Хельга слушала размеренные разговоры Гуннара и его соседей, и должно быть задремала, так как когда проснулась, то увидела, что люди разошлись спать, а она сидит совсем одна, прислонившись к дерновой стене дома, укрытая толстым тёплым плащом из оленьих шкур, который показался ей незнакомым.

Луна опустилась ниже и теперь Хельга сидела в тени дома, лёд фьорда тускло поблёскивал в лунном свете. Там, где люди катались на коньках и оставили бороздки на льду, сияли лунные блики. Хельга вытянула ноги и принялась растирать затёкшие мышцы, и тут из-за угла дома появились двое. В лунном свет она увидела, что это Колльгрим и Сигрид Бьёрнсдоттир.

— Братец! Пожалуйста...
Но они не услышали её голоса и повернули в другую сторону, хотя Хельга слышала их отчётливо.
— Нет, Колльгрим Гуннарссон, — воскликнула Сигрид, смеясь, — если их будет всего шесть, значит у меня совсем ничего не будет, потому что я по уши влюбилась в меховую шапку твоей сестры и вижу, чтобы сшить такую же, нужно десять или даже больше.
Она замолчала, а потом продолжила:
— Вот взгляни, я сдержала своё обещание. Я принесла тебе не круг сыра или вяленое мясо. Я отдаю свои ножницы, их сделали в Англии и ими владела моя приёмная бабушка, когда пришёл корабль Торлейфа. Эти ножницы покрыты серебряной насечкой, вот посмотри их на свету.

Она вынула их и показала Колльгриму, но тот рассмеялся и сказал:
— И в самом деле, что же мне делать с твоими ножницами?

— Мне всё равно. Можешь отдать их своей сестре или расплавить, потому что ручки из чистого серебра. Но я заполучу шкурки, которые ты мне обещал.

— А чем же ты тогда будешь резать нить без своих ножниц?

— Что же, я перекушу нить, как обычно делают женщины скрелингов. Неужели ты думаешь, что дом законоговорителя так беден, что у нас есть всего лишь одни ножницы?
Хельге казалось, что её голос журчал в лунном свете словно ручеёк на камнях. Колльгрим смеясь попятился, а Сигрид его преследовала. Хельга заметила, что дочь законоговорителя имеет определённые намерения на его брата, хотя сам он этого не видел. Колльгрим споткнулся в сугробе и, расхохотавшись, поднял руки.
— Забирай их все, — сказал он, — в моём тюке двенадцать или тринадцать шкурок. Я не желаю, чтобы ты подумала, что я хочу облапошить тебя, лучше уж я дам тебе гораздо больше, чем получу взамен. И в самом деле, не зря люди говорят, что ты настырное дитя!

— Значит люди говорят, что я — дитя?

— На самом деле я не знаю, что они говорят, потому что я не могу знать, но если даже они не говорили этого, то должны, потому что я ещё не встречал такой неуступчивой девушки, как ты.

— Значит мы договорились и должны заключить сделку прямо сейчас.
Она вручила ему ножницы.
— Теперь они твои и я больше не притронусь к ним.
Рука Сигрид скользнула по рукаву Колльгрима и крепко вцепилась в его руку. Наконец, эти двое ушли.
Хельга поднялась и стала отряхивать платье, тем временем из-за угла показался Гуннар.
— Значит ты проснулась, — сказал он, — твоя мать только что подложила для тебя кое-какие меха в спальную нишу Йоанны. Я уж думал, что мне придётся нести тебя в постель, как я часто делал, когда ты была ещё ребёнком. Йоанна уже уснула.
И Гуннар рассказал ей что она пропустила катание на коньках и не услышала рассказчиков историй, но Хельга не сказала отцу ни слова о Колльгриме и Сигрид Бьёрнсдоттир. На следующий день она не могла ни о чём думать, кроме как о горящем желанием взгляде Сигрид Бьёрнсдоттир и о её крепкой хватке, когда она вцепилась в рукав Колльгрима. Эти мысли смущали её когда Йон Андрес Эрлендссон находился поблизости, так что она старалась избегать его до самого конца праздника, который закончился на третье утро.

Вернувшись на Хутор Гуннара, Хельга убедилась, что Колльгрим ничуть не дорожил своим новыми ножницами, сначала они лежали без дела, а потом он забросил их в один из сундуков, будто они ему мешались. Ей показалось, что этим он унизил Сигрид Бьёрнсдоттир, хотя об этом знала лишь Хельга. После рождественского пира Колльгрим много охотился, так что постоянно приносил то зайцев, то куропаток, и с их стола никогда не пропадало мясо. Он ходил на охоту почти каждый день, а бывало и ночами. Иногда он наведывался в спальную нишу к Элизабет Торольфсдоттир и покидал постель работницы очень весёлым.

Однажды, во время Великого Поста с Хутора Кетиля пришёл работник, он принёс несколько сыров и отдал их Хельге. Работник сказал, что Колльгрим с Хельгой переехали на Хутор Гуннара довольно поздно, и поэтому не успели заготовить достаточно летнего овечьего молока. Парень очень стеснялся, и чувствовал себя неуверенно, так как было заметно, что он не привык к учтивым словам. Хельга поблагодарила его, и он ушёл. Она вернулась в дом и рассмотрела эти сыры. Они выглядели довольно неказисто, и Биргитта посчитала бы их дурно сделанными. Хельга долго сидела и смотрела на них, будто бы желала увидеть в сыре некое знамение.

Когда Бьёрн Болласон вместе со своими домочадцами вернулся в Соларфелл, Сигрид сразу же пошла к Маргрет Асгейрсдоттир, которая не поехала на праздник и оставалась дома. Сигрид показала ей лисьи шкурки и сказала:
— Их добыл для меня твой племянник Колльгрим Гуннарссон. Он показался мне симпатичным парнем, у него большая усадьба и он знаменит многими способностями. Говорят, что его отец умеет читать и писать, совсем как священники, а его старшая сестра женилась на приёмном сыне самого великого человека, который только посещал Гренландию. А другая его сестра — пригожая и спокойная девушка, которая любит хорошо принарядиться. Мне кажется, что такой мужчина для меня более подходящая партия, чем какой-то там парень из Херьёльфснеса.

На следующий день, когда они обе сидели за шитьём, Сигрид снова завела этот разговор, и тогда Маргрет сказала:
— А не лучше ли тебе поговорить об этом с Бьёрном Болласоном? Он может тебе сказать по этому поводу гораздо больше, чем я. К тому же он больше расскажет о том, о ком ты думаешь, ведь я ничем не могу помочь тебе в этом деле.

— Моему отцу всё равно как сверкают глаза Колльгрима, или как он хохочет, когда я смеюсь, или какой он высокий, или как ловко развязывает узлы своего тюка со шкурками. Мой отец предпочёл бы услышать от меня, что Колльгрим Гуннарссон ведёт себя так же, как и другие влиятельные мужчины.
Она весело рассмеялась.
— Но на самом деле он не похож на остальных мужчин, и поэтому они скорее будут держаться подальше от него, а он от них.

— Моя Сигрид, мне кажется, ты будешь счастлива, если найдёшь себе преуспевающего, весёлого и работящего парня, что владеет широкими лугами и многочисленными стадами, у которого много друзей, которые его любят и ценят.

— А разве в наши дни ещё остались гренландцы, о которых можно так сказать? Отец так и не смог найти никого, кто походил бы на него самого. И даже мои братья в присутствии Бьёрна Болласона стоят, разинув рты, и восхищаются им больше, чем другие люди. А Колльгрим держится особняком среди остальных гренландцев, так же, как и ты. И хотя ты уже пожилая женщина, но всё ещё держишь спину прямо и двигаешься легко, словно молоденькая девушка. Гуннар Асгейрссон больше похож на сына своей собственной жены, и напоминает старшего брата Колльгрима.

— Поверь, внешность порой бывает обманчива. Неверный муж выглядит точно также, как и красивый жених, хотя это один и тот же человек.
Услышав это, Сигрид Бьёрнсдоттир отложила своё шитьё и взглянула на Маргрет, плотно сжав губы. Маргрет поняла, что девочка твёрдо решила добиться своей цели.
— Мы, выходцы из Хутора Гуннара — невезучее семейство.

Сигрид встряхнула своими волнистыми локонами и рассмеялась:
— Зато мы в Соларфелле самые везучие.
На этом их разговор на эту тему закончился. Сигрид сшила себе просторную и очень длинную шапку, которая ниспадала ей на плечи и спину, достигая подола платья. Она сшила шкурки особым образом, так что голубоватые лисьи меха образовывали узор на подобие елочки на её плечах и голове, чем она очень гордилась.

***
Наступила весна, лёд во фьордах вскрылся, пришло время охоты на тюленей, и провидец Лар, как его шутливо прозвали люди, во всеуслышание заявил что ему приснился сон в котором сам Святой Николай заявил ему, что законоговорителя Бьёрна Болласона следует выбрать королём Гренландии, поскольку король Норвегии, по словам Святого Николая, сгорел в большом пожаре вместе со своим потомством. Голову Бьёрна нужно увенчать короной из моржового бивня, а на царство его помажет новый епископ, которого вскоре пошлёт им на столь долгожданном корабле новый Иерусалимский Папа. И всё же гренландцы считали провидца Лара необычайным человеком, потому что он не прекращал свои речи, хотя ему и угрожали, а потом и избивали, а он лишь тяжело вздыхая, настойчиво продолжал, ведь ему всегда было что рассказать людям. Этой весной тюленья охота выдалась не такой удачной, как в прошлые годы и из-за этого люди были обеспокоены и озлоблены, и обвиняли в неудаче Лара.

После окончания охоты на тюленей слова Лара дошли до ушей Бьёрна Болласона, и он отправился в Гардар, где долго беседовал со своим другом, преподобным Эйндриди Андрессоном, но впоследствии он мало что мог сказать по этому поводу, возможно потому, что их первая встреча с Ларом прошла неудачно. Тем не менее, Лар продолжал вести свои привычные речи, всё лето рассказывая истории по всей округе Братталида. Он предсказал, что однажды летом придёт корабль, на котором прибудут и мужчины, и женщины, числом около тридцати человек.

Также этим летом Эйвинд Эйвиндссон сломал ногу в холмах над церковью Дюрнеса и пролежал на открытом воздухе три дня и умер. Его дочь, Анна Эйвиндсдоттир сообщила эту новость Маргрет, и та очень расстроилась, потому что Эйвинд по мере своих возможностей не забывал навещать её в Соларфелле. Его руки и плечи сильно скрутило болезнью, он страдал от болей в костях, но, тем не менее продолжал храбриться, он презирал свою боль и телесные недостатки, и, как и прежде, очень любил поговорить. Маргрет казалось, что о все смотрели на него свысока, и возможно, она сама тоже. Скоро должен был начаться тинг, и обитатели Соларфелла готовились показать себя там с самой лучшей стороны.

В этом году Гуннар привёз на тинговый луг Братталида новый шатёр, потому что его белые оленьи шкуры превратились в лохмотья, хотя он бережно заботился о них. В этот раз он сшил оленьи шкуры вместе с полотнами вадмала, и шатёр получился не таким нарядным, как рассчитывал Гуннар. Однако, когда он огляделся вокруг, то убедился, что шатры гренландцев выглядят ещё хуже, примерно так же, как и их одежда. Многие люди даже не задумывались как-то украсить или разнообразить свои наряды, — немного тесьмы тут и цветная полоса здесь и ничего более. Когда Гуннар раскладывал свои припасы внутри шатра, к нему пришёл Торкель Геллисон вместе с сыном. Гуннар обернулся поприветствовать своего родственника и заметил, что Торкель совсем осунулся, а с тех пор, как он устроил пир на Рождество, очень постарел. Гуннар сказал:
— Похоже ты принёс недобрые новости.

— Да, — сказал Торкель, — но они не хуже тех вестей, что я сообщил тебе ранее, ведь то были поистине ужасные новости.

— Значит Офейг объявился в Ватнахверфи. Если он что-то сделал с Хельгой, скажи мне прямо.

— Нет, пока он ошивается ближе к Хутору Хестура. Он заставил одного фермера приютить и кормить его. Помнишь Арнкеля Торгримссона и его жену Альфдис? Так вот, его появление там не сулит ничего хорошего.

— Я видел их.

— Они беззащитны перед таким парнем как Офейг. А ещё он похаживает к его жене. Их соседи — робкие люди, и ничем не могут помочь.

— Ты услышал эти новости от самого Арнкеля?

— Нет, от его двоюродного брата, который не так давно послал туда работника, потому что сам боится. Арнкель и его жена делают вид что всё хорошо, но на самом деле они очень напуганы.

— Я говорил тебе, что Офейга надо было так или иначе объявить вне закона, и как можно быстрее. Со всем уважением к тебе и сожалением к твоему несчастью, я всё же скажу, что ты зря не добился от Йона Андреса Эрлендссона объявления иска. Люди поговаривают, что Йон Андрес хочет прослыть уважаемым человеком.

— Я говорил с Йоном Андресом по этому поводу, но у него свои мысли насчёт Офейга. Он не поддаётся, не даёт ответа и не хочет заявлять иск, хотя и ведёт себя достаточно учтиво.

— Значит фермерам следует собраться и подойти к нему здесь, на тинге, и он должен показать, как уважаемый человек ведёт дела и выполняет долг перед соседями. Сам я не пойду с тобой, но поговорю с остальными. А ты сходи к Бьёрну Болласону или Рагнлейфу Ислейфссону, ведь он — самый влиятельный фермер из округи Братталида.
Таким образом они приступили к поиску сторонников, и это заняло остаток первого дня тинга.

Однако, найти поддержку оказалось не так легко, как считал Гуннар, поскольку то был случай, каким бы явным не казалось зло, люди не желали касаться его, чтобы искоренить раз и навсегда. Много препятствий стоит на этом пути, и самое серьёзное — люди не хотят делать то, к чему не имеют привычки. Утром второго дня вокруг Торкеля собралось двенадцать человек, готовых идти к Йону Андресу Эрлендссону, и вот их имена: Болли Бьёрнссон — старший сын законоговорителя, которому совсем недавно отошла усадьба Хоскульда в Дюрнесе; Арни Магнуссон — зажиточный фермер из Ватнахверфи, сосед и друг Торкеля; Озур Осмундссон — пасынок Рагнлейфа Ислейфссона и сын Осмунда Тордарсона, предыдущего законоговорителя; сам Рагнлейф, хотя он уже одряхлел и сгорбился, его донимали боли в костях; Барди Хельгасон — сосед Арнкеля; его брат Эйольф Хельгасон; Скегги, сын Торкеля; Хрольф — брат Йоны Вигмундсдоттир. И ещё четверо фермеров из Хвальсифьорда, в их числе Хакон Харальдссон, ближайший сосед Гуннара.

Шатёр Йона Андреса Эрлендссона оказался довольно просторным и удобным, хозяин пригласил гостей пройти внутрь и предложил им перекусить. Когда они отказались, он сказал:
— Должно быть, вы пришли потолковать со мной об Офейге. Ведь лишь об этом Торкель желает говорить со мной.
И он улыбнулся.

Рагнлейф Ислейфссон сказал:
— Это правда, что Офейг беспокоит нас, но у нас есть более важная тема для обсуждения. Мужчина, который не может постоять за себя, когда кто-то нанёс ему ущерб, показывает что он невысокого о себе мнения.

— Я высокого мнения о себе, как и о своей матери, но всё же мне кажется, что именно я больше виноват в её смерти.

— Ты был готов схватить Офейга или даже прикончить его, когда ты и твои люди окружили Хутор Гуннара и убили Эйнара Марссона.

— В гневе люди готовы совершить такие поступки, о которых впоследствии горько жалеют. Я очень сожалею о гибели Эйнара, моего товарища и доброго друга. Мне очень жаль, что я причинил людям столько вреда и неприятностей в былые годы, хотя тогда мне всё это казалось забавой. Я жалею о том, что от моих рук или от рук моих друзей пострадали люди. Я покончил с прошлым и больше не доставляю никому неприятностей.

— А теперь Офейг разгуливает среди тех людей, и они вынуждены терпеть его, поговаривают, что он злоупотребляет их гостеприимством и даже пристаёт к женщине.

— Возможно это так, а может и нет. Мне кажется, что Офейг дурно воспитан и имеет злобный нрав, но и в этом случае ему нужно как-то жить. Возможно, его отец позаботится и заберёт его, или подыщет ему заброшенную ферму по соседству. И это дело не кажется мне настолько серьёзным, как вы его себе представляете. Я не понимаю почему должен согласиться с вами, вызвать Офейга и подать против него иск на суде. Да, мой отец любил просутяжничать, но ничего хорошего из этого не вышло. Мне кажется, что такие дела на тинге всегда заканчиваются последующими драками или убийствами, и так было всегда.

Рагнлейф сказал:
— Было время, когда королевский наместник занялся бы этим делом, но теперь мы вынуждены позаботиться об этом сами.

Йон Андрес ответил:
— Я смотрю на это дело совсем по-другому, нежели ты.
Болли Бьёрнссон покраснел от гнева и сказал:
— В этом деле нет отдельной комнаты для каждого человека, чтобы он смотрел оттуда по-своему. Преподобный Полл Халльвардссон сказал бы, что гренландцы слишком своенравны даже для их собственного блага.

Тогда высказался Торкель:
— Сдаётся мне что последствия этих обсуждений и сомнений будут очень горькими, и мы с сожалением вспомним об этом. Но я убедился в том, что хозяин Хутора Кетиля считает себя выдающимся человеком и гордится своими смелыми взглядами. И мы не в силах изменить его мнение никакими уговорами.
Гости встали и вышли из шатра Йона Андреса. Затем они принялись обсуждать друг с другом, что можно сделать с Офейгом, если против него всё же не будет заявлено иска. Но не все были готовы пойти по этому пути, или, по крайней мере, дать понять остальным что они готовы продолжать.

Торкель вернулся в шатёр Гуннара и сообщил ему что лис обратился в ягнёнка, и что он сам был готов увидеть нимб над головой парня или как на его шее появится костяной амулет с буквами "О.Г.Х.Н."
— Короче говоря, — кое-кто, живущий на Хуторе Кетиля отказался заявить иск, так что скоро мы увидим, как в Гардаре расцветёт виноград.
Торкель казался очень расстроен. А после того, как он ушёл, случилось невероятное событие — в шатре Гуннара появился Йон Андрес Эрлендссон вместе со своими знакомыми — зажиточными фермерами из Ватнахверфи, и попросил руки Хельгу Гуннарсдоттир.

Гуннар пригласил гостей в шатёр и предложил им присесть. Вместе с Йоном Андресом пришло семь человек, всех их Гуннар хорошо знал, когда жил в Ватнахверфи, или же знал их сыновей. То были люди, которые завидовали богатству Асгейру, им доставило особое удовольствие обсуждать новость о том, что Гуннару пришлось покинуть свою усадьбу. Или ему всего лишь так казалось. И хотя они сидели и улыбались, как и подобает людям, что пришли поговорить о браке, их улыбки казались Гуннару насмешливыми и лживыми, их вид вызывал в нём болезненное чувство стыда, которое он не испытывал после переезда в Хвальсифьорд. Именно эти люди развлекались, повторяя стишки Кетиля Невезучего, направленные против Маргрет Асгейрсдоттир. А Кетиль Невезучий крепко держался за Эрленда Кетильссона во всех тяжбах против Гуннара и сплетничал об обитателях Хутора Гуннара при любой возможности. И теперь один из этих людей сказал Гуннару:
— Друг мой, невежливо молчать, когда хозяин такой большой усадьбы как Хутор Кетиля и ещё нескольких ферм, делает такое предложение.

Гуннар сказал:
— Однако, я должен немного поразмыслить. Я совсем не ожидал такого предложения.

— Но девушка уже давно выросла из подходящего возраста для брака. Разве можно тут ещё о чём-то задумываться?

Вмешался Йон Андрес:
— Что же, у каждого свой склад ума, и мне кажется разумным дать ему хорошенько подумать, и не стоит отвлекать и раздражать его.
Гости сидели и молчали довольно долго. Гуннар посмотрел на Йона Андреса и убедился, что не лишился своего навыка, который выработал ранее, а именно умению противостоять магии Колльгрима, его мнимой невинности и обаянию, которое сияло словно огонь или звёзды. И если бы Хельга увидела в своём брате что-то неприглядное, то Гуннар даже не мог представить, что бы тогда случилось. Друзья Йона Андреса пристально разглядывали его без тени смущения. Гуннар отвернулся от них и вспомнил об обидах нанесённым ему и его отцу Эрлендом, и даже самим Кетилем, если верить старым историям. Йон Андрес сказал:
— Старик, я вижу, ты хмуришься. Должно быть, ты вспоминаешь о былом. Мне кажется, все прошлые обиды стоит похоронить и забыть о них, потому что мне и вправду очень совестно за грехи моего отца, и за свои собственные тоже.
Остальные заулыбались и одобрительно закивали в ответ на его слова.

— Нет, — сказал Гуннар, — я думаю о будущем, так как одно дело всё ещё остаётся незаконченным, и из-за этого много людей подвергается опасности, и мне кажется неразумным затягивать с ним.

— Я уже говорил об Офейге столько раз, что каждый раз меня клонит в сон от скуки из-за этих разговоров.
И несмотря на то, что Йон Андрес говорил спокойно, Гуннар заметил, что парень вспыхнул от гнева. Гуннар тоже рассердился, он отвернулся от гостей и сказал:
— Обычно я предпочитаю, чтобы такие вопросы решала сама девушка. Но в этом случае я без колебаний отклоняю твоё предложение.
Гости встали и вышли из шатра. Очень скоро новости об этом брачном предложении и последующем отказе разлетелась по всему тинговому лугу. Люди посчитали Гуннара неудачником, которым, впрочем, он всегда и был. И в тот же вечер тинг завершился и все разъехались по своим районам.

***
Позже, тем же летом Колльгрим охотился вместе с несколькими мужчинами и они начали подшучивать над ним, попрекая за отвергнутое его отцом предложение о браке Хельги, и тогда Колльгрим ответил:
— Разве девушка будет счастлива променяв хорошую ферму на бедную?
На самом деле он ничего не знал об этом предложении.
Охотники рассмеялись и один сказал:
— В первый раз слышу, чтобы Хутор Кетиля назвали бедным.
Колльгрим ничего не ответил, вскоре охотники поделили добычу и разошлись по своим фермам. Колльгрим вернулся на Хутор Гуннара мрачный и молчаливый, и в этот раз не поприветствовал Хельгу с обычной радостью. Хельга выставила перед ним густую похлёбку, но после нескольких ложек он оттолкнул от себя блюдо, пролив немного на столешницу. Сестра села рядом на скамью и запустила пальцы в его шевелюру. Она сказала:
— Сдаётся мне, что ты приуныл, братец, хотя этим летом наши дела идут хорошо. И наш отец не сможет сказать, что мы тут бедствуем.

— Я и не думал о нашем отце.

— Возможно ты думал о нашей матери. Она...

— Нет, я не думал и о нашей матери.
Колльгрим встал и вышел из дома, а когда Хельга вскоре вышла за ним следом, то увидела брата за оградой домашнего луга, он стоял и смотрел куда-то вдаль. Она уже начала опасаться, что им стоит приготовиться к его редким припадкам, когда он впадал в ступор или становился беспомощным. Хельга обратилась к молитвам, которые повторяла в этих случаях, чтобы вернуть его в чувства, и чтобы он никому не навредил в этом состоянии, и в первую очередь себе, и чтобы у неё хватило терпения пережить этот припадок, если он будет продолжаться достаточно долго. Она отправилась в маслобойню и окликнула Элизабет Торольфсдоттир, а затем сказала ей:
— Мне кажется, наш Колльгрим очень недоволен своей последней охотой. Нам не стоит бояться, но мы должны быть сильными, если придётся. Ступай в дом и выбей как следует всё тряпьё из своей спальной ниши, принеси туда кое-каких успокаивающих трав, а заодно возьми гребень, расчеши волосы и укрась их чем-нибудь. Возможно, это упокоит его.

Элизабет сделала всё, что её попросила Хельга, и теперь выглядела очень привлекательно. Хельга вручила ей блюдо с кусочками вяленого мяса и отправила девушку к стоящему поодаль Колльгриму. Но брат отказался от еды, казалось, он не обратил внимание на прелести девушки, и Хельга не на шутку испугалась. Через некоторое время Хельга, Элизабет и их работник отправились спать, и Хельга долгое время лежала не смыкая глаз, но так и не услышала, как Колльгрим вошёл в дом, и в конце концов уснула. Точно также Колльгрим вёл себя два или три дня, так что Хельга уже ждала, что он вот-вот разрыдается. На третий день, сидя за столом за утренней трапезой, Колльгрим посмотрел на сестру и сказал:
— Хозяин Хутора Кетиля сделал брачное предложение твоему отцу.
И он пристально посмотрел на Хельгу, так что она даже выронила из рук ложку. Колльгрим продолжал:
— И мне кажется, ты не прочь чтобы он украл тебя отсюда, хотя жизнь в другом доме вряд ли покажется тебе лучше, чем здесь. Но женщины так слабы и их довольно легко обмануть, так что мы совершаем ошибку, доверяя им.

Хельга ответила:
— Это брачное предложение ничего не значит для меня, и я впервые о нём слышу. А если наш отец отказал, то мне кажется, что и нам не о чем беспокоиться.

— Значит ты не разговаривала с тем парнем, пока я был на охоте?

— Когда ты уезжаешь на охоту, мне некогда поболтать даже с работниками.

— Но ты всё же думаешь о нём.

— Нет Колльгрим, ты слишком суров ко мне.

— Но ты хотела бы выйти замуж. И я уверен, ты желаешь, чтобы тебя покрыли как кобылу.

Хельга потеряла дар речи от изумления, потому что Колльгрим никогда не говорил ей таких слов, у неё даже перехватило дыхание. Он сказал:
— Вот видишь, я говорю о том, что у тебя на уме. Ты думала, что умеешь скрывать свои мысли, но это не так.

— Мой дорогой Колльгрим, я никогда не слышала от тебя таких жестоких слов.

— Но ты думаешь сбежать от меня.

— Десять лет подряд отец подумывал взять меня на тинг в надежде подыскать мне мужа. Женщина всегда должна помнить что рано или поздно покинет свой дом.

— Я вижу, что ты пытаешься обмануть меня, но если ты мне друг, — скажи, что у тебя на уме.

— Нет, Колльгрим, я больше тебе ничего не скажу.
И после этого Хельга целых шесть дней не разговаривала с братом. На седьмой день разразилась буря и ветром повалило несколько сушильных жердей для мяса, так что все жители Хутора Гуннар вышли на улицу и начали заново устанавливать жерди, и во время этой работы Хельга с Колльгримом обменялись несколькими словами. Хельга пожалела о своём жестокосердии и сказала:
— Брат мой, каждый день, когда я не разговариваю с тобой, — печальный день для меня.

— Тогда скажи о чём ты думаешь и признайся, чем же ты так ободрила владельца Хутора Кетиля.
И Хельга поняла, что брат продолжает гневаться на неё, и плотно сжала губы. Примерно через день Колльгрим снова ушёл, так как настало время осенней охоты на тюленей. Теперь она занималась уборкой в кладовых, чтобы освободить место для мяса и тюленьего жира — добычи, которую должен был привезти Колльгрим. И тогда же она стала задумываться об Йоне Андресе Эрлендссоне, и эти мысли стали посещать её так часто, что она не могла от них избавиться. Хельга помнила его внешность в мельчайших деталях, хотя и видела его всего несколько раз. В последнее время она боялась прямо смотреть на него, но всё равно украдкой поглядывала, потому как отчётливо помнила его длинный красный плащ и замысловатые узоры на его сапогах. Она помнила его лицо, более узкое и заострённое, чем лица её родственников, широкий и гладкий лоб, и пышные вьющиеся тёмные волосы. Когда Йон Андрес становился серьёзен, его лицо приобретало особую форму — сильно выделялся лоб, а когда он неожиданно улыбался, его лик становился пропорциональным, а улыбка — широкой и белозубой. То, что она вспомнила все эти подробности, усиливало её чувство вины, вызванное обвинениями Колльгрима. На протяжении всей осенней охоты на тюленей она чувствовала себя такой несчастной, и впервые в жизни её обязанности казались ей столь обременительными, что так и хотелось всё бросить. Элизабет Торольфсдоттир тоже ходила в унылом настроении, так как Колльгрим пару раз грубо говорил с ней перед своим отъездом. Дни тянулись очень медленно.

Охота на тюленей прошла успешно, хотя охотники испытывали большие неудобства из-за проливных дождей, которые лили каждый день, так что люди злились друг на друга по любому поводу. А ещё их раздражало присутствие провидца Лара. Казалось что ничто не могло заставить его умолкнуть, а враждебность людей к нему лишь подстёгивала его, поскольку по его словам, великая благодать Господа нашего Иисуса Христа сошла на него, и чем больше люди обижали Лара, тем большую благодать он чувствовал в себе. Бьёрн Болласон принял участие в этой охоте, но сторонился Лара, да и сам Лар старался держаться от него подальше, хотя имя законоговорителя и его предназначение стать королём Гренландии не сходило с уст провидца. И вот что Лар рассказал на этот раз. На корабле прибудут новый епископ и тридцать исландцев, они займутся тем, что будут выискивать и среди гренландцев Дьявола, который внешне ничем не отличается от обычного человека, но своей дьявольской натурой сбивает их с праведного пути. Прибывшие постараются уничтожить этого человека, а именно сожгут его на костре, такое наказание в последний раз применялось в Гренландии во времена короля Сверрира. Женщины на том корабле будут невероятно красивы и благочестивы, и приведут гренландцев к святости. Письма, что привезёт новый епископ от Иерусалимского Папы, будут написаны золотом на алых пергаментах особыми буквами, которые сможет прочесть любой даже самый безграмотный человек, а не только те, кто обучался чтению. Лар утверждал, что эти новости сообщила ему некая святая, именуемая Святой Екатериной Ксандербургской, которая явилась ему стоящей на огромном вращающемся колесе из света, это случилось летней ночью, после вечерней трапезы. Многие ничего не слышали о такой святой, другие же сказали, что словам святых женщин не стоит верить, но остальные очень впечатлились столь подробными деталями в рассказах Лара. Простым фермерам наоборот нравилась компания провидца. По словам Лара, до прибытия исландского корабля у гренландцев больше не будет такой охоты на тюленей, как прежде.

Гуннар тоже отправился на тюленью охоту и решил одолжить лодку своим соседям из Хвальсифьорда, а сам пойти вместе с Колльгримом на его лодке. Гуннару показалось, что дождь очень раздражал Колльгрима, он говорил мало, и довольно резко. Люди считали Гуннара неважным отцом, так как тот молча терпел гнев своего сына и не порицал его, и так было всегда. Для своего возраста Гуннар был никудышным охотником на тюленей, но по новому закону в охоте должен был участвовать мужчина от каждой фермы, а Колльгрим сейчас обзавёлся собственной. Колльгрим фыркал на неловкость отца и кричал на него, называя его болваном, за то, что Гуннар выронил копьё и оно утонуло. Гуннар промолчал, но за вечерней трапезой взял сына за локоть и отвёл его подальше от остальных. Гуннар был всё ещё крепок, его ничуть не беспокоила ломота в костях, и к тому же он на пол головы возвышался над сыном. Он сказал:
— Люди с удовольствием распускали о нас дурные сплетни долгие годы, и многие считают, что я плохо воспитал тебя как мужчину. Но теперь я вижу, что люди злятся на нас из-за того, что мы вносим разлад в общую работу. И я советую тебе, сын мой, сдерживать себя хотя бы на время охоты. А после ты можешь подраться со мной, если захочешь, и мы сделаем всё, чтобы у тебя была эта возможность. Ну а если мы сейчас начнём спорить и браниться друг на друга, то окажем себе мало чести.
И он так крепко сжал локоть Колльгрима, что тот чуть не вскрикнул от боли. Колльгрим сказал:
— Сдаётся мне, что ты всё же отдашь мою сестру нашему врагу.

— Я отклонил его предложение, почти не задумываясь. И ничуть не жалею об этом.

— И несмотря на это ты изменишь своё решение, невзирая на то, как я к этому отношусь, ведь ты всегда пытался помешать мне.

— Нет, мой Колльгрим. Я просто старался держаться поближе, вызывая при этом как можно меньше беспокойства. Отдохни как следует, и сам увидишь, как будешь об этом лучшего мнения.

— А почему это замыслы о замужестве моей сестры стали темой всеобщих разговоров прежде чем я узнал об этом?

— Разве ты присутствовал на тинге, когда было сделано это предложение? И разве с тех пор мы виделись? И ты не постучался в дверь нашего дома, как бывало раньше.

— Люди посмеялись над моим неведением и посрамили меня.

— Ну что же, это любимое занятие гренландцев — сначала высмеять друг друга, а потом устроить из-за этого драку.

— Мне кажется, что мой дом вполне подходит моей сестре, и она счастлива там.

— И тем не менее, если я получу подходящее брачное предложение, я поступлю как обычно — предоставлю право выбора ей.
После чего они вернулись к пище и чувствовали неприязнь друг к другу, хотя остальные охотники этого не заметили.

***
Наступила осень и люди на ферме занимались своими делами, хотя отношения между Колльгримом и Хельгой уже не были такими тёплыми как прежде, но на виду у работников они общались друг с другом учтиво. Однажды уже после первого снегопада, когда снег стал жёстким и покрылся твёрдой коркой, Хельга обнаружила, что в их стаде не хватает пары хороших овец, и испугалась, что животные потерялись. Так как Колльгрим ушёл из дома охотиться на куропаток, Хельга взяла с собой работницу Элизабет Торольфсдоттир, к которой она относилась с большой симпатией, они надели лыжи и вдвоём поднялись на холмы. Выдался ясный и холодный денёк, и Хельга с удовольствием покинула душный и задымлённый лампами на тюленьем жире дом. Ей казалось, что Элизабет Торольфсдоттир добрая девушка, но часто впадает в уныние, и поэтому ей иногда требовалась поддержка, так что Хельга завела с ней разговор и стала её расспрашивать. Но овец нигде не было видно, и Хельга тоже приуныла, она подумала, что их, должно быть их украли, это были рослые и здоровые животные. Поискав ещё немного, Хельга остановилась, расстелила на снегу плащ и достала из своей сумы кое-какую снедью. Солнце сияло на снегу, и она не мёрзла в платье и шали. Элизабет разделила еду пополам и завела разговор о плетении полотна, над которым она работала вчера.
— Мне кажется у меня ничего не выйдет, — сказала она, — и как бы я ни старалась считать, всё равно находятся какие-то лишние нити справа. Но, тем не менее, у сестры моей матери в Хвальсифьорде есть платье из такого полотна, и ткань очень плотная. Когда она надевала то платье, то казалась в нём такой роскошной и важной женщиной, хотя его выкрасили обычными цветами — грязно-зелёным и коричневым. Я всё удивлялась, как так у неё получилось.
Она тяжело вздохнула и подняла блюдо с вяленым оленьим мясом.

Хельга сказала:
— Вот бы найти где-нибудь ярко-красный краситель, но обитатели Хутора Гуннара никогда не носили красное. Моя мать говорила, что цветную одежду любят носить жители Братталида, которым всё равно, смотрят ли на них или нет, они просто занимаются своими делами.

— В Хвальсифьорде жила одна семья, они носили одежду красивого голубого цвета, но для получения краски требовался немалый труд. Поговаривали, что они получали этот цвет из морских раковин. И тем не менее, я мечтаю о ярком синем цвете. Этот цвет хорошо сочетается со светлыми волосами, такими как у тебя или у меня.

Хельга спросила:
— Ты думаешь о других людях в других странах, которые носят яркую одежду каждый день? Я иногда думаю о моей сестре Гуннхильд, которая уехала вместе с Бьёрном Эйнарссоном и его приёмным сыном Эйнаром. Когда они уезжали, ей подарили жёлтое платье цвета лютиков.

— А почему это чужестранцы одеваются ярче гренландцев? Я не слыхала об этом раньше. Ты думаешь, что твоя сестра носит это платье каждый день?

— Иногда она одевает лиловый, иногда зелёный, а порой и небесно-голубой, или тёмно-синий цвет ночного неба, а может быть красный или золотистый, или вообще какое-то из её платьев окрашено всеми этими цветами одновременно. Такой я вижу её во сне.

— Что-то подобное говорят о Деве Марии.

Хельга взяла кусочек мяса, задумавшись о Гуннхильд, и она так увлеклась этими мыслями, что совсем не заметила, как к ним подошли несколько лыжников. У неё перехватило дыхание от удивления, так как она ощутила присутствие рядом Йона Андреса Эрлендссона за мгновение до того, как оглянулась на него.

Он сказал:
— В другой раз я залюбовался бы этим прекрасным зрелищем, увидев как вы отдыхаете на склоне холма, но не сейчас. Поговаривают, что по округе бродит Офейг.

— Мы ищем наших двух потерявшихся овец, — сказала Хельга.

— Вы не найдёте их на холмах, — сказал Йон Андрес. Хельга заметила, что он вооружён коротким топориком, на спине арбалет, на поясе небольшой нож. У двоих его работников были при себе дубинки, а у третьего — топор. Когда она взглянула на него, то с облегчением увидела, что он почти не смотрел на неё. Его щёки над бородой покраснели от долгого пребывания на под солнцем на снегу. Она приложила ладони к своим щекам и сказала:
— Я слышала, Офейг Торкельссон где-то на юге Ватнахверфи.

— Его там больше нет, и он оставил там подарки в память о себе.
Он сказал это так мрачно, что Хельга побоялась спросить, что бы это могло значить. Йон Андрес взглянул на неё. Она спросила:
— Подарки?

— Труп Арнкеля Торгримссона лежал на бездыханном теле его жены Альдфис в непристойной позе, так как Офейгу нравится не только убивать, но и осквернять.
Йон Андрес пристально посмотрел Хельге в глаза, пока она не отвела взгляд. Но несмотря на растерянность и ужас от известий об Офейге, она отчётливо рассмотрела его лицо и цвет его глаз, так что позже никак не могла выбросить его образ из головы. Йон Андрес помог Хельге подняться, встряхнул её плащ, а затем он и его спутники проводили женщин до Хутора Гуннара. Он посовещался со своими работниками и оставил одного на Хуторе Гуннара до тех пор, пока не вернётся Колльгрим.

Что касается Колльгрима, то он уходил из дома с оружием, либо на лодке, либо на лыжах, и каждый день его манило всё дальше и дальше, потому что он был из тех людей, о которых говорят, что их ведут глаза, а не мысли. Он никогда не говорил Хельге, когда вернётся, так как сам не знал этого. В этот раз он ходил на лыжах возле Эйнарова фьорда, потом по безлюдным холмам в окрестностях Гардара. Он наловил в силки много куропаток и нёс их в большом кожаном мешке. Его сильно отвлекали думы о Хельге как о жене его врага, так что в итоге эти назойливые мысли сыграли с ним злую шутку — он шёл над высоким берегом Эйнарова фьорда, поскользнулся, и, чтобы не свалиться с обрыва, был вынужден бросить свой мешок со всей добычей. Колльгрим часто и помногу ходил на лыжах, и поэтому всё же смог удержаться на ногах. На самом деле склон был довольно крутой, и он увидел, как мешок кувырком скатился вниз, ударился о камни, из мешка выскочили птицы и словно живые разлетелись в стороны.
— Очень скоро, — громко сказал он, — новости об этом не на шутку напугают мою мать, ибо она увидит в этом знамение, что мы всё потеряем, хотя я тоже так думаю.
Он пошёл дальше по гребню утёса, и уже в сумерках спустился в самую северную долину, которая входит в епископские владения Гардара и переночевал в пастушьей хижине.

Следующий день выдался ясным, ярко сияло солнце, так что Колльгрим надел тёмную шапку с узкими прорезями для глаз, чтобы защититься от снежной слепоты, и отправился через Эриков фьорд. Он подумал, что довольно скоро сумеет наловить птиц в холмах между Эриковым фьордом и Исафьордом, и это далёкое путешествие стоит того. Люди уже проложили лыжни между полуостровом, где располагался Гардар, и Соларфеллом, и он решил воспользоваться этой лыжнёй.

Колльгрим приближался к Соларфеллу, и так уж вышло, что первой его заметила именно Сигрид. И хотя его лицо полностью скрывала шапка, но Сигрид узнала его по фигуре, она подошла к своему сундуку и надела свою любимую длинную шапку из лисьих шкурок, которую сшила сама. Затем она направилась в амбар и нарезала кусочков кое-какой снеди, она выбрала всё самое лучшее и положила угощение на серебряное блюдо. Она снова вышла на улицу, спустилась на берег фьорда, тем временем Колльгрим подошёл ещё ближе, и она молча стояла, поджидая его. Она заметила, что Колльгрим оглянулся по сторонам, а затем поднял голову, так что обязательно должен был увидеть её, но в его движениях она не заметила ни удивления, ни радости. Он просто продолжал идти вперёд. Тогда Сигрид повернулась и унесла блюдо в дом. У очага стояла работница, и Сигрид сказала ей:
— К нам через фьорд идёт человек. Должно быть он не откажется перекусить, так что надень плащ и вынеси ему это блюдо.
И Сигрид удалилась в свою спальную нишу и пролежала там даже не сняв плаща и шапки.

В Соларфелле не бывало столько туманов, как в других районах Гренландии, поэтому эту усадьбу не зря назвали в честь солнца. Соларфелл располагался на южном склоне, усадьба выглядела довольно симпатично, к тому же там всегда были рады гостям. Именно так и показалось Колльгриму, когда он подошёл на лыжах к Соларфеллу. На холмах паслись овцы и их тонкое блеяние звучало в кристально чистом воздухе словно приветственная мелодия. Колльгриму показалось, что он зверски проголодался, потому что ничего не ел с тех пор, как потерял свой мешок с добычей. И как только он подумал об этом, то увидел женщину, что спускается на берег мимо часовни Святого Олафа Гренландского. Колльгрим последовал дальше по лыжне, пока они не встретились, он даже поначалу принял её за ангела, так как женщина несла сияющий серебряный поднос с кусочками овечьего сыра, варёного мяса, жареного мяса с маслом, а также козьим сыром. Колльгриму показалось, что такие ангелы нечасто спускаются к людям на землю. Он принял это за добрый знак и сказал, что щедрого человека, который послал ему этот дар, стоит отблагодарить, и достал из кармана гладкую фигурку кита, вырезанную из моржового зуба, и положил её на поднос. Перекусив, Колльгрим повернулся и отправился своей дорогой. Через четыре дня он вернулся в Ватнахверфи и обнаружил на Хуторе Гуннара одного из вооружённых работников Йона Андреса Эрлендссона. Что касается Офейга, то никто не видел его самого, хотя люди замечали следы его присутствия начиная с Рождества м далее на протяжении Великого Поста и так до самой весны. Некоторые фермеры, услышав о том, как он обошёлся с Ари, стремились задобрить его, оставляя на виду кое-какие лишние пожитки, например, обувь или шерстяные чулки, или шапку, а также другие вещи, таким образом они надеялись отвадить его от овечьего хлева. Другие фермеры держались начеку, они дни и ночи приглядывали за своими домами в ожидании Офейга. Некоторые считали, что им не дано знать заявится ли он к ним или нет, потому что на всё воля Господа, а людям неисповедимы Его пути. Офейг считался самым высоким человеком в Гренландии, поговаривали, что в обхвате он был как двое мужчин, а из-за своих огромных ступней вполне мог ходить по насту не проваливаясь. Но, несмотря на свой исполинский рост, Офейг умел двигаться очень тихо, и легко мог зайти в дом или выйти оттуда, так что спящие люди даже не услышали бы его шагов. Его так никто и не увидел, хотя его тщательно искали. Люди посчитали это доказательством дьявольской природы Офейга Торкельссона, а кое-кто припомнил пророчество провидца Лара, который утверждал, что люди, приехавшие на корабле, смогут увидеть Офейга, когда для других он будет невидимым, и эти чужестранцы наконец-то избавят гренландцев от этого тяжкого бремени. Однако Лар ни словом не обмолвился об Офейге ни на Рождество, ни во время Великого Поста, и даже на Пасху. Провидец разъезжал по фермам на лыжах и рассказывал, что ему осенью поведал Святой Олаф Норвежский. Как известно, этот святой был великим воином и сразился с человеком, который противился Христу, и нанёс ему смертельный удар большим распятием, хотя его противник был вооружён мечом и топором.

Весна наступила довольно рано — к Пасхе с ледника задули ветры, и вскоре лёд во фьордах вскрылся, и его унесло в океан. На Пасху Бьёрн Болласон объявил, что принял предложение о помолвке от Ари Снэбьёрнссона из Херьёльфснеса. Сигрид и старший сын Ари, парень по имени Ньяль, поженятся с условием, что пара будет владеть большой фермой на севере. Эта ферма им достанется от Хоскульда, приёмного отца Бьёрна. Они должны будут жить там большую часть года, и в их распоряжении будет достаточно работников чтобы трудиться на обоих фермах. Услыхав эти новости, Сигрид лишилась чувств прямо за столом, а когда пришла в себя, то отчаянно зарыдала.

Бьёрн сказал:
— Да уж, этот Ньяль ещё совсем мальчишка, ему около четырнадцати лет, но он рослый парень и уже на пол головы перерос невесту. Говорят, что обитатели Херьёльфснеса мужают поздно, но, тем не менее, они довольно крепкие люди.
Но сказав это, он почувствовал некоторое смущение пред лицом своих домочадцев. Его жена Сигни подошла с Сигрид и велела ей прекратить истерику, потому что иначе она ещё долго не найдёт себе мужа. Сигни настояла на том, чтобы свадьба состоялась как можно раньше. Но Сигрид продолжала истерику, казалось, ничего не может остановить её припадок, ни встряска, ни уговоры. Её пришлось унести в спальную нишу и оставить там в одиночестве, в надежде на то, что она всё же успокоится, однако поздним вечером оттуда начали раздаваться ужасные крики, будто девушку рвут на части раскалёнными щипцами или её кусают демоны. Бьёрн Болласон пребывал в сильной растерянности и отказался бить дочь, чтобы заставить её замолчать, хотя и Сигни и Хоскульд советовали ему сделать это.

Пришло время укладываться спать, Маргрет Асгейрсдоттир надела ночную рубаху и подошла к спальной нише, которую она обычно делила с Сигрид. Девушка лежала в постели, приглушённо рыдая, тогда Маргрет забралась в спальную нишу и обняла Сигрид. Она сказала:
— Моя дорога Сигрид, сейчас я расскажу тебе одну историю, но, при условии, что ты успокоишься и будешь готова выслушать жестокие слова, хотя ты не привыкла слышать такое.

— Но ведь я уже слышала жестокие слова сегодня вечером, разве нет?

— Они не более жестоки, чем слышат другие девушки. А возможно и менее, так как твой отец намерен удовлетворить твоё желание оставаться поближе к Соларфеллу.
Сигрид лежала молча. Маргрет продолжила:
— История, которую я хотела бы рассказать, произошла во времена короля Сверрира, так как тогда жители Гренландии особенно процветали, и тогда они не мечтали о каких-нибудь прекрасных вещицах из Норвегии, Исландии, Англии или даже Франции. В то время уже хорошо знали о кружевах и о французских узорах плетения ткани, у жителей Херьёльфснеса всегда было всё, что можно только пожелать, так как они были отважными мореходами и гостеприимными хозяевами. Судьбы гренландцев не всегда похожи на судьбы жителей Херьёльфснеса, и это действительно так. Итак, в то самое время жила-была в Ватнахверфи одна девушка, её мать умерла во время родов, когда появился на свет её брат. Скажем, её звали Марта, и была она очень своенравной девушкой. Она воспитывала своего братишку сама, потому что их отец мало интересовался мальчиком. Она любила наблюдать за братишкой, ей нравилось, когда он смотрел на её и улыбался, и эта радость не покидала её никогда, даже когда мальчик подрос и стал молодым человеком. Люди в округе считали его самым милым ребёнком, которого они когда-либо видели, но на самом деле люди часто так говорят, а Марта всерьёз считала, что её брат, которого звали, допустим, Гудмундом, и есть самый красивый на свете. Когда он был ещё мал, Марте нравилось носить его за спиной в перевязи, и они бродили по холмам или вверх по берегу фьорда. Гудмунд проводил с Мартой почти всё время, и из-за этого плохо ладил с домочадцами и не хотел работать на ферме, ведь именно для этого он и был рождён, потому что ни один гренландец не стал бы столь зажиточным, если бы своими руками не трудился бы на собственной ферме. Но Гудмунд не оправдал надежд своего отца, он ненавидел всякую работу и предпочитал лишь компанию Марты. Все кроме Марты разочаровались в мальчике, потому что ей одной нравилось слушать его болтовню, кормить его и любоваться улыбкой на его довольном лице. В итоге Гудмунд вырос в красивого, но никчёмного парня, его нельзя было назвать злым или не любящим, а скорее бестолковым. Несмотря на это, Марта не чаяла в нём души, как и его старая нянька, которая вскоре умерла.

Случилось так, что их отец умер, и по воле несчастного случая они лишились одного луга из двух. То был не самый большой луг, но очень живописный, за ним лежала граница с соседней фермой, и этот луг был предметом гордости их семьи уже много поколений. После смерти отца Гудмунд стал хозяином фермы, но совсем не умел работать, а ещё меньше интересовался хозяйством, так что вся работа легла на плечи его сводного брата, неряшливого парня по имени Одд, который с одной стороны был дорог Марте, а с другой — противен. Одд прожил на ферме много лет, и всегда повелось так, что, когда Одд входил в комнату, Марте всегда хотелось тут же выйти. Каждый день Марта молилась и ругала себя из-за отвращения к Одду, она понимала, что человек он довольно неплохой. К тому же священники утверждают, что внешность человека словно одежда, которую мы носим на себе в течение жизни, а когда умираем, то сбрасываем с себя телесную оболочку, так что на небесах все души неразличимы друг от друга. Марта заставляла себя думать об этом когда Одд находился с ней в одной комнате, но всё равно ничего не могла с собой поделать. Ей казалось, что Одд заполнял всю комнату своей вонью и неприятным запахом изо рта, так что она думала, что вот-вот задохнётся.

Однажды Гудмунд встал с постели, оделся и заявил, что едет на тинг, ведь такова обязанность всех мужчин. И когда он погрузил в свою старую лодку старый шатёр своего отца и отправился в путь, то на прощание подарил Марте такую ослепительную улыбку, в которой она увидела его любовь и заботу. Ей показалось, что они с братом будут также безмятежно, хоть и небогато, жить на своей ферме всю жизнь, и это её более чем устраивало. Но Гудмунд вернулся с тинга и сообщил новость о том, что он договорился о помолвке и свадьба состоится осенью.

И тогда Марте показалось, что она вдруг наполнилась паром, которым несёт из дома в конце зимы, в нём смешались многие запахи: дым от очага, который разжигали ежедневно всю зиму, запахи разнообразной пищи, которую там готовили, а также воздуха, который выдыхали живущие в доме люди. Этот пар наполнял её изнутри и окружал снаружи, и поэтому её мысли затуманились, а движения стали очень медленными. Новость о женитьбе Гудмунда отдалила её от брата, и последнее, что она ясно видела, — его прощальная улыбка. Так же ясно видно дно в некоторых прозрачных озёрах в высокогорье над Соларфеллом. Наступила осень и Гудмунд отправился на свадьбу, и вернулся в Ватнахверфи с молодой девушкой, на самом деле ещё совсем ребёнком, худенькой девочкой небольшого роста. Она мало что умела, но считалась очень упрямой и обладала вторым зрением. Марта не объяснила той девушке что она должна ночевать в спальной нише своего мужа, а вместо этого держала её в неведении и делила с ней свою спальную нишу. А днём Марта старалась занять её разной работой, так что муж с женой едва ли успевали перекинуться парой слов. На самом деле Гудмунд был несколько смущён своими новыми обязанностями хозяина фермы, и Одд продолжал выполнять всю тяжёлую работу. Однажды Одда отозвали, и тогда Марте стало ясно, что они все скоро умрут от голода. В тот день, когда Одд покинул их, Марта как обычно отправилась в холмы собрать кое-каких трав. Она прилегла вздремнуть и ей приснился сон: на неё навалилась огромная шкура белого медведя, так что она не могла дышать, и в то же самое время её кормили вкусными кусочками оленины и сладкой черникой. Проснувшись она поняла, что должна выйти замуж за Одда, и тогда он вернётся на их ферму, а Гудмунд как и прежде, станет вести свою праздную жизнь, потому что Марта хотела лишь одного — чтобы Гудмунд жил в своё удовольствие. Через несколько дней случилось так, что Одд мог бы вернуться, если она согласится выйти за него. Марта согласилась без раздумий, она хотела спасти Гудмунда и в то же время отомстить ему. Таким образом они с Оддом стали мужем и женой и прожили в согласии несколько лет.

Однажды в Гренландию пришёл корабль из Норвегии, на котором прибыли несколько человек, их отправил сам король Сверрир, чтобы они занимались в Гренландии делами от королевского имени. Среди прибывших норвежцев был один человек, его звали Сигурдом, он раньше приезжал в Гренландию, и в то время подружился с отцом Марты, и поэтому она обрадовалась его появлению. Сигурд во многом отличался от гренландцев — он носил яркую цветную одежду и занимался чем хотел, а не работал на ферме. Что касается его привычек или образа мыслей, то в Гренландии он научился чему-то новому, а кое-что окончательно забыл. Местные жители считали его беспечным парнем, потому что гренландцы — старомодный народ, они крепко держатся за своё, например, за слова, за овец или дёрн, которым привыкли обкладывать свои дома. Но, тем не менее, Сигурд прослыл желанным гостем, он разъезжал по многим фермам, и хозяева всегда принимали его с радушием. Он часто приезжал на ферму Марты, и когда это случалось, она ощущала, что пар, наполняющий её, постепенно выходит наружу, и тогда она решила ни о чём больше не думать, кроме как стараться быть с ним рядом, разговаривать, или видеть, как он улыбается ей, как однажды ей улыбался Гудмунд. Её желание оказалось обоюдным, и они оба без тени сомнения впали в грех. Всё закончилось тем, что Гудмунд и Одд сделали то, что должны были сделать — они убили Сигурда, когда тот стоял и ждал их без оружия. Ну а Марта лишилась своего любимого брата Гудмунда на всю оставшуюся жизнь.

А теперь выслушай жестокие слова, которые я хотела тебе сказать. У Господа на Небесах есть множество способов покарать своевольную женщину. Если она хочет вступить в брак ради обмана, то её ждёт тяжкое наказание в виде необходимости терпеть присутствие рядом нелюбимого мужа — когда любое его действие, даже самое невинное, кажется ужасным и отталкивающим. Когда жена не может сидеть с ним рядом за одним столом, все его привычки вызывают у неё приступы рвоты, или, что ещё хуже, горькие упрёки. И молча проглотить второе также сложно, как и первое. Однако, если женщина захочет быть рядом с мужчиной, в которого влюблена до потери чувств, то её ждёт ещё более жестокая кара — она потеряет всё. И любовника, и семейную теплоту, и брак тоже, если он есть. Плоть такой женщины усохнет и превратится в камень, и в дополнении к этому она до конца жизни будет нести на себе печать вечного проклятия. Вот что я хотела тебе сказать Сигрид: у тебя не должно быть ни своих желаний, ни воли, потому что ты в своих желаниях не в силах противостоять воле Господа. Горе, что однажды поселилось в сердце, никуда не денется, оно всегда такое же свежее и горькое, и счастливые моменты, которые когда-то вызывали радость, оборачиваются лишь страданиями.

Сигрид долго молчала, но Маргрет знала, что она не спит, хотя из других спальных ниш раздавался храп, кто-то ворочался. Через некоторое время она всхлипнула и сказала:
— Мне кажется, он должен быть моим.

Маргрет улыбнулась и ответила:
— Хорошо, если так. Говорят, что жители Херьёльфснеса...

— Я не об этом ребёнке из Херьёльфснеса, а о Колльгриме Гуннарссоне.

— Значит ты совсем ничего не поняла, из того что я тебе рассказала?

— Но в твоей истории есть изъян — Сигурд пришёл слишком поздно. Если бы Марта вышла за него вместо того неряшливого парня, то всё было бы хорошо.

— Нет, женщина приходит к греху по собственной воле.

— Нет, это не так, и мужчины и женщины не задумываясь поступают по своей воле.
И Маргрет показалось, что Сигрид сказала это будто бы устами самого Бьёрна Болласона. Она обняла Сигрид и не выпускала её из рук, пока девушка не уснула, но сама Маргрет так и не сомкнула глаз.

***
Однажды Колльгрим вернулся на Хутор Гуннара. Он обнаружил что один из работников Йона Андреса Эрлендссона сидит за его столом и ест дичь, которую он поймал. Колльгрим сильно разгневался и со страшными угрозами выставил гостя вон. Ранней весной сам Йон Андрес Эрлендссон пришёл на Хутор Гуннара пешком и без оружия, он был в тонкой длинной рубахе и даже не надел шапки, чтобы все видели, что при нём нет и маленького ножичка. Йон Андрес смело подошёл к Колльгриму, не дожидаясь чтобы его подозвали, и сказал:
— Колльгрим Гуннарссон, ты можешь убить меня, возможно у тебя есть на то веская причина, а может и нет. Мне кажется, что неприятности всегда чем-то спровоцированы, и когда наше с тобой дело разбирали на тинге, другие люди согласились со мной.

Колльгрим уставился на Йона Андреса, а затем сказал:
— Это ты заставил их так думать, потому что привык обманывать людей своей учтивой речью, также как и своим невинным видом, но меня не проведёшь.

— Давай же, ты ведь ловко владеешь оружием, и у тебя под рукой наверняка есть пара топоров. Я не убегу и не подниму на тебя руку.

— Зачем ты дразнишь и провоцируешь меня таким образом?

— Я и не намеревался тебя провоцировать, — мягко сказал Йон Андрес Эрлендссон.

— Тогда скажи что ты хочешь, как подобает мужчине, и уходи прочь отсюда.

— У меня лишь одно намерение. Чтобы история вражды между нашими семьями в конце концов сломалась, как взламывается лёд во фьорде по весне и его уносит в море. И я предлагаю тебе самому решить, как это лучше сделать.

— Нет, это похоже на самую изощрённую уловку, потому что я знаю, очень скоро ты опять попросишь руки моей сестры и украдешь её у меня.

— Действительно, я не стану тебя обманывать и скажу, что снова собираюсь сделать предложение на тинге в этом году. Но мужчине глупо надеяться на то, что его сестра будет жить в его доме всю жизнь. Не лучше ли будет для твоей сестры выйти замуж и жить по соседству за холмом, нежели уехать далеко в другой район?

— Ей и тут хорошо живётся, и у неё полно работы, так что здесь она не пропадёт.

— Возможно. Но всё же я приложу все усилия чтобы увезти её от тебя. Ведь мы вполне можем стать друзьями. Брат жены в драке всё равно что родной брат, а ведь у нас с тобой не осталось братьев.

— И в какой же драке мы могли бы поучаствовать?

— Тебе прекрасно это известно. С Офейгом.

Колльгрим изменился в лице. Йон Андрес продолжал:
— Сдаётся мне, что клубок обид между нами настолько запутан, что каждое новое слово причиняет новую обиду, желаем ли мы этого или нет. Но, тем не менее, я уверен, что Офейг замышляет здесь что-то недоброе. Не считай его обычным здоровяком, в нём скрыта сила и хитрость нескольких человек.

— Люди из других районов считают, что он тут местный дьявол.

— Многие говорили, что в нём засел дьявол. Но за ним можно поохотиться, как за медведем.

Колльгрим улыбнулся.
— Но на медведей ведь больше не охотятся, так? Гренландцы совсем обленились, ведь медвежьи шкуры, которыми они накрываются ночами, совсем истрепались и изъедены мышами. Я ни разу не убивал медведя, хотя мой дядя убил многих.

— Тогда мы с тобой могли бы убить этого зверя. Если отбросим нашу вражду.

— Мне кажется ты слишком самонадеян в обоих случаях. Я не убью тебя сегодня, потому что ты безоружен.
Колльгрим отвернулся и ушёл в дом, он с трудом отказался от вражды со своим противником, хотя и чувствовал вкус горечи во рту из-за этого. А весной жители Ватнахверфи стали разыскивать Офейга. Оказалось, что некоторое время он скрывался в доме священника, а потом в большой спешке покинул своё убежище, хотя никто его оттуда не гнал. Йон Андрес всё колебался, не решаясь убить его до того, как Офейга объявят на тинге вне закона. Йон Андрес ни разу не встречался с Хельгой, а когда по весне Колльгрим ушёл охотиться на птиц, Йон Андрес отправил на Хутор Гуннара двух вооружённых работников, и они некоторое время пожили там. Эти двое хоть и были неотёсанными дубинами, но вели себя прилично, и даже помогали по хозяйству — разбрасывали по лугам навоз и возились с овцами и ягнятами. И вот пришло время тинга.

То было лето 1406 года, именно так утверждали гренландцы, которые вели календари на палочках, и самым точным из них оказался Финнлейф Гудлейфссон. Люди отметили, что со времён великого голода минуло восемь лет, и повсюду в Гренландии звучали звонкие детские голоса. Но их родители не могли слушать детский смех без грусти и страха, так как людям не дано знать, когда тяжёлая рука Господа снова обрушится на них, и за какие грехи Господь покарает их, а за какие простит, это ведомо лишь Ему одному, ну а людям остаётся лишь надеяться на Его милость. Но, тем не менее, гренландцам казалось, что дети — их главное богатство, и им хотелось богатеть ещё больше. И поэтому на некоторых фермах год за годом народилось четверо или даже больше детей, и матери с няньками окружали ребятишек вниманием и заботой.

На этом тинге законоговоритель Бьёрн Болласон зачитал все законы, которые помнил, и это заняло один день, хотя прежний законоговоритель Осмунд Тордарсон перечислял законы три дня. После этого судьи начали разбирать тяжбы, и Офейга Торкельссона объявили вне закона, и его формальным защитником выступил лишь брат его матери, Хрольф. Тогда мужчины из всех районов и священник Эйндриди Андрессон собрались все вместе и обсудили каким образом лучше изловить и убить Офейга, учитывая то, что тот на самом деле мог оказаться бесом. Священник оказался суровым и прямолинейным человеком, но до преподобного Одуна ему было далеко, люди с восхищением вспоминали случай, когда преподобный Одун сбил Офейга с ног и уселся ему на грудь, громко молясь Господу. Поговаривали, что преподобному Эйндриди вряд ли такое по силам.

А ещё на этом тинге Йон Андрес Эрлендссон снова попросил руки Хельги Гуннарсдоттир, и Гуннар Асгейрссон сделал то, что, по мнению гренландцев, должен был сделать годом ранее, а именно — дал своё согласие. После чего Колльгрим Гуннарссон расхаживал по тинговому лугу Братталида мрачный и раздражённый, хотя никому не сказал резкого слова и не устроил драку. А в последний день тинга случилась и вовсе небывалая история, и дело было так.

У Бьёрна Болласона был большой новый шатёр, как и полагалось законоговорителю, а его жена Сигни и дочь Сигрид обставили его с большой роскошью, они никому не оказывали в приёме и угощали всех соседей, так что некоторые предпочитали держаться поближе к шатру законоговорителя. Но среди тех людей никогда не замечали жителей Хвальсифьорда, потому что они не очень-то интересовались обитателями Соларфелла, и законоговоритель тоже ими не особо интересовался. Но теперь всё изменилось, и когда кто-то входил в шатёр Бьёрна Болласона, хозяин непременно расспрашивал гостя о людях из Хвальсифьорда, и очень часто упоминал Гуннара Асгейрссона: приехал ли Гуннар на тинг; где он поставил свой шатёр; с кем из своих домочадцев он прибыл; Колльгрим Гуннарссон вместе с отцом, или поставил отдельный шатёр; в хороших ли отношениях отец с сыном, или они в ссоре, как поговаривали некоторые. Правда ли что именно на этом тинге состоялась помолвка его дочери с парнем из семьи, с которой они враждуют поколениями; кому сейчас принадлежит Хутор Гуннара — Колльгриму или Гуннару; что там за постройки; богатая ли у них ферма, такая же процветающая как раньше, или хозяйство пришло в упадок; сколько лугов сейчас принадлежит Хутору Гуннара — два больших, или всё же один; как будет разделено это имущество в случае брака Хельги и Йона Андреса. Короче говоря, Бьёрн Болласон никак не мог утолить своё любопытство в отношении Гуннара, и вскоре новости об этом дошли до самого Гуннара, который сидел возле своего шатра и был весьма довольный собой, так как посчитал, что, конечно же, Бьёрн думает сделать ему брачное предложение насчёт Йоанны от имени одного из своих сыновей, о которых люди поговаривали, что парни ничем не отличаются друг от друга. Гуннар подумал, что Соларфелл — хороший дом для Йоанны, и ему пришло в голову, что всем его дочерям достались хорошие женихи. И хотя многие говорили Гуннару, что законоговоритель очень интересуется Гуннаром и его имя не сходит с уст Бьёрна, сам законоговоритель так и не появлялся. Гуннара это несколько раздражало, и поэтому он решил собрать свой шатёр немного раньше — на утро четвёртого дня вместо того, чтобы сделать это вечером. И когда он упаковывал свои пожитки, к нему подошёл мальчик, должно быть один из сыновей Бьёрна, и сказал учтиво и в то же время властно:
— Гуннар Асгейрссон, законоговоритель Бьёрн Болласон желает переговорить с тобой с глазу на глаз в своём шатре.
О помолвке обычно договаривались совсем иначе, и поэтому Гуннар решил повременить с визитом к законоговорителю, он доделал свои дела, привёл себя в порядок и не спеша отправился к шатру законоговорителя.

Законоговоритель заметно располнел с тех пор как закончился великий голод, так как в Соларфелле не испытывали недостатка в провизии. Кроме того, он изыскано одевался, и Гуннар залюбовался рисунком плетения и качеством ткани, из которой была сшита его рубаха. Эту ткань вообще не окрашивали, так как законоговоритель предпочитал носить белые рубахи, настолько белые, насколько это было возможно. Как только Гуннар вошёл в его шатёр, Бьёрн тотчас усадил гостя на почётное высокое кресло и распорядился подать ему кое-какие закуски. Затем он выпроводил из шатра всех своих домочадцев, и даже свою супругу Сигни и старшего сына Болли. Гуннара это очень озадачило, так как происходящее совсем не походило на разговор о помолвке. Гуннар сидел с чашей кислого молока, и Бьёрн наблюдал как гость пробует молоко, хозяин шатра улыбнулся и одобрительно кивнул, словно желал, чтобы Гуннар по достоинству оценил густоту и вкус угощения. Но Гуннар ничего не сказал, а с интересом оглядел убранство шатра. Шатёр был роскошным — покрыт исключительно оленьими шкурами, а кое-где и лисьими шкурками, а изнутри украшен нарядными вадмалевыми занавесками. Наконец, Бьёрн Болласон начал:
— Сдаётся мне, что устроить свадьбу своих детей требует гораздо больших усилий, чем кажется. Почему бы им просто не подчиниться воле отца? Но вместо этого я слышу в своём доме лишь громкий плач и протесты.

— Любой отец согласится с твоими словами.

— И тем не менее, твоим двум дочерям выпала выгодная партия.

— Так говорят люди.

— Мне кажется, для тебя это должно звучать иначе, чем для меня, потому что у тебя много дочерей, а у меня, наоборот, сыновей. Говорят, что сыновья более буйные и беспокойные, но все мои сыновья доставляют мне меньше хлопот, чем единственная дочь.

Гуннар улыбнулся.
— Люди то же самое могут сказать о моём единственном сыне. Они бы сказали, что неприятности у него в крови.

— Однако, твои слова меня ничуть не огорчают, ведь моя беспокойная дочь отдала сердце твоему беспокойному сыну и твёрдо решила выйти замуж на Хуторе Гуннара.

— Я и не думал, что Колльгрим когда-нибудь женится.

— Он красивый и ловкий парень, к тому же люди говорят, что он самый первый охотник в Гренландии.

— Может и так. Да, он очень похож на моего дядю Хаука Гуннарссона. Но дядя так и не женился. Женщины настолько далеки от него, что он наверняка даже не думает о них. Мне кажется он был бы очень удивлён, обнаружив подобный интерес к себе.
Гуннар задумчиво замолчал, а потом продолжил:
— Но возможно я больше говорю о своём дяде, чем о своём сыне, потому что Колльгрим сильно привязан к сестре и очень расстроен её браком, и сожалеет об этом больше, чем следует сожалеть брату.

— И как же он относится к ней, хорошо или плохо?

— Она говорит, что хорошо, хотя Хельга всецело предана брату с тех пор как его, ещё совсем младенца, впервые туго запеленали и уложили в спальную нишу.

— Но теперь она покидает его.

— Сёстры всегда покидают братьев, так устроена жизнь.
И они оба пристально поглядели друг на друга. Через некоторое время Бьёрн Болласон сказал:
— Должно быть ты слышал от людей, где сейчас Маргрет Асгейрсдоттир.

Гуннар покраснел.
— Люди хорошо знают, что я не рад рассказам о ней.

— Даже если из нашего разговора что-то и выйдет...

— Для твоей дочери было бы лучше, если бы мы не договорились. Много лет назад над Колльгримом сыграли злую шутку и бросили в холодные воды океана. И это не прошло для него даром. И я не думаю, что хорошо воспитанная дочь законоговорителя сможет с этим справиться. Когда я увидел твою дочь Сигрид на рождественском пиру у Торкеля Геллисона, она показалась мне очень весёлой девушкой, а кроме того красивой и общительной. Мне кажется Колльгриму будет неловко с ней, да и ей с ним тоже.

Бьёрн Болласон долго сидел в задумчивости, и Гуннар понял, что законоговоритель не очень доволен как складывается их разговор. Наконец он сказал:
— Тогда не будет ли лучше позволить им испытать последствия своих неразумных поступков на себе?

— Но Колльгрим ни разу не говорил о Сигрид Бьёрнсдоттир. К тому же моя дочь Хельга сообщила, что работница с Хутора Гуннара ждёт ребёнка. Колльгриму около тридцати зим. Я за более ранние браки, например, я договорился о собственной помолвке с Лаврансом Колльгримссоном на тинге, когда мне исполнилось девятнадцать, а моей Биргитте только четырнадцать. Так что все эти обстоятельства не кажутся мне такими уж благоприятными.

— Тогда я скажу ей, что брак невозможен, — и законоговоритель смущённо улыбнулся, и Гуннар понял, что совсем не завидует Бьёрну, которому вскоре придётся сообщить эту новость дочери. Затем Бьёрн сказал:
— И всё же мы расстаёмся друзьями, потому что ты сделал всё возможное, чтобы уберечь мою семью от неприятностей. Если ты столкнёшься с какими-нибудь трудностями, то в любом районе ты смело можешь заявить, что законоговоритель тебе брат и поможет тебе в любом деле.

— Люди считают меня неудачником, так что я молюсь о том, чтобы ты не дожил до дня, когда пожалеешь о своих великодушных словах.
Они оба встали, попрощались, и им обоим показалось, что они достойно решили это дело, так что оба остались вполне довольны собой.

Тем же утром последнего дня тинга Колльгрим вышел из своего шатра и только что закончил умываться, как мимо него прошла Сигрид Бьёрнсдоттир. Девушка богато нарядилась, и Колльгрим заметил, что она сшила себе великолепную шапку из лисьих шкур, что он ей подарил. Сигрид прошла мимо даже не взглянув на него и не обмолвившись словом. Колльгрим пропустил её, а затем крикнул:
— Сигрид Бьёрнсдоттир, я был бы рад услышать от тебя благодарность за лисьи шкурки, которыми ты так гордишься.

Она не оглянулась и ответила:
— Разве мы с тобой не рассчитались как уговаривались? Или ты хотел от меня что-то большее?

Колльгрим догнал её и встал перед ней.
— У тебя весёлая улыбка. И я буду рад такой благодарности, хотя на самом деле после этого я хотел бы получить кое-что ещё.

Сигрид рассмеялась. Колльгрим сказал:
— И вправду, я желаю большего.

— Мужчине не пристало желать большего. Это неприлично.

Теперь рассмеялся Колльгрим.
— Я из Хвальсифьорда. Я едва ли знаю что такое "неприлично", как знает это дочь законоговорителя.

— Но люди говорят что ты из Ватнахверфи.

— Те же люди утверждают, что ты из Соларфелла, но я слыхал что ты родилась совсем в другом месте, в Дюрнесе.

— Значит у нас есть кое-что общее.
Она лучезарно улыбалась и Колльгрим оглядел её с ног до головы. Сигрид совсем не походила на Хельгу, она была миниатюрной, стройной и очень жизнерадостной, её курчавые локоны выбивались из-под шапки и падали на лицо. Колльгрим сказал:
— Сдаётся мне, что у нас могло бы быть ещё кое-что общее, если дела пойдут определённым образом.

— Может быть, но люди понятия не имеют как должны пойти эти дела. Во всяком случае тинг сегодня заканчивается, и когда работники свернут наш шатёр, мы отправимся домой. Но знаешь, это довольно большой шатёр, к тому же мой отец привёз довольно много утвари. И конечно же у нас немало работников.
Сказав это, Сигрид зашагала по склону холма, Колльгрим сопровождал её, и они мило поболтали. На вершине холма Колльгрим покинул её и отправился к шатру Гуннара, который располагался неподалёку. Когда в шатёр вошёл Колльгрим, Гуннар как раз начал сворачивать оленьи шкуры. Колльгрим сказал:
— Отец, я не буду ходить вокруг да около, а хочу сказать прямо. Я намерен жениться на Сигрид Бьёрнсдоттир из Соларфелла.
И эти слова прозвучали для Гуннара так неожиданно, что он громко выдохнул и присвистнул. Тем временем Колльгрим продолжал:
— Что же, я вижу ты и в этом деле хочешь помешать мне.

— Эта партия кажется мне не самой удачной, особенно в свете того, что мы услышали от Хельги о беременности Элизабет Торольфсдоттир. Жизнь с женой и любовницей в одном доме до добра не доведёт, к тому же как объяснить сыновьям, что они друг другу не ровня?

— Элизабет Торольфсдоттир может вернуться на Хутор Лавранса. Чем бы ни закончились роды, для неё найдётся отдельная комната и в том и в другом доме. Работнице не следует стоять на пути законного брака. Хельга покидает меня, и поэтому мне будет приятно видеть в моём доме женщину.

— Сигрид Бьёрнсдоттир мне больше напоминает девочку.

— Она гораздо старше Биргитты Лаврансдоттир, когда ты привёз её на Хутор Гуннара. В Соларфелле обширное хозяйство. И я не сомневаюсь, что её там хорошо обучили всему, что должна уметь хозяйка.

— Даже если и так, обитатели Соларфелла привыкли, что им всегда сопутствует удача, а их единственная дочь тем более. Но я бы на твоём месте не был бы столь самонадеян.
Гуннар пристально посмотрел на сына и сказал:
— Но, тем не менее, мой дорогой Колльгрим, я не стану препятствовать этой помолвке, так как твоя судьба лишь в твоих руках, впрочем, как и у всех мужчин, несмотря на взгляды их отцов. Если я поддержу тебя в этом начинании, возможно ты поймешь, что я тебе друг.

— Моя мать обрадуется таким новостям.

— Конечно обрадуется. Но ты порадуешь мать ещё больше, если навестишь её на Хуторе Лавранса и сам всё расскажешь.

— Сейчас я должен отыскать Торкеля и Арни Магнуссона и пойти вместе с ними к шатру законоговорителя. Думаю, мы не разочаруемся оказанным там приёмом.
И они ушли. После того как обе стороны согласовали помолвку, тинг закончился и люди разъехались по своим районам с интересными новостями. Гуннар убедился, что Бьёрн Болласон весьма добродушный человек, потому что не стал перечить намерениям Сигрид. И он сам ощутил себя таким же благодушным как Бьёрн Болласон, хотя и не таким уверенным в успехе.

После окончания тинга было решено, что свадьба Йона Андреса Эрлендссона и Хельги Гуннарсдоттир состоится сразу перед осенней охотой на тюленей, примерно на день Святого Варфоломея, а точную дату скажут те, кто ведёт календари. Биргитта покинул свою спальную нишу и отправилась одна вместе с кучей пожитков на Хутор Гуннара, чтобы лично проконтролировать все приготовления. Сама свадьба должна состояться на Хуторе Кетиля, так как согласно обычаям, невеста не могла праздновать свадьбу в собственном доме, если конечно она не вдова. И так случалось, что Биргитта стала часто бывать в обществе Йона Андреса Эрлендссона, поначалу встречи с ним её очень пугали, так как она вспоминала лето, когда была беременна Гуннхильд, и ей казалось, что Вигдис пытается сглазить её. Многие в то время умилялись или наоборот расстраивались, что маленький Йон Андрес Эрлендссон выглядел или вёл себя совсем как его родители, тем не менее, Биргитта заметила, как из-под тёмных бровей Йона Андреса на неё смотрят глаза Вигдис, и тогда она с трудом могла поддерживать разговор с будущим зятем. Но Йон Андрес окружал её вниманием и каждый раз посылал за ней великолепную верховую лошадь в сопровождении самого пригожего работника. Иногда он сам приходил на Хутор Гуннара, и они вели долгие беседы о сырах, вяленом мясе, различных похлёбках и жареных куропатках, и не забывали о гобеленах, которые следовало заштопать, говорили о скамьях и столах, а также составляли перечень гостей.

Биргитте казалось, что все постройки Хутора Гуннара мирно покоятся на широких солнечных лугах Ватнахверфи словно белые айсберги в голубых водах фьорда в разгар лета. Она сказала Хельге:
— Я уже позабыла о том какая это уютная ферма. Холодные морские ветры никогда не дуют здесь, и лишь слабый ветерок иногда колышет длинную овечью шерсть. На Хуторе Кетиля не так хорошо.

— Я тоже полюбила это место. Сигрид Бьёрнсдоттир здесь понравится. Она привыкла что все вокруг ей угождают.

— Работники там благонамеренные, но дурно обученые.

— Если они благонамеренные, значит их можно как следует обучить.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74436/416321

Переводчики: vasso79