Готовый перевод The Greenlanders / Гренландцы: Любовь (окончание)

— Хельга, неужто ты совсем не боишься? Для любой невесты будущий муж — великая тайна, и ей остаётся лишь уповать на то, что эта тайна не такая уж страшная. Но мне кажется, что тебе не дано разгадать эту загадку, и Йон Андрес не перестанет удивлять тебя каждый день.

— Я не боюсь.
И Биргитта убедилась, что это так. Но всё равно ей казалось, что Хельга обречена, и уверенность в этом всё росла. Но она смирилась с подобными мыслями, так как знала, что спорить с девушками о выбранных ими мужьях бесполезно.

Приближался день свадьбы, и Гуннар с Йоанной, а также работники с Хутора Лавранса отложили на время свои дела и приехали в Ватнахверфи, хотя сам Гуннар сторонился Хутора Гуннара. Погода стояла тёплая и сухая. Преподобный Полл Халльвардссон приехал в церковь Ундир Хёфди, он отворил дом священника и прожил там три недели, и всё это время проводил церковные службы и оглашал имена мужчин и женщин, вступивших в брак. Во время своего последнего пребывания в Ватнахверфи Офейг оставил дом священника в полном беспорядке, к тому времени он видимо перебрался в другой район или ушёл на юг, и всё лето никто в округе не видел его следов. Преподобный Полл Халльвардссон одряхлел и всюду ходил с клюкой, но, тем не менее, люди любили его гораздо больше преподобного Эйндриди Андрессона или мальчишки-священника, как прозвали преподобного Андреса Эйндридасона, так как парень мало знал, но был слишком хорошего о себе мнения. О преподобном Йоне, который ещё был жив никто не говорил и не вспоминал. Порой гренландцы рассказывали друг другу небылицы, что однажды в Гардаре жил безумный священник, который так размахался руками, что они лишь чудом не оторвались.

И вот, за день до свадьбы в Эйнаровом фьорде показался большой исландский корабль, на его борту находились тридцать два человека, причём среди них были и женщины. Они вышли из Норвегии и направлялись в Исландию, но сбились с курса. Люди на корабле очень страдали от голода и холода, потому что сезон для путешествий в Гренландию подходил к концу, с мыса Фарвель уже несло льдины, которые забивали устья фьордов. Когда новость о корабле распространилась, гренландцы отметили, что провидец Лар точно предсказал это событие. И поэтому тридцать двух исландцев с корабля пригласили на свадьбу на Хутор Кетиля. Пришли те, у кого хватило на это сил, и они принесли множество новостей и несколько ценных подарков, а именно: четыре чеканных серебром кубка, прекрасное резное распятие из слоновой кости и двенадцать монет королевы Маргариты. То были новенькие блестящие серебряные монеты, очень красивые, хотя и не такие полновесные как старинные монеты короля Сверрира.

Исландцы поведали две важные новости, первая: антипапа всё ещё правил во Франции, в Авиньоне. Вторая новость касалась королевы Маргариты, которая объединила Норвегию, Швецию и Данию под одним королевским домом, и добилась этого не только силой оружия, а также брачными союзами и мирными договорами. Так что после этого германцы и датчане заполонили почти весь север, но норвежцы ничего не предпринимали, они просто сидели по своим фермам и замышляли козни против королевы. Множество ферм опустошила Великая Чума, так что всё, что оставалось норвежцам — плести заговоры, так как никто уже не мог собрать армию, все крестьяне усердно трудились на полях, они пахали, сеяли и собирали урожай, и причём просили за работу весьма высокую плату. Гренландцы спросили, — что известно про Иерусалимского Папу. Услышав это, исландцы удивились, — а разве мало двух пап? Однако, они сообщили, что на востоке бесчинствовал великий завоеватель по имени Тимур Жестокий. Он предал мечу такие большие города как Дамаск, где Святому Павлу явился Господь, и Багдад. Этот демон привязал к своей золотой колеснице сотню красавиц, с них сорвали одежду и протащили за колесницей по дороге, пока они все не погибли. И это самое малое из его злодеяний. Ну а в Иерусалиме не было никакого папы. К тому же поговаривали, что Тимур недавно умер. Йон Андрес очень обрадовался исландским гостям на своей свадьбе и увидел в этом добрый знак. Он поставил их дары рядом с его подарками для Хельги, и теми дарами, что она преподнесла ему.

Настало время торжественного шествия, Хельгу вывели из одной из малых комнат дома, её нарядили в простое зелёное платье, богато украшенное замысловатой тесьмой. На её голову надели серебряный ободок, который служил свадебным венцом невест на Хуторе Кетиля. Гуннар вёл дочь за руку, и когда они приблизились к Йону Андресу Эрлендссону, отец почувствовал, как дочь отстранилась от него его когда заметила как суженый протянул ей руку, и в этот миг сердце Гуннара наполнилось радостью. Жених и невеста взялись за руки и отправились через долину к церкви, а все гости, приглашённые на свадьбу, потянулись за ними. Стояла тихая тёплая погода, какая обычно бывает в конце лета, солнце ярко сияло над тёмно-зелёными лугами. Гуннар шёл следом за своей дочерью и бывшим врагом, и ему казалось, что он навсегда отринул вражду и позабыл о мести. Йон Андрес повернул курчавую голову к невесте и с нежной улыбкой посмотрел на неё, Хельга тоже обернулась к нему и улыбнулась в ответ, и тогда Гуннар прошептал Биргитте:
— Этот парень всё же не от рода Кетиля, а не иначе как ангел с небес, потому что он отказался от самой увлекательной забавы гренландцев, — от мести своим обидчикам.

Биргитта подалась к нему поближе, и Гуннар прошептал ей на ухо:
— Мне кажется у них всё будет хорошо.
Вскоре пара приблизилась к двери церкви, молодожёны преклонили колени и преподобный Полл Халльвардссон благословил их, а затем все прошли внутрь где священник провёл церковную службу и обряд венчания. Работники Йона Андреса украсили помещение церкви берёзовыми и ивовыми ветвями и зажгли множество лам на тюленьем жире. После брачной церемонии все вернулись на Хутор Кетиля, где устроили большой пир. Гости удивлялись количеству и разнообразию блюд, многие не видели такого изобилия целый год, и всё это благодаря стараниям старой и сгорбленной Биргитты Лаврансдоттир. После того как жениха и невесту проводил на спальное ложе, пир продолжался ещё два дня, а затем пришло время осенней охоты на тюленей. Во время охоты мужчины оживлённо обсуждали свадебный пир и появление исландцев, которых многим не терпелось увидеть и послушать.

Исландского корабельщика звали Снорри Торфасон, по сравнению с рослыми гренландцами он выглядел этаким юрким коротышкой, на его голове сияла лысина, хотя поговаривали что он довольно молод и ему около тридцати пяти лет. С виду Снорри казался не слишком-то разговорчивым и даже угрюмым, зато он владел довольно большим и хорошо оборудованным кораблём. Когда Снорри говорил, его товарищи замолкали и во всё его слушались. На корабле прибыли шестеро женщин, из них двое сестёр, которые произвели на гренландцев большое впечатление. Сестёр звали Торунн и Стейнунн, их отец — богатый исландец по имени Храфн, и обе вышли замуж за двоюродных братьев. Торунн была женой Онунда Сигмундссона, лучшего друга корабельщика Снорри. Из двух сестёр именно Торунн не лезла за острым словцом в карман и любила богато нарядиться. Стейнунн вышла замуж за Торгрима Солвасона, благообразного и многообещающего молодого человека. Он понравился всем гренландцам. Стейнунн вела себя скромнее сестры и предпочитала держаться за спинами других исландцев. Она отличалась широкими плечами, полной грудью, и в целом выглядела привлекательно. Однако, на корабле не оказалось незамужних женщин или монахинь, как предсказывал Лар, так что гренландцы усомнились, что в ближайшее время эти шесть женщин научат их благочестию.

Исландцы так впечатлили Бьёрна Болласона, что он пригласил Снорри и ещё нескольких человек к себе в Соларфелл, там он показал им часовню Святого Олафа Гренландского и поведал историю о Рагнвальде и мученической смерти Святого Олафа. Остальные исландцы поселились кто в Гардаре, кто в Братталиде, один остановился у Торкеля Геллисона. Несколько моряков заняли две заброшенные фермы в Ватнахверфи, и гренландцы поделились с ними овцами и снабдили сушёным оленьим мясом. Вскоре после того, как земля промёрзла и фьорды покрылись льдом, но глубокий снег ещё не выпал, Гуннар, где пешком, а где на лыжах отправился в Гардар. Он намеревался переговорить с глазу на глаз с преподобным Поллом Халльвардссоном, но вместо этого повстречал там Бьёрна Болласона вместе с его семейством и гостями-исландцами, которые приехали в Гардар помолиться в церкви.

Гуннар вошёл в дом епископа и увидел Сигрид Бьёрнсдоттир, он тепло обнял девушку и они мило поболтали, ведь свадьба Колльгрима и Сигрид намечалась на Рождество, и приготовления уже начались. В конце концов эта свадьба стала казаться Гуннару хорошей затеей, так как невеста хороша собой и аккуратна, а кроме того ловкая и умелая хозяйка. Сигрид вела беседу так весело и остроумно, что Гуннар очень разговором с девушкой. Она спросила:
— Как там мой Колльгрим?

— Как обычно, тих и задумчив, хотя, сдаётся мне, его всё же радуют предстоящие перемены.

— Я не твой отец Сигрид, но скоро мы породнимся, и я буду относиться к тебе с отцовской любовью. Предчувствуя это, я молюсь, чтобы ты отнеслась к моему мальчику со всей душой, потому что он порой не знает, что творит, хотя у него горячее сердце и благие намерения. Мне кажется, он полюбил тебя как и подобает мужчине любить свою жену, но ты должна помочь ему осознать это, и не забывай про себя.

— Это меня ничуть не пугает.
И Гуннар улыбнулся женскому бесстрашию. После чего он отправился на поиски Снорри Торфасона, которого нашёл сидящим за столом над чашей кислого молока. Бьёрн и остальные ушли в церковь. Снорри положил ложку и дружески поприветствовал Гуннара, который извинился за то, что оторвал его от трапезы.
— Я побеспокоил тебя лишь по одной причине. Возможно у тебя есть новости о близких мне людях, о таких как Бьёрн Эйнарссон Йорсалфари и его приёмный сын Эйнар, который взял в жёны мою дочь Гуннхильд.

— Они из Боргарфьорда, я мало что о них знаю, все мы с юга Исландии, из местечка близ Хлидаренди, но, тем не менее, в своё время многие с завистью поминали баловня удачи Бьёрна Эйнарссона Йорсалфари.

— Значит Бьёрн всё ещё жив? Мы ничего не слышали о нём целых семнадцать зим, моя дочь отплыла с ними ещё незамужней девочкой, тогда ей минуло пятнадцать.

— Мне кажется, что Бьёрн уже умер, правда, меня не было в Исландии четыре зимы, я провёл эти годы в Норвегии, в Суннфьорде. Об Эйнаре я ничего не знаю но, вроде кто-то из моих моряков родом из западных районов близ Боргарфьорда, и возможно они слыхали о нём.

— Я надеюсь услышать о Гуннхильд добрые вести, хотя каждый отец должен помнить об опасностях что таят в себе роды, так что я готов и к дурным новостям тоже. И тем не менее, я всё же рад что она уехала в Исландию, поскольку жизнь гренландцев с тех пор сильно изменилась, и не в лучшую сторону.

Снорри выпрямился и хмыкнул, а затем оглядел Гуннара с головы до ног.
— А мне сдаётся, что гренландцы поживают здесь очень даже хорошо. Ваша земля изобилует дичью, воды фьордов кишат тюленями, а через ваши луга кочуют огромные оленьи стада. Овцы у вас рослые и жирные, а ещё вас не коснулась чума.

— И тем не менее, у нас осталось совсем мало коров и лошадей. А на склонах холмов пасутся одни козы. Мало кто променяет своих коз на коров.

— Несмотря на это, мне всё же кажется, что Господь очень гневается на исландцев. Две сестры Стейнунн и Торунн, что приехали вместе с нами — их ферма была уничтожена шестнадцать зим назад, и они спаслись лишь потому, что, ещё будучи младенцами, их отдали на воспитание на другую ферму.

— Как это случилось?

— Грохот от извержения Хеклы услышали даже на самых отдалённых фермах западных фьордов, адский огонь вырвался из-под земли к небесам не только из вершины горы, а повсюду из её склонов, поросших низкорослыми деревцами. Деревья горели стоя, пожар продолжался два дня и две ночи, а потом на несколько дней опустилась полуночная тьма и сверху посыпался пепел. Воздух от пепла стал таким густым, и люди подумали, что земля разверзлась у них под их ногами и они оказались в аду. Позже выяснилось что огромный оползень накрыл целиком хутор в Лангахильде, десятки людей вышли на поиски его владельца, Храфна Бодульфссона, но так и не нашли его, хотя отыскали и похоронили его жену. Нескольких работников обнаружили в хлеву мёртвыми. А эти девочки, Стейнунн и Торунн в то время были у своей бабки на другом хуторе.

— И вправду, это очень жестокая кара. Но у исландцев есть корабли, и они ходят в Норвегию и Германию за товарами. А гренландцы вынуждены сидеть по своим фермам и ожидать то ли жизни, то ли смерти, в зависимости от того, что им кажется более вероятным.

— Думаешь норвежцы так уж и рады нам, исландцам? Люди по-разному смотрят на эти дела. Многие говорят, что всё подмяли под себя германцы. Они злые люди, но королева им благоволит. И уж поверь, десяток кораблей в гавани не заменит ни потерянного скота, ни пастбищ, ни фермы. Да, когда приходят корабли, они привозят товары, но и в то же время они увозят из Исландии подати для королевы. Лучше бы исландцы жили сами по себе. Я так думаю.

— Но у вас есть епископ, и поэтому детей крестят, они женятся, их хоронят как следует. И они вряд ли из-за своего невежества отвернутся от Господа.

— Может ты и прав.

— Ну а мы, гренландцы уже тридцать лет живём без епископа. А что касается наших дряхлых священников, то самый образованный из них потерял рассудок и чахнет в крохотной каморке здесь, в Гардаре.

— У нас были епископы, но они прослыли либо воинами, либо глупцами. Лучше бы без них. Люди не желают слышать, как Господь говорит устами таких людей. А вот тебе ещё одна кара божья. Этим летом я слышал от других корабельщиков в Бергене, что Великая Чума прокатилась по Исландии, и забрала много людей, хотя в то время её тлетворные миазмы уже почти уже нигде не встречались, ни в Норвегии, ни в Германии. И даже в Англии никто не болел, хотя англичане такой жадный и корыстный народ, что всякая нечисть к ним так и липнет.

На такие речи у Гуннара не нашлось ответа, он лишь заявил, что священники утверждают, якобы люди должны безропотно нести своё бремя, на что Снорри хмыкнул и вернулся к утренней трапезе. Гуннар вышел из епископского дома.

***
Наступила зима и люди как следует подготовились к ней, набив амбары и кладовые провизией. Но однажды на одной из ферм в Ватнахверфи пропал свид, а чуть позже кто-то украл оленье мясо и тюленину. После этого люди смекнули, что в округе снова объявился Офейг. Фермеры собрались и решили, что любого изгоя можно поймать и убить, если только преследовать его настойчиво и решительно. Так что Йон Андрес Эрлендссон, Арни Магнуссон и Хрольф, шурин Торкеля, твёрдо решили выследить и убить Офейга. Иногда к ним присоединялся Колльгрим Гуннарссон, его очень ценили за умение читать следы и приметы, поговаривали, что это настоящий дар, которым владеют далеко не все, даже самые внимательные люди.

Этой зимой Офейга видели три раза и, как показалось Йону Андресу, два раза его можно было поймать. Первый случай выдался вскоре после прихода длинных зимних ночей. Рано утром, задолго до восхода солнца, Йон Андрес ещё дремал в спальной нише вместе с Хельгой, когда в дом вошёл мальчик и сообщил что на Хуторе Мосфелл в хлев забрался медведь. Когда жители фермы проснулись, они поняли, что в хлеву спит Офейг и завалили дверь в хлев большими валунами. В хлеву держали овец, коз и кое-какие припасы. Скорее всего когда Офейг проснётся, то наверняка убьёт животных. Йон Андрес выпрыгнул из спальной ниши, оделся, нашёл свой топор и арбалет, затем собрал мужчин и они поскакали верхом по промёрзшей земле. Их путь выдался не таким близким, как рассчитывал Йон Андрес.

Хутор Мосфелл располагался на перешейке между двумя запруженными речушками, вытекающими из Широкого озера, второго по величине озера Ватнахверфи. Дом стоял на холме, оттуда отрывался вид на озеро, а хлев находился пониже, так что если смотреть от дома, то дерновая крыша хлева сливалась со склоном холма. На ферме хозяйничала женщина по имени Ульфхильд, у неё было трое взрослых сыновей, а муж умер во время голода. Именно она и придумала заложить дверь хлева валунами. Когда Йон Андрес и его спутники подъехали к дому, Ульфхильд, её сыновья и внуки, стояли возле дома и наблюдали за хлевом, откуда раздавалось приглушённое толстыми дерновыми стенами блеяние овец и коз. Ульфхильд сказала Йону Андресу:
— Ну что же, парень, ты должен прикончить этого беса. Для бедной женщины овцы и козы гораздо дороже родных сыновей, ведь первые кормят, а вторые только и делают что просят жрать. Бедняжки мои, даже отсюда я слышу как вы плачете.

Но старший сын начал пререкаться и заявил что им нет дела до Офейга Торкельссона, и если в хлеву действительно он, то путь отоспится и спокойно уйдёт восвояси.

Ульфхильд плотно сжала губы.
— И с чего ты решил, дурья башка, что он не поднимется на холм и не пошарит в доме? Дурак-дураком! Закрой рот и помалкивай.
Йон Андрес и его спутники спешились и привязали лошадей к берёзовой поросли возле дома.

Йон Андрес спустился по склону холма, подошёл к двери хлева и крикнул:
— Я слыхал что в Гренландию вернулись медведи.
Ответа не последовало.
Тогда Йон Андрес продолжил:
— Говорят, что в старые времена требовалось десять человек, чтобы поймать медведя, и шесть, чтобы прикончить его. Нас как раз десятеро и все мы готовы к бою.
В ответ из хлева раздавалось лишь овечье блеяние. Внезапно изнутри дверь сотряс сокрушительный удар и она задрожала. Затем последовал ещё один удар и дверь снова вздрогнула, Йон Андрес попятился и жестами подозвал подойти двух мужчин. Они решили незаметно оттащить камни от двери, и когда Офейг снова попытается её вышибить и вылетит наружу, все они с оружием в руках навалятся на изгоя, а там как получится — либо удастся схватить его или убить. Остальные семеро выстроились за их спинами плотным полукольцом в двух шагах от двери. Первые трое начали откатывать валуны, но как только один из них взялся на самый большой валун, в этом время Офейг снова ударил в дверь. Из-за сильного удара дверь со стуком распахнулась и сбила того парня с ног. Вместо того, чтобы рухнуть у их ног, Офейг выскочил из хлева, перепрыгнул лежащего у двери бедолагу и уже был готов броситься вниз по склону холма. Очутившись в кольце вооружённых мужчин, он упал и покатился, сбив нескольких с ног, а затем поднялся и побежал. У подножия холма паслась единственная лошадь вдовы. Офейг вскочил на лошадь и ударил её пятками. К тому временем как Йон Андрес и его люди добрались до своих лошадей на вершине холма, отвязали их и бросились в погоню, Офейг ускакал довольно далеко по льду озера. И хотя они преследовали его, но больше его не видели.

Когда мужчины вернулись поздно вечером на ферму вдовы, обнаружилось что перегородки внутри хлева сломаны, а у нескольких овец свёрнуты шеи. В добавок к этому пропала лошадь, на что Ульфхильд сказала:
— Сдаётся мне, что от вас, мужчин, мало проку.
Йон Андрес пообещал ей привести двух овец и лошадь, а затем все вернулись на Хутор Кетиля и на некоторое время там затаились.

Обычно Хельга каждый день выходила с Хутора Кетиля, огибала холм и шла на Хутор Гуннара, где готовила для Колльгрима пищу и оставляла её на столе. Она каждый день разговаривала с Элизабет Торольфсдоттир, которая день ото дня наливалась полнотой, беременная от Колльгрима. Появления ребёнка на свет ожидали накануне Рождества. Хельга уговаривала Элизабет вернуться на Хутор Лавранса, или хотя бы переехать на Хутор Кетиля на время родов, покуда после свадьбы на Хутор Гуннара не приедет Сигрид Бьёрнсдоттир. Но Элизабет Торольфсдоттир не желала ни того, ни другого, а когда Хельга заговаривала с ней на эту тему, девушка лишь поглаживала свой большой живот и плакала. Она рыдала навзрыд почти не переставая, так что подол её платья, которым она вытирала слёзы, промокал насквозь. Хельга видела, что эти слёзы не давали девушке ни облегчения, ни сил, чтобы подняться с постели, разжечь очаг и приготовить еду. И в самом деле плаче лишь отнимал её силы, слёзы лились из глаз девушки словно река, впадающая во фьорд. Порой Хельга злилась на Элизабет, то жалела её, иногда удивлялась, но что бы она ни делала или ни говорила, ничего не помогало. Колльгрим приходил и уходил. Теперь он относился к Хельге с нежностью и дружелюбием, чего не давно не бывало между братом и сестрой, и совсем не обращал внимания на Элизабет Торольфсдоттир.

Эти печальные мысли не переставая беспокоили Хельгу, вдобавок к этому она особенно переживала, ожидая возвращения Йона Андреса когда он отправлялся выслеживать Офейга. Она очень она боялась, что его привезут домой израненным или даже убитым, как это часто случалось с мужчинами в Гренландии. К Рождеству Офейга заметили ещё раз, в этот раз близ церкви Ундир Хёфди, преступник забрался в дом священника. Тогда все мужчины с Хутора Кетиля и Хутора Гуннара а также их ближайшие соседи собрались все вместе среди ночи чтобы поймать его. Хельга встала вместе с остальными и накормила мужчин кислым молоком, не забыв про мужа и брата. Колльгрим с Йоном Андресом беседовали на улице, освещаемые лунным светом, у их ног в снегу лежало оружие. Один — высокий, крепкий и светловолосый, такой же задумчивый, как обычно, он едва ли поднимал глаза от своих ног, даже когда отдавал распоряжения о том или этом. Второй — тоже высокий, гибкий и темноволосый, он то и дело вглядывался в горизонт или оценивающе поглядывал на своих спутников и Колльгрима, будто бы всё время сопоставлял то или это. Когда Хельга поднесла мужу чашу с кислым молоком, Йон Андрес радостно взглянул на неё, этот взгляд заставил замереть её сердце, она улыбнулась в ответ и опустила глаза. Именно такими священники описывают благочестивых жён. Вскоре мужчины оседлали лошадей и ускакали.

Первые снегопады покрыли землю толстым слоем пушистого снега, и пока они скакали среди залитых лунным светом холмов к церкви Ундир Хёфди, из-под копыт лошадей летели огромные белые хлопья. Уже совсем скоро и лошади, и люди покрылись блестящей снежной пылью с ног до головы. Согласно замыслу, они должны приблизиться к дому священника, окружить его в полной тишине и терпеливо ждать, покуда Офейг не выйдет наружу облегчиться. А затем они набросятся на него с топорами в руках. На случай если Офейгу всё же удастся ускользнуть, прихватили несколько арбалетов. Никому из них даже не стоит думать приближаться к изгою без оружия, ведь как известно, Офейг очень силён и опасен.

В лунном свете они приблизились к тёмной громаде церкви, спешились и завели лошадей внутрь, чтобы ничего не выдавало их присутствия, так как толстые стены церкви, обложенные дёрном, хорошо заглушали все звуки изнутри. В доме священника было темно и тихо. Колльгрим прикинул, что до рассвета ещё достаточно времени, так как в ту пору стояли самые короткие дни. Люди расположились в снегу, закутавшись в плащи и меха, пристально наблюдая за дверьми дома. Колльгрим запретил всем переговариваться даже шепотом.

Йон Андрес уселся поджав ноги, в мехах он чувствовал себя тепло, так что ему ничего не мешало наблюдать за дверь дома священника. Колльгрим устроился по левую руку рядом с ним, а справа расположился работник Карл, который мастерски управлялся с арбалетом. Он посмотрел по сторонам, оглядев своих спутников, и снова уставился на дверь дома. Йон Андрес размышлял, засел ли Офейг внутри, или они напрасно замерли тут в полной тишине, и вообще зря затеяли всё это, может быть прямо сейчас Офейг пробрался в чей-нибудь дом украсть еды и убить больше овец. Жители Ватнахверфи всё чаще называли Офейга "тем дьяволом", и многие из тех, кто поверили предсказаниям Лара, всерьёз считали, что исландцы должны что-то предпринять против него. Когда Йон Андрес узнал о гибели Арнкеля и его жены Альфдис, прошло уже довольно много времени с тех пор как он видел Офейга в последний раз, и в этом тоже было что-то дьявольское. Но теперь Йон Андрес хотел убить Офейга совсем не из-за его дьявольской натуры, он хорошо знал, что его бывший друг — обычный человек, из плоти и крови. Йон Андрес убедился в этом, когда в последний раз увидел Офейга, — тот бежал и катился кувырком по длинному пологому склону Хутора Мосфелла, одетый в лохмотья, к тому же с чужого плеча, на ногах разные сапоги, а на плечах старый, изношенный плащ. А ещё он разглядел лицо и руки Офейга, а также его характерные черты, и понял, что как бы Офейг не изменился с виду, это по-прежнему он.

Наконец Йону Андресу показалось, что они уже довольно долго сидят на снегу, хотя небо на востоке ничуть не побледнело, и тем не менее, меха хорошо удерживали тепло. Он снова оглядел своих товарищей. Они замерли неподвижно, будто зачарованные охотники-скрелинги, которые могут сидеть также целыми днями напролёт, ожидая пока в лунке не покажется тюлень. И лишь один Колльгрим беззвучно пошевелился, немного сменив позу. Он смотрел в сторону церкви, и когда Йон Андрес последовал его примеру, то тоже услышал какой-то прерывистый шум, будто бы одна из их лошадей вздумала выйти на улицу и расталкивала остальных. Колльгрим повернулся к Йону Андресу, поймал его взгляд, наклонил голову и пожал плечами. Йон Андрес немного успокоился. Шум казался довольно слабым, к тому же Офейг находился в доме священника и вряд ли мог его услышать. Тогда Колльгрим вновь сконцентрировал внимание на двери дома, он смотрел словно хищник, ну или совсем как скрелинг. Йон Андрес не знал, что чего ждать от брата жены, он подозревал, что Колльгрим не забыл вражды между ними, хотя и не подавал вида. По крайней мере, его сосед не оставит мысли о вражде, думал про себя Йон Андрес, даже если он спасёт жизнь Йона Андреса, или наоборот, если Йону Андресу выпадет возможность спасти Колльгрима. Ему казалось, что враждебность и угрюмый нрав в крови Колльгрима. Хотя Йону Андресу не очень то и нравились такие качества в гренландцах, но, тем не менее, он всё больше испытывал к Колльгриму симпатию, чем ненависть. Хельге нечего было сказать по этому поводу, так как её преданность к брату не знала границ.

Ночная тьма никак не становилась бледнее, в доме по-прежнему царила тишина, и теперь Йон Андрес будто бы сам попал под чары оцепенения, и сидел, замерев словно камень, так как не мог пошевелиться бесшумно. Неожиданно его посетили довольно чёткие воспоминания из детства, когда Офейг приходил на к ним на Хутор Кетиля вместе со своим приёмным отцом Магнусом Арнасоном. Тогда Офейг, будучи ещё мальчишкой, сидел за столом, склонившись над своим блюдом и опускал свою ложку в похлёбку, он всегда делал это очень медленно, наблюдая, как ложка погружается в горячую, дымящуюся жидкость, будто получал удовольствие от зрелища как она наполняется до самых краёв, тем самым каждая ложка похлёбки казалась ему невероятно вкусной. Йон Андрес, который относился к еде с безразличием, с интересом наблюдал как ложка Офейга медленно поднимается от блюда ко рту. Теперь же, сидя в темноте и наблюдая за дверью дома, он почти представил, что сейчас дверь откроется и он увидит маленького Офейга с зажатой в кулаке ложкой. Ему даже показалось, что чары сковали его тело ещё сильнее, так что ему оставалось уповать лишь на бдительность и чутьё Колльгрима, чьи действия помогут избавиться от этого оцепенения. Йон Андрес ощутил страх, хотя и не считал себя трусом.

Йон Андрес перевёл взгляд от двери дома, и ему показалось, что даже при этом он издаёт шум. Он взглянул на скованный льдом фьорд за церковью, и на чёрные громады гор за ним. Ему показалось, что если бы он посмотрел в другую сторону, на Хутор Кетиля, то увидел бы там Хельгу, и разглядел бы серьёзное лицо жены, которое он обычно видит по утрам, когда Хельга медленно поднимает веки и смотрит прямо ему в глаза. До того, как он увидел Хельгу, то вовсе не помышлял о женитьбе, а после уже не думал жениться на ком-нибудь ещё. То была ещё одна причина убить Офейга, потому что Офейг ненавидел его, а ещё его бывший друг был достаточно умён, чтобы понять, каким образом можно больнее уколоть Йона Андреса. Он так и не решился повернуть голову, а снова опустил глаза, и в этот миг Колльгрим неожиданно дёрнулся. Дверь дома священника открылась, показалась голова Офейга, похоже он собирался выйти и тут заметил сидящих на снегу людей. Он громко взревел, и все они вскочили на ноги. Люди стояли и недоуменно смотрели друг на друга, все, кроме Карла, который не долго думая, выстрелил из арбалета, короткая толстая стрела вонзилась в дерновую пластину рядом с дверью.

Офейг бросился к двум работникам с Хутора Гуннара, которые стояли чуть в стороне от Колльгрима. Эти молодые парни совсем недавно были ещё мальчишками, хотя один сжимал в руках хороший топор. Офейг, всё ещё ревя как бык, прыгнул на них раскинув в сторону руки. Колльгрим натянул тетиву и приготовился выстрелить птичьей стрелой. Оба парня сначала твёрдо стояли на ногах, затем один покачнулся и стал заваливаться назад от удара топора Офейга. Колльгрим выпустил стрелу, но не попал. Вторая стрела зарылась в снег. Йон Андрес суетился рядом с Колльгримом, и ему казалось, что он вот-вот он дотянется до Офейга. Будь он немного расторопнее или ловчее, то уже схватил бы Офейга за руку. Но ему не повезло, и тогда он отчаянно закричал:
— Офейг! Офейг! Офейг!
Это прозвучало как команда, мольба, или даже отголосок детских игр. Офейг оглянулся лишь однажды, возможно услышав его крик, и в этот миг стрела Колльгрима впилась ему в плечо. Офейг на бегу выдернул её и бросил прочь. Он снова взревел и бросился по направлению к фьорду, реке и горам. Они так и не смогли поймать его, и уже при солнечном свете потеряли беглеца. Охотники вернулись обратно к церкви, подобрали тело парня с Хутора Гуннара и вывели своих лошадей из церкви. Неудачная облава всем испортила настроение.

Минуло несколько дней и однажды Хельга принесла с Хутора Гуннара новости о том, что свадьба между Колльгримом и Сигрид откладывается до Пасхи по нескольким причинам, причём оба, и жених и невеста согласились с этим. По одной из причин на Хуторе Гуннара пока нельзя принять невесту, ведь Элизабет Торольфсдоттир всё ещё жила там. А в Соларфелле не очень-то хотели отдавать невесту. Такие дела считались вполне обычными, так что Хельга ничуть не удивилась этой отсрочке, разве что сильно гневалась на Элизабет Торольфсдоттир, и совсем не знала, что с ней делать. Накануне Рождества Элизабет родила мальчика, но с первых же дней относилась к младенцу равнодушно, отказываясь кормить его грудью, хотя молока у неё было много, так что платье было мокрым до самого пояса. Младенца назвали Эгилем.

***
На рождественских праздниках в Гардаре и Соларфелле, а также в Братталиде и в усадьбе Ари Магнуссона исландцы рассказывали много чего интересного, так как знали много громких новостей, о которых могли говорить снова и снова. А некоторые из них умели читать длинные саги, которыми всегда славились исландцы. Обычно это были разухабистые рифмованные строки, порой их читали, но чаще всего пели, и тогда женщины — Стейнунн, её сестра и остальные любили поплясать под эти песни. Гренландцам пришлось по душе это развлечение. Одним из самых искусных чтецов считался исландец по имени Торстейн Олафссон, который приходился двоюродным братом корабельщику Снорри. Родом он был с юго-востока Исландии, поговаривали, что Торстейн вместе с братом владели большой фермой, где содержалось пятьдесят коров и несколько сотен овец. Торстейн выглядел довольно молодо, примерно двадцати пяти зим от роду, он отличался громким раскатистым голосом, которым мастерски владел, когда читал стихи и пел песни. А ещё он как никто другой умел складывать стихи о том, что видит прямо сейчас, например о вечерней трапезе или об облаках над фьордом, и мог читать их как старом стиле, как и в новом, или как говорили люди, бодро или вяло. Гренландцы хорошо отзывались о Торстейне, он остановился зимовать в Гардаре вместе со священниками, хотя за длинную зиму то и дело сновал между Гардаром и Соларфеллом.

Корабельщик Снорри и законоговоритель Бьёрн Болласон стали за зиму закадычными друзьями, а ещё они договорились, что молодой Болли Бьёрнссон отплывёт на корабле с исландцами, когда они решатся выйти в море. Снорри очень сомневался, что это произойдёт в ближайшее будущее. Он заявил, что ему в Гренландии все нравится, и он даже не представляет, что увидит, когда вернётся на свою ферму. Не зря ведь о Великой Чуме в Исландии ходило столько мрачных историй, и это правда. Он допускал, что гренландцы жадны до любых новостей с разных стран, но такие недобрые новости, какие привёз он, сам Снорри вряд ли хотел бы услышать, будучи на их месте. Почти всю зиму корабельщик провёл в своей спальной нише и лишь ненадолго подходил к столу. Ещё реже он выходил на улицу и прогуливался по южному склону холма перед домом, а потом опять забирался в спальную нишу, укрывался мехами и подзывал к себе поближе охочих до разговора домочадцев. Гренландцы недоумевали, глядя на довольно странное поведение такого видного корабельщика, но Торстейн Олафссон посмеивался и говорил, что Снорри и вправду не знает, чем занять себя на суше, и тем более сейчас, когда оставил свою ферму на попечение жены. Торстейн утверждал, что она только рада его отсутствию, так как Снорри едва ли хоть когда-нибудь занимался работой по хозяйству на ферме. Однако, он прославился удачливым корабельщиком, и ни разу не терял своего груза, а тем более людей и корабля. На своём судне он сновал с удивительной проворностью, словно козёл, заблаговременно предвидя любую беду. А так как исландцам посчастливилось путешествовать на корабле Снорри, то они очень ценили его компанию.

Похоже, Бьёрна Болласона ничуть не смущало, что Снорри потеснил его и стал самым важным человеком в усадьбе Соларфелл. Снорри днями напролёт сидел в проёме своей спальной ниши, отвечая на множество вопросов о том и об этом, в основном гренландцы интересовались жизнью людей в Норвегии и Исландии. Снорри особенно нравилась Сигрид за её весёлый нрав и шутки, девушка тоже взяла в привычку усесться где-нибудь неподалёку, и тогда он начинал её дразнить примерно так:

— Сдается мне, ты станешь плохой женой.

— Ха, конечно я стану хорошей женой, такой, которую каждый хочет заполучить себе, но не каждый заслуживает.

— Тогда каких жён заслуживают большинство мужчин?

— Никудышных и робких, которые трясутся от страха, когда подают мужу на стол кислое молоко и ложку.

— Так и есть, жене следует потупить взор пред своим мужем.

— Как и мужчинам, которым следует потупить взор пред лицом Господа. И пусть так говорят, но жёны, что опускают глаза перед мужем, не видят ничего, кроме своих ног.

— И каких же жён хотят заполучить себе большинство мужчин?

— Таких, которые будут им говорить, что они могут делать всё что угодно, но не то, что должны.

— Тогда за каких мужчин предпочитают выйти большинство женщин?

— За таких, которые будут им говорить, что они должны делать, но позволять им делать всё на своё усмотрение.

— И вправду, из тебя выйдет никудышная жена.

— А вот и нет. Мой жених ничего не боится, ведь он — великий охотник. Он с радостью навещает меня, а я с удовольствием окружаю его заботой.

— А что ещё ты можешь рассказать о нём?

— Он хорош собой, а ещё приходится племянником Маргрет Асгейрсдоттир, ты её знаешь.

— Та старуха, из которой не вытащишь и слова?

— Она всегда говорит только когда есть что сказать по делу, или с тем, кто по её мнению, этого достоин.

— И ты выходишь замуж за племянника работницы?

Услышав это, Сигрид залилась краской и замолчала, и тогда Снорри понял, что в этот раз он её уколол. Сигрид ответила:
— Хоть чужестранцы и приносят новости издалека, но сами не ведают, что творится у них дома. Ты бывал в округе Ватнахверфи и должен знать, что это самый богатый район из всех, и моему Колльгриму принадлежит одна из самых больших ферм, а его сестра замужем за самым богатым землевладельцем Ватнахверфи, у которого самый большой дом, а кроме того у них есть ещё несколько ферм. У Маргрет Асгейрсдоттир богатая история и судьба, и поверь мне, тебе очень посчастливится, если она поведает тебе о своей прошлой жизни, хотя до сих пор она никогда и никому не рассказывала об этом.
Она перевела дух и продолжила:
— Она работает у нас п освой воле и мои родители считают её нашей гостьей. Так что те полотна вадмала, что она ткёт у нас, мы принимаем с большой благодарностью.

Но Снорри всё никак не унимался:
— И всё же в хорошей жене не должно быть места гневу.

— Значит в ней нет ни чести, ни добродетели. Утомил ты меня своей праздной болтовнёй, и вообще, у меня полно дел.
Она вставала и уходила, но на следующий день как ни в чём ни бывало, возвращалась, так как Снорри был добродушным человеком, и к тому же Сигрид самой нравилось поддевать исландца. Вскоре после этого Снорри попытался разговорить Маргрет Асгейрсдоттир, но как он ни старался, у него ничего не вышло.

Другой видный исландец, Торстейн Олафссон тоже любил поболтать с Сигрид Бьёрнсдоттир. Всякий раз, когда он приезжал из Гардара, то сыпал с ней шутками и развлекал девушку своими новыми стихами. Однажды он пришёл в Соларфелл на лыжах вместе с другим людом из Гардара, Сигрид подошла к нему и сказала:

— Люди, что платят за мясо песней,

Должны поесть слегка и петь весь долгий вечер честно.

Услыхав это, Торстейн обрадовался и ответил:

— Никто не запретит им любоваться сладко

Цветущими улыбками, что дарят девы им украдкой

Время от времени Колльгрим приходил в Соларфелл на лыжах и приносил кое-какие охотничье трофеи — дичь или меха, и его тоже влекло к исландцам. И хотя он почти не общался с ними, но внимательно рассматривал разглядывал чужестранцев, так что порой им даже становилось неловко. Однажды Снорри сказал Сигрид:
— Твой жених больше богат глазами, нежели языком.

— Что же, многие люди считают за добродетель поглядывать вокруг и держать при себе собственную глупость. И он не на словах, а на деле доказывает свои добродетели, и тебе в том числе, — например чудесными мехами и этим мясным бульоном, который ты так любишь.

— Этот парень кажется мне идеальным гренландцем — наполовину человеком и наполовину медведем.

— Я не вижу в нём ничего такого.

— Он так смотрит на людей, будто собирается их сожрать.

— Ну а некоторые смотрят на людей совсем по-другому, будто бы очень хотят чтобы те поработали за них самих. Мой Колльгрим не съел ни одного человека, но вот кое-кому удаётся спихнуть свои обязанности на других.

— Такие колкости не к лицу хорошей жене.

— Поскольку ты не видел свою жену целых пять зим, ты, должно быть, совсем позабыл, что такое хорошая жена. Но, конечно же, она тебя не позабыла, так как вынуждена работать за тебя.
День за днём эти разговоры продолжались примерно в такой же манере. Снорри очень хорошо отзывался о Сигрид в беседах с Бьёрном Болласоном, но никогда не хвалил девушку в её присутствии. Каждый день Сигрид навещала Снорри, когда тот как обычно сидел в проёме свой спальной ниши, но делала это с таким видом, будто никак не могла избежать этих разговоров. Тем не менее, у исландцев сложилось неважное мнение о Колльгриме, и они меж собой сокрушались, что такую весёлую девушку отдают за такого мрачного парня. Некоторое время наблюдая за молчаливым и угрюмым Колльгримом, Торстейн Олафссон стал всё смелее и чаще говорить с Сигрид и обольщать её своими стихами, многие из которых он складывал о ней, тем самым, заставляя её хохотать.

Ну а Колльгрим подружился с сестрой своего отца, своей тёткой, и иногда сидел с ней рядом, когда она пряла, и даже помогал ей, наматывая шерстяную нить, совсем как и Гуннар. При этом они почти не разговаривали, и тем более не обсуждали Гуннара. Порой Маргрет Асгейрсдоттир казалось, что рядом с ней сидит сам Гуннар, но так бывало не часто. Однажды Маргрет, как обычно, сидела за ткацким станком, как вдруг вошёл Колльгрим с дюжиной зайцев, он молча сел рядом и стал наблюдать за её работой. Маргрет ловко протягивала челнок и почти не останавливаясь, чтобы сосчитать нити. Она ткала полотно вадмала для одного из платьев Сигрид, и на этот раз у неё получалась ткань с лиловым оттенком, именно таким цветом одежды прославились обитатели Хутора Гуннара. Через некоторое время Маргрет произнесла:
— Сдаётся мне, мой дорогой Колльгрим, что мы с тобой словно сухие ветки в этой щебечущей птичьей стае Соларфелла.

— От этих исландцев слишком много шума.

Маргрет снова замолкла, слушая щёлканье челнока, а затем сказала:
— Но те, кто много болтают, всегда опасаются тех, кто помалкивает.

— Эти могут. Но меня это мало волнует.

— Асгейр Гуннарссон часто говорил о своём брате Хауке, что для него убить самого свирепого медведя, всё равно что поработать денёк на маслобойне.

— Не у всех язык подвешен рассказывать сказки.

Маргрет отвернулась от ткацкого станка и взглянула Колльгриму прямо в глаза. Она убедилась, что он смотрит и слушает её, и тихо сказала:
— Но у некоторых подвешен очень хорошо.
Снова повисло молчание, а затем она произнесла
— Не к добру столько времени проводить в пустошах.

— Но на столе должно быть мясо.

— Как и травы и зелень тоже. Но дома тоже нужно бывать. Мой дядя так и не женился, и ни одна женщина не принесла ему печали, как и он не разбил сердце ни одной девушки.

— Человеку с устоявшимися привычками нелегко слышать такое. Я очень привязался к своей сестре Хельге, а теперь её у меня украли. И все вокруг меня словно сговорились, они пожимают плечами и говорят что участь любой сестры — покинуть брата и уехать.

— Она уехала не так уж и далеко.

— Далеко. Теперь Хельга мало думает обо мне. Её сердце занято другим.

— Мой дорогой Колльгрим, ты рассуждаешь словно малое дитя.
Но она сказала это так мягко и нежно, что он ничуть не обиделся, а тихо сидел рядом, тогда Маргрет снова повернулась к челноку. Через некоторое время в дом вошла Сигрид и увидела их обоих, сидящих рядышком, это зрелище тронуло её. С Колльгримом она никогда не была острой на язык, потому как немного побаивалась его. Сигрид подошла к жениху и сказала:
— Мой Колльгрим, похоже ты проголодался и тебе не помешает подкрепиться, — и он легонько прикоснулся к рукаву её платья, она выглядела очень нарядно, словно яркая птица. Колльгрим залюбовался на невесту и на время позабыл свои мрачные думы. Сигрид ненадолго оставила его и засуетилась по хозяйству, так что очень скоро перед ним стоял поднос с едой, Колльгрим ел, а Сигрид смотрела на него.

Однажды, когда Хельга пришла на Хутор Гуннара навестить Элизабет Торольфсдоттир и маленького Эгиля, в дом вошёл Колльгрим, хотя его возвращения ждали лишь через два или три дня. Он сложил своё оружие, скинул меха, и, не говоря ни слова, сел за стол. Элизабет Торольфсдоттир тоже сидела за столом, и, как показалось Хельге, держала ребёнка на руках слишком небрежно. Но Эгиль не плакал, в нём тоже была некая отстранённость к матери.
— С возвращением, мой Колльгрим, — сказала Хельга, — мы рады, что ты вернулся так скоро.
И она поставила на стол перед братом чашу с кислым молоком, которую наполнила для себя.

— Мне показалось, что я соскучился по этому мальчишке, — Колльгрим взял Эгиля на руки и осмотрел его.

— Чудесный мальчик, — подтвердила Хельга, — немногие младенцы могут похвастаться такой шевелюрой в его возрасте.

Некоторое время Колльгрим молчал, рассматривая ребёнка, а потом сказал:
— Мне кажется, что я вижу на нём печать смерти, словно на раннем ягнёнке.
И он согнул большим пальцем крошечные пальчики младенца. Они выглядели тоненькими и болезненно бледными.
— Вроде бы всё на месте, но я не чувствую внутри него силы.

И хотя Хельга на самом деле считала также, но всё же сказала:
— Однако, ты ищешь в младенце лишь худое, и я молюсь, чтобы ты ничего такого не нашёл. Дитя живёт и дышит, и нам не под силу заглянуть в его судьбу.

— Однако мне по силам заглянуть в свою судьбу, и я вижу, что Элизабет Торольфсдоттир и Эгиль Колльгримссон и есть моя жизнь, и она меня вполне устраивает. А эти яркие щебечущие пташки из Соларфелла — совсем не по мне.
Услышав это, Хельга поняла, что помолвка между Колльгримом Гуннарссоном и Сигрид Бьёрнсдоттир расторгнута. Кто или что стоит за этой размолвкой — об этом ходило немало слухов, но ни Сигрид, ни Колльгрим не распространялись об этом. Оба старались держаться подальше друг от друга, хотя ни Колльгрим ни Сигрид не выглядели такими уж расстроенными. Однажды преподобный Полл Халльвардссон устроил на Пасху в Гардаре праздничную службу и пир, на котором и повстречались Бьёрн Болласон и Гуннар Асгейрссон. Законоговоритель сказал:
— Жизнь меняется невзирая на наши желания, хотя, мне кажется, мы друг на друга не в обиде.

— Мне тоже так кажется. С Колльгримом всегда было непросто, но теперь он тих и смирен.

— И моя Сигрид тоже. Возможно они оба изменились и повзрослели, это уже не капризные дети. Да и мне как-то стало спокойнее.

— Однако же, законоговоритель, ты и так всегда само спокойствие.
Так что Гуннар с Бьёрном осталась друзьями.

***
Это лето гренландцы провели в основном на своих фермах, ведь оно выдалось не самым лучшим по сравнению с прошлыми годами. Люди ожидали от исландцев, что они выполнят то, что предсказал насчёт них провидец Лар, или надеялись что Лар сделает за них большую часть. Но тот помимо привычных речей о корабле и Иерусалимском Папе неожиданно поведал совсем о другом. Он утверждал, что совсем недавно три вечера подряд к нему приходила сама Дева Мария. Она давала ему испить из Её грудей, которые были полны молока, сладкого словно мёд, и это молоко струилось словно ручей, текущий к фьорду. А ещё ему казалось, что Дева Мария взяла его, Лара, на руки и прижала к животу, совсем как новорожденного младенца. Она сообщила Лару, что среди гренландцев живёт великий бес. Он выглядит как мужчина, но имеет и женские черты, а вместо ног у него медвежьи лапы. По словам Девы Марии, этот бес соблазняет людей отвернуться от Господа и никому не под силу противостоять бесу. Если тот бес предложит человеку пищу, то эта пища ядовита, а тот, кто её вкусил обратит свои мысли ко злу. Если бес заговорит с кем-нибудь, то его слова словно назойливые насекомые проникнут ему в голову через уши. А если христианин примет от беса чашу воды, то она обратится огнём и выжжет все добродетель в человеческой душе. Ну а если этот нечестивый протянет руку к чьему-нибудь лугу или овцам, то и земля и животные будут прокляты до второго пришествия Христа, ибо так сказано в писаниях. Комья грязи превратятся в зловонную жижу, из ноздрей овец выползут отвратительные черви, баранина будет гнить во рту, овечье молоко скиснет и будет пахнуть смертью, а не кислым молоком. Глаза Девы Марии, по словам Лара, вращались словно голубые ледяные диски, а её объятья были такими же крепкими как тяжкая туша моржа, который обрушивается на человека и давит его насмерть.

Именно тогда у Лара появились первые последователи, по большей части женщины. Они приходили на Хутор Лара, садились рядом с Асхильд и маленькой Тотой, и слушали какими чудесными подробностями украшает Лар свои рассказы. Поначалу эти женщины не делали ничего такого, что можно было бы назвать поклонением, потому опасались впасть в грех, преклонив колени за пределами церкви. Каждая из них много раз за свою жизнь повторяла "Аве Мария" или "Отче наш", а также прочие молитвы, которыми их наставляли священники, так что их пугала мысль о том, чтобы преклонить колени на Хуторе Лара, попутно слушая и представляя видения Лара. Но всё же ни одна из приходящих женщин, а с ними и несколько мужчин, не могли заставить себя держаться подальше от дома провидца. Постепенно они стали подражать Асхильд, также как и маленькой Тоте, невинной девочке, которая подносила своему отчиму блюдо с едой и кланялась ему. Асхильд тоже по-своему служила мужу и иногда казалось, направляла его. Она обычно говорила: "позвольте нам немного перекусить" или "Лару следует немного полежать в постели". Лар утверждал, что сам Господь и святые на небесах даровали Асхильд идеальный женский характер, полностью избавив женщину от недовольства и страхов.

Долгой зимой, когда священники сидели в уютном Гардаре, соседи Лара взяли в привычку приходить на Хутор Лара в оговоренное время, когда на стол ставили мясо и двенадцать блюд. Сам Лар надевал особое облачение, которое для него сшила одна из женщин, а его гости садились за стол и вкушали вяленую оленину и похлёбку, в то время как Лар рассказывал об одном из своих видений, обычно не более одного, строго по порядку. В другой день он сетовал о гонениях и обидах со стороны гренландцев, о том как он очутился в руках Бьёрна Болласона и Эйндриди Андрессона, об их суде и своей победе, о насмешках фермеров во время тюленьей охоты, или о том, как его принимали в одной богатой усадьбе или в другой.

И вот на Пасху 1407 года в церковь Тьёдхильд в Братталиде приехал священник. Некоторые местные жители считали себя грешниками что предали Господа, и поэтому во время праздничной службы Эйндриди Андрессона они беспокойно ёрзали на своих скамьях, а их кровь бурлила в жилах, после чего многие пообещали себе, что впредь будут держаться в стороне от Лара. Но остальным служба преподобного Эйндриди Андрессона совсем не понравилась, священник неразборчиво бормотал что-то на латыни, которую сам с трудом понимал, и более того, он пропускал некоторые части службы, так поговаривали прихожане, которые хорошо помнили, как раньше велась служба. И под конец, словно пытаясь скрыть все эти недостатки, священник прочитал длинную проповедь, полную зловещих угроз и страшных слов. Прихожане с теплотой вспоминали нехитрую трапезу на Хуторе Лара, о том как тот простыми словами рассказывал свои истории, словно бабушка, что рассказывает нехитрые сказки, которые все давно знают, но делает это в особой манере, говоря голосами былых героев. Откуда у Лара такой дар? Ведь он трудился в Братталиде обычным работником. Никто не мог сказать. Разве это не лучшее доказательство того, что святые, Дева Мария и даже сам Господь беседовали с ним, как он и рассказывал? Но, тем не менее, после Пасхи несколько женщин всё же отвернулись от Лара и перестали приходить на Хутор Лара, хотя остальные стали бывать там чаще. К тому же они приводили с собой родню и соседей. Однажды Хутор Лара посетила Гудрун, жена Рагнлейфа Ислейфссона, бывшая вдова Осмунда Тордарсона. И хотя она побыла там недолго, Лар заметил её, и прошептал своей жене Асхильд, что они одержали большую победу. Асхильд согласилась с мужем.

Вести об этих делах скоро дошли до Бьёрна Болласона, ведь Хутор Лара располагался не так уж и далеко от Соларфелла. Бьёрн Болласон не знал, что и думать, и поведал эти новости исландцам. Законоговоритель рассказал Снорри, как Лар раз за разом предсказывал появление их корабля, хотя остальные его предсказания так и не сбылись. Но, тем не менее, он видел корабль и женщин на его борту, так что Бьёрна сбивало с толку такое причудливое переплетения правды и вымысла. Снорри выслушал Бьёрна как обычно, сидя в проёме своей спальной ниши, а затем отставил блюдо с мясом и рассказал такую историю:

Это случилось, когда Снорри ещё совсем юношей ходил на корабле своего дяди в Англию, где они продавали сушёную треску. Однажды разразился сильный шторм, их судно сбилось с курса и их занесло в пролив между Англией и Францией. Им пришлось пережидать непогоду в одном французском порту под названием Кале. То был большой портовый город, но на той земле часто случались войны, так что город переходил то в руки англичан, то в руки французов, а его жители свободно говорили на обеих языках. Кале показался Снорри слишком уж тесным, а его жители — грубиянами. И хотя исландцам посчастливилось спасти свой груз, но, корабль требовал кое-какого ремонта, так что Снорри и его товарищи задержались в Кале на несколько недель. Они сокрушались, что за это время упустят хорошую погоду и попутный ветер, ведь скоро начнутся зимние шторма, а им очень не хотелось зимовать в Кале.

Однажды Снорри вместе с таким же молодым парнем с их корабля решили прогуляться по городу. Они заметили горожан, бегущих по улице к большой центральной площади, в конце концов их самих увлекло людским потоком. Вскоре они очутились на площади, где высился деревянный помост, вокруг которого собралась толпа, многие что-то жевали и запивали элем из фляг. Довольно скоро на помост поднялся какой-то священник, настоящий великан — огромного роста с длинными руками и большой головой. Он стал рассказывать собравшейся толпе диковинные истории о Дьяволе, Господе и скором приближении конца света. Снорри показалось, что голос священника подобен сильному ветру, который дул сразу во все стороны. Люди слушали его и теряли голову, толпа всё напирала и напирала на деревянный помост, где стоял священник, так что некоторые упали и не смогли подняться, так что их задавили насмерть. Голос священника звучал всё мощнее и громче, хотя с виду тот не прилагал особых усилий, люди совсем позабыли о пище и эле и жадно слушали проповедника, и Снорри вместе со своим товарищем в том числе. По толпе прокатились рыдания, и пусть там стояли не только женщины, но их было большинство. Вскоре плач перешёл в вой, а потом зазвучали протяжные громкие вопли, так что площадь наполнилась невообразимым шумом. Но священник продолжал говорить всё громче, так что Снорри отчётливо слышал каждое его слово, Снорри казалось, что проповедник будто бы обращался к нему лично, шепча слова ему на ухо. Снорри и сейчас не может точно сказать, долго ли продолжалась та проповедь.

День тянулся бесконечно, казалось что вечер никогда не наступит, но внезапно на площади появилось несколько вооружённых всадников, то были судейские стражники и рыцари. Они въехали в толпу, добрались до деревянного помоста и стащили священника на мостовую, так что за лошадьми и людской толчеёй он совсем пропал из виду. И хотя его не было видно, но его голос слышали все, священник громогласно призывал Господа прийти ему на помощь, и этот призыв дошёл до ушей каждого человека, как и вся его проповедь, так что толпа начала теснить всадников. Разгорелась драка, и тогда остальные всадники, что сдерживали толпу с другого края, поскакали прямо на людей, размахивая оружием. Горожане падали под копыта лошадей, но другие достали ножи и принялись резать лошадями сухожилия, животные валились на каменную мостовую, а толпа набрасывались на всадников и терзала их.

Снорри с товарищем сошлись во мнении что все эти англичане-французы настоящие сумасшедшие, раз их так взбудоражила эта проповедь, после чего двое исландцев попытались покинуть толпу. На них обрушивались многочисленные удары, но им повезло, и они добрались до края площади. К тому времени по всему городу зазвонили большие колокола, издавая оглушительный звон, а к площади стянулось ещё больше всадников и пеших солдат. К приходу вечерних сумерек множество горожан получили увечья, а некоторые и вовсе остались лежать ранеными или убитыми на площади. А затем по всему городу объявили, что горожанам запрещено прикасаться к тем, что остались лежать на площади даже ради христианского милосердия, чтобы помочь раненым, или похоронить убитых и прочесть над покойниками последние молитвы. Колокольный звон гудел всю ночь, а на утро по городу распространился слух, что на самом деле то был не священник, а бес, что скрывался под церковной рясой. Городские судьи подвергли его пыткам и в конце концов казнили, так что людям больше нечего бояться. И только после этого на площадь стали пускать родственников раненых мужчин, женщин и детей, которых унесли по домам, а покойников погребли на кладбище, как и полагается.

Тогда же горожане стали обсуждать этого священника — откуда он взялся, кто соорудил на площади деревянный помост, как так вышло, что его голос звучал одновременно и громко и мягко, так что легко перекрикивал гул толпы и каждому казалось, что слова льются прямо в ухо. Что в его речах было истинно, а что ложно? Как долго он проповедовал — после полудня и до вечера или совсем недолго? Но горожане так и не пришли к единому мнению ни по одному из этих вопросов. Некоторые церковники посчитали, что этот человек был истинным пророком из Парижа, а другие обзывали его безродным бесом из преисподней. Одни утверждали, что помост возвели люди ночью, а другие говорили, что его перенесли на площадь бесы, а третьи уверяли, что наоборот, ангелы. Кое-кто считал, что горожане, погибшие на площади — настоящие святые, но находились и те, кто называл их проклятыми грешниками. В общем, в том городе не было такой власти, которая могла бы утвердить всех жителей в одном мнении. Наконец, исландцы отплыли из Кале, и Снорри с облегчением покинул этот город, но с тех пор он время от времени вспоминал этот случай, и пришёл к такому выводу — неважно, что несла та проповедь, истину или ложь, но она взбудоражила народ и довела людей до великой беды и кровопролития. Каждый исландец хорошо знал, что мир полон зла, и лучше всех это знали те из них, кто пострадал от падежа скота или от извержения вулкана, или чья родня погибла во время Великой Чумы. Но всё эти невзгоды обрушиваются на людей сами собой, а жители Кале по своей воле бежали навстречу собственной беде.

Бьёрн Болласон молча выслушал Снорри и спросил:
— Значит ты считаешь, что и Лар способен довести людей до беды?

Снорри пожал плечами.

— Однажды мы с преподобным Эйндриди попытались запретить ему проповедовать. Но сдаётся мне что все наши усилия придали ему ещё больше рвения.

— Ты можешь убить Лара.

— Я размышлял об этом.

— В Исландии однажды люди избили и прогнали аббата Торлака из Тикквабура. И хотя он был дурным человеком, его продолжали почитать даже после изгнания, так что священник прожил две свои последние зимы в большом почёте. Мне кажется тут может произойти то же самое. Возможно в Лара вселилось зло, но всё как обычно пойдёт своим чередом.
Бьёрн Болласон рассеянно кивнул, совсем не зная, как ему поступить с Ларом.

Настало время осенней охоты на тюленей и некоторые из исландцев изъявили желание поехать с гренландцами чтобы помочь или просто понаблюдать за этим зрелищем. Бьёрн Болласон дал им свою большую лодку, а также уговорил одного фермера из Братталида посадить нескольких исландцев к себе в лодку. Гренландцы недовольно заворчали, посчитав, что в лучшем случае исландцы будут мешаться, а в худшем, — принесут неудачу. Охотники говорили примерно так: "законоговоритель готов продать свою голову, чтобы стать исландцем, ведь его глаза и уши уже принадлежат им". Эта острая шутка быстро разошлась среди гренландцев, которые часто повторяли её. Но, тем не менее, двое исландцев — Торгрим Солвасон, муж Стейнунн, и скальд Торстейн Олафссон очень хорошо проявили себя на охоте. Торгрим орудовал большим топором с острым копейным остриём, которым зарубил множество тюленей, ну а Торстейн мастерски владел мечом. Оба исландца были в восторге и посчитали эту охоту лучшей в своей жизни. Остальных исландцев выворачивало от убийств и крови, так что они пригодились лишь на вёслах и то в основном по спокойной воде.

Во время этой охоты также отличился Колльгрим Гуннарссон, он спас одного охотника из Ватнахверфи, чья лодка перевернулась на волне и затонула. При этом невезучий охотник не даже не замочил ног, казалось Колльгрим заранее предвидел опасность среди плотной стаи тюленей впереди. Колльгрим старался держаться как можно ближе к соседу, а когда его лодка накренилась, бросился тому на помощь, схватил подмышки и затащил незадачливого охотника в свою лодку, которая тоже неминуемо перевернулась бы, если бы Колльгрим не умел держать равновесие. Все высоко оценили поступок Колльгрима, но тот лишь посетовал, что жаль потерянных верёвок, копий и вёсел, да и саму лодку тоже, потому как спасти её не удалось.

По окончанию охоты на тюленей пришла осень и фермеры начали забивать овец. Преподобный Полл Халльвардссон разослал вестников, приглашая гренландцев на большой пир в честь Святого Архангела Михаила, хотя на самом деле праздник наступал лишь через несколько дней после пира. Все гренландцы знали, что на пир обязательно приедут исландцы, а значит будет много историй, стихов и песен. И хотя многие сетовали на неудобства, связанные с непростым путешествием по осени, когда фьорды ещё не сковало льдом, все приложили немалые усилия чтобы приехать на пир. Ну а те, кто был болен или по каким-то другим причинам не могли поехать, наказывали своим домочадцам держаться поближе к исландцам, запоминать и потом рассказать им как можно больше диковинных исландских стихов.

Йон Андрес, Хельга, Колльгрим, Элизабет вместе с Эгилем тоже собирались на пир в Гардар, хотя Хельга была на большом сроке беременности в ожидании первенца. Однажды она стояла возле костра, на котором работник опаливал овечьи головы для свида, и перемешивала головешки, чтобы получить золу для мыловарения. Вдруг ей пришла мысль, что она непременно должна сходить на Хутор Гуннара, хотя теперь для неё это было довольно трудным путешествием, так как из-за приближающихся родов её ноги распухли от водянки. Навязчивая мысль повидать Колльгрима никак не покидала её, она окликнула другого работника и отправила его на поиски мужа. Йон Андрес должен быть на ферме, должно быть в одной из хозяйственных построек. Работник вернулся и сказал, что Йон Андрес отправился на поиски лошадей, которые паслись стреноженными на холмах над церковью Ундир Хёфди и потерялись. Тогда Хельга решила отправить работника к Колльгриму и велела передать брату сообщение, что у неё дурное предчувствие, и Колльгриму лучше не ездить в Гардар на пир. Когда Хельга попросила работника повторить её слова, то поняла, что парень едва ли сможет передать смысл, и Колльгрим вряд ли придаст значения её предупреждения. А то и вообще сразу же забудет об этом. Она отошла от костра и подумал, а не попробовать ли ей самой сходить на Хутор Гуннара. Но несколько шагов вызвали такую сильную боль в верхней части бёдер, что она осела на землю и позвала на помощь работницу. И тогда Хельге показалось что её ребёнок может стать причиной смерти брата. Многие всерьёз думали что Колльгрим погибнет из-за несчастного случая, но, тем не менее, он всё ещё жил. В конце концов сообщение Хельги всё же передали Колльгриму, но он не послушал сестру, так что обитатели Хутора Кетиля и Хутора Гуннара все вместе отправились в Гардар на большой лодке Колльгрима. Стояла поздняя осень, так что двум работникам пришлось отталкивать льдины рукоятями топоров.

Преподобного Полла Халльвардссона очень донимали боли в костях, так что теперь он ходил с двумя костылями. Его колени и бёдра скрутило так, что он больше не мог преклонить колени в молитве, однако он сказал Гуннару:
— Если Господь ослеп и не видит какое тяжкое бремя лежит на его народе, значит никому не дано это увидеть. А всё, что видит человек, Господь видит с бесконечной ясностью.
А ещё Полл Халльвардссон сообщил что преподобный Йон жив и попросил Гуннара поговорить с безумцем в его каморке, так как Йон время от времени вспоминал Гуннара.
— Друг мой, — сказал преподобный Полл, — вряд ли он обрадуется, увидев тебя, но, возможно, этот разговор поможет его бессметной душе.
И Гуннар с некоторым волнением отправился вслед за преподобным Поллом Халльвардссоном в каморку сумасшедшего священника.

Преподобный Йон лежал, укрытый куском вадмала на циновке из ивняка и казался таким маленьким и ссохшимся, словно тощая охапка хвороста. Его каморка была такой тесной и влажной, что дыхания одного человека вполне хватало чтобы согреть воздух внутри. Гуннар шагнул внутрь и сгорбился под низким потолком. Руки преподобного Йона покоились на покрывале, недуг так сильно покорёжил его кисти, что пальцы выгнулись в другую сторону, кожа туго обтягивала кости, будто плоти и в помине не было. Преподобный Полл Халльвардссон сказал:
— Брат мой, перед тобой душа, что что ищет у тебя утешения.

— Это гренландец, я вижу по его туше, — разочарованно отозвался священник.

Гуннар посмотрел на преподобного Полла Халльвардссона, затем перевёл взгляд на Йона и сказал:
— Все жаждут прощения у Господа за свои грехи. Как и я.

— Может Господь и вправду прощает грешников, а может и нет. Священникам это неизвестно, вот и всё, что я хочу сказать. Мне нечего тебе дать, Гуннар Асгейрссон.

— Я и сам не знаю, чего хочу. Разве что примирения.

— Господу нет дела до людского примирения.

— Но людям есть.

— Мне нет. И ты, и твоя сестра были словно пара великолепных сладких фиг, налившихся гордыней и упрямством.

— Не припомню такого.

— Однажды твоя жена увидела Деву Марию с Младенцем, но такой лентяй как ты не заслужил этого блага.

— Так и есть преподобный Йон, я всё проспал. Она одна видела. Вы должны простить мою Биргитту, видения не давали ей покоя всю жизнь, она очень страдала от этого.

— Гренландцы мало знают о настоящих страданиях.

— Я думаю каждый вправе судить о чужих страданиях через лишения, что пережил сам. Если вы утверждаете, что гренландцы мало знают о настоящих страданиях, много ли вы сам знаете о страданиях?

— Вы, гренландцы, всегда относились ко мне и моим обязанностям без должного уважения. Поэтому неудивительно слышать от тебя такие речи.

Всё это время преподобный Полл Халльвардссон стоял, прислонившись спиной к стене, опираясь на два костыля. В этот момент он потерял равновесие, стоящий рядом Гуннар не дал ему упасть, а затем сказал:
— Мы уже старики, а всё еще ссоримся совсем как молодёжь. В день свадьбы моей Хельги я отказался от любимой забавы гренландцев и отринул бесконечную вражду. Я жажду прощения Господа и простого человеческого примирения с тобой, преподобный Йон.

— Нет уж, даже не рассчитывай на это. Поищи примирение где-нибудь ещё, но не в этом гробу. Уходи сейчас же, я больше не желаю тебя видеть.
После чего безумец закрыл глаза. Гуннар помог преподобному Поллу Халльвардссону пройти через дверной проём и проводил его по коридору. Священник печально улыбнулся, посмотрел Гуннару в глаза и сказал:
— Вот такой собрат мне достался. Я знаю его плоть так же хорошо, как и свою, а его слова льются мне в уши. Я его единственный священник, а ещё нянька и товарищ, потому что остальные жители Гардара боятся его. Ему осталось недолго, и мне нечего дать ему в его последний путь.

— Точно также я думаю о своём сыне Колльгриме. Мне кажется что некоторые люди настолько одиноки, что избегают даже божьей милости.

— Любому может быть даровано спасение, даже в самый последний миг его жизни.

— А все ли желают спасения?

— Так сказано.

— Ну что же, значит так и есть. Ну а мы, старики скоро узнаем об этом.

— Однажды преподобный Одун решил надо мной подшутить и сочинил для меня молитву. Она звучит так: "Господь, внемли мне, Поллу Халльвардссону, на далёком берегу Западного океана. Я единственный оставшийся здесь священник, что по-прежнему почитает Тебя ".

Гуннар рассмеялся. Полл Халльвардссон сказал:
— И это моя ежедневная молитва.
И они вдвоём вышли из зала на луг, где съехавшиеся отовсюду гренландцы болтали друг с другом и обменивались последними осенними новостями.

Биргитта сидела на склоне холма между Хельгой и Колльгримом и держала их за руки. Чуть ниже перед ней сидела Элизабет Торольфсдоттир, прижимая к груди маленького Эгиля. Не выпуская ладоней Хельги и Колльгрима, Биргитта сказала Элизабет:
— Дорогая, сядь-ка прямо и возьми мальчика повыше, чтобы он присосался как следует, тогда он перестанет кусаться. Он ещё слишком мал и ему рано давать даже разжёванное мясо.

Элизабет тихо пробормотала:
— Да, хорошо.
Но Эгиль заёрзал и снова выпустил сосок, а мать и не подумала поднять ребёнка повыше. Младенец захныкал. Биргитта терпеливо повторила:
— Послушай, дочка, твоё чадо проголодалось и хочет молока. Разве тебе не больно слышать его крики?
Элизабет наконец одумалась и села прямо на склоне холма. Биргитта повернулась к Хельге и сказала громко, чтобы Колльгрим услышал:
— Этот ребёнок всё такой же маленький, совсем как щенок, хотя прожил большую часть зимы и всё лето.

— Да, матушка, — сказала Хельга.

— В этом возрасте мои дети уже поднимались на ноги и разглядывали всё вокруг. А Колльгрим разгуливал по дому. Сдаётся мне, в роду Торольфа ели слишком много рыбы, поэтому их кровь слишком жидкая. Они чем-то похожи на священников. И пусть Торольф не лентяй, но зимой редко поднимется из своей спальной ниши. И его сын будет таким же через несколько лет. И ты всё ещё питаешь какие-то надежды насчёт этого дитя, Хельга?

— Утром я загадываю, что увижу мальчика вечером, а вечером надеюсь взглянуть на него утром, и мои надежды всегда сбываются.

— Но скоро у тебя появится собственное дитя, и тебе будет не до Эгиля.

— Тогда мы попробуем уговорить Элизабет отдать ребёнка на Хутор Кетиля. Хотя её очень трудно расшевелить. Йон Андрес говорит, что она похожа на птицу, но очень тяжёлую, совсем как кит.

Колльгрим сказал:
— На Хуторе Гуннара тоже неплохо живётся. У нас достаточно припасов, в доме много места, а в спальных нишах полно тёплых мехов.
На этом Биргитта и Хельга перестали обсуждать Элизабет и её дитя. Их внимание привлекла нарядная процессия, что спускалась по склону холма. Там была Сигрид Бьёрнсдоттир и другие обитатели Соларфелла, а также несколько исландцев: рассказчик и поэт Торстейн, Торгрим, его жена Стейнунн, её сестра Торунн, корабельщик Снорри и остальные. Все гренландцы повернули головы, чтобы взглянуть на вновь прибывших, и Колльгрим тоже. Хельга заметила, как глаза Колльгрима чуть не вылезли из орбит, она и не предполагала что Сигрид всё ещё волнует сердце его брата. Хельга испугалась и крепко сжала руку матери. Гости из Соларфелла прошли мимо них, Сигрид первым делом взглянула на Хельгу, а затем на Колльгрима. Девушка улыбнулась, в равной степени от смущения, так и от радости. Хельга заметила, что взгляд Сигрид на мгновение задержался на лице Колльгрима, прежде чем та опустила глаза. Хельга повернулась и посмотрела на Колльгрима, но тот совсем не глядел на Сигрид, а высматривал кого-то из её компании. Она не могла понять, кого именно, потому что все они шли тесной группой и весело разговаривали. Сигрид немного поколебавшись, присоединилась к остальным, напоследок её взгляд скользнул по Колльгриму, Элизабет Торольфсдоттир и маленькому Эгилю. Хельга взглянула на мать, и их взгляды встретились, и ей показалась, что они обе что-то поняли. Хельга испугалась ещё больше, так как хорошо знала, что Биргитта обладает вторым зрением.

Предполагалось что праздник в Гардаре продлится два дня, в каждый из которых устроят пир и проведут по две службы, и поэтому многие стремились попасть внутрь собора Святого Николая, чтобы поприсутствовать на литургии и помолиться. Несмотря на усилия преподобного Эйндриди и преподобного Андреса немногие гренландцы посещали церковь за прошедшую зиму. В эти дни в соборе всегда было полно народа, так как люди молились перед единственной священной реликвией, путь даже это была крайняя фаланга мизинца Святого Олафа Норвежского. Гренландцы преподнесли святому множество даров, и глядя на эти дары, прихожане радовались. Провидец Лар провёл немало времени стоя на коленях перед реликварием и люди по достоинству оценили неподвижность его позы и длину его молитвы. Всё это время Асхильд стояла рядом вместе с маленькой Тотой, а когда Лар закончил молитву, то помогла ему подняться на ноги, тот пошатнулся и опёрся на её плечо.

И вот прихожан пригласили в собор для проведения первой службы, люди очень плотно уселись на лавках и, хотя масляных ламп не зажигали, внутри было тепло от множества собравшихся. Преподобный Эйндриди провёл службу, и некоторым из прихожан показалось, что священник пропустил кое-какие места литургии, которые тот видимо не знал, и заполнил их отрывками молитв, которые помнил, а то и вовсе придумал слова сам. Как обычно по окончанию службы он прочёл длинную проповедь, полную проклятий и угроз. Священник поведал им ужасные подробности об аде, где огонь обжигает словно лёд, а проклятые души, что мучаются там целую вечность, вынужденные питаться одним единственным кусочком гнилого сыра, и поэтому они вечно голодают и не могут насытиться. Преподобный Эйндриди упомянул, что грешники мучаются болями в животах, и поэтому с ног до головы покрыты засохшими испражнениями, и продолжал в том же духе. Во время его проповеди прихожане как обычно тихо переговаривались друг с другом, заметив это, священник распалился ещё сильнее, его лицо покраснело от ярости, словно раскалённая головешка, так что ему пришлось ненадолго замолчать, чтобы перевести дыхание. Наступило время всеобщей молитвы, лишь тогда прихожане утихли и обратились к молитвам.

Проповедь преподобного Эйндриди затянулась надолго, а народа в соборе собралось довольно много, так что под конец службы некоторые вышли на улицу, и среди них Стейнунн Храфнсдоттир, женщина с исландского корабля. Она отошла от своей сестры Торунн и, прогуливаясь по лугу, залюбовалась фьордом, что раскинулся свои воды внизу, в лучах заходящего солнца его воды окрасилась багрянцем. Это зрелище так заворожило Стейнунн, что она решила спуститься к пристани, где рядом на берегу лежали лодки. Её сестра Торунн побаивалась гренландцев, и предпочитала не оставаться с ними наедине, но Стейнунн не испытывала подобного страха. Местные казались ей людьми простыми, они предпочитали молча наблюдать, а не говорить, так как не владели учтивой речью. Стейнунн считала, что гренландцы мало чем отличались от исландцев, живущих в удалённых районах. Луг перед собором полого уходил вниз, и она с удовольствием вдыхала свежий прохладный воздух. Она любила иногда побыть в одиночестве, хотя её муж Торгрим уделял ей внимание, и она всегда чувствовала его заботу. Стейнунн спустилась на берег и прогуливалась меж маленьких лодок, она рассматривала их и дивилась умению гренландцев сколотить лодку из разных обломков обшивки и плавника, а ещё все их лодки густо пропахли тюленьим жиром. Ей казалось, что вся Гренландия пропахла тюлениной, но, несмотря на это, Стейнунн не очень-то желала возвращаться в Исландию, и даже боялась этого, хотя Торгрим считался там могущественным человеком. Она надеялась, что Торгрим всё же предпочтёт остаться в Гренландии, и здесь есть всё, чтобы преуспеть, ведь её муж не решился остаться в Норвегии. Гренландцы утверждали что в поселении много добротных заброшенных ферм, ну а исландцам не составляло труда сходить в Исландию или даже в Норвегию, чтобы привезти оттуда овец или коров. Корабль Снорри как нельзя лучше подходил для этого. Что бы не надумал Торгрим, Стейнунн всё же казалось, что он не вернётся в Исландию, так как поговаривали, что там все умерли. Мысли об этом заставили учащённо забиться её сердце, она остановилась и приложила руку к груди, чтобы немного отдышаться.

Именно здесь, в Гренландии она поняла, какую ошибку допустила, приняв брачное предложение Торгрима, хотя она сожалела о своём слабоволии и раньше, но продолжала об этом думать. В Норвегии ей не улыбнулась удача, ей сделал предложение лишь один норвежский фермер, у которого на шее раздулся огромный зоб. И пусть этот человек был могущественным и богатым, но Стейнунн сразу поняла, что у него не было ни единого шанса найти себе жену среди норвежских девушек. Он был слишком низкого о ней мнения, и считал, что она точно не откажется. Стейнунн владела кое-какими землями в Исландии, но эти земли кое-где покрывала застывшая лава, так что совсем не интересовали норвежца. Да, её отец был законоговорителем, но он давно умер, погребённый под лавой, и эта смерть казалась норвежцам довольно зловещей, так что многие из них сторонились Стейнунн.

Торгрим был хорош собой, и Стейнунн с удовольствием обсуждала с ним знакомые им обоим вещи. Ей казалось, что когда она рядом с мужем, её печаль уходит, или же она просто старалась быть с ним более раскованной. И вот сейчас её настроение тоже немного улучшилось, и пусть она обратила взор к гренландским горам и с сожалением поняла, что это совсем не вулканы, а обычные горы, форма и спокойный нрав которых так и останется неизменным и вечным. Зима закончилась, скоро наступит лето и Снорри задумается о путешествии в Исландию, чтобы повидать жену и убедиться как она управляется со всем его хозяйством за прошедшие годы.

Солнце уже зашло, и над лугом Гардара сгущались сумерки. Лишь снежные шапки на вершинах гор сияли под небесами. Стейнунн повернулась к лодкам спиной и зашагала вверх по склону холма, она так задумалась, что чуть не наткнулась на человека, что склонился, стоя на коленях меж двумя лодками. Он вскочил и удержал её от падения, и Стейнунн узнала в этом высоком парне бывшего жениха Сигрид, хотя и не смогла вспомнить его имя. Она видела его всего раз или два. Стейнунн сказала:
— В сумерках я такая невнимательная.
И хотя она упомянула сумерки, но на самом деле имела в виду свои мрачные мысли, после чего тяжело вздохнула.

— Я смотрю ты покинула остальных, что собрались послушать священника.

— Как и ты.

— Болтовня священников меня не сильно интересуют.

— Это священник, преподобный Эйндриди любит привлечь внимание.

— Может и так. Мне до этого нет дела.

— Тогда зачем ты приехал на пир?

— Я слыхал, на пиру будут рассказывать исландские саги. И подумал, что эти истории немного развлекут мать моего сына.

— А зачем её развлекать?

— Мне кажется, потому что она женщина. Мне неведомо, о чём она думает, о жизни или о смерти. Многим нравятся хорошие саги. Возможно они отвлекут её от тяжёлых мыслей. А ты почему ушла от своих?

— Мне стало душно среди них.

— Я видел тебя раньше. И похоже среди тех болтунов ты самая молчаливая.

— И почему ты так решил?

— Мне просто так показалось.

Они замолчали, Колльгрим предложил ей взять его под руку и провёл её между лодками до ровного места над пристанью, откуда шла прямая дорога к собору. Некоторое время они стояли молча, причём Стейнунн не пыталась убирать руку, они даже не смотрели друг на друга, но она ощутила, что рядом с этим парнем её покинули беспокойство и печаль. Наконец Колльгрим выпустил её руку, положил ладонь ей на плечо и тихонько подтолкнул, направив её верх по склону холму, а сам вернулся на берег и вернулся к своим делам. Когда Стейнунн подошла к собору, то наконец вспомнила, что того парня зовут Колльгрим Гуннарссон, ведь исландцы не переставали потешаться над ним из-за расторгнутой помолвки с Сигрид Бьёрнсдоттир.

Пришло время для первого вечернего застолья, гости собрались в большом зале резиденции епископа и уселись за столы, а женщины и работницы стали разносить чаны с похлёбкой из куропатки, в которую для жирности добавили тюленьи ласты, а также приправили тимьяном. И даже исландцам понравилось это блюдо. После подали густое и холодное кислое молоко, подслащенное черникой, которую три дня собирали специально для пира на холмах между Гардаром и Хвальсифьордом, причём выбирали самые большие и сочные ягоды. Затем настала очередь свида и жареной баранины, которая хоть и получилась несколько суховатой и жёсткой, но, тем не менее мясо всё же оценили по достоинству, так что гренландцы ничуть не пожалели, что приехали издалека на праздник в Гардар. Напоследок вынесли ещё одно угощение — сушёную мойву в кислом масле, гренландцы считали это одним из самых любимых лакомств: маленькие рыбки хрустели на зубах, а от кислого масла сводило губы. Исландцы мойву не распробовали. И вот, наконец сытые гости начали один за другим отодвигаться от столов, хотя при этом и поглядывали по сторонам, выискивая блюдо, которое ещё не успели попробовать. И тогда женщины и работницы снова обошли столы и поставили кушанье, которое многие ни разу не пробовали: стебли дягиля в мёде. Это блюдо так понравилось собравшимся, что у некоторых даже заныли зубы от удовольствия.

После окончания трапезы столы вынесли из зала, а лавки отодвинули к стенам, и тогда исландцы начали развлекать гостей. Они прожили в Гренландии около года, за это время некоторые гренландцы, а в особенности жители Соларфелла, успели выучить слова и движения нескольких исландских рифмованных песен. Так что восемь женщин, включая Сигрид Бьёрнсдоттир, а также восемь мужчин пустились в танец под пение Торстейна Олафссона. Он пропел диковинную песню о древнем герое по имени Тройл и его любовнице, девушке Криседе, которая согрешила и сурово поплатилась за свой грех. Немного передохнув, исландцы затянули другую песню, более благопристойную, а затем гостей позвали в собор на вторую церковную службу. Самые первые прихожане, вошедшие в собор, увидели там провидца Лара, он распластался перед распятием на каменном полу лицом вниз. Его подняли и унесли, так как он лежал без чувств. Прихожане зашептались друг с другом, ведь Лар отсутствовал на пиру, и похоже всё это время молился в соборе вместе с Асхильд и маленькой Тотой. Женщина и ребёнок задремали, так что их разбудили перед службой.

На этот раз службу проводил преподобный Андрес, молодой человек семнадцати зим от роду, и, хотя по сравнению с отцом он производил более благоприятное впечатление, но, тем не менее, церковные службы он знал ещё хуже преподобного Эйндриди, он часто неразборчиво бубнил, когда не мог припомнить нужных слов. Андрес, как и его отец, предпочитал читать проповеди на тему расплаты за грехи, но описывал кару в менее мрачных тонах, чем преподобный Эйндриди, а иногда и вовсе забывал слова или сбивался, и тогда прихожане испытывали некоторое облечение. Вторая служба закончилась гораздо быстрее первой, и по её окончанию все разошлись спать по своим комнатам и шатрам.

Наступил второй день праздника, и всем объявили, что что сегодня обе службы проведёт сам преподобный Полл Халльвардссон. Прихожане очень обрадовались, потому что старый священник знал все молитвы и читал их в правильном порядке, а ещё он всегда говорил чётко и не бормотал себе под нос. Кроме того гренландцы всерьёз считали, что причастие преподобного Полла Халльвардссона обладает большей святостью, чем причастие двух других священников. И поэтому многие прихожане провели весь второй день в соборе, ожидая своей очереди исповедоваться. Самые первые пришли в храм ещё в предрассветной тьме и снова увидели лежащего перед распятием провидца Лара, который провёл в церкви целый день, шепча молитвы, но так и не исповедовался.

Сначала в соборе провели заутреню, а потом днём состоялся пир, а за ним последовала ранняя вечерняя служба. Затем прихожане, что жили неподалёку, стали расходиться по домам, а остальные решили переночевать в Гардаре, чтобы утром разъехаться по своим фермам. И вот незадолго до утренней службы Стейнунн Храфнсдоттир вышла из главного зала Гардара и отправилась погулять, она спустилась по склону холма чуть ниже хозяйственных построек епископства и направилась к пристани, возле которой на берегу лежали лодки. Торгрим Солвасон вышел следом, он заметил удаляющуюся Стейнунн, догнал и заговорил с ней:
— Моя дорогая Стейнунн, тебя ищет сестра, она хочет, чтобы ты помогла ей аккуратно уложить головной убор.

— Она давно укладывает по утрам свой головной убор сама.

— И тем не менее, ей нужна твоя помощь. К тому же, я надеюсь ты понимаешь, что не стоит разгуливать здесь в одиночестве, так как сюда съехались много незнакомых людей.

— Вы с Торунн не в восторге от гренландцев.

— Это суровые и грубые люди.

— Это не так. Может они и выглядят дикарями в своих мехах, но я бы не сказала, что они грубее знакомых мне норвежцев или исландцев.

— Откуда ты знаешь?

Она вздёрнула подбородок и посмотрела мужу в глаза:
— Мой дорогой Торгрим, я прожила в Гренландии целый год, и как все остальные, говорила с Бьёрном Болласоном и его сыновьями, а также с соседями Бьёрна, живущими неподалёку от Соларфелла. Разве я не могу иметь своего мнения на этот счёт?

— Мне кажется замужней женщине следует разделять мнение своего мужа, а также своей сестры.

— Торунн на три зимы младше меня.

— У Торунн другой склад ума и она более благоразумна. Она заметила, как ты прошлым вечером вышла из собора и довольно долго где-то бродила.

— Вчера в соборе собралось слишком много народа.

— Если бы ты подошла ко мне, я бы вывел тебя на улицу и мы смогли бы прогуляться вместе, как и подобает мужу и жене.

— Мой дорогой Торгрим, мы можем прогуляться вместе прямо сейчас.
Они спустились с холма, а затем поднялись обратно, после чего подошло время церковной службы, и тогда супруги прошли в собор и заняли места на скамье.

Преподобный Полл Халльвардссон начал службу с молитвы, а затем прочитал проповедь, в которой возблагодарил Господа за дарованные им блага, а именно: о радостных детских лицах, что сияют на каждой ферме словно искры в день памяти Святого Иоанна Крестителя; о крепких домах гренландцев, обложенных и утеплённых дёрном, так что всего две или три лампы ка на тюленьем жире способны обогреть все комнаты зимой; об оленях, которые дарят свои шкуры, меха и кости; о тюленях, которые преподносят гренландцам жир, мясо и шкуры. Священник упомянул о зиме, назвав её порой отдыха, и о лете, которое одаривает людей солнечным светом. Но кроме того благодатное лето приносит и заботы: труды на ферме, весеннюю охоту, заготовку сыров, сенокос и последующую за этим осеннюю охоту. Всё это повторяется год за годом, как и Рождество, что знаменует рождение нового мира, и Воскресение Христово, что напоминает людям о том, что их души рано ли поздно вознесутся на Небеса, а также праздник Всех Святых, который призывает христиан держаться друг друга. Прихожане с удовольствием выслушали эту проповедь, и огорчились лишь из-за того, что она закончилась довольно скоро, так как преподобный Полл Халльвардссон уже не мог подолгу стоять и читать длинную проповедь, а тем более две за день. По окончанию службы прихожане вышли на улицу. Ночью в Гардаре прошёл снегопад, но утром на южном склоне холма засияло солнце и потеплело. Люди обсуждали предстоящую зиму, в этот раз многие не тревожились насчёт заготовленных съестных припасов в амбарах и хвастались поголовьем своего скота. Некоторые гренландцы, что имели дела с исландцами, поговаривали меж собой, что иностранцы вполне могли бы остаться в Гренландии насовсем, и тогда здесь останется их корабль. Они запросто могли бы занять несколько пустующих ферм в любом районе. Сейчас всё почти так же, как и в былые времена Эрика Рыжего, когда поселенцы селились там, где им нравилось. На самом деле сейчас условия для этого ещё лучше: земля удобрена, а жилые дома и хлева для скота хорошо приспособлены к местной погоде, чем самые первые постройки времён Эрика Рыжего и его товарищей. Первые поселенцы строили длинные дома, для обогрева которых требовалось топить большие очаги. Это и обсуждали довольные собой гренландцы, пока не пришло время второго пира.

С наступлением вечерних сумерек преподобный Полл Халльвардссон провёл вторую службу, он читал молитвы тихим, но звонким голосом, приятным для ушей прихожан. В этот раз, как и на утреннюю службу, множество прихожан заполнили собор. И даже жители самых отдалённых районов постарались не пропустить ни одной службы преподобного Полла Халльвардссона. Поговаривали, что он уже довольно стар, так что никто не может точно сказать, что священник переживёт грядущую зиму.

И в тот момент, когда священник заканчивал Кирие [12], вдруг провидец Лар громко произнёс по-норвежски:
— Господь со мной! Услышьте меня!
Фермер, что жил по соседству с Ларом и стоял рядом с ним, сказал ему:
— Лар, сейчас не время говорить, надо послушать священника.
Кто-то положил руку Лару на плечо, чтобы успокоить его, но тот отдёрнул её.
— Нет, — крикнул Лар, — слова Истинного Господа всегда звучат вовремя, именно по Его воле Его словами глаголят младенцы, или воет ветер в горах. Вот что я скажу вам: Римская церковь оставила вас! Папа совсем позабыл о вас! Архиепископ Нидароса спокойно спит ночами и его совсем не заботят ваши трудности! А те священники, что должны заботиться о ваших душах — им нет дела до того, грешите ли вы каждый день, или час, или миг! Они и пальцем не пошевелят и не почешут макушку, чтобы помочь вашим душам обрести спасение. Они больше думают о своём исподнем, чем о спасении ваших душ. Они запретили вам самим позаботиться о своём спасении, а теперь отказывают вам в спасении! А есть ли у вас облатки? А вино? Неужели вы думаете, что кровь Господа может быть водой, а его плоть — сушёными водорослями? В писании об этом ни слова. Так послушайте, гренландцы — вы прокляты, а не благословлены, но вы продолжаете набивать свои животы, хотя путь к спасению для ваз закрыт. Возможно Господь шепчет на ухо архиепископу Нидароса, чтобы тот отправил в Гренландию корабль с настоящими священниками, должным образом рукоположенными, совсем не такими как эти двое невежественных гренландцев, которых вы называете "преподобный". Но архиепископ Нидароса отворачивает ухо от Господа. Он не слышит ни слов Господа, ни воплей гренландцев, молящих о спасении своих душ. Все, кто обрели смерть здесь, в Гренландии: жёны и мужья, матери и отцы, братья и сёстры, все те, что умерли от рвотной хвори, от болезни живота, погибли из-за несчастного случая, от голода, или замёрзли насмерть или утонули, думаете все они вознеслись на Небеса? Думаете они сидят у ног Господа и каждый день слушают пение ангелов? Нет, это не так. Все они горят в аду, так как не получили прощения за свои грехи, у них не было возможности обратиться к Господу, так как их бросили здесь, на этом Богом забытом берегу, где даже сам Иисус Христос не слышит их воплей. Вот что я хочу сказать вам!
Лар замолк и огляделся вокруг, и гренландцы не знали, что сказать, так как все понимали, что Лар прав.

После этого преподобный Полл Халльвардссон продолжил службу с того момента, как его прервали, будто бы Лар и вовсе не раскрывал рта, но гренландцы почти сразу же зашептались друг с другом, так что священнику пришлось повысить голос, чтобы его услышали. Наконец прихожане угомонились, и тогда он перешёл к проповеди. Гренландцы с любопытством наблюдали за преподобным Поллом Халльвардссоном, гадая, обратится ли он напрямую к Лару, и что скажет. Старый священник прочёл следующую проповедь:
— Однажды Господь Иисус Христос вошёл в один город на востоке, что назывался Вифиния. Там он переночевал вместе местными бедняками. Когда Он проснулся поутру, то увидел, что у них на семерых человек всего один хлеб. Поэтому Он сказал, что не голоден и попрощался с хозяевами, хотя Иисус был подобен обычному человеку и очень проголодался поутру. На обочине дороги росла смоковница, и пусть дерево было покрыто листвой и цвело, но никто и никогда не смог отыскать на той смоковнице ни единого плода. Голодные путники искали на дереве смоквы, но так и не находили, и поэтому они гневались на дерево, так что и Господь Иисус Христос в своей человеческой природе разгневался и сказал: "Так будь же ты проклята во веки веков, и никогда более на тебе не распустится ни цвет, ни листва, ни плоды!" И в тот же миг прямо на глазах людей, стоящих поблизости, смоковница засохла и погибла.

— И вот зеваки с открытыми ртами воззрились на засохшее дерево, но Господу Иисусу Христу не было до этого дела, и вот что он сказал им в великом гневе: "истинно, говорю вам — если в вас есть вера, и нет сомнений, значит и вам под силу сделать то же самое, что сделал я с этой смоковницей. А если вы скажете горе, что высится над вами и заслоняет солнечный свет, чтобы та гора сдвинулась и рухнула в море у подножия вашего домашнего луга, то это случится. Истинно говорю вам, что вы должны слышать и ушами, и сердцем, и чего бы вы не попросили в своей молитве, если истинно веруете, то обязательно получите, потому что я — Господь Бог, выше которого нет ничего, слышу вас".
После чего преподобный Полл Халльвардссон направился к алтарю и причастил всех подошедших к нему прихожан. Но, тем не менее, гренландцы расстроились, что священник так и не дал достойного ответа Лару. Разве может ещё кто-то кроме самого преподобного Полла Халльвардссона грозно взглянуть на гору и низвергнуть её в море? Но священник не осмелился.

***
Пришла зима, и погода с самого начала не заладилась: то дожди и сырость, то сухо и ветрено, так что песок набивался внутрь хлевов даже после того как их двери приваливали камнями. Дерновые пластины, которыми обкладывали дома, отсырели и крошились на ветру. Хорошей погоды или обильных снегопадов не было ни в одном районе, и так продолжалось до Рождества. Спустя некоторое время после праздника в Гардаре, на Хуторе Кетиля Хельга Гуннарсдоттир родила девочку, которую назвали Гуннхильд. Хельга довольно долго не могла восстановиться после родов, и на Рождество всё ещё лежала в постели из-за слабости. С маленьким Эгилем Колльгримссоном случилось большое несчастье — как-то раз он спал вместе с матерью в спальной нише, а тем временем Колльгрим ушёл охотиться. Элизабет Торольфсдоттир так ворочалась во сне, что раздавила ребёнка и он задохнулся, а наутро мать обнаружила бездыханное тело сына. Эта новость сильно огорчила Хельгу.

Исландцы, а именно Торгрим со Стейнунн, Снорри, а также Торунн с мужем, остались в Соларфелле на вторую зиму, они уже было начали поговаривать меж собой о возвращении обратно в Исландию, но корабельщик Снорри не спешил с окончательным решением. Жизнь в Гренландии его полностью устраивали, а в Исландии ждала полная неизвестность, которая скорее всего не сулила ничего хорошего. Снорри старался держаться рядом с Бьёрном Болласоном, ведь законоговоритель души не чаял в своих иностранных гостях. К тому времени корабль Снорри обветшал и требовал ремонта, но корабельщик не горел желанием привести корабль в порядок. Из-за плохой погоды Снорри и вовсе невозможно было выманить на улицу, так что тем, кто больше всех хотел вернуться домой в Исландию, например, таким как Торгрим, оставалось лишь недовольно ворчать в бороды.

Стейнунн разделяла неохоту Снорри уезжать и была довольна тем, что корабельщик несколько отдалился от Торгрима и остальных исландцев. Но кроме этого её мало что радовало, а завывания сухого ветра по углам дома и вовсе не давало покоя. Стейнунн толком не могла ни ткать, ни прясть, она сцепляла пальцы, так что костяшки белели, и тогда Торгрим с удивлением смотрел на жену, желая хотел понять, что с ней происходит. И в самом деле, если бы он спросил её, то она и не знала что ответить мужу, кроме того, что на неё напала самая мрачная тоска, и эта тоска заполняла её всю, что она не могла не сидеть спокойно, ни спать, и даже пища не доставляла ей удовольствия. Торунн очень сердилась на сестру из-за этого, так что разлад между сестрами внёс свой вклад в недовольство исландцев, и поэтому их вторая зимовка в Соларфелле выдалась не такой весёлой, как первая.

И вот, однажды Сигни, жена Бьёрна, подошла к Торунн и сказала ей:
— Торунн Храфнсдоттир, мы с тобой стали хорошими подругами за всё то время покуда вы жили среди нас.

Торунн улыбнулась.
— Тот кто не способен подружиться с такой щедрой хозяйкой — просто невежда. А ещё мне кажется, что мы с тобой чем-то схожи, и вообще, нам всегда приятно поболтать друг с другом.

— Что же, мне тоже так кажется. Но сейчас нам предстоит неприятный разговор.
И она замолчала, так как многие справедливо полагали, что Сигни из Соларфелла скорее предпочтёт голодать, чем заведёт неприятный разговор.

— Моя дорогая Сигни, ты можешь сказать мне, всё что хочешь, и это никак не отразится на нашей дружбе.

— Я хочу сказать, что зимы в Гренландии очень уж долгие, а дома у нас тесные, так что люди начинают тереться локтями даже в самых просторных усадьбах, таких как Соларфелл.

— Так живут везде на севере, — Торунн улыбнулась, — и мне кажется гренландцы напрасно думают, что они одни испытывают такие неудобства.

— Возможно так и есть, не мне судить об этом. Но мне кажется, что мрачное настроение твоей сестры влияет на всех нас, и на исландцев, и на гренландцев, хотя Рождество минуло совсем недавно. Гренландцы говорят, что зима не закончилась, пока коров не вынесут из хлева на луг после Пасхи.

— Действительно, у моей сестры невесёлый нрав, она и раньше поддавалась унынию.

— Она и Торгрим, если он конечно пожелает, могли бы переехать в Гардар и остаться жить со священниками. Гренландцы обожают преподобного Полла, а преподобный Эйндриди — деятельный парень. На самом деле мне стыдно всё это говорить, ведь после такого я вряд ли могу считать себя гостеприимной хозяйкой.

— Гости, что проводят с хозяевами больше года должны жить не только гостеприимством, но и кое-чем другим. И мне кажется, что переезд немного взбодрит мою сестру, а если же нет, то нам тут станет полегче, да и ей пойдёт во благо.
Обеим женщинам показалось, что и в этот раз они сошлись во мнении, они улыбнулись друг другу и принялись обсуждать как следует подойти с этим делом к Торгриму.

И вот Стейнунн Храфнсдоттир удалилась в Гардар, а вместе с ней и Торгрим, хотя всего через несколько дней Торгрим понял, что по сравнению с Соларфеллом, Гардар — мрачное и унылое место. Исландцы, что зимовали здесь в прошлую зиму разъехались по другим хуторам, поскольку тут нечем было заняться, и к тому же в Гардаре дурно кормили. После того как Торгрим вернулся в Соларфелл, Стейнунн уговорила преподобного Эйндриди выделить ей комнату неподалёку от выхода из главного зала, откуда открывался вид на домашний луг и собор. Она заявила, что хочет свободно ходить в собор молиться, не беспокоя при этом священников, которые жили в резиденции епископа. Так она и делала, — часто и помногу молилась, а также гуляла, поскольку снега выпало мало. Вскоре после этого преподобный Эйндриди вместе с преподобным Андресом отправились в путешествие на юг, так как близилось начало Великого поста.

Однажды Стейнунн Храфнсдоттир заметила Колльгрима Гуннарссона, который с ворохом шкур спускался с холма, что возвышался над Гардаром. С тех пор они стали иногда видеться друг с другом, и Стейнунн показалось, что во время этих встреч её душа обретает покой, которого она не чувствовала даже после молитвы. Они продолжали видеться некоторое время, и эти короткие встречи радовали их обоих, так что они совсем не опасались, что кто-то может увидеть их. Стейнунн могла сказать что они просто беседовали, и для мужчины нет ничего зазорного выказать уважение женщине — помочь ей перейти камни или ручеёк, или поддержать на склонен холма, если она идёт вверх или вниз, а также подать руку, если она сидит и хочет встать.

Через несколько дней Стейнунн Храфнсдоттир показалось, что её гложет жгучая страсть, особенно когда Колльгрим не приходил, хотя на самом деле он навещал её как можно чаще. При встречах он вёл себя довольно сдержанно и казался замкнутым, и Стейнунн порой даже казалось, что Колльгрим расстаётся с ней слишком легко, едва ли тоскуя или думая о ней, в то время как мысли о нём заполняли её целиком, и она не чувствовала облегчения, пока снова не встречала его. Стейнунн думала о Колльгриме всё время, так что вряд ли могла описать его внешность, а когда они оказывались вместе, то его присутствие казалось ей и бальзамом, и ядовитым жалом. Два дня кряду Стейнунн только и делала что истово молилась, она то и дело ходила в церковь, где лежала на каменном полу перед распятием и умоляла Господа облегчить её страдания. Но в то же время она избегала священников и не исповедовалась в своём грехе, потому что не могла отринуть этот грех, даже несмотря на долгие молитвы. И вправду говорят, что Господь слышит многое из того, что не предназначено для Его ушей.

Эти два дня Колльгрим Гуннарссон провёл в Ватнахверфи, на Хуторе Кетиля, хотя мало о чём мог поговорить с Йоном Андресом или с Хельгой, и почти не смотрел на жизнерадостную и улыбчивую Гуннхильд. Хельга заметила, что брат ушёл, так и не сказав, зачем приходил, она подумала, что его очень тяготит смерть Эгиля Колльгримссона. После этого Колльгрим вернулся в Гардар и встретил Стейнунн Храфнсдоттир как раз в тот миг, когда она выходила из собора, направляясь в свою комнату. Колльгрим крепко обнял её и Стейнунн показалось, что Господь внял её молитвам, и её тоска будто бы улетучилась навсегда.

Через несколько дней скальд Торстейн Олафссон вместе с другим исландцем по имени Борк в сопровождении нескольких работников Магнуса Арнасона пришли в Гардар на лыжах чтобы переговорить с преподобным Поллом Халльвардссоном, а также забрать в дом Магнуса кое-какие пожитки Торстейна и Борка, которые те оставили здесь. К тому времени выпало достаточно снега для лыжных прогулок, но их путешествие выдалось тяжёлым и заняло больше времени, чем рассчитывали Торстейн и Борк, так что когда они добрались до Гардара поздно вечером, то проголодались и были не в духе.

К тому времени работники Гардара уже разошлись спать, так что Торстейн с шумным и буйным Борком обошли кругом собор и резиденцию епископа, они кричали и колотили в двери до тех пор, пока их не впустили внутрь. Затем они потребовали перекусить, и кухарке Уне пришлось подняться и собрать кое-что на стол. Пока она готовила, Торстейн решил выйти наружу и сходить в нужник, и так уж вышло, что проходя мимо двери комнаты Стейнунн Храфнсдоттир он услыхал оттуда странный шум, а именно крики и стоны женщины. Он замер возле двери и прислушался, после чего вышел наружу, сделал свои дела и вернулся. К тому времени шум утих, и Торстейн некоторое время не вспоминал об этом. Насытившись, он, Борк и работники Магнуса Арнасона отправились на покой и проспали до позднего утра, когда в Гардаре вовсю кипели дневные работы.

Борк и Торстейн не торопились возвращаться в Ватнахверфи, так как идти на лыжах было тяжело, и поэтому после утренней трапезы они решили отложить свои дела и прогуляться по лугам Гардара, болтая о том и сём. И вот сверху с холма они заметили человека в тёплых мехах, который возился между лодок, вытащенных на берег на зиму. Торстейн узнал в нём Колльгрима Гуннарссона, и стал пристально наблюдать за ним, так как Торстейну очень нравилась Сигрид Бьёрнсдоттир и ему не давали покоя мысли об этом странном парне Колльгриме, за которого девушка собиралась выйти замуж накануне их прибытия в Гренландию.

На самом деле Торстейн не видел в Колльгриме ничего особенного. Да, парень отличался высоким ростом и был хорош собой, но не обладал ни одним ценным навыком, который пригодился бы людям, что просиживали по домам длинный зимы. Торстейну казалось, что Колльгрим в этом плане был совершенно бесполезен, хотя парень притягивал многие взгляды, и люди с удовольствием любовались статным и пригожим молодым человеком. Вот и Торстейн всё поглядывал на Колльгрима и никак не мог выкинуть его из своих мыслей. Вдруг он задался вопросом: а что, если этот парень всё же покрыл молодую тёлочку во время помолвки? Ведь все хорошо знали, что Сигрид многое позволялось, она могла уходить и приходить, когда вздумается. Так что это вполне могло произойти, как и многое другое. Мысль об этом никак не отпускала Торстейна, он стоял и смотрел на Колльгрима, пока Борк не встряхнул его и они пошли в другую сторону.

День подошёл к концу, Стейнунн Храфнсдоттир вышла из своей комнаты в большой зал резиденции епископа и повстречала там Торстейна Олафссона, который не спешил отправиться в обратный путь. Он очень удивился, увидев её здесь, как и она тоже, потому как не знал, что Стейнунн переехала в Гардар. Девушка с улыбкой поприветствовала Торстейна, шагнула навстречу и взяла его за руку. Исландец заметил, что при этом она покраснела до корней волос, и не осмелилась взглянуть ему в глаза, и тогда его опять уколола мысль о том, как Колльгрим Гуннарссон покрывает Сигрид Бьёрнсдоттир. Они немного поболтали, а затем Стейнунн ушла ткать. После чего Торстейн вернулся к Борку и сообщил ему о своём решении остаться в Гардаре ещё на одну ночь, ну а рано утром они отправятся в обратный путь.

Стейнунн сидела за ткацким станком, но работа не ладилась, она понимала, что присутствие Торстейна Олафссона в Гардаре означает что встречаться с Колльгримом сейчас опасно. Но в то же время она чувствовала, что видеть Колльгрима ей необходимо ей для сохранения душевного покоя, так что даже недолгая разлука казалось ей совершенно немыслимой. И как только она подумала об этом, её страсть, что несколько утихла перед встречей с Торстейном, взыграла снова. Она вряд ли сможет дотерпеть до встречи с Колльгримом после полудня, как они договаривались, ей пришла мысль, что она непременно должна увидеться с ним прямо сейчас, поговорить с ним, прикоснуться к его рукаву, взять его за руку, положить ему на грудь голову и сплести свои пальцы вместе с его. Девушка бросила челнок и крепко вцепилась в скамью, чтобы только не сорваться с места и не побежать к нему. Стейнунн хорошо знала, что Колльгрим сейчас где-то на берегу, должно быть он разбирает и распутывает свои силки. Так она и сидела, вцепившись в скамью, и смотрела на незаконченное полотно на большом ткацком станке Гардара.

И тут она поняла, что Торстейн заметил на её лице печать греха, ведь недаром говорят, что проницательный человек легко видит подобное. Стейнунн подумала, а как она сейчас выглядит и осмотрела своё платье. Убедившись, что платье в полном порядке она поправила головной убор, тот тоже сидел на голове как положено, тогда она немного успокоилась и ей пришла мысль, что грех вполне можно скрыть от постороннего взгляда, а тем более от мужских глаз. Разве Торгрим не замечал какое удовольствие ей доставляет его ласки, даже если она ничего не испытывала? Но в то же время Стейнунн вспомнила, как её лицо вспыхнуло и налилось жаром, когда она неожиданно увидела Торстейна, и как слегка задрожала её рука, когда она вложила свою ладонь в его, и как вместо того, чтобы взглянуть ему в глаза, она отвела глаза, будто бы разглядывая зал Гардара. Она не знала, чего ждать от Торстейна, заметил ли он её волнение, или, возможно, ему что-то расскажут здешние работники, которые знали его с предыдущей зимы. И тут её прошиб озноб, а плоть сжалась от ужаса, потому что она совсем не обращала внимания на здешних работников и работниц, а зря, ведь в Гардаре они были повсюду. На самом деле она проявляла беспечность во всём, но только не к Колльгриму, так как он один занимал все её помыслы, и она не могла думать ни о чём другом. Ей казалось, что Колльгрим — её от единственное спасение от мрачных мыслей, которые в последнее время одолевали её, и она с трудом сдерживалась, чтобы немедленно не броситься к нему. Но потом её снова объял ужас, и она оцепенела, вцепившись пальцами в скамью.

Тем временем в зал вошёл преподобный Полл Халльвардссон и спросил Стейнунн, не замёрзла ли она, потому как заметил что девушка побледнела, будто бы от холода, на что она ответила:
— Я так глубоко задумалась, что совсем позабыла о холоде, но теперь, когда вы сказали об этом, мне показалось, что я продрогла до костей.

Священник снял свой плащ из тюленьих шкур и накинул ей на плечи, и Стейнунн бросило в дрожь от его прикосновения. Полл Халльвардссон сел рядом с ней на скамью возле ткацкого станка и улыбнулся. Она вцепилась в плащ и запахнулась плотнее, но всё равно продолжала дрожать, но не от холода суровой гренландской зимы, а от холода греха. Ей казалось, что этот холод пробирает её изнутри, от самых костей, он сковал её тело, а затем разойдётся по залу, и охватит весь мир. Преподобный Полл Халльвардссон приветливо улыбался, будто хотел согреть её своей улыбкой, как солнце согревает зелёный склон холма, и тогда с её уст уже было готово сорваться признание в грехе. Она поняла, что молитвы не принесли ей облегчения, а наоборот заставляли всё время думать о своих желаниях. Ей показалось простым и понятным поступком сейчас же исповедоваться в своём прелюбодеянии, попросить прощения и преклонить колени перед священником, Господом, исландцами и гренландцами. Эти слова было не так уж и сложно произнести, да и Полл Халльвардссон ждал их, потирая ладонью колено, Стейнунн заметила, что он частенько так делал, вдобавок к этому старый священник будто бы вопросительно поднял лысую голову. Он жаждал слов, то что она собиралась ему поведать словно долгожданный подарок, и она готова была сделать это. Стейнунн дотронулась пальцем до его руки, потирающей колено и взглянула ему в глаза, но, в конце концов, так и не смогла отринуть от себя Колльгрима. Она поняла, что если сейчас с её губ сорвутся слова о нём, то она больше никогда не увидит и не заговорит с Колльгримом, не ощутит его близости, или прикосновения руки, что вызывает в ней дрожь, и никогда не почувствует на себе его взгляда. И более того, она снова лишится душевного покоя, которого так жаждет, и этот покой способен подарить ей лишь он. Ей всё же удалось сдержаться, она сжала губы, положила ладони на колени и улыбнулась, как делают женщины, когда хотят показать, что их душа открыта, а намерения искренни. Преподобный Полл Халльвардссон некоторое время молча сидел рядом с ней, пока не пришла работница от поварихи, и сообщила, что готово мясо для преподобного Йона. Священник поднялся и ушёл, так что исповедь не состоялась.

Тем временем Торстейн нашёл одну работницу, с которой подружился прошлой зимой и поинтересовался, где находится комната Стейнунн, и она показала ему ту самую комнату, из которой Торстейн услышал прошлой ночью необычный шум. Тогда он спросил:
— А есть ли комната у того парня из Ватнахверфи, Колльгрима Гуннарссона?
Девушка взглянула на него и слегка улыбнувшись, ответила:
— Нет, у Колльгрима здесь нет комнаты.
Таким образом Торстейн выяснил всё, что хотел узнать. С наступлением сумерек он взял с собой Борка и поднялся на холм, чтобы привести из Соларфелла в Гардар Торгрима Солвасона и Снорри Торфасона.

Тем же вечером Колльгрим Гуннарссон вышел из Гардара в противоположном направлении, сначала он направился вверх по берегу фьорда, а потом стал подниматься на так называемую Епископскую гору, что возвышалась над Гардаром с востока. Он решил поставить несколько силков на куропаток, а на следующее утро проверить их, после чего отнести птиц и кое-какую другую добычу на Хутор Гуннара, так как переживал об Элизабет Торольфсдоттир. И вот, когда Колльгрим взобрался на гору, внезапно он почувствовал такую сильную усталость, что ему захотелось лечь и вздремнуть. Так он и сделал, и вот что ему приснилось:

Рядом с маленьким шатром, уставленном на огромной льдине сидел человек, при себе у него было оружие: несколько отличных копий и лук с птичьими стрелами. Ещё при нём был плохонький топор со сломанной рукоятью и подёрнутым ржавчиной лезвием. Незнакомец сидел неподвижно и смотрел на ледяную пустыню, причём не прятал глаза под шапкой, чтобы защититься от снежной слепоты. И тут Колльгрим увидел во сне группу тюленей, что выскользнули из воды на лёд и направились к сидящему человеку, громко шумя и шлёпая ластами — характерными звуками, что издают тюлени, когда ползут по льду. Охотник не сдвинулся с места, а лишь подобрал оружие, так как рассчитывал убить нескольких животных и запасти на зиму мяса. Тюлени приближались всё ближе и ближе, оказалась, что стая довольно велика, и человек подумал, что без труда забьёт столько животных, сколько захочет, и обрадовался. Тюлени приблизились ещё ближе, так что он отчётливо видел их морды, и эти тюлени улыбались ему совсем как люди, и тогда охотник понял, что это не тюлени, а души утопленников. Он знал, что убивать их — не к добру, и тогда отодвинул от себя оружие и поклялся, что не причинит им вреда. Но тюлени продолжали наступать, ничуть не опасаясь человека, так что охотник вскочил и замахал руками. В этот миг ход сна резко ускорился, и Колльгрим увидел, как тюлени набросились на человека и раздавили его своими тушами, животные кусали его и сдирали плоть с костей, хотя его руки и ноги всё ещё болтались, будто бы в теле всё ещё теплилась жизнь. На этом Колльгрим проснулся и огляделся вокруг — уже стемнело, на небе тускло мерцали северные звёзды. Обычно Колльгрим не предавал значения снам и вспомнил что пришёл сюда поставить силки. Но в этот раз, после такого сна ему было не до охоты. Колльгрим спустился с горы и проскользнул в комнату Стейнунн Храфнсдоттир, которая ему очень обрадовалась.

Стейнунн всегда нравилось просто сидеть рядом с Колльгримом Гуннарссоном, потому что его молчание казалось ей естественным, и эта тишина наполняла её словно лечебный бальзам, особенно после того как внутри немного утихала страсть. Но этим вечером она почувствовала в его молчании кое-что ещё — будто тот что-то скрывал, из-за чего она суетилась вокруг него больше чем обычно, то и дело прикасалась к его ладоням, гладила его волосы, стараясь привлечь его внимание. Раньше Стейнунн никогда не делала ничего подобного, и поэтому чувствовала себя неловко. Весь день она старалась изо всех сил сдержать в себе грех, и поэтому в конце концов она решила отказаться от обычных женских уловок. Стейнунн отошла от Колльгрима и села на край спальной ниши, но Колльгрим не последовал за ней, а сидел, погружённый в глубокие размышления. Тогда она разулась и натянула чулки для сна, а затем забралась в спальную нишу. Они провели в молчании долгое время, так что маленькая лампа на тюленьем жире, что освещала комнату, в конце концов погасла, и они оказались в кромешной тьме.

Через некоторое время Стейнунн услышала, как Колльгрим поднялся со своего табурета и стал снимать рубаху и меховые сапоги из оленьих шкур. Затем она уловила его нетерпеливые шаги по каменному полу, и кожей ощутила его близость, он запустил руку в солому, а затем дотронулся до её, положил ладонь на её плечо. Наконец Колльгрим забрался в спальную нишу и сказал ей:
— Моя Стейнунн, сегодня я видел сон, я хочу, чтобы ты истолковала его для меня, потому что совсем ничего не смыслю в этом.
И Колльгрим пересказал ей свой сон, что приснился ему на горе, Стейнунн долгое время молча лежала, обдумывая его рассказ, и наконец сказала:
— Сдаётся мне, мой Колльгрим, что этот сон пророчит твою погибель. А те тюлени с улыбками людей вовсе не тюлени, а люди с повадками тюленей. А ещё мне кажется, что ты найдёшь смерть не в диких пустошах, а среди людей. И лучше прямо сейчас покинуть Гардар и бежать на Хутор Гуннара. Вот как я толкую твой сон.
Но Колльгрим никак на это не отреагировал, а лишь крепче сжал девушку в объятиях, как и она его. Так они и пролежали большую часть ночи.

Колльгрим Гуннарссон уловил шум незваных гостей точно также как например, заячью возню под снегом, хотя обычный человек вряд ли услышит эти звуки. Он поцеловал Стейнунн Храфнсдоттир в губы, выскользнул из спальной ниши, надел свою длинную рубаху, собрал оружие и уселся на единственный в комнате табурет. Внутри царила кромешная тьма, люди приближались, вызванный ими шум всё нарастал, раздался удар в дверь, и она с треском рухнула внутрь. В комнату проник свет и явил нетерпеливые лица исландцев, которые ожидали застать их врасплох, но вместо этого обнаружили вооруженного и готового к бою Колльгрима, с острым топором и кинжалом в руках. За его спиной у стены стояли дротики, лук и несколько охотничьих стрел.

Торстейн сжимал в руке меч, а Торгрим — топор. Они остановились и оглядели комнату. Наконец, Торгрим произнёс:
— Где шлюха?

— Стейнунн Храфнсдоттир в спальной нише.

— По закону, — сказал Бьёрн Болласон, — муж имеет право убить тебя, Колльгрим Гуннарссон.

— Что же, он может попытаться, — сказал Колльгрим, — не уверен, что в законе это сказано, но я тоже имею права попытаться убить его. Мой дядя, Хаук Гуннарссон считался величайшим охотником на медведей в Нордсетуре. Ну а человек гораздо слабее медведя. И хоть я никогда не убивал людей, но, думаю готов к этому.

— Нас шестеро, — сказал Бьёрн Болласон.

— Но ведь ты — закадычный друг моего отца, — сказал Колльгрим, — сдаётся мне, что у вас, удальцов, кишка тонка сделать то что вы хотите, а ели вы всё же решитесь на драку, мало кто из вас сумеет избежать увечий. Торгрим Солвасон — подумай, что лучше — прослыть рогоносцем или погибнуть? Многие мужчины задаются этим вопросом.
Колльгрим поднял топор.
— Да, и Болли в любом случае надо сходить за священником, так как всем из вас лучше исповедоваться прямо сейчас, так как никто не знает своей судьбы.
Болли вопросительно посмотрел на отца, но Бьёрн не смотрел на сына, так бывало всегда, когда законоговоритель не знал, что делать. Тогда заговорил корабельщик Снорри:
— Не за каждое дело удаётся взяться с первого раза, вот и это мне кажется обречено на неудачу. Наша кровь уже успела поостыть, а мужчинам для драки необходима горячая кровь. А если так, то есть и иные способы наказать людей, которые в своём грехе позабыли о расплате. Давайте отведём Стейнунн к сестре, ну а петушок пусть улепётывает в свой курятник. Обещаю, этим дело не закончится.
Покуда Колльгрим неподвижно сидел на табурете, Торгрим и Борк подошли к спальной нише, подняли и вывели Стейнунн Храфнсдоттир, она не сопротивлялась, наоборот, казалось девушка лишилась чувств — она не могла самостоятельно ни стоять, ни сидеть. Так что Торгриму пришлось вынести её на руках, ведь Стейнунн даже не могла обнять шею мужа. После того как все удалились, Колльгрим ушёл на лыжах в Ватнахверфи и провёл там безвылазно остаток зимы до самой Пасхи.

Торунн Храфнсдоттир показалось, что на её сестру наложили заклятие: Стейнунн молча лежала в своей спальной нише с полузакрытыми глазами не в состоянии поднять руку. Похлёбка, что ей вливали в рот, стекала по её щекам. Она совсем не реагировала на щипки и шлепки, даже не вздрагивала и не чувствовала боли. Ни Торунн, ни Сигни никогда не видели ничего подобного, хотя Торунн слышала об одном ребёнке в норвежском Хордаланде, и о мужчине в исландском Боргарфьорде, которые пострадали от ведьминого проклятия. Они часто обсуждали это, и по словам Торунн, священники в Норвегии очень серьёзно настроены на борьбу с ведовством, колдовством и прочими бесовскими ритуалами. После этих разговоров они обе пришли к выводу, что Стейнунн находится под влиянием чар или проклятия, ведь они не могли объяснить её поведение ничем иным. Торстейн вроде бы и соглашался с ними, так как он сам провёл в Норвегии несколько зим и слышал рассказы о подобных проклятиях и колдовстве. Но в то же время, он никак не мог понять, чем же Колльгрим Гуннарссон сумел приворожить Стейнунн, ведь он, её муж, и хорош собой, богат, учтив и воспитан. Но Сигни заявила, что Колльгрим — отличный парень, владелец богатой фермы, к кроме того него много полезных навыков и умений. Все остальные решили, что Сигни защищает Колльгрима лишь потому, что поддерживала брак своей Сигрид с этим парнем. Саму Сигрид вместе с Маргрет Асгейрсдоттир и двумя младшими братьями на некоторое время отослали в Дюрнес, дабы они, глядя на зачарованную Стейнунн Храфнсдоттир, тоже не поддались унынию.

Что касается Торгрима, то он совсем растерялся, ему казалось, что Стейнунн ни в чём не испытывала недостатка в браке. Наоборот, она всегда улыбалась и охотно брала его под руку, и вообще вела себя как примерная супруга. Все странности в её поведении казались ему необъяснимыми. Он не мог припомнить, чтобы она хоть раз взглянула на Колльгрима или заговорила с ним всё то время, что они жили в Соларфелле. Торгрим никак не мог понять, как Колльгриму удалось привлечь внимание Стейнунн, покуда его старший товарищ Торстейн не упомянул о существовании любовных заклятий, после чего Торгрим заверил себя, что скорее всего так и произошло, и его жена оказалась жертвой колдовства. На самом деле Торгрим считал, Стейнунн подверглась двум заклинаниям: первое заставило её обратить внимание на парня, ну а второе вызвало то самое оцепенение, в котором она теперь пребывала. Торгриму показалось, что гренландец каким-то образом успел наложить на Стейнунн заклятие, чтобы та уже никогда не была прежней. Торгрим совсем упал духом, он и днём и ночью искал утешение в компании Торстейна, потому как тот был старше и опытнее Торгрима.

Тем временем Снорри, Торстейн и Бьёрн Болласон посиживали втроём, совещаясь, как лучше заявить иск против Колльгрима на грядущем тинге. У них были серьёзные разногласия по этому поводу, так как Торстейн вместе со Снорри настаивали, чтобы виновного осудили, как за прелюбодеяние с чужой женой, и также за колдовство. Первое обвинение грозило ответчику малым изгнанием, но всем было хорошо известно, что Колльгрим Гуннарссон привычен к жизни в пустошах, так что он вряд ли ощутит на себе это наказание. Второе обвинение подразумевало смерть, а именно сожжение на костре, по крайней мере так поступали в Исландии и Норвегии. Бьёрн Болласон ничего не мог сказать о подобном наказании в Гренландии, так как ни разу не слыхал, чтобы здесь сожгли хоть одного человека. На это Снорри с Торстейном возразили, что законы северных стран схожи, так как исходят от короля. Бьёрн Болласон припомнил и озвучил некоторые гренландские законы, в основном касающиеся торговли, которые противоречат королевским законам. Долгое время они не могли договориться друг с другом по этому вопросу, та к что спорили каждый день. Состояние Стейнунн Храфнсдоттир ничуть не улучшалось, и всем казалось, что она обречена.

Однажды вскоре после того, как Колльгрим вернулся домой, Хельга с маленькой Гуннхильд на руках обогнула холм и направилась к Хутору Гуннара. Она очень боялась, что не застанет брата дома, так как не навещала его уже долгое время, с тех пор как умер Эгиль Колльгримссон. Но когда она вошла в дом, её беспокойство улетучилось, так как комнаты выглядели прибранными, а вещи аккуратно лежали на местах, и вообще всё было в полном порядке, даже большем, чем в прошлом году. В очаге горел огонь, а на вертеле жарилась куропатка. Хельга подошла к очагу, а затем вышла на улицу. Она нашла Элизабет Торольфсдоттир в амбаре, та нарезала на ломти сыр, который Хельга сделала для них предыдущим летом. Она подметила, что в кладовой лежат ещё четыре больших круга сыра, солидный запас для конца зимы, и сказала:
— Моя дорогая, ты очень рачительная хозяйка, раз тебе удалось сберечь столько сыров. Вот к кому мы придём с протянутой рукой накануне Пасхи.
Но Элизабет даже не взглянула и не улыбнулась Хельге.
— Так значит Колльгрим вернулся?

— Явился, не запылился. Вернулся из чужой постели.

Хельга посчитала это нелепой шуткой и расхохоталась, но Элизабет Торольфсдоттир мрачно взглянула на неё.
— Можешь смеяться сколько влезет, но его застали наедине с исландской женщиной Стейнунн Храфнсдоттир. Исландцы его чуть не убили. Но мне кажется они всё же сделают это. Я думаю об этом всё время, и эти мысли доставляют мне удовольствие. Да, в доме моего отца Торольфа жилось худо, нечасто на нашем столе было мясо, но я очень жалею что отец решил переехать к Гуннару Асгейрссону, и как мне кажется, в тот день моя жизнь окончилась.

Хельга не нашлась что ответить, она крепче прижала дочь к груди и уставилась на работницу, та смотрела на неё в не отводя взгляда. Наконец Хельга спросила:
— Брат здесь?

— Наверное он сейчас в хлеву, не знаю. Ночами он приходит ко мне в спальную нишу, но не спит со мной, а говорит о нашем Эгиле. Он вытягивает из меня слова, и мне кажется, что своими вопросами он колет меня словно кинжалом, а когда я отвечаю, кинжал выходит из плоти и причиняет мне ещё большую боль. Но как бы мне ни было тяжко на душе, Хельга Гуннарсдоттир, я не в силах отвергнуть Колльгрима.
И Хельга увидела, как глаза Элизабет наполнились слезами.

Тогда Хельга очень испугалась встречи с братом, она уже было подумала, что лучше ей вернуться на Хутор Кетиля, и попросить сходить сюда Йона Андреса. Пока она стояла и размышляла, что же ей предпринять, за её спиной показался Колльгрим. Он сказал:
— Сестра, напрасно ты прошла такой долгий путь сюда.

Она обернулась к брату, и, продолжая крепко прижимать к груди дитя, тихо спросила:
— Мой дорогой Колльгрим, и что же я здесь вижу?

— Обречённых смертных.

— Что же ты натворил?

— Кое-кто очень зол на меня. Но мне до этого нет дела. Я лишился своей души и внутри меня пустота, так что вряд ли я смогу чем-то тебя обрадовать.

— Это правда, что тебя застали с одной исландской женщиной? Если ты держишься от неё подальше, это не такое уж и серьёзное преступление. Они вряд ли решатся тебя убить, к тому же в наши дни наказание за прелюбодеяние не такое уж и тяжкое. Теперь люди ведут боле распутную жизнь, не так как раньше. Так что я не вижу какой-то серьёзной угрозы, а ещё...

— И всё же мне кажется, что бесы перенесли Хутор Гуннара далеко на север, ибо здесь так темно.
Он улыбнулся.
— Ступай отсюда, моя Хельга, и унеси прочь своё дитя. Вот что скажу тебе напоследок: всю свою жизнь я пытался лишить тебя всего чтобы владеть этим самому. Я всерьёз считал, что все вокруг мне чего-то должны. И как бы ты не отворачивалась от меня, даже чтобы принести мне что-то, я ненавидел тебя за это, и в то же время жаждал от тебя ещё большего. О, моя Хельга, за это я прошу у тебя прощения от всего сердца, и как бы мне не хотелось, чтобы ты была рядом, теперь я очень хочу, чтобы ты держалась подальше от меня и от моих бед, а ещё я умоляю тебя не впутывать в это ни твоего мужа, ни нашего отца. Уходи отсюда прямо сейчас и не вздумай ничего рассказывать Йону Андресу и не смей отправлять весточку нашему отцу, который всю жизнь пытался уберечь меня от судьбы. Поклянись в этом!

— Но я не могу!

— Ты должна. Иначе мне как и раньше придётся схватить тебя за руку и не отпускать, пока ты не поклянёшься.

— Хорошо, я ничего им не не скажу, как и раньше, но буду за тебя молиться.

— Я верю, что всё будет тот же, как и раньше. А теперь ступай.
Она повернулась и ушла, и целых два дня держала клятву, покуда Йон Андрес сам не завёл с ней разговор о Колльгриме. Он рассказал ей новости, что дошли до его ушей, и Хельге пришлось ответить на вопросы мужа.

***
Приближалась Пасха, и Бьёрн Болласон согласился с исландцами, что если Стейнунн Храфнсдоттир не придёт в себя к Пасхе, то он заявит иск о соблазнении при помощи колдовства. Однако по мере приближения Пасхи женщине становилось всё хуже и хуже, так что законоговоритель послал за преподобным Эйндриди, так как хотел потолковать со священником о колдовстве. Преподобный Эйндриди пришёл в Соларфелл на лыжах при первой же возможности, хотя у него было много дел. Когда Бьёрн сидел за вечерней трапезой, в дом вошёл работник и сообщил что к дому приближается преподобный Эйндриди в сопровождении работника. Услыхав это, Бьёрн немедленно вскочил из-за стола и вышел за дверь, ощущая спиной взгляды исландцев. Он спустился вниз по склону и встретил преподобного Эйндриди возле часовни Святого Олафа Гренландского. Священник ещё не успел снять лыж, а Бьёрн уже расхаживал перед ним, в замешательстве пересказывая историю Стейнунн Храфнсдоттир. Он сказал:
— Сам посуди, — сначала Сигрид, а теперь и Стейнунн. Я не понимаю этих женщин, их поступки необъяснимы. Как только они получают мужчину, им сразу же подавай другого.

— Прихоти проносятся сквозь них словно морские ветра, вот и всё что мы о них знаем, — ответил Эйндриди.

— А теперь Торунн Храфнсдоттир убедила Снорри и Торстейна что тот парень колдовством приворожил её сестру. А ещё они утверждают, что раньше не раз становились свидетелями подобного, и таких случаев великое множество, как мух в Норвегии, или ещё где-либо.

— Я ничуть не удивлён, ведь сам Дьявол и его прислужники промышляют среди нас. Этот парень Колльгрим почти всё время живёт в пустошах, в этих дьявольских вотчинах. И он охотится там совсем один, а не вместе с другими охотниками. Дьяволу не составляет труда приблизиться к нему и излить ему в ухо свои нечестивые речи. Сатана легко может принять обличье зайца, лисы или тюленя и в таком виде искушать человека. Разве может человек сопротивляться Дьяволу, разгуливая по пустошам в одиночестве? Обитатели Хутора Гуннара прослыли слишком своенравными даже по меркам гренландцев. А та женщина, Маргрет Асгейрсдоттир, принимает ли она причастие? Она вообще исповедуется? Нет. Она сама себе на уме, так ведь?

— Ты судишь слишком сурово, совсем как исландцы.

— Бьёрн Болласон, мы знаем друг друга много зим, и за это время тебе уже пора привыкнуть к тому, что я говорю то что думаю. Преподобный Полл Халльвардссон отказал гренландцам дурную услугу, будучи с ними слишком мягким и добрым. Вот почему они считают грех пустяком, а Господа — доброй матушкой, что похлопает их по макушке и отпустит с миром, и поэтому они и дальше продолжат грешить в своё удовольствие.

— Может ты и прав. Известны ли тебе какие-нибудь церковные законы против колдовства? Хотя, скорее всего в этом ты также несведущ, как и я.

— Мы можем не знать о букве закона, но мы знаем его дух. Снорри производит впечатление сведущего человека. Я подозреваю он знает гораздо больше, чем говорит. К тому же законы во многих странах действуют схожие законы в отношении тяжких преступлений.

— То же самое говорят исландцы.

— Если среди нас и завёлся бес, то больший грех — позволить ему разгуливать дальше, нежели чем наказать невинного. Ведь когда человек безвинно принимает смерть, он сразу же обретает прощение в глазах Господа, его радостно приветствуют на небесах в награду за мученическую несправедливую смерть. Сам подумай, чего добивается бес, который разгуливает среди людей? Он только и делает, что совращает добрых христиан сойти с праведного пути и вступить в царство Сатаны?

Бьёрн Болласон не нашёл, что возразить, и поэтому решил довериться суждению преподобного Эйндриди, ведь должно быть священники более сведущи в таких вопросах.

Зима в Хвальсифьорде обычно более морозная и снежная, чем в других районах, и на этот раз Гуннару показалось, что домочадцы с трудом переносят это время года. Он видел, что многие уже состарились, и кто-то больше, а кто-то меньше мучился от боли в костях или других стариковских болячек. На Хуторе Лавранса из молодёжи остались лишь Йоанна Гуннарсдоттир да Эгиль, сын Торольфа. Йоанна минула подходящий брачный возраст, а Гуннар до сих пор так и не получил ни одного подходящего брачного предложения для дочери, с каждым ему было всё тяжелее ездить на тинг, договариваться и подыскивать дочери стоящего жениха. Дело в том, что добродетели Йоанны открывались лишь после продолжительного знакомства с ней, — на первый взгляд казалась молодым людям несколько неряшливой и не особо привлекательной. Внешне она больше походила на Гуннара, причём в чертах её лица не просматривалась округлость Биргитты, наоборот её лицо казалось будто вырезанным из камня. Из её сурово сжатых губ часто вылетали такие острые высказывания, которые приводили Гуннара в восторг даже много дней спустя, но острый язык — не самое лучшее качество хорошей жены. К тому же Йоанну вполне устраивало её свободное положение, ведь она, как и её сестра Хельга в своё время, рассматривала брак скорее как обязанность, нежели что-то, приносящее удовольствие. И поэтому Гуннар уже было склонился к мысли не ездить этим летом, хотя всю сознательную жизнь старался не пропускать это событие, даже когда остальные фермеры Восточного поселения считали тинг малозначимым событием.

К тому же в этом году Биргитта не могла поехать с мужем на тинг, а Гуннар не хотел оставлять жену дома. В эти дни она особенно страдала от ломоты в костях, у неё болели пальцы, плечи и бёдра, так что она вряд ли могла думать о чём-то другом кроме этих болей. Влажная и снежная зима ничуть не облегчала её страдания, наоборот, боль только усиливалась. Её пальцы покраснели и распухли, так что Гуннару приходилось долгое время бережно растирать её пальцы, он кормил её с ложечки и носил на руках туда и сюда. В те дни его самого почти не тревожили боли в костях, и он до сих пор держал спину прямо, совсем как молодой парень. Ухаживая за женой, Гуннар пытался уговорить Биргитту вернуться на Хутор Гуннара, где она могла бы жить вместе с Колльгримом и его девушкой, Элизабет, которая была молода и неопытна, и ей бы очень пригодился опыт Биргитты. По соседству с ними жила Хельга, к тому же в Ватнахверфи было не так сыро, как в Хвальсифьорде. Но Биргитта проявляла удивительное упрямство в своём желании остаться на Хуторе Лавранса. Единственным её разумным возражением было то, что она уже слишком стара для новой жизни, и смерть всё ближе и ближе к ней. Здесь ей приятно предаваться воспоминаниям о счастливых детских годах, ну а Хутор Гуннара ей всегда казался слишком большим. Она призналась Гуннару, что все эти отговорки ничтожны в её собственных глазах, но, тем не менее, она оставалась твёрдой в своём решении — она никуда не поедет.

Между ними завязалось что-то вроде игры. Если он выиграет её в шахматы, значит на следующий день они поедут на Хутор Гуннара. Если ложка упадёт на пол и приземлится углублением кверху, то они останутся на Хуторе Лавранса, а иначе уедут на Хутор Гуннара. Если родится черный ягнёнок, то поедут, ну а белый будет означать, что они останутся. Если Биргитта угадает ответ на загадку Гуннара, то они останутся, а если не нет, то уедут. Однажды Гуннар заявил Биргитте:
— Я раньше и не думал, что мир полон знамений.

— Сдаётся мне, что все эти знамения говорят об одном.

— И к чему же?

— Да к тому что Гуннар с Биргиттой уже состарились и выжили из ума. Надо же им как-то коротать время и развлекать друг друга.
Она улыбнулась, а затем сказала:
— К нам направляется лыжник. Мои глаза ещё достаточно остры, и я заметила его раньше, чем он нас. Если это незнакомец, то мы останемся, а если это наш друг, то поедем на Хутор Гуннара.

— Ну что же, договорились.
И они долго сидели и наблюдали за лыжником, а затем Гуннар поднялся и направился навстречу гостю, чтобы его поприветствовать. Он узнал в лыжнике Йона Андреса Эрлендссона и понял, что тот несёт недобрые вести.

Ион Андрес встретил Биргитту с широкой улыбкой и тёплыми объятиями, он уселся рядом с ней на скамью и долго рассказывал о маленькой Гуннхильд, как она выросла и какой деятельной стала, о том, как трепетно Хельга заботится о девочке, как много у неё молока, что хватило бы даже на двоих, если бы на свет появилась двойня, и это вполне может произойти, так как Хельга опять беременна. Она почувствовала это несколько дней назад и посчитала, что ребёнок должен появиться на свет осенью. Это удачное время для родов, в этот раз Хельга будет сильнее и уверенней в себе, так что все обитатели Хутора Кетиля спокойны за неё. Тогда Биргитта сказала:
— И тем не менее, Йон Андрес, на твоём лице написано, что у тебя есть и другие новости, не таких хорошие.

— И вправду, есть одно дельце, о котором я хотел бы потолклвать с Гуннаром.

Биргитта резко взглянула на него.
— Это не такое уж и пустяковое дельце, как тебе кажется.

— Я и сам не знаю, что с этим делать.
Йон Андрес сидел молча, с одной стороны он не знал, как начать разговор о Колльгриме с его матерью, а с другой всё же надеялся, что Гуннар уведёт Биргитту. Но тот и не подумал этого сделать, а просто сидел и разглядывал лёд во фьорде. Биргитта тут же проследила за его взглядом, мысленно спустилась по склону на берег, где надо льдом, сковавшим фьорд, стояла туманное марево, а затем сказала:
— Мальчик мой, я и так видела всё заранее. Когда я была беременна Йоанной, я взглянула на берег, примерно отсюда же, где мы сейчас сидим, и увидела, как все мои пятеро детей исчезли из виду. И теперь, когда ты пришёл, я знаю, что настало время сбыться тому видению, так что от судьбы не уйдёшь.

Гуннар хранил молчание, и Биргитта продолжила:
— Говори всё без утайки, сын мой. Ни один муж не рассказывает, что его жена здорова, когда та на самом деле больна, так что, должно быть, ты хочешь поведать нам о беде, что стряслась с Колльгримом.

— Его застали наедине с исландской женщиной Стейнунн Храфнсдоттир, когда та переехала отдельно от мужа в Гардар, где могла бы чаще ходить молиться в собор. Теперь те люди готовят против Колльгрима иск. Но я не могу понять, что именно они задумали. Мне кажется они вряд ли потребуют для него меньшего изгнания, скорее всего они хотят его смерти, если, конечно смогут этого добиться.

Гуннар спросил:
— Законоговоритель Бьёрн Болласон тоже замешан в этом?

— В Соларфелле живут муж Стейнунн и корабельщик, а теперь туда съехались и остальные исландцы. Женщина и её сестра там же.

— Бьёрн Болласон — мой закадычный друг. Мне кажется мы можем быть в нём уверены.

— Может и так, но при условии, что нам удастся на некоторое время оттащить его от исландцев и поговорить наедине. Но дело в том, что он держится за них ещё крепче, чем раньше.

— А если Бьёрн просто делает вид что привязался к ним? Ведь он — гренландец и должен понимать, где он живёт? А что насчёт Колльгрима? Он хотя бы понимает всю серьёзность этой неурядицы?

— Хельга говорит, что Колльгрим думает лишь о женщине, а до себя ему нет дела.

Гуннар взглянул на Йона Андреса и сказал:
— Мне кажется, что ему вряд ли грозит что-то серьёзное. Сейчас люди не считают прелюбодеяние настоящим грехом, не то что раньше, и если исландцы не убили его на месте, то у них ничего не выйдет и потом. Даже если Колльгрима объявят вне закона, он просто на некоторое время уйдёт в пустоши, что тут такого? Он там почти как дома.

— Хельга хорошо это понимает, но, тем не менее, очень тревожится за брата. Сдаётся мне, это будет необычный иск. Мы должны обойти наших друзей и соседей и приготовиться к суду, мне кажется, что исландцы замышляют что-то недоброе. Возможно они устроят на тинге драку, потому что исландцы вооружены лучше нас, у них полно железного оружия, к тому же они всегда предпочитают решать дела силой, особенно если обладают численным перевесом или лучшим оружием.

— Да уж, в этом смысле у исландцев дурная слава. Когда ты был ребёнком, в Гренландию прибыл побитый бурей исландский корабль. Исландцы спорили с гренландцами две зимы, оспаривая право признать свой никудышный корабль плавником, что волнами вынесло на берег. В конце концов исландцы продали кое-кому из наших немного дерева, а весь остов сожгли. Жестокие люди.

— Значит мы должны встретить их жестокость свей.
Но на самом деле никто не знал, как это сделать.

Тем временем Бьёрн Болласон и Болли Бьёрнссон взяли в привычку каждый день совершать лыжные прогулки на фермы в округе Братталида, где жили друзья Бьёрна, которые мало знали Гуннара Асгейрссона и Йона Андреса Эрлендссона. На каждой ферме Бьёрн дарил подарки и записывал хозяев в свои сторонники, ведь эти люди не забыли, как законоговоритель раздавал провизию во время Великого голода, и как ему удалось сохранить тинг, когда многие из судей умерли. Все эти фермеры клялись Бьёрну в дружбе, хотя и не знали сути иска, который тот собирается объявить, потому что Торстейн со Снорри убедили законоговорителя держать дело в тайне. Борк с Торстейном вернулись на ферму Нес, в южную часть Ватнахверфи, там они вели себя тихо и общались лишь с остальными живущими там исландцами, ведь в Ватнахверфи заправляли Колльгрим Гуннарссон и Йон Андрес Эрлендссон. Исландцы предпочитали не обсуждать свои дела при хозяевах ферм, где они жили, а старались держаться вместе и помалкивать.

Гуннар отправился к своему родственнику Торкелю и рассказал ему о грядущем иске, тот выслушал его и не выказал беспокойства. Впрочем, и остальные гренландцы, с которыми говорили Гуннар или Йон Андрес не понимали, какая опасность может угрожать Колльгриму. Самым серьёзным наказанием за это преступление могло быть малое изгнание, к тому же он прелюбодействовал с исландской женщиной, а не с гренландской. Никто из судей не связан с той женщиной родственными связями, так ведь? Разве она не по своей воле ушла от своего мужа и поселилась вместе со священниками? Неужели человек, что нашёл в траве безделушку, не подберёт её? Гуннар и Йон Андрес объехали весь район Ватнахверфи, и южную и северную часть, и на каждой ферме заручались поддержкой. Они делились опасениями, что скорее всего исландцы попытаются устроить на тинге битву, и фермеры обещали им захватить с собой на тинговый луг всё своё оружие: копья и луки со стрелами, костяные топоры и ножи и так далее. Затем Йон Андрес отправился ещё дальше на юг, где располагались его отдалённые фермы и получил поддержку там. Гуннар вернулся в Хвальсифьорд, где сначала объехал ближайших соседей, а затем отправился через холмы в Камбстедфьорд. До сих пор исландцы так и не объявили обвинение Колльгриму, хотя все хорошо знали, что те готовят против него иск. Ни о Колльгриме, ни о Стейнунн новостей почти не было слышно, единственное, поговаривали что женщина тяжело больна самого начала Великого поста.

И вот, когда наступила весна, провидец Лар объявил о своих новых видениях, в этот раз ему явился архангел Гавриил, который называл его ласково: "дитя моё", "брат мой", или "мой мальчик". Архангел носил чудесные ангельские одеяния, которые едва ли можно было разглядеть или дотронуться пальцами. Лару показалось, что его глаза вдруг обратились пальцами, а пальцы стали глазами, и только так он сумел разглядеть это удивительное ангельское облачение, нимб над его головой, а также огромные крылья, которые походили на крылья огромного орла, когда тот взмывал ввысь, чтобы обрушиться с небес вниз, и каждое перо светилось ослепительным светом. Именно в таком образе и явился Лару архангел Гавриил, и вот что он поведал. Ныне наступил новый век, и в доказательство этого будет явлено знамение: будет пойман зловредный бес, что долгое время промышлял меж гренландцев. Обитатели южных районов смекнули, что речь идёт об Офейге Торкельссоне, так как местные фермеры жили в в постоянном страхе, опасаясь его новых злодеяний. Архангел Гавриил пообещал, что как только это беса изловят, наступит новый век, и гренландцы соберут весь плавник с берега, а также обломки дерева и сломанную мебель, и всё что смогут найти для большого костра, на котором и сожгут злодея. Дьявол заберёт его душу, и таким образом, остальные гренландцы будут спасены. Но архангел Гавриил предупредил, чтобы сложить этот великий костёр, гренландцам придётся пожертвовать последними дровами, их семьи останутся без света и тепла, но по другому нельзя, иначе их души не будут спасены. Ну а после сожжения беса они получат долгожданную награду: придёт большой, богато украшенный резьбой и росписью корабль, на котором прибудет долгожданный епископ — молодой человек в пурпурных одеяниях, а с ним полдюжины должным образом обученных священников. Они сойдут на берег и сразу же начнут исповедовать и причащать гренландцев, причём каждому достанется настоящая пшеничная облатка и глоток виноградного вина. Священники сообщат новости о том, что оба самозванных папы умерли, к власти наконец пришёл единственный истинный Иерусалимский Папа и вернул церкви былую святость. Корабль привезёт новые украшения для собора — шёлковые гобелены, вышитые золотыми нитями, золотые сосуды и чаши, чеканенные серебром, новый шёлковый алтарный покров с далёкого востока. Кроме того, там будут множество цветных стекол для окон собора, а также полный набор церковных колоколов, дабы услаждать уши гренландцев низкими и высокими звуками прекрасного колокольного звона, вместо глухого гула единственного соборного колокола. А ещё новый епископ убедится в святости Лара и дарует ему отдельный дом, где Лар и его соседи будут собираться на скромные трапезы. Таковы были новые предсказания провидца Лара, а так как других новостей больше не было, то все отнеслись к рассказам Лара также, как и к другим его предсказаниям. Лар расхаживал по фермам, хозяева старались угостить его чем-то особенным, так что он был сыт и всегда приносил домой кое-какое угощение для Асхильд и маленькой Тоты.

Весенняя не баловала гренландцев хорошей погодой, точно так же как и прошедшая зима: дули сильные ветры, разнося всюду песок, иногда шли дожди, так что фермеры не особо рассчитывали на хорошее лето. Сильные ветры уносят влагу, из-за чего плохо растёт трава, и лишь на фермах где почву питают ручьи и каналы, можно будет собрать достаточно сена, чтобы прокормить скотину зимой. Но, тем не менее, весенняя охота на тюленей закончилась удачно, так что на долю каждой фермы досталось несколько больших и меленьких тюленьих туш. После охоты на тюленей Торгрим Солвасон прилюдно объявил иск против Колльгрима Гуннарссона и назвал своих свидетелей, и сказал, что это дело будет разбираться на тинге. Гуннару Асгейрссону так и не удалось переговорить с глазу на глаз с Бьёрном Болласоном, но, тем не менее, он не тревожился за исход этого дела. Он считал, что если исландцы не устроят на тинге драку, в которой попытаются убить Колльгрима, то самое большое, что грозит ему на суде — наказание в виде малого изгнания, которое для такого парня как Колльгрим, ничего не значит.

Гуннар с Йоном Андресом тайком обсуждали как им защищаться если дело дойдёт до драки, ещё они посвятили в свои замыслы Торкеля с сыновьями и некоторых знакомых фермеров Ватнахверфи. Они договорились, что явятся на тинговый луг рано утром и, как полагается по закону, сложат своё оружие в кучу, но кое-что спрячут среди своих вещей. Кроме того они установят четыре или пять шатров в ряд на холме, выше того места, где обычно проходит суд. В этих шатрах будут наготове их сторонники, и таким образом, если исландцы всё же осмелятся решить исход дела силой оружия, на них неожиданно обрушатся свержу вооружённые гренландцы.

Незадолго до начала тинга Йон Андрес и Гуннар решили наведаться на Хутор Гуннара и рассказать Колльгриму о своих замыслах и мерах предосторожности, а также заручиться его поддержкой в этом деле, так как Колльгрим за всю весну никому не сказал и слова о своих намерениях защищаться на тинге. По закону ответчик должен присутствовать на суде и выслушать обвинение, а также речь защитника, если, конечно, подсудимый не собирается защищать себя сам. Первым делом Гуннар приехал на Хутор Кетиля и провёл там ночь, расспрашивая о намерениях Колльгрима Хельгу и Йона Андреса, но так ничего толком не выяснил. Хельга упомянула, что Колльгрим выглядит очень растерянным, впервые за долгие годы после злосчастного купания в ледяной воде. По её словам, Колльгрим говорит лишь о своей судьбе и скорой смерти. Элизабет Торольфсдоттир не старается утешить его или как-то помочь, так как очень обиделась на него за измену с исландской женщиной, и не способна проглотить обидные слова, что слетают с её уст. Ну а Колльгрим сидит дома, помалкивает и не обращает внимание на её проклятия.

Гуннар ни разу не бывал на Хуторе Гуннара с тех пор, как переехал на Хутор Лавранса, это случилось незадолго до рождения Колльгрима Гуннарссона, которому уже минуло около тридцати зим. И вот Гуннар вместе с Йоном Андресом и его работниками верхом обогнули холм и подъехали к границе луга Хутора Гуннара, перед ним раскинулась умиротворяющая и приятная глазу картина — знакомые с детства широкие луга и крепкие постройки. Гуннар остановил лошадь и внимательно оглядел свой бывший дом, не в силах вымолвить и слова. Голубое небо отражалось в прозрачных озерцах, разбросанных тут и там среди лугов, через которые струились и поблёскивали на солнце многочисленные ручьи и каналы, что увлажняли густые и высокие травы. Величественный склон холма, на котором они с Маргрет собирали чернику, и где они с Олафом убили Скули Гудмундссона, безмятежно поднимался на западе, ярко освещённый солнцем. Гуннар ударил лошадь пятками и животное припустило к ферме, которую он только что рассматривал. Ему пришла мысль, что пусть ему по большей части не везло в жизни, но тем не менее, неудачи приводили его к чему-то прекрасному, так что он бережно хранил в своём сердце даже самые тяжёлые воспоминания.

Колльгрим не проявил ни малейшего интереса к их замыслам позаботиться о защите на тинге, таким образом Гуннар и Йон Андрес убедились, что ничего от него не добьются. Они провели на Хуторе Гуннара остаток дня, к вечеру они поняли что говорить с Колльгримом больше не о чем и поэтому вернулись на Хутор Кетиля. После вечерней трапезы, когда Хельга с маленькой Гуннхильд удалились в свою спальную нишу, и работники тоже разошлись спать, Гуннар вместе с Йоном Андресом сели на склоне холма с видом на озеро неподалёку от дома.

Гуннар сказал:
— Кажется я ни разу не рассказал тебе одну из моих историй, а я их знаю немало.

Йон Андрес восторженно взглянул на него и сказал:
— Я бы с удовольствием послушал одну из тех историй, что ты рассказывал Хельге в детстве.

— Хорошо, вот тогда одна из них. Поговаривали, что около семидесяти пяти зим назад, когда мой отец Асгейр был мальчишкой, а гренландцы не покинули Западное поселение, там жил один парень по имени Кари. Однажды по весне он вышел на охоту и убил самую большую в Гренландии медведицу. От носа до хвоста этой зверюги было десять локтей, а когда поднималась на задние лапы, то достигала роста двух человек, если один встанет на плечи другого. После того как Кари убил её, он увидел, что у неё есть медвежонок, маленький как щенок, и тогда Кари, который был добродушным парнем, пожалел малыша и взял его с собой домой. И вместо того, чтобы держать зверя в хлеву, он принёс его в дом. Кари жил с женщиной, которую звали Хьёрдис, и у них недавно родилось дитя. Кари сказал жене, что она может кормить грудью и ребёнка, и медвежонка, или пусть сцеживает молоко и кормит зверёныша через трубочку из орлиного пера, ведь именно так кормят детей, которые не могут сосать грудь. Хьёрдис была немного ленива и неряшлива, и сказала, что будет кормить и ребёнка и медвежонка грудью.

Гуннар вёл рассказ почти шёпотом, будто рассказывал историю детям, что собрались в спальной нише. Йон Андрес придвинулся поближе и закрыл глаза, так как в детстве очень любил слушать истории, так как Эрленд с Вигдис больше предпочитали сплетни.

— И ребёнок и медвежонок росли вместе, и когда оба сосали грудь, поглядывали друг на друга и думали, что рядышком устроился его родной братец. И вот они подросли ещё немного и заговорили друг с другом. Кари с Хьёрдис не мог нарадоваться, глядя на их обоих, но вот приходской священник недовольно хмурился, считая, что человеку следует взирать на небеса и восхищаться ангелами, а не умиляться зверёнышем. Но Кари с Хьёрдис не обращали внимания на священника и назвали медведя Бьёрном, а мальчика Ульфом. Хьёрдис больше не могла рожать детей, и поэтому родители относились к Бьёрну и Ульфу как к родным сыновьям.

Но оказалось, что мальчик рос далеко не красавцем, а косоглазым и горбатым. А от медведя наоборот, глаз не отвести: длинная и мягкая белая шерсть сияла днём и ночью, а ещё у него был блестящий чёрный нос и карие глаза. Эти глаза не казались пустыми звериными глазами, которыми Господь наградил всех диких животных, взгляд Бьёрна скорее походил на взгляд собаки или лошади, когда эти домашние животные внимательно смотрят на человека, и кажется, вот-вот заговорят.

Когда медведю исполнилось четыре или пять зим, а в этом возрасте белые медведи уже считаются взрослыми, Кари долго раздумывал и вот что сказал Хьёрдис: "похоже Бьёрну уже не место в доме, он уже не помещается в спальную нишу. Медведь один съедает всё наше мясо, да и на скамью за стол его не усадишь. Пора отпустить его на волю, в ледяные пустоши, где обитают его собратья. Уж больно он малорослый, я не встречал таких мелких взрослых медведей". Сердце Кари сжалось от мысли о том, как одиноко будет Бьёрну в пустошах, так что в этот раз они ничего не решили и больше не говорили об этом ещё несколько зим.

И вот, когда медведю исполнилось около десяти зим, Кари наконец-то решился, он встал на лыжи, взял медведя за лапу и отправился с ним в ледяную пустошь. Они переночевали в охотничьей хижине, а на утро Кари разделил с медведем мясо и сказал ему: "а теперь, мой Бьёрн, наши пути расходятся, отныне ты должен жить как медведь, а я как человек". Он погладил ладонью по густому белому медвежьему меху и грустно посмотрел Бьёрну в глаза, ведь я упомнил, что у Кари было доброе сердце, и он очень привязался к своему сыну-медведю. И медведь с тоской смотрел на Кари, в конце концов, Бьёрн опустился на четыре лапы и побежал в горы. Когда Кари вернулся домой, Хьёрдис сообщила ему о пропаже Ульфа, хотя она везде искала его, и даже соседи вышли на его поиски, но парня не нашла. Родители очень горевали, ведь совсем недавно у них было двое детей, а теперь не осталось ни одного. Вот так вдвоём они скоротали остаток зимы.

Наступила весна а Кари совсем не находил себе места, он вернулся в пустоши, где расстался с Бьёрном и стал кричать во все стороны, подзывая медведя. Так он бродил три дня, кричал и с надеждой смотрел по сторонам, пока совсем не отчаялся. Кари уже хотел вернуться, как вдруг ветер донёс до него крик: "Кари! Кари!" К нему приближался здоровенный белый медведь, и Кари признал в нём Бьёрна, оказалось, что Бьёрн заметно нагулял жиру за зиму в пустошах. Медведь посмотрел на Кари, открыл пасть и дружелюбно прорычал: "Привет тебе, Кари!" Кари воскликнул: "Сын мой! Сынок! Мы с Хьёрдис тоскуем о тебе день за днём. Пожалуйста, вернись домой, и будь по-прежнему нашим сыном Бьёрном!" Но Бьёрн превратился в настоящего дикого медведя, что живёт охотой и бродит где вздумается, к тому же за эту зиму он успел познать медведицу. Такому уже будет скучно сидеть дома на скамье или спать в спальной нише. Однако, Бьёрн всё же кое-чем заинтересовался, и сказал Кари: "я пойду с тобой, если ты пообещаешь уговоришь вашего священника научить меня читать". И Кари, который больше всего на свете желал возвращения Бьёрна, пообещал.

Но сдержать обещание оказалось очень трудно, поскольку приходской священник прослыл упрямым человеком и, хотя он не возражал что медведь жил в семье Кари, но мог бы заподозрить в необычном желании медведя происки дьявола. Тогда Хьёрдис сшила для Бьёрна большую рубаху с особым капюшоном, который скрывал медвежью морду, так что когда медведь надевал эту рубаху, то были видны лишь его блестящие карие глаза. И вот Кари пришёл к священнику и сказал: "Мой сын вернулся домой издалека. Он чуть изменился, поскольку жил в Восточном поселении в Херьёльфснесе. И пускай он набрался там странных мыслей, но он захотел выучиться читать, и мы с женой просим тебя научить его грамоте, кто знает, куда заведёт его судьба". Священник сжалился над Ульфом, к тому же Кари пришёл не с пустыми руками и преподнёс богатые подарки, так что священник прихватил книги и пришёл в дом Кари. Священник начал учить медведя читать, а потом сказал Кари: "у твоего сына очень странный голос, больше похожий на звериный рык, хотя и не злобный". Кари ответил священнику: "Ах да, я забыл тебя предупредить, что именно так разговаривают в Херьёльфснесе".

Каждый вечер после учёбы медведь требовал много мяса, так что вся тюленина, что Кари заготовил на весенней охоте, закончилась к середине лета. После чего Бьёрн заявил: "Отец, у вас с матушкой такая просторная спальная ниша, не т очто моя, а мне иногда так хочется вытянуться во весь рост. Боюсь, если ты не уступишь мне свою постель, я, пожалуй, уйду обратно в горы, а то в доме мне тесновато".

Мех Бьёрна на ощупь такой белый и мягкий, а глаза такими выразительные, да и сам он огромен, но при этом такой грациозный, что Кари не смог отказать ему, и они с Хьёрдис уступили Бьёрну свою спальную нишу. Медведь занял их постель, и иногда проводил в постели целые дни, читая книги, которые ему оставил священник.

Однажды ночью Бьёрн бесшумно выскользнул из своей спальной ниши и вышел за дверь, Кари заметил это и решил последовать за ним. Ярко светила луна, и Кари наблюдал как медведь подошёл к овечьему загону и перелез стену. Овцы привыкли к медвежьему запаху, ведь даже у Кари ладони пахли медведем, и поэтому вели себя спокойно, кое-кто дремал, остальные животные жевали. Оказавшись в овечьем загоне, Бьёрн взмахнул лапой, как делают медведи, когда ловят рыбу, сцапал одну овцу, сломал ей шею, разорвал и съел её. А затем вернулся в дом.

Наутро Кари подошёл к Бьёрну и сказал: "Сын мой, я нашёл за дверью овечьи кости, то была одна из самых моих лучших овец. Это ты сделал?"

"Да уж," — сказал медведь. "Я проснулся ночью с пустым брюхом и эта овца показалась мне такой вкусной, она и утолила мой голод".

"Но Бьёрн," — возразил Кари, — "ты не должен есть моих овец, ведь овцы — моё богатство. Без них я умру с голода".

Медведь долго не сводил глаз с Кари, но на этот раз он смотрел на человека как дикий зверь. Наконец Бьёрн прорычал: "отец, я в правду был очень голоден". На этом их разговор закончился, но, когда на следующее утро Кари обнаружил ещё одну задранную овцу, он заявил медведю: "Бьёрн, мы говорили об этом вчера. И я очень сердит на тебя". Но Бьёрн опять ответил отцу, что очень проголодался. Так продолжалось ещё три дня. Наконец Кари не выдержал и потребовал от Бьёрна, чтобы тот ни при каких обстоятельствах больше не ел его овец. На что Бьёрн сказал: "Отец, разве в старых книгах не сказано, что голодные должны быть накормлены?" Кари не знал, что возразить, потому что ничего в книгах не смыслил.

После полудня Кари собрал кучу ценных подарков и отправился к священнику, которому вручил подарки и поведал о своей беде. Весь остаток дня они со священником провели в размышлениях и разговорах, после чего Кари понял, что с медведем не получится договориться как с человеком, ведь хоть медведь и научился читать, ему не дано понять, что хорошо для человека, а что плохо. Бьёрн как был медведем у себя в пустошах, так и останется медведем в его доме и в любом случае будет вести себя как дикий зверь. Вернувшись от священника, Кари обнаружил останки ещё трех своих лучших овец. Глядя на овечьи кости он очень разозлился, но когда вошёл в дом и увидел прекрасного белого медведя с мягкой шелковистой шерстью и выразительными карими глазами, то просто промолчал.

Вечером Кари, Хьёрдис и Бьёрн сели за вечернюю трапезу, и Кари окинул взглядом своё жилище. На полках не осталось ничего, кроме пары маленьких ламп на тюленьем жире, кругом лишь голые стены, хотя когда-то Кари считался зажиточным фермером, первым богачом в Западном поселении. Теперь всем его добром владеет священник: гобеленами и занавесями, обрамлёнными искусной тесьмой, шахматами, вырезанными их моржовых бивней, серебряными чашами из Англии, и многими другими ценными вещицами, что Кари сам отнёс ему. На столе стояли три их блюда, в каждом несколько кусочков вяленой оленины, три чаши с кислым молоком и немного сушеного тюленьего мяса с маслом. Бьёрн проглотил свою порцию и стал озираться по сторонам в поисках чем бы ещё можно поживиться, но в доме было пусто, а в овечьем загоне остались лишь старые и невкусные овцы с жёстким и жилистым мясом. Бьёрн наблюдал как люди ели своё мясо, и от этого его аппетит разыгрался ещё сильнее. Кари уже всё съел, так что ничем не мог поделиться со своим медвежьим сыном, а у Хьёрдис осталось чуть-чуть мяса, и она отдала его Бьёрну. Медведь сожрал и эти крохи, но ему хотелось ещё, а когда Кари посмотрел в прекрасные карие глаза Бьёрна, они встретились взглядами, и человеку показалось, что он видит в звериных глазах один лишь дикий голод. Кари вспомнил как Бьёрн сказал с животной честностью: "но отец, я в правду был очень голоден", и тогда сердце Кари растаяло, он закатал рукав рубахи и протянул медведю руку. Бьёрн стиснул когтистыми лапами и руку человека. Медведь откусил от руки кусок, раздался хруст костей, в этот миг Кари почувствовал и боль, и блаженство. Но Кари прекрасно понимал, что медведь не насытится одной лишь его рукой и рано или поздно сожрёт его целиком.

Гуннар умолк и Йон Андрес пристально взглянул на него. В конце концов Гуннар сказал:
— Когда я рассказывал эту историю Хельге, она заканчивалась по-другому. Но я уже стар и уже и не припомню чем тогда закончилась эта сказка.
Затем они пошли спать, а на следующий день рано утром Гуннар вернулся в Хвальсифьорд и спокойно сидел дома, покуда не пришло время собираться на тинг.

Йон Андрес с Гуннаром и их друзья поступили так, как и договорились: рано утром первого дня приехали на тинговый луг Братталида, прихватив свои шатры и всё оружие, что смогли собрать. Они поставили шатры в ряд на склоне холма как раз над тем местом, где обычно проходил суд, и просидели в своих шатрах два дня, пока судьи разбирали несколько исков о краже овец и убийствах в Херьёльфснесе. Бьёрн Болласон старался держаться от Гуннара подальше, в этот раз он мало разговаривал с приехавшими на тинг фермерами, делая вид что занят важными делами, законоговоритель непривычно много суетился, бегая туда-сюда с утра до вечера. Колльгрим безвылазно просидел в шатре Гуннара, причём он так и не взял на тинг ничего из оружия. Биргитта осталась дома, потому что Гуннар не хотел, чтобы она стала свидетелем возможного побоища. Ну а Хельга с маленькой Гуннхильд осталась на Хуторе Кетиля.

К вечеру второго дня тинга на лугу показалась группа исландцев в сопровождении Болли Бьёрнссона и его братьев, всего их насчитывалось двадцать четыре человека, что составляло внушительную силу. Они направились прямо к месту заседания суда на склоне холма, предварительно сложив своё оружие в отведённом для этого месте. Гренландцы внимательно рассмотрели, что при них было: четыре меча, несколько кинжалов и множество топоров. Торгрим ступил в судебный круг, вокруг которого восседали судьи, и вот что он сказал:
— Я заявляю об иске против Колльгрима Гуннарссона с Хутора Гуннара, что в районе Ватнахверфи. Этот мужчина нанёс мне тяжкое оскорбление покусившись на мою жену. Он оскорбил меня дважды. Первое — он приворожил и соблазнил её, после чего моя жена отвернулась от меня, хотя мы благополучно прожили в браке два года, и всё это время она была верной и обходительной супругой, и относилась ко мне как и подобает самым заботливым жёнам. Она не уклонялась от своих обязанностей, помогала мне и раздела со мной все трудности. В качестве свидетелей этого я назову имена моих товарищей: Снорри Торфасон, Торстейн Олафссон и Борк Снэбьёрнссон, которые были рядом, когда я сделал брачное предложение своей будущей жене, а также пировали на нашей свадьбе. Ещё я хочу заверить, что относился к жене как и подобает мужу, обеспечивал добротной одеждой и дарил ценные подарки, я никогда не бил её и не выказывал большего гнева, чем дозволяется мужу, дабы проучить свою жену.
Он умолк, огляделся по сторонам и перевёл дух, так как говорил подобную речь впервые в жизни. По закону пострадавший муж должен самолично подавать иск на тинговом суде. А затем продолжил:

— А теперь я хочу снова перечислить имена моих товарищей, которые готовы засвидетельствовать следующее: тот же Колльгрим Гуннарссон часто навещал усадьбу Соларфелл, так как был помолвлен с дочерью владельца усадьбы, девушкой по имени Сигрид Бьёрнсдоттир. За всё это время, что он бывал там, моя жена Стейнунн Храфнсдоттир ни разу не взглянула на него, и заговорила с ним, и вообще никоим образом не проявляла к нему интерес. И это правда, потому что она поселилась в той усадьбе ещё до того, как помолвка Сигрид Бьёрнсдоттир с Колльгримом Гуннарссоном была расторгнута по причине того, что в усадьбе жениха находится любовница с его ребёнком, которая не желала покинуть дом до свадьбы.
Он взглянул на Торстейна, который стоял неподалёку, и тот утвердительно кивнул.

— И вот во время второй зимовки в Соларфелле мою жену, Стейнунн Храфнсдоттир, охватило что-то вроде зимней тоски, и она совсем упала духом. Многие жаловались, что та зима и в самом деле была нелёгкой, в особенности для непривычных к таким долгим зимам. И поэтому Стейнунн поселилась в Гардаре вместе со священниками, там она каждый день посещала собор и молилась, и мои слова может засвидетельствовать преподобный Эйндриди Андрессон. То, что моя жена решила уделить больше времени молитвам и поклонению реликвиям, а также побыть ближе к епископскому престолу, не стало для меня или для моих сородичей большой неожиданностью. Настоящей неожиданностью стало то, что она спуталась с этим гренландским парнем, о котором раньше ничего не знала. Я лично вместе с Торгримом Солвасоном, Борком Снэбьёрнссоном и Снорри Торфасоном застали их вместе. И у меня есть единственное объяснение — Колльгрим Гуннарссон соблазнил мою жену колдовством. Хорошо известно, что он ведёт уединённую жизнь и много времени блуждает в пустошах, где он скорее всего связался с Дьяволом и научился у него кое-каким уловкам. А вот ещё одно доказательство использования Колльгримом колдовства — когда их разлучили, и мою жену вынесли из комнаты, она впала в бессознательное состояние, в котором пребывает до сих пор. Стейнунн не в силах ни стоять, ни сидеть, она не разговаривает и не может есть без посторонней помощи. Ей вливают в рот похлёбку, но бульон струится по щекам, кладут в рот кусочки мяса, но она их не жуёт. Мне кажется, моя жена рано или поздно умрёт от истощения, и остальные со мной согласятся. Итак, мы приводим перечисленные доказательства и свидетельствуем не о случае соблазнения замужней женщины, а о применении колдовства, и требуем, чтобы виновного в этом тяжком преступлении сожгли на костре, ведь именно такая кара грозит за колдовство в Норвегии, Исландии и других северных странах.
Торгрим вытянул поднял руки ладонями вверх, демонстрируя, что он безоружен, и тогда Гуннар, что стоял неподалёку и внимательно наблюдал за исландцами, понял, что он ошибался, ожидая от исландцев вооружённого нападения. Торгрим сел, после чего Бьёрн Болласон вызвал в круг преподобного Эйндриди, и вот что сказал священник:

— Все должны помнить о том, что Дьявол бродит среди нас, а его слуги парят над землёй словно рой насекомых летом, эти твари способны незаметно проникнуть внутрь человека через глаза, уши или рот, дальше бес проникает прямо в сердце и начинает сеять там зло. Пустоши — родина бесов, потому как им слишком трудно жить среди христиан. Сколько раз мы с вами видели этих бесовских созданий скрелингов, которые не иначе как с помощью колдовства разъезжаю по волнам на своих лодочках? Они заклинают тюленей, а также себя самих, подолгу поджидая тюленей возле лунок во льду. Уж не думаете ли вы, что христианин может быть уверен, что зло его коснётся? Нет! Со злом надо бороться изо всех сил! Иначе, как только в человеке появится хоть песчинка зла, она тут же начинает расти. Зло распространяться вокруг этого человека и переходит на других, именно так и начинается великое зло, что обрекает людей на жизнь в окружении бесов.
На этом преподобный Эйндриди закончил речь и удалился, после чего в круг ступил корабельщик Снорри Торфасон и рассказал о плохом состоянии Стейнунн. Кроме того он поведал о других подобных случая, связанных с чарами и колдовством, а именно о двух случаях в Норвегии и двух в Исландии, которым он сам был свидетелем. Иногда жертвы умирали, а иногда нет, но несчастные вели себя также, как и Стейнунн. Корабельщик говорил очень обстоятельно и убедительно, так что присутствующие прониклись его рассказом и многие поверили, что женщину и в самом деле околдовали, ведь ничего подобного в Гренландии раньше не случалось, все это знают.

Некоторое время Бьёрн Болласон и судьи тихо совещались меж собой, а затем они вызвали в круг Колльгрима Гуннарссона, и довольно долго ожидали его появления.

Гуннар поднялся вверх по склону к своему шатру, внутри он обнаружил спящего сына. Колльгрим так крепко спал, что не проснулся на окрик Гуннара, тогда отец встряхнул его за плечо и, наконец, дёрнул за волосы, лишь тогда Колльгрим пробудился. Гуннар сказал:
— Сын мой, видел ли ты сейчас сон? Ибо сон, от которого я тебя сейчас оторвал, должен быть вещим.
Колльгрим ответил, что не видел никаких снов, поднялся и оглянулся вокруг. В шатре больше никого не было. Гуннар сказал:
— Мальчик мой, они не стали прибегать к силе, как мы предполагали, а обвинили тебя в колдовстве. Они утверждают, что ты приворожил ту женщину с помощью зла. Ты должен защищаться, и у тебя всё получится. Как по мне, обвинение в колдовстве звучит довольно глупо, и судьи вряд ли отнесутся к этому всерьёз.
Колльгрим всё также недоуменно оглядывался, будто всё ещё не мог понять, где находится. Гуннар продолжил:
— Колльгрим, соберись с мыслями и найти слова в свою защиту. От этого зависит твоя жизнь, и никто кроме тебя не поможет тебе в этом.
Колльгрим взглянул на отца, и Гуннару показалось, что широко раскрытые глаза сына не видят его. Колльгрим спросил:
— Они что-нибудь сказали о ней?

— Скажу прямо: с тех пор, как вы в последний раз виделись, ей очень нездоровится, мало того — она не в себе.

— Она умрёт?

— Так говорят. Нам не дано знать это.

Колльгрим привёл в порядок свою одежду и расчесал волосы, закончив с этим, он принялся беспокойно расхаживать по шатру, но затем вдруг остановился и уставился под ноги. Полог шатра дрогнул и поднялся. Йон Андрес заглянул внутрь и сказал:
— Обвиняемый должен защищаться на суде или его посчитают проигравшим. Таков закон.
Вдвоём они повели Колльгрима под руки вниз по склону холма. Гуннару показалось, что рука сына не похожа на человеческую руку, по твёрдости толщине она больше напоминала ствол плавучего дерева. Собравшиеся внизу повернули головы и посмотрели на них.

И вот Колльгрим ступил в круг и судьи пристально посмотрели на него. Наконец, один произнёс:
— Как именно тебе удалось соблазнить Стейнунн Храфнсдоттир?

Собравшиеся вокруг зрители нетерпеливо подались ближе, дабы не пропустить слов Колльгрим. Он поднял глаза, взглянул на фьорд, и снова потупив взор, сказал:
— Я не знаю.

— Ты приворожил её с помощью чёрной магии, ведь именно этим Дьявол часто искушает людей.

— Я не знаю.

— Ты научился колдовству в пустошах у скрелингов или у изгоев, что обитают вдали от поселения?

— Нет.

— Чем же тебе удалось привлечь эту женщину?

— Я ничего не смыслю в этом. Если она и в правду при смерти, может вы и правы. Возможно я одержим Дьяволом. Я не знаю.

Услышав это, судьи замолкли, удивлённо уставившись на подсудимого. И тут заговорил Бьёрн Болласон:
— Колльгрим Гуннарссон, исландцы требуют суровое наказание за твоё преступление, поскольку обвиняют тебя не в прелюбодеянии, а в колдовстве. Ты должен доказать, что не виновен в этом. Иначе, по закону и обычаю северных стран, тебя сожгут на костре.

— Я ничего в этом не смыслю. На то вы и судьи, чтобы вынести решение.

После чего судьи зашептались меж собой, остальные же стояли и молча ждали их решения. Вскоре они призвали преподобного Эйндриди, и священник подошёл к ним. Двадцать четыре исландца в яркой нарядной одежде стояли все вместе, так что многие из собравшихся с интересом наблюдали за ними. Бьёрн Болласон поглядывал то на исландцев, то на судей и преподобного Эйндриди и обратно, и Гуннару показалось, что законоговоритель говорит и не слышит, смотрит и ничего не видит. Преподобный Эйндриди говорил довольно долго и горячо. Судьи с серьёзным видом смотрели на него и одобрительно кивали. Украдкой они поглядывали на исландцев и Бьёрна Болласона, которому были обязаны своими судейскими должностями, ведь именно законоговоритель после Великого голода назначил судьями своих друзей из Братталида. Но никто из них ни разу не взглянул на Колльгрима, тот стоял неподвижно, потупив взор, напоминая скрелинга, который поджидает тюленя возле лунки во льду. И хотя многие поглядывали на исландцев, люди смотрели не на кого-то из них конкретно, а так, как обычно смотрят на фьорд и облака, что окутывают вершины гор.

Когда солнце начало склоняться к закату, Бьёрн Болласон наконец-то поднялся и вышел в центр круга. Законоговоритель откашлялся и огласил решение судей, согласно которому Колльгрим Гуннарссон признан виновным в соблазнении исландской женщины Стейнунн Храфнсдоттир с помощью чёрной магии. Исландцам следует схватить виновного и сжечь на костре в последний день тинга. Великим грехом будет позволить этому человеку разгуливать среди добродетельных христиан, ведь напоследок в своём отчаянном порыве Дьявол способен наделить его десятикратной силой, и таким образом, совратить сойти с праведного пути в десять раз больше душ. Выслушав приговор, гренландцы убедились в правдивости пророчества Лара, ведь он обещал, что на костре будет сожжён бес, и после долгих лет ожидания к ним совсем скоро прибудет новый епископ, гренландцы узнают новости из Рима и Авиньона, или даже получат весточку от Иерусалимского папы. Ну а исландцы тем временем довольно улыбались.

И вот как гренландцы сожгли Колльгрима Гуннарссона с Хутора Гуннара из района Ватнахверфи. Они спустились на берег и собрали весь плавник, что сумели найти, затем изрубили топорами пару самых старых лодок. Остальные переправились на другой берег фьорда, там, за Хутором Стейнстраум в расщелинах кое где росли кривые маленькие берёзы. Исландцы срубили несколько берёз, хотя дерево было сырыми, так как стояло лето. Местные жители, чьи фермы располагались неподалёку от Братталида, отправились по домам и принесли для костра поломанные табуреты, другую негодную мебель или какие-то деревянные обломки. Двое гренландцев приволокли старые трухлявые балки из рухнувших построек со своих ферм, так что кучу дров для костра собрали внушительную. Но Торстейн Олафссон и Снорри Торфасон решили, что для сожжения человека этого недостаточно. На что Бьёрн Болласон предложил облить виновного тюленьим жиром, дабы пропитать его одежду и волосы, на этом они и порешили, надеясь что виновный вряд ли окажет сопротивление.

Общие усилия многих людей позволяют довольно быстро добиться многого, так и тут — гора дров для костра росла всю ночь и к следующему утру всё было готово. Любопытные ходили вокруг будущего костра и разглядывали это невиданное зрелище, многие помнили о предсказании Лара и каждый посчитал своим долгом внести свой вклад в это дело. У кого не было деревяшки, приносили кости, так как всем известно, что кости тоже горят, и хотя от них мало света, но жар хороший. Все так увлеклись сбором горючего для костра, что многие позабыли об утренней трапезе и о многом другом, зеваки неподвижно стояли и разглядывали сложенную ими пирамиду дров. Гренландцам даже показалось, что Судьи слишком уж поспешно разобрали оставшиеся тяжбы, чтобы поскорее собраться возле места казни. Исландцы привели своего пленника Колльгрима Гуннарссона и к нему подступил преподобный Эйндриди. Священник поговорил с Колльгримом, исповедовал его, а затем прочитал последние молитвы и повёл его на место казни. Колльгрим взглянул на Гуннара пустыми мёртвыми глазами, затем его взгляд упало на груду дров и всего остального, что принесли гренландцы, его глаза чуть вылезли из орбит, и он ускорил шаг. Исландцы остановили Колльгрима и облили его тюленьим жиром, от которого кругом разошлась волна вони.

Колльгрим поднялся наверх к балке, установленной вертикально в самом центре. Торстейн привязал его запястья к верхней части балки веревкой из тюленьей кишки так крепко, что Гуннару показалось что кости рук сына вот-вот захрустят и выйдут из плеч. Гуннар приблизился к пирамиде дров вплотную, чтобы поймать взгляд Колльгрима, но тот так и не взглянул на отца. Торгрим Солвасон подошёл к Колльгриму с зажжённым факелом в руке, при свете дня пламя казалось почти невидимым. Исландец опустил факел, запалил обильно политые тюленьим жиром дрова и попятился. Пламя заплясало на деревяшках, обломках, ветках и всему прочему, из чего сложили этот костёр. Колльгрим закрыл глаза, и больше их не открывал. Зрители зашептались, кое-кто застонал, но Колльгрим не издал ни звука.

Скоро Колльгрим безвольно поник, привязанный за запястья к балке, окутанный огромным гудящим пламенем и клубами дыма. Сначала огонь пожрал его одежду, затем почернела кожа, пламя добралось до пальцев и лизнуло брови и волосы. В воздухе висела густая вонь от горящего тюленьего жира. Через некоторое время балка, к которой привязали Колльгрима, завалилась и, пламя, подпитанное новым горючим, снова взмыло ввысь. Тогда Гуннару и показалось, что запылали плоть и кости Колльгрима, от костра потянуло палёным мясом. Эта вонь заставила отшатнуться зрителей, которые стояли возле костра словно зачарованные, хотя за пеленой густого дыма уже ничего не было видно. От дыма слезились глаза, и зеваки стали один за одним расходиться, вдруг вспомнив о своих неотложных делах.

Обычно в последний день тинга люди задерживаются на тинговом лугу, они не спеша собирают свои шатры и заканчивают приготовления в обратный путь домой, ведь это последняя возможность встретиться с друзьями и обменяться новостями. Таким образом гренландцы стараются не упустить последнего шанса и осуществить какое-нибудь давно задуманное. Но в этом раз приехавшие на тинг фермеры собирались по домам в такой спешке, что многие позабыли кое-какие пожитки. Когда костёр прогорел до пепла и мелких головешек, возле костра остались несколько человек: Гуннар, Йон Андрес, сыновья Торкеля и преподобный Эйндриди. Гуннар заметил, что священнику здесь не по себе, преподобный то и дело украдкой поглядывал по сторонам. Гуннар и сам не знал, что ему делать, и как найти сил чтобы сделать хоть что-нибудь. Так они и просидели до самых сумерек.

Наконец Йон Андрес сказал:
— Мне кажется нам следует залить пепел водой, собрать кости и всё что осталось от нашего брата и похоронить его в отведённом для этого месте по законам церкви и северных стран.
И он взглянул на преподобного Эйндриди. Священник смотрел на фьорд, на древние развалины церкви Тьёдхильд, которую Эрик Рыжий своими руками выстроил для жены давным-давно, в самые первые годы Восточного поселения. Преподобный Эйндриди сказал:
— Здесь, в Братталиде, покоятся люди, которые так и не приняли Христа. Пепел можно похоронить среди них.
Сыновья Торкеля раздобыли на ближайшей ферме лопаты и взялись рыть могилу возле северной стены крошечной церкви. Лопаты у них были маленькими, а летняя ночь короткой, так что управились они лишь к утру. Гуннар с Йоном Андресом вытащили из пепла все кости, все что смоли найти и разложили их на влажной траве, чтобы остудить.

Минула мимолётная летняя ночь и снова защебетали птицы, небо посветлело. Преподобный Эйндриди и сыновья Торкеля разошлись по своим шатрам ненадолго вздремнуть. Гуннар и Йон Андрес уселись вдвоём на склоне холма. Йон Андрес сказал:
— С большой неохотой, но мне придётся сообщить эти печальные новости Хельге, ведь мы с ней очень переживали за Колльгрима.

— И тем не менее, мне кажется она вряд ли удивится. А моя Биргитта и того меньше. Воистину, правду говорят, что порой человек не знает как смириться с волей Господа. Вот и я с этим столкнулся.

— Воля Господа тут ни при чём, это случилось по воле людей.

— Может быть на то воля Торгрима, который посчитал оскорбление слишком серьёзным.

— Неужто ты не понял, что Торгрима самого кто-то обманул? Те гренландцы, что водят дружбу с судьями, скоро узнают правду и будут сплетничать об этом всю будущую зиму а то и следующую, — сказал Йон Андрес.
— Очень скоро об этом узнают все. Мне очень интересно, кто же всё это придумал. А тебе?

— Нет, сын мой. Я не разделяю твоего любопытства.

— Мы стали свидетелями злодеяния. По меньшей мере мы можем подать иск.

— Против кого?

— Мы узнаем это из сплетен.

— Мне кажется это неудачной затеей. Мне никогда не везло на суде.

— Но мне однажды улыбнулась удача.

— Я отвечу тебе так же, как гренландцы обычно говорят друг другу, — делай так, как считаешь нужным и сейчас, и дальше.
Они некоторое время сидели молча, пока женщина из ближайшего шатра не принесла им перекусить кое-какой снеди на утреннюю трапезу. Вскоре проснулись сыновья Торкеля и преподобный Эйндриди, они собрали уже остывшие кости в мешок из тюленьей шкуры и зарыли останки Колльгрима неподалёку от кладбища церкви Тьёдхильд, где обычно хоронили некрещёных. Пепелище оставалось нетронутым всё лето, местные фермеры старались не ходить туда и не тревожить пепел.

Гуннар вместе с остальными отправился на лодке в Гардар, они высадились на пристани Эрикова фьорда, поднялись на холм и пересекая перешеек Гардара. Затем Гуннар, Йон Андрес и сыновья Торкеля сели в лодку, принадлежащую Торкелю, и вышли в Эйнаров фьорд, небо было ясным, а море спокойным. Они почти не говорили друг с другом, лишь предупреждали о преграждающих путь айсбергах. Порой кто-то из гребцов вспоминал о каких-нибудь пустяках, до которых остальным не было никакого дела. Гуннар сидел, погружённый в глубокие раздумья, то он вновь переживал недавнюю картину гибели сына, но иногда ему казалось, что ничего не произошло. Знакомые снежные шапки и серые склоны гор, по которым проплывали тени облаков, величественной процессией следовали по обоим берегам фьорда. Гуннар сидел прямо перед гребцами, и видел, что они старались изо всех сил, так что пот струился по их лицам. Ему пришла в голову мысль, что эти седые горы ещё ни разу не видели такой страшной казни, которой подвергли Колльгрима, хотя они повидали многое: несчастные случаи и увечья на охоте, и то с каким азартом гренландцы сражались и убивали друг друга, именно поэтому ему порой казалось, что на самом деле ничего не случилось. Конечно же, он горевал, но гневался меньше. Наказание так же соответствовало преступлению, как рубаха взрослого подходила младенцу. Гуннар не представлял, как ему жить дальше, думать о смерти сына или сообщить об этом Биргитте. Он размышлял обо всём этом, покуда их лодка не подошла к пристани Хутора Кетиля. Гуннар предвкушал горечь скорого расставания со своим зятем и бывшим врагом, и ему показалось что эта разлука ранит его сильнее, чем потеря родного сына. Наблюдая из лодкк, как Йон Андрес упругой походкой поднимался по травянистому склону, направляясь к своему дому, из глаз Гуннара потекли слёзы.

Гуннар пересел на гребную банку и взял весло, лодка побежала дальше, и горы, погружаясь в вечерние сумерки, стали терять свои очертания и скрываться из вида. Вокруг лишь поблёскивала вода и призрачным светом светились айсберги, появляясь из темноты то тут, то там. Скегги Торкельссон сказал:
— Гуннар, долгий день подошёл к концу, и мой отец Торкель будет очень рад если ты примешь наше приглашение и переночуешь на Хуторе Хестура.
Но Гуннар отказался и через некоторое время сыновья Торкеля высадили его на пристани, откуда путники направляются пешком через долину в Хвальсифьорд, где на берегу стоит Хутору Лавранса, чтобы не огибать на лодке длинный полуостров. Когда Гуннар сошёл на пристани, небо было тёмным, словно в середине лета, но всё же света было достаточно, чтобы смотреть под ноги.

Гуннар уже состарился, ему исполнилось пятьдесят шесть лет. Он шагал по хорошо знакомой тропе, как и много раз до этого, но в то же время чувствовал себя будто бы новорожденным младенцем, который, вступая в жизнь, открывает для себя новый мир, так что каждый шаг к Хутору Лавранса представлялся ему неведомым и пугающим. Каждый взгляд вперёд в темноту был попыткой заглянуть в будущее, которое людям не дано увидеть, хотя они и думают, что могут разглядеть что-то в неясных тенях впереди. Он замер и оглянулся по сторонам. Дома его ждала буря скорби, и он должен был встретить её, совсем как путник, что склоняется навстречу бурану, укрывая лицо и глаза от ледышек, что несёт сильный ветер. Гуннар шёл по тропе, по сторонам вздымались горы, и какой бы спокойной не казалась ему эта ночь, он знал, что дома разыграется буря, настоящий шторм, что оторвёт его от земли, вышибет из груди воздух и швырнёт на землю уже в другом месте другим человеком. И хотя он шёл быстрым шагом, его пробивал озноб от ожидания грядущей бури. Он знал, что скорбь — это дар от Биргитты, сначала она подарила ему себя в жёны, затем отдала всю свою жизнь, родила мужу детей, и наконец, снова подарила ему себя, на этот раз уже старую и больную женщину. И он должен как и прежде — протянуть руки и принять этот дар с таким же нетерпением и восторгом, как и любой другой подарок. Он поднялся на вершину холма над Хутором Лавранса и увидел, что небо над островом Хрейнси уже посветлело. Он немного постоял наверху и стал спускаться к дому.

Примерно в середине августа накануне дня памяти Святого Лаврентия старая Биргитта с Хутора Лавранса взяла длинный костяной нож и распорола себе живот. Соседи очень удивились, как ей хватило на это сил, учитывая её преклонный возраст и немощь. Биргитта потеряла много крови, и после этого долго и тяжело болела, но всё обошлось, она выжила и даже немного набралась сил. Одни поговаривали, что она решилась на это из-за скорби, горюя по своему единственному сыну Колльгриму Гуннарссону, но другие считали, что она не вынесла позора за его проступок и ужасную казнь. Осенью Биргитта где-то раздобыла стрелу для охоты на птиц и вонзила её прямо в сердце, отчего и умерла на месте. Гренландцы, как всегда, стали обсуждать это событие, посчитав такой исход самым лучшим для неё, учитывая её бесконечную скорбь по сыну, хотя, конечно же все понимали, что самоубийство — это тягчайший грех перед Господом, и из-за этого её душа не попадёт на Небеса.

Пришла зима, которая очень отличалась от многих предыдущих: везде выпало много снега. Гренландцы то и дело ходили друг к другу в гости и даже предпринимали путешествия из отдалённых районов, так как погода благоволила лыжным прогулкам. После Рождества Гуннар Асгейрссон и Йоанна Гуннарсдоттир собрали свои пожитки и кое-какую мебель, и сложили всё это на большие сани, которые можно было провести по долине, ведущей к берегу Эйнарова фьорда. Сам Гуннар и кое-кто из его работников потянули эти сани, а на берегу их поджидал Скегги Торкельссон, он привёл трёх лошадей и впряг в сани животных. Лошади тащили сани до самого Хутора Гуннара, куда Гуннар наконец-то решился переехать. Итак, после тридцати двух лет отсутствия он вернулся на ферму своих предков в Ватнахверфи, и это случилось в самом начале Великого поста. Гуннару показалось, что, хотя его дочь и работники отправились вместе с ним, а его вторая дочь живет по-соседству, за холмом, на Хуторе Кетиля, но перевозка всех их пожитков и провизии далась им довольно тяжело и вызвала немало неудобств и раздражения. Он будто бы возвращался в родной дом обедневшим и нуждающимся человеком. Гуннар даже подумал, что как только он откроет старую дверь, вырезанную из еловых досок, привезённых из далёкого Маркланда, то войдёт внутрь и тут же исчезнет. Но, конечно же, ничего такого не случилось, он вошёл в дом, зажёг лампу на тюленьем жире и огляделся. Первым делом Гуннар положил на стол чистый лист пергамента, чтобы тот был под рукой, когда ему потребуется записать что-нибудь важное.

Йон Андрес много разъезжал по поселению зимой, что последовала за сожжением Колльгрима. Людям казалось, что он старается произвести благоприятное впечатление о себе в каждом районе. Некоторые поговаривали, что ему не даёт покоя стыд из-за позорной казни своего соседа, но остальные не могли понять, чего он добивается своими подарками, улыбками и разговорами об овцах, коровах и лодках, и о других обыденных делах, обо всём, кроме сожжения. Но, в конце концов, фермеры стали обсуждать с ним гибель Колльгрима, ведь многие любопытствовали, что думают по этому поводу обитатели Хутора Гуннара и Хутора Кетиля, как они распорядились с пеплом от костра, и вообще, что хотят предпринять дальше. И хотя гренландцы зареклись обсуждать эту тему, Йон Андрес был настолько обходителен и дружелюбен, что некоторые всё же делились с ним своими мыслями о том, что как так вышло, что человека казнили за такой незначительный проступок. Разве до этого мужчины не прелюбодействовали с чужими жёнами, а то и дочерьми или сёстрами? Если бы за это наказывали так же сурово, то в Гренландии давно уже не осталось бы мужчин. Йон Андрес молча слушал, кивал и улыбался. Он одаривал хозяев ценными подарками, сырами и вяленой тюлениной. Он давал фермерам дельные советы, а также предлагал своих баранов и быка для разведения. Все знали его как богатого фермера и влиятельного человека, так что люди были польщены его вниманием. Наконец, Йон Андрес вернулся в Ватнахверфи и, заехав на Хутор Гуннара, заявил Гуннару:
— Бьёрн Болласон предложил облить нашего брата тюленьим жиром. Если бы они этого не сделали, то для соожения не хватило бы дров.

— Кто тебе об этом сказал?

— Все об этом говорят.

— Может это злословят недруги Бьёрна Болласона?

— Нет, наоборот, они нахваливали его за смекалку, хотя и немного смущались в моём присутствии. Все помнят, как Бьёрн проявил себя во время Великого голода и разделил между голодающим запасы провизии, хранящейся в Гардаре. Многие гренландцы говорят о нём как о предприимчивом человеке и даже сравнивают его с исландцами.
И Йон Андрес горько улыбнулся.

Гуннару показалось, что этот разговор заставил его настолько ярко и глубоко прочувствовать смертельные муки, что выпали на долю Колльгрима, каких он не испытывал тогда, стоя рядом с костром. Эти картины пронеслись перед его глазами так живо, что у него перехватило дыхание, а затем ощутил резь в глазах от едкого дыма, наверняка то же самое чувствовал его сын. Гуннар почувствовал как его плоть сжалась словно от нестерпимого жара костра, на котором сгорел Колльгрим, и он ощутил, как внутри него разгорелось жгучее пламя — желание уничтожить Бьёрна Болласона. И эта перемена произошла в нём так же внезапно, как и всё другое в его жизни — желание жениться на Биргитте, любоваться своими детьми и стремление спасти Колльгрима от его судьбы. Он сказал:
— Дважды в моей жизни я убивал людей. Однажды вышло так, что я убил твоих братьев. Мы выкопали ту яму и устроили для них западню. Мы решили жестоко отомстить, ведь враждовали с ними давно и всерьёз. Тогда получилась хорошая погоня со смертельным исходом, мы бежали в предрассветных сумерках м наши сердца колотились от напряжения и азарта, ведь нас самих могли поймать и убить, и тогда всё закончилось бы иначе. Ну а в другой раз мы с моим сводным братом Олафом поехали убивать норвежца Скули Гудмундссона. Это решение далось нам очень трудно, мы были преисполнены гневом из-за вероломства женщины, нежели на самого Скули. И сейчас в моей груди зародилось похожее чувство, и меня это пугает. Я хочу заставить Бьёрна Болласона страдать, страдать и страдать снова. Я хочу ввергнуть его в такие страдания, которые человек не должен испытывать: лишить его предсмертного прощения грехов и рвать его плоть на куски. Сомневаюсь что меня простят на Небесах за такое страстное желание.

Йон Андрес взглянул Гуннару в глаза, и Гуннар понял, что его зять, добродушный и мирный человек, лелеет в своём сердце точно такое же желание. Йон Андрес пожал плечами и некоторое время они сидели молча.

***
Время от времени гренландцы стали замечать провидца Лара и преподобного Эйндриди вместе, Лар то и дело ездил в Гардар на маленькой епископской лодке, а преподобный Эйндриди часто приезжал на Хутор Лара, наблюдая за тем, как Лар проводит свои скромные службы. Преподобный Эйндриди не говорил об этих службах ни слова, ни плохого, ни хорошего, так что не которые из последователей Лара перестали смущаться в присутствии священника. Лар делал вид, что ничего необычного не происходит, и продолжал пересказывать отрывки из своих видений, описывая их довольно расплывчато, после чего, как всегда, предлагал своим слушателям скромную трапезу. Ранее на его службы приходило в три раза больше женщин, чем мужчин, а теперь число мужчин почти сравнялось с числом женщин. Гренландцы с удовольствием сплетничали об этом, даже если сами не принимали участие в этих собраниях. Лар, Асхильд и маленькая Тота одевались очень просто — все трое носили длинные рубахи из обрезков полотна, которое соткали и сшили женщины, что часто посещали службы Лара. Все трое ходили с непокрытыми головами, и даже зимой не носили ни шапки, ни капюшона, ни головного убора, и поэтому люди говорили, что эти трое очень непритязательны. После сожжения Колльгрима на костре все с нетерпением поджидали прибытия корабля с епископом на борту. Лар и преподобный Эйндриди ничуть не сомневались в этом, и были настолько уверены в скором приезде епископа, что продолжали заниматься своими делами, будто бы ничего особенного не должно произойти.

Старый безумный священник преподобный Йон умер зимой, последовавшей за сожжением. Его высохшее и скрюченное тело, такое же маленькое как у ребёнка, завернули в тонкий шёлковый саван и вынесли из его каморки. Женщины, которые обмывали его тело, судачили, что его волосы отрасли до пояса, брови заслоняли глаза, а спутанная борода покрывала грудь. Они с отвращением вспоминали об этом, так как, по их словам, вши прыгали с его тела так же резво, словно мойва в сети летней порой. В его каморке стоял такой смрад, что там провонял каждый камень, и повариха, не самая привередливая женщина, сказала, что здесь нельзя хранить ничего из провизии. Поэтому дверь в бывшую каморку Йона плотно закрыли, точно также делали и его жизни. Обитатели Гардара очень скоро забыли о его смерти, и несколько раз бывало так, что повариха по привычке готовила ужин для Йона и приносила его преподобному Поллу Халльвардссона, чтобы тот покормил своего собрата.

Преподобный Полл Халльвардссон ходил с большим трудом и его повсюду сопровождал мальчик, даже когда священник сидел или стоял в соборе, проводя службу.

После кончины преподобного Йона преподобному Поллу Халльвардссону стало казаться, что его пища стала настолько прогоркла, что он с трудом съедал её, хотя раньше отличался хорошим аппетитом. Он любил озвучивать в своих проповедях мысль о том, что человеку полезно употреблять в пищу всё, что даёт им Господь, и прихожане вправе есть всё, что нужно, если конечно он сам не накладывал на них епитимью в виде недолгого поста. Сам Полл Халльвардссон довольно быстро привык к обычной пище гренландцев, по большей части кислой и неприятно пахнущей. Но теперь запах мяса вызывал в нём тошноту, во рту пересыхало, и он едва мог пережевать то, что застряло между зубами. Работницы уговаривали его покушать, как в своё время он сам упрашивал поесть преподобного Йона, и вскоре он понял, что за трапезой он так же капризен, как и преподобный Йон.

Он не скорбел о смерти преподобного Йона. Грешно скорбеть о человеке, который исповедался и примирился с Господом, а его друзья уверены, что тот наконец-то обрёл достойную награду на Небесах. Зато теперь у Полла Халльвардссона появилось много свободного времени, ведь раньше он то кормил своего собрата, то беседовал с ним, или просто сидел рядом, или делал ещё что-то. Он уже не мог вспомнить, чем ещё занимался в те дни, а теперь ему оставалось целыми днями просиживать на высоком епископском кресле в большом зале Гардара и смотреть по сторонам. Долгими ночами он лежал без сна в своей спальной нише, или сидел на скамье в соборе, где он молился, иногда горячо, а порой праздно. И всегда его не покидала мысль, что нужно что-то сделать, но он так и не мог найти себе занятие.

Когда он сидел в зале собора и рассматривал его убранство, то по привычке вспоминал, как выглядел собор во времена епископа Альфа, или после, когда всеми делами в Гардаре заправлял преподобный Йон. Тогда внутри было чисто и красиво, так что прихожане воочию видели святость этого места. Теперь всё совсем по-другому. Пол устлан вперемежку старым и свежим камышом и листьями, от которых несло гнилью и прахом. Гобелены совсем почернели и превратились в лохмотья, к ним старались не прикасался вообще, так как от лёгкого дуновения истлевшие нити осыпались на пол. Вся алтарная утварь почернела, будто закопчённая на огне, покрылась вмятинами и погнулась. Высокое епископское кресло ходило ходуном, так как дерево рассохлось от старости, деревянное распятие обезобразила огромная трещина, которая начиналась от надписи над Его головой, пересекала Его щёку, затем шла по левому боку к ноге, так что казалось, что нога отделена от тела и наконец, заканчивалась в нижнем левом углу распятия. Время от времени преподобному Поллу Халльвардссону снился сон, в котором он лежал на полу перед распятием и неистово молился, ведь уже несколько лет он не мог бы сделать так наяву. И вот, из-за его пыла его молитвы распятие раскалывалось пополам, а когда он поднимал глаза, то половины распятия падали на пол.

Всё что касается кухни и вообще резиденции в целом, было в таком же состоянии, как и в соборе, если не хуже. Повариха и другие работники часто жаловались на скудную пишу и заношенную одежду, на сырость и холод в своих комнатах. В почти пустых амбарах свистел ветер, по углам лежали какие-то припасы, которых хватит на день или два. Десятину больше никто не платил и не собирал. Во времена Великого голода гренландцы перестали привозить церковные подати, а когда голод отступил, у Полла Халльвардссона не хватало ни терпения, ни твёрдости требовать от прихожан возобновления сбора десятины. Теперь гренландцы считали, что Гардар должен кормить и обеспечивать себя самостоятельно, так как в епископском хозяйстве были самые большие и плодородные луга. Полл Халльвардссон соглашался с этим, и возможно более практичный человек на его месте восстановил бы хозяйство, но у него ничего не вышло. Он с трудом мог позаботился о самом себе. Вот о чём он размышлял, сидя в высоком кресле в большом зале.

Проснувшись в постели среди ночи, он много думал о Стейнунн Храфнсдоттир, которая до сих пор находилась на пороге смерти в Соларфелле, женщина лежала безмолвная и отрешённая от всего, но всё ещё живая. Мог ли кто-то спасти её, как и того парня, Колльгрима Гуннарссона? Помог бы ей такой жёсткий человек, как преподобный Эйндриди, который способен лишь угрозами вытянуть из Стейнунн раскаяние в грехах? Теперь Полл Халльвардссон понял, что накануне той ночи, когда в комнату Стейнунн вломились исландцы, она хотела исповедоваться ему, когда сидела за ткацким станком, а он вошёл и накинул ей на плечи свой плащ. Но о чём же он тогда думал? Конечно же о преподобном Йоне, который всегда занимал его мысли. Господь наделил людей правом выбора и Стейнунн воспользовалась этим правом. Она могла бы открыть ему своё сердце, но выбрала иной путь. Видимо опасаясь позора, она утаила свой грех за пазухой и усомнилась в прощении Господа. Трудно сказать почему. Впрочем, женщин всегда непросто понять, почему они поступили так, а не иначе. И всё же, Господь поручил своим слугам на земле видеть, слышать и противостоять греху, чтобы малый грех не превратился в ещё больший. Так и случилось, обыденный грех прелюбодеяния разросся и повлёк за собой гораздо более тяжкий и серьёзный грех — невиновного лишили жизни. Именно такого мнения придерживался преподобный Полл Халльвардссон, несмотря на то, что преподобный Эйндриди одобрял суровые меры, предпринятые ими против сил зла. Бьёрн Болласон, который хоть и не был таким крикливым и шумным, как Эйндриди, то же был уверен в своей правоте. Преподобный Полл Халльвардссон часто вспоминал Колльгрима, представляя его в образе человеке из далёкого прошлого, исполненного верой в судьбу и обречённого, который искал утешения, обращаясь к старым богам, а не Истинному Господу. Священник размышлял о том, что с такими людьми нужно говорить особым языком и словами, к которым они прислушаются.

Но ведь у него не нашлось на это времени, так ведь? Он не смог спасти ни парня, ни его мать, и тогда с огромным чувством сожаления и вины в его мысли вошла Биргитта Лаврансдоттир, потому что она всегда смотрела на него с теплотой и заботой, ему вспомнилось как много лет назад она так шустро научилась читать, собирая слова в предложения, будто бы набирала маленькие камушки на память. Биргитта поражала его своими необъяснимыми видениями, скрытыми для глаз остальных. Ну а когда Полл Халльвардссон жил в Хвальсифьорде, Биргитта часто приносила ему и пищу, и холсты полотна, переживая, не испытывает ни в чём недостатка, и даже баловала его скромными подарками, подпитывая его самолюбие. Она ходила за ним по пятам и деловито рассуждала буквально обо всём на свете: о Господе, о гренландцах, о своих домочадцах. Полл Халльвардссон с большим интересом выслушивал ей, хотя всем известно, что женское суждение часто поверхностно и ошибочно. Он же, со своей стороны, с радостью принимал её дружбу, рассказывал ей самое интересное, из того что знал сам, терпеливо беседовал с ней о людском долге перед Господом, заботливо смотрел за ней, как пастух заботится за одной их своих самых лучших овец. Но потом она отдалилась от него и решилась на тяжкий грех самоубийства, доведённая до отчаяния гибелью своих детей, прекрасно осознавая, что навеки останется нераскаявшейся и не прощённой.

Как же это произошло, думал во тьме своей комнаты старый священник, лампа на тюленьем жире давно прогорела и погасла. Для чего Господь собрал всех этих людей в одном месте в одно время: некоторые полюбили друг друга и связали свои жизни вместе, а затем разделил их души на веки вечные: кого-то обрёк на муки, а кого-то вознёс на Небеса, а кого поместил в чистилище? Почему их души вынуждены вечно страдать от бесконечной разлуки, когда влюблённые едва ли могут вынести даже самое краткое расставание в земной жизни? На самом деле он знал ответы на эти вопросы, а именно то, что люди должны любить Господа превыше всего, ну а прочая любовь должна сгореть в пламени любви к Господу, и этот огонь должен пылать так жарко, чтобы даже пепла не оставалось. И хотя он хорошо знал ответы на эти вопросы, но никак не мог принять и смириться с ними.

Когда Полл Халльвардссон проводил время на скамье в соборе, он молился и размышлял о преподобном Йоне. Он старался не скорбеть о потере собрата, ведь он не сомневался, что Йон перед смертью получил отпущение грехов, он сделал всё правильно и произнёс нужные слова и, таким образом, обрёл награду и вечную жизнь на Небесах. Как и после смерти преподобного Одуна, преподобный Полл Халльвардссон здраво рассуждал, что ему прежде всего следует бороться с собственным унынием и одиночеством, нежели чем скорбеть об усопшей душе. Незачем печалиться о праведной душе, представшей перед ликом Господа и познавшей Его милость. Но даже тогда, когда он сидел на скамье и молился, или просто разглядывал треснувший пополам лик на распятии, собственное сердце представлялось ему чёрной дырой, где без следа исчезали его обнадёживающие мысли. И мало того, эта дыра источала из себя печаль и отчаяние, словно пар, поднимающийся из расщелин в Исландии. Но посмертный вид преподобного Йона настолько резко отличался от его былого земного лика, и если даже преподобный Полл Халльвардссон разглядел это, то Господь без труда распознает этот знак и знамение.

Ибо преподобный Йон никогда не говорил неверных слов, он выражался лишь праведными словами, которые перенял от своего дяди, сидя возле его ног, или обучился им в церковной школе, и эти слова он повторял снова и снова все шестьдесят четыре года своей жизни. Но он лишь играл этими фразами, не веря ни единому слову что исходило из его уст. "Отче наш, сущий на небесах!" Сколько раз Йон произносил эти слова? И сколько раз он повышал голос на том или ином слове, заставляя тем самым Полла Халльвардссона усомниться, что это означает: что у некоторых и вовсе нет отца, или Его не существует, или что их отцам не место на Небесах. Сколько раз они, произнося вслух эти слова, обменивались мимолётными взглядами, будто заговорщики, но Полл Халльвардссон никак не мог понять, в чём суть этого заговора, и отказывался признавать себя его участником. Он допускал, что по сравнению с преподобным Йоном он не так хорошо образован или даже простоват. Вспоминая жизнь в Хвальсифьорде он понимал, что тогда едва ли различал десятину и лепту Святого Петра, и складывал их то в один, а то в разные сундуки. И далее, в самые первые дни, когда преподобный Йон лишился рассудка, он оставался таким же глупцом, не зная, что делать со своим безумным собратом, бегая за ним и стараясь его усмирить, тем временем все работники Гардара наблюдали за ними с разинутыми ртами. Ну а после, когда его собрат отказывался от пищи, одежды или от мытья, Полл Халльвардссон терялся ещё больше. Иногда, чтобы принудить Йона к смирению, он склонялся к силе, а порой считал, что лучше оставить безумца в покое. Бывало, Полл Халльвардссон искал ответы на эти вопросы в словах или поступках преподобного Йона, но чаще всего игнорировал его слова и выходки. О да, каким же дураком он тогда казался, стоя перед Йоном с распростёртыми объятиями, и совсем не понимал, желает ли его собрат оказаться в них.

Был ещё один грех, из-за которого Полл Халльвардссон так терпеливо заботился о преподобном Йоне. Ему показалось, что ему по силам облегчить страдания своего собрата, посвятить уходу за ним всю свою жизнь. Именно поэтому Полл Халльвардссон делил с Йоном свою порцию мяса и заботливо придерживая его голову рукой, вливая в рот похлёбку. Он тщательно разглаживал лоскуты вадмала на его лежанке и водил Йона, а потом и носил на руках, к ночному горшку, и выполнял остальные не столь приятные обязанности по уходу за своим собратом многие годы. А всё ради возможности помолиться совместно с Йоном более убедительно, или услышать правильные слова своего собрата и развеять те самые бесконечные сомнения, что посещают его когда он сидит в соборе на скамье и раз за разом повторяет одни и те же молитвы.

Иногда, будучи на улице, он оглядывал зелёные пастбища и тёмные склоны гор, возвышающихся над голубыми водами фьорда, и размышлял об Эрике Рыжем, человеке, который до последнего вздоха придерживался веры в старых богов, и ему казалось, что Эрик ничуть не удивился бы, узнав о тяжкой доле гренландцев. Тьма, кромешная тьма. Вот чего ждал Эрик после смерти. Бог Один пожертвовал своим глазом чтобы обрести частичку мудрости, и цена соответствовала знанию, что он получил: однажды волк Фенрир сорвётся с цепи и полчища зла сойдутся с богами-асами в смертельной битве. Старые сказки. Преподобный Полл Халльвардссон мало что знал о них и старался не вспоминать их .

В собор забежал мальчик и передал старому священнику, что его разыскивает повариха. Преподобный Полл Халльвардссон с помощью мальчика осторожно поднялся на ноги, подхватил свои костыли и направился на кухню. Каким бы мучительным испытанием для него ни была ходьба, он шагал очень медленно, тщательно выверяя каждое движение, дабы несколько смягчить боль, которая всецело занимала его мысли.

Когда преподобный Полл Халльвардссон вышел из собора, он увидел странную троицу: Бьёрна Болласона, провидца Лара, и преподобного Эйндриди. Эти трое вели оживлённую беседу, но не настолько увлечённо, поскольку Бьёрн Болласон тут же заметил Полла Халльвардссона и зашагал к нему навстречу прямиком через луг. Впрочем, Бьёрн Болласон всегда выказывал священнику своё искреннее уважение и внимание, и каждый раз Полл Халльвардссон попадал под его чары, хотя никогда не испытывал доверия к законоговорителю. В этот раз Бьёрн Болласон быстрым шагом подошёл к священнику и, широко улыбаясь, сказал:
— Рад встрече, преподобный Полл Халльвардссон. Я приехал объявить о помолвке моей дочери Сигрид, и в этот раз очень надеюсь, что эта помолвка будет окончательной. Сдаётся мне, у её жениха решимости с лихвой хватит для их обоих, к тому же он покорил её своими шутками, стихами и весёлым нравом, так что она совсем потеряла голову.

— Ну что же, не зря говорят, все девушки перед замужеством ведут себя одинаково.

— Мало кто так говорит. Но всё же моя Сигни довольна этой помолвкой. Да, а жених Сигрид — исландец Торстейн Олафссон.

— Не скажу, что эта новость удивила меня.
Полл Халльвардссон видел, что Бьёрна Болласона так и распирает от гордости за дочь, ведь среди исландцев лишь корабельщик Снорри Торфасон считался более могущественным и уважаемым человеком. Скорее всего это был брак в угоду кому-то, особенно после того как на Сигрид пала тень несостоявшегося замужества с Колльгримом, пусть даже их помолвка была расторгнута до того, как Колльгрим совершил преступление. Преподобный Полл Халльвардссон улыбнулся и сказал:
— Порой после череды штормов маленькому кораблю удаётся укрыться в гавани.

— И вот ещё что. Мой сын Болли решил отправиться в плавание на исландском корабле и попытать удачи в море. Не вижу причин почему он не может научиться чему-нибудь полезному у Снорри Торфасона, ну а затем, глядишь, Болли сам приведёт корабль в Гренландию. В наше время среди гренландцев очень мало предприимчивых людей, не то что в былые годы.

— Мне кажется Снорри преуспел в морской торговле, ведь такая жизнь ему по душе, и я уверен, что Болли станет его помощником, он и в самом деле хороший парень.

— Так и есть. У меня все четверо — молодцы.
Бьёрн сказал это со своей привычной и искренней самовольностью, и преподобный Полл Халльвардссон улыбнулся. Воистину, может ли произойти что-либо, что поколеблет уверенность Бьёрна в себе своей удаче?

— Тебе как всегда улыбается удача, Бьёрн Болласон.

— Когда я впервые увидал в Эйнаровом фьорде корабль Снорри, мне показалось, что вот она — великая удача, и это так.
Бьёрн глубоко дышал, его грудь распирало от гордости. Затем он оставил священника и вернулся к беседовавшим друг с другом Лару и преподобному Эйндриди.

Преподобный Полл Халльвардссон задавался вопросом: каким образом Эйндриди подружился с Ларом, ведь когда-то оба не переносили друг друга, словно два кобеля. Лар казался Поллу Халльвардссону маленьким хитрецом, который сладким голосом рассказывал свои замысловатые истории. Должно быть, преподобный Одун оценил бы Лара по достоинству. Трудно поверить, что всю свою жизнь до Великого голода Лар был простым работником, ведь с тех пор он о чём только не рассказывал: вспомнить хотя бы его рассказы о Деве Марии и лежащими перед ней на столе ложками, причём его речь лилась складно и без запинок. Лар обладал удивительным голосом, на который поначалу не обратишь внимания, но затем ухо само собой прислушивается к его словам, голос Лара становился то громче, то утихал до завораживающего шёпота, так что его истории буквально зачаровывали слушателей. Преподобный Полл Халльвардссон понятия не имел, как вести себя с Ларом и что с ним делать: был ли он настоящим провидцем, или просто находчивым человеком с богатым воображением. В конце концов, всё возможно, но Полл Халльвардссон не обладал достаточной проницательностью, чтобы разглядеть правду. Преподобный Эйндриди относился к Лару более дружелюбно, хотя сам был суров и тоже любил разглагольствовать. Вместе с тем преподобный Эйндриди отличался высокомерием, и его вряд ли мог кто-то заинтересовать по-настоящему, кроме самого себя. Трудно было сказать, кто из этих двоих искал дружбы другого, но Лар с Эйндриди проводили всё больше времени вместе. Преподобный Эйндриди без труда находил темы для разговора, он говорил громче Лара, и казалось доминировал в беседе, но преподобному Поллу Халльвардссону казалось,, что в этой паре именно священник был ведомым. Оба направились к Поллу Халльвардссону, чтобы засвидетельствовать уважение к его почтенному возрасту и поинтересоваться его телесным и духовным здоровьем, настроением и делами. Немного побеседовав с ними, Полл Халльвардссон почувствовал непреодолимое желание вернуться в свою комнату и по-стариковски задремать.

***
Новости о самоубийстве Биргитты Лаврансдоттир принесли в Дюрнес местные жители, которые вернулись из Соларфелла, где вместе с исландцами отпраздновали Рождество. После возвращения Сигрид в Соларфелл, Маргрет осталась в Дюрнесе, в доме брата Сигни, она сама не хотела возвращаться, и её там не очень-то и ждали. Бьёрн Болласон и Сигни всё же чувствовали некоторую вину перед Маргрет, радушно приняв её во время Великого голода, учитывая то, как всё потом обернулось. Но всё же они считали себя великодушными людьми и не решались прогнать её. В добавок к этому мать Сигни была очень довольна Маргрет, так как та мало говорила и многое умела. Весть о смерти Биргитты очень огорчила Маргрет и заставила её задуматься. Начинался Великий пост, и она подумала, что ей уже минуло около шестидесяти четырёх зим, именно в этом возрасте умерла их старая нянька Ингрид. Маргрет до сих пор мало беспокоили боли в костях, лишь изредка в плохую погоду ныли пальцы на руках и большие пальцы на ногах. Она часто вспоминала Эйвинда Эйвиндссона, и реже Скули Гудмундссона.

Но гораздо чаще она думала о Гуннаре и Колльгриме, и их образы смешивались в её мыслях. Она вспоминала слова, которые говорила одному, и мысленно повторяла их другому. Маргрет вспоминала меховую одежду Колльгрима, но представляла в ней Гуннара, который никогда не носил мехов. Порой она представляла себе Гуннара, лежащего в своей спальной нише под белой медвежьей шкурой, но почему у него было лицо Колльгрима. Маленький Гуннар, которого она таскала за спиной, порой казался ей Колльгримом. В своих снах Колльгрим часто смотрел на неё глазами Гуннара. Она слышала голос Гуннара, который говорил ей слова Колльгрима: "говорят, что сестёр надо отпускать". А когда она слышала рассказы домочадцев о сожжении Колльгрима, то представила себе утопающее в дыму лицо Гуннара и его отличительную полосатую одежду, которую лижут языки пламени. Жителям Дюрнеса не приходило в голову избегать этих разговоров в её присутствии. Но она всегда молчала, поэтому людям казалось, что её нет в комнате.

Наступила весна, лёд в Эриковом фьорде вскрылся, и гренландцы снова стали разъезжать на лодках. Маргрет собрала несколько кусков вадмаля, ровно столько, сколько принесла в Соларфелл во время Великого голода, прихватила кое-какую одежду и подошла к брату Сигни, у которого была собственная лодка. Маргрет попросила его переправить её до Камбстедфьорд, а дальше она пешком отправится в Хвальсифьорд. Она поняла, что очень хочет повидать Гуннара, ведь именно это желание остается у стариков, у которых за всю жизнь не нашлось ни сил, ни времени для примирения. Брат Сигни поведал матери о просьбе Маргрет, опасаясь, что та уже слишком стара для такого путешествия, но его мать ответила так: "ей виднее, и не наше дело её отговаривать". Так что вскоре Маргрет уселась в лодку, и брат Сигни отправился в далёкий путь до Камбстедфьорда, и в конце концов высадил Маргрет на пристани, откуда начинается короткая и лёгкая тропа до Хвальсифьорда, ведь идти вдоль по берегу долго и утомительно.

К вечеру Маргрет добралась до Хутора Лавранса и обнаружила, что ферма заброшена. Она толкнула дверь и вошла в дом, намереваясь переночевать под крышей. Она очень устала от долгой ходьбы и тяжело опустилась на скамью у стены. Дело в том, что пока Маргрет шла сюда, она даже не сомневалась, что наконец-то увидит брата, она уже представляла, как он стоит в дверном проёме, а затем шагнёт ей навстречу и поприветствует её. Всё это представлялось ей в таких ярких красках, что ей не приходило в голову что она может не застать Гуннара дома. Как будто его отняли у неё, а затем снова вернули. Она оглядела стены дома, кое-где на полках и в соломе на полу лежала сломанная или негодная утварь, или какие-то мелкие предметы, что не представляли ценности. Маргрет положила руки на стол и опустила голову, а затем из её глаз хлынули слёзы, и она разрыдалась так горько, как никогда ранее. И какими бы обильными не казались её слёзы, казалось, они сочились словно вода из камня, ведь чтобы выжать воду из камня надо приложить невероятную силу, а возможно на это способен лишь сам Господь, от которого она всегда отворачивалась.

Немного успокоившись, Маргрет забралась в одну из спальных ниш и устроилась на ночь. Теперь решение прийти сюда казалось ей таким глупым и безрассудным, что она с удовольствием вспоминала дни, проведённые за работой в Дюрнесе и Соларфелле. Лицо Гуннара возвращалось к ней в мыслях снова и снова, причём она запомнила его таким, когда он высадил её из лодки на берег близ Хутора Стейнстраум. Тогда лицо Гуннара выглядело мрачным и сердитым, а его голубые глаза были холодны как ледяная вода во фьорде и недоступны как небесный свод. И вот Маргрет лежала в его спальной нише, чего никогда не делала ранее, и поняла, что брат считал её непримиримым врагом. В молодости она размышляла о любви к брату, когда он был ребёнком, или сердилась на него после смерти Асгейра, или ревновала Гуннара к Биргитте. Никогда раньше ей не приходило в голову, какие чувства Гуннар испытывает к ней, а теперь, когда она лежала в постели, в которой тот провёл много ночей, ей показалось, что она услышала его мысли. Тогда Маргрет поняла, что брат не то что бы относился к ней враждебно, он вообще не думал о ней. Гуннар прогонял любые мысли о своей сестре. Неужто Колльгрим не удивился, впервые встретившись с ней, пусть даже ему кто-то рассказал что это сестра его отца? Наверняка он ни разу не слышал её имени в этом доме, словно она давным-давно умерла. Колльгрим просто воспринял это как данность, он был не слишком любопытен, да а сама Маргрет тогда не придала внимания его удивлению. Но потом она познакомилась с ним поближе и увидела в нём родственную душу, и теперь сожалела о своём невнимании и невежестве. Дело не в том что она не сможет добраться до Ватнахверфи. А что если она предстанет перед Гуннаром и тот, как и прежде, бросит на неё пустой и холодный взгляд? Неужели она всё такая же упрямая и своевольная? А если сейчас заглянуть в своё сердце и вспомнить как она сама отринула все человеческие чувства: скорбь, желания и надежды, и тем самым превратилась в камень? Тогда вправе ли она ждать от Гуннара чего-то другого?

Ей нужно на что-то решаться, ведь обратного пути в Дюрнес нет, там с ней попрощались с облегчением. Можно попробовать найти кое-какую работу здесь, в Хвальсифьорде, но этот район и так считался довольно бедным, и продолжал беднеть. Маргрет могла бы обосноваться на Хуторе Лавранса, уединение её не пугало, совсем наоборот, но она пришла сюда с пустыми руками, и начинать хозяйство было не с чем. С собой у неё было кое-что из съестного, что собрала ей в дорогу мать Сигни, а Гуннар увёз отсюда все свои припасы. Овец здесь тоже не осталось. И тут ей пришла в голову мысль, что стоит лишь провести несколько дней здесь, не покидая спальной ниши, пока голод не заберёт её жизнь. Многие гренландцы поступали так раньше, с тех пор, как Маргрет поселилась в Исафьорде у Эйвинда Эйвиндссона, она знала не понаслышке, что это довольно лёгкая смерть. Скоро её тело ослабеет, и она перестанет думать о пище, её мысли будут блуждать где-то далеко, перебирая события давнишних зим. Это даже может показаться заманчивым, если бы смерть казалась ей скорее желанной, нежели пугающей. С этими мыслями к Маргрет незаметно подкрался сон, и она проспала до позднего утра.

Наутро она проснулась, надела чулки, башмаки, накинула плащ, собрала свои пожитки и вышла из дома. Неподалёку она заметила мальчика, тот пас овец на лугу Хутора Лавранса, будто этот луг принадлежал ему. Едва она шагнула с порога, паренёк окликнул овец, чтобы увести их отсюда, но Маргрет остановила парня и спросила, куда ушли люди, что жили здесь раньше. Тот ответил, что ничего о них не знает, но об этом точно может рассказать его отец Харальд Хаконарссон. Парнишка убежал, оставив своих семерых овец и четырёх ягнят. Вскоре пришёл Харальд, он внимательно оглядел Маргрет с головы до пят и ответил на её вопросы, сообщив, что Гуннар, собрав свои пожитки и скот, переехал в район Ватнахверфи, на Хутор Гуннара. Напоследок Харальд спросил:
— Скажи мне, старушка, зачем ты ищешь этих людей? Откуда ты пришла? Ты когда-то работала у них?

— Да, так и есть, я была нянькой. Моя воспитанница в Дюрнесе умерла и я пришла сюда, в Хвальсифьорд.

— Ну что же, до Ватнахверфи далеко, а нам здесь пригодилась бы нянька, мы живём совсем рядом, за холмом. У моей Гудни ещё четверо малышей и ещё старший парень, к тому же у нас хороший стол, как и везде в Хвальсифьорде.

— Но я очень хочу повидать тех, кто жил здесь, я к ним сильно привязалась.

— Путь до севера Ватнахверфи неблизкий, к тому же как ты переправишься через Эйнаров фьорд?

— Я надеюсь застать на берегу какого-нибудь лодочника.

— Нет, не пристало в твои годы ходить по фермам и искать себе кров и работу. Я с радостью приму тебя в своём доме, сама увидишь, тебе у нас понравится, ведь у моей Гудни веселый нрав, а наши девчонки и мальчишки скачут и бегают вокруг неё без устали.

— И всё же...

— Обитателям Хутора Лавранса не очень-то везло в жизни. Должно быть ты слышала, как старуха, что жила здесь, покончила с собой, хотя я не знаю, из-за чего она так поступила. Говорят, у них все было не так просто, как кажется на первый взгляд. Я точно знаю, они оба состарились и были несчастны, вот поэтому старики не должны коротать годы со стариками, наоборот, им надо жить рядом с молодыми и удачливыми. Я имею в виду тебя, старушка, надеюсь что ничем тебя не обидел.

— И вправду, Харальд, ты хороший человек, и тебе очень повезло с такой замечательной семьей.

— Тогда идём со мной прямо сейчас, пожалуйста?

И Маргрет подумала, что она даже не против. Мальчишка — светловолосый почти как яйцо, а его отец Харальд казался жизнерадостным и круглолицым рыжим бородачом, которому всегда есть что сказать по любому поводу. Она ответила:
— И всё же, перед смертью я хочу повидать своих воспитанников.
Маргрет попятилась и огляделась по сторонам. Напоследок Харальд сказал:
— Тогда ступай по берегу фьорда вон туда, затем сверни в долину, по которой доберешься на берег Эйнарова фьорда. Но всё же подумай, может быть твоё путешествие, каким трудным оно не оказалось, окажется более приятным, чем встреча с ними.

Но путешествие по долине выдалось лёгким и приятным, ярко светило солнце, а склоны холмов зеленели молодой травкой. И хотя предчувствие что Гуннар встретит её холодно, не покидало её с прошлой ночи, но теперь ей стало казаться, что она снова вступает новую жизнь, и поэтому она уверенно шагала по тропе, по которой шла впервые.

Маргрет добралась до пристани примерно к полудню, когда солнце стояло довольно высоко. На берегу лежала крепкая лодка, а недалеко от берега на волнах покачивалась ещё одна с рыбаками. Вместо того чтобы окликнуть и поприветствовать их, Маргрет села на склоне холма, открыла свою суму с припасами и решила перекусить сыром. Через некоторое время к ней подошёл один из рыбаков и поинтересовался, всё ли у неё хорошо. Маргрет ответила:
— Было бы ещё лучше, если ты или кто-то из твоих товарищей перевёз меня на другой берег фьорда.

— Ты идешь в Ватнахверфи по делу?

— Дело жизни и смерти.

Лодочник оглядел её с ног до головы, а она смахнула крошки с платья.
— Но у тебя нет никакой поклажи.

— Почти никакой, у меня есть немного тесьмы. Я заплачу ей на том берегу.

— Лучше расскажи какое у тебя там дело.

— Это почему?

— Мы здесь уже много дней ловим мойву и наговорились досыта. Мы поглядываем друг на друга и говорим: "да, хорошо", "да, хорошо" и снова "да, хорошо". Так что совсем помираем со скуки.

— Если ты перевезёшь меня, я расскажу тебе одну историю, которая может и связана с моим делом, а может и нет.
Рыбаки согласились и Маргрет поведала им историю о том, как Хаук Гуннарссон убил белую медведицу на Медвежьем острове, что лежит в двух неделях плавания от Херьёльфснеса на запад, по пути в Маркланд. А потом она вспомнила о корабельщике Торлейфе Великолепном и его удивительном корабле, на котором гренландцы совершили плавание в Маркланд и вернулись тем же летом с богатой добычей — мехами и древесиной. Рыбаки впервые услышали об этом путешествии. Истории им так понравились, что они отвезли Маргрет далеко вверх по фьорду до пристани, от которой до Хутора Гуннара рукой подать, всего лишь перевалить через холм. Когда она сошла на берег, лодочник сказал:
— Ты рассказала нам удивительную историю, старушка. Но я сомневаюсь, что всё это произошло на самом деле. Хотя я поверил тебе, потому что ты рассказала совсем не так как обычно пересказывают сказки, в которых всё вымышлено. Я часто буду вспоминать эту историю, потому что чудесные места, о которых ты упомянула, разожгли огонь в моей душе.

— Мой брат, Гуннар Асгейрссон, наверное всё ещё может показать шкуру белого медведя, что привёз наш дядя, так что всё это правда.

— Что же, я надеюсь когда-нибудь взглянуть на ту шкуру, и тогда посмотрим, правда ли это.
Напоследок лодочник сказал Маргрет что его зовут Харальд Магнуссон, он живёт на ферме Нес, что на юге Ватнахверфи. Харальд подал ей руку и помог сойти на берег, а затем немного проводил по тропе. Уже опускались сумерки, Маргрет огляделась и узнала это место, так что она уверенно зашагала по направлению к Хутору Гуннара. Когда окончательно стемнело и тропу уже было не разглядеть, Маргрет села на землю и, закутавшись в плащ, стала дожидаться рассвета, когда фермеры просыпаются и принимаются за утренние дела.

Тем утром на Хуторе Кетиля маленькая Гуннхильд поднялась с восходом солнца, Хельга тихонько встала вместе с ней, чтобы не разбудить Йона Андреса и их работников. В то время Гуннхильд спала очень мало, так как училась ходить и упражнялась в ходьбе постоянно, не желая терять время на еду и сон. Хельга положила в карман несколько кусков сыра и вышла вслед за дочерью на улицу. Гуннхильд не переставал удивлять мать: Хельга никогда не видела, чтобы ребёнок так резво ходил, почти что бегал даже по неровной поверхностности, а дома по ровному полу за ней и вовсе не угнаться. Девочка походила на отца, её волосы были такими же тёмными и вьющимися. Хельга с удовольствием сопровождала Гуннхильд, она подметила, что хотя дочери минул всего год и одна зима, она никогда не оглядывалась назад.

Малышка Гуннхильд направилась по тропе на Хутор Гуннара, и Хельга не стала её останавливать, так как всегда была рада повидать отца и даже младшую сестру, хотя Йоанна всегда встречала её так холодно, так что Хельге порой казалось, что она пришла в самый неподходящий момент. Тогда она отпускала Гуннхильд перед собой в качестве приманки или подношения, так как Йоанна души не чаяла в малышке. Хельга тосковала по несчастной Элизабет Торольфсдоттир, которую отослали обратно в Хвальсифьорд помогать по хозяйству родне. Ведь даже будучи не в духе, Элизабет оживлялась, когда Хельга заводила с ней разговор о рукоделии или плетении на дощечках, так как Элизабет знала толк в этом деле. Гуннхильд споткнулась, упала и захныкала, Хельга подняла её и понесла на руках, но очень скоро девочка стала вырываться и мать снова поставила её на ноги. Хельга достала кусочек сыра и решила перекусить на ходу. Тем временем туман рассеялся, выдалось великолепное солнечное утро. Маленькая Унн, которая родилась осенью, должно быть ещё спит, а Йон Андрес наверное уже проснулся. Хельга ощутила мимолётное желание оказаться в этом миг рядом с мужем, провести ладонью по его спине и расправить рубаху, которую он только что надел.

На Хуторе Гуннара никого не было видно, Хельга поняла, что Гуннхильд разбудила её ещё раньше, чем обычно, и зевнула. Она остановилась и подумала, а не вернуться ли на Хуторе Кетиля, но не нашла для этого веских причин. И вообще какие причины могут быть в это чудесное утро, кроме как сопровождать дочь куда угодно, на время ни о чём не думая и позабыв о делах. Ей казалось, что куда бы ни ступала Гуннхильд, девочка благословляла своими шажками эту землю и успокаивала своим присутствием несчастных призраков, что обитали здесь. Колльгрим! Колльгрим! На глаза навернулись слёзы, Хельга покачнулась, поймала равновесие и на миг остановилась смахнуть слёзы.

Маргрет сидела на склоне холма и, как только начало пригревать солнце, она выпрямилась и скинула плащ. И тут её внимание привлекла женщина с ребёнком, которые шли ниже по тропе через луг. Малыш в короткой белой рубашке резво бежал впереди иногда спотыкаясь и радостно взмахивая руками. Ветерок подхватил радостный детский хохот и донёс до ушей Маргрет. За ним по пятам следовала мать, тоже в белом одеянии, она внимательно приглядывала за своим чадом, то улыбаясь, то смеясь над детскими выходками. Затем женщина забежала чуть вперёд, схватила дитя на руки и покрыла его шейку нежными поцелуями, так что ребёнок рассмеялся от восторга. После чего она отпустила малыша на землю и вытерла слёзы радости рукавами платья. Затем она взглянула на склон холма и, увидев Маргрет, замерла от неожиданности. Маргрет поднялась на ноги.

Издалека Хельга не узнала женщину на склоне холма. Её бледно-жёлтые, почти белёсые косы свисали на грудь, и поэтому Хельге показалось, что это, должно быть пожилая женщина. Но незнакомка ступала так легко и грациозно, словно молодая девушка. Хельга остановилась и не сводила глаз с этой странной женщины, зачарованная её почтенным возрастом и молодостью, вместо того, чтобы пойти навстречу, как это принято. Но, конечно же, Гуннхильд побежала не к женщине, а дальше по тропе, девочку привлекли цветы на лугу, так что Хельге пришлось последовать за дочерью.

Наконец женщина подошла поближе, так что можно начать разговор, но Хельга не знала, что сказать и смутилась.

Неожиданно Маргрет протянула ей руку и сказала:
— Ты, должно быть, Хельга. А как зовут твоё дитя?
Она присела на колени, мельком взглянула на девочку и не стала тянуть к ней руки, так что Гуннхильд набралась смелости и шагнула к Маргрет.

— Это моя дочь Гуннхильд. У неё есть младшая сестрёнка, Унн, но она любит поспать.

— Ты узнала меня?

— Нет, не узнала, хотя мне кажется, что должна.

— Я сестра твоего отца.

— Я знаю тебя, хотя мой отец никогда не упоминал о тебе. Мой брат Колльгрим однажды рассказал, что ты по какой-то причине оказалась в Соларфелле и жила там вместе с теми людьми.
Хельга побледнела, потом залилась краской и опустила глаза.

— Ты имела в виду, вместе с вашими врагами.

— Нет, я не берусь судить их. Они чужаки, из другого района, и нам их не понять. Возможно их самих околдовали те исландцы, которые так громко кричали о колдовстве.
Хельга разволновалась, она беспокойно поглядывала по сторонам и выкручивала кисти, и поэтому Маргрет сказала:
— Они не заслуживают разговора. Давай лучше поговорим о Колльгриме.

У Хельги перехватило дыхание.
— И о нём нечего говорить, он был заблудшей душой.

— Тогда давай поговорим о моём брате Гуннаре, мне не терпится узнать, как он поживает, но я не представляю, как он встретит меня после стольких зим разлуки. У него всё ещё светлые волосы? Не сгорблена ли его спина? Хорошо ли он видит и слышит? И помнит ли, что было вчера и позавчера?

— У него прямая спина и он страдает лишь от горя по моей матери. Каждый день он просиживает под лампой на тюленьем жире над листами пергамента и ведёт записи, но на улицу выходит редко. Позволь мне проводить тебя до Хутора Гуннара. Там живет моя сестра Йоанна. И теперь я вижу что она очень похожа на тебя.

— Нет уж, я лучше посижу тут и погляжу на жителей Хутора Гуннара. Занимайся своими делами и не обращай на меня внимания, для меня скоро всё решится, и я очень волнуюсь. Если всё будет хорошо, мы с тобой обязательно поболтаем за ткацким станком.

Вскоре из дома вышел Гуннар и направился к кадке умыться. Он надел привычную рубаху в полосу, а растрёпанные белёсые волосы стояли торчком. Маргрет показалось что выражение его лица точно такое же как в детстве по утрам: недовольное и заспанное. Он откашлялся и фыркнул, ветер отчётливо донёс до неё эти звуки. Затем Гуннар вытер глаза, оглядел небо и, наконец заметил её, его взгляд остановился на ней, потом двинулся дальше и вернулся к ней. И тогда Маргрет показалось, что Гуннар уже никогда не отведёт от неё голубых глаз.

Он совсем позабыл, какая Маргрет высокая и стройная, она легко поднялась и плавной походкой зашагала ему навстречу. Гуннар заметил, что её косы всё такие же густые и длинные, как и прежде. Брат с сестрой встретились взглядами и Гуннар насторожился, так как Маргрет как всегда, выглядела серьёзной и неулыбчивой. Она почти не постарела, хотя и была на двенадцать лет старше Биргитты, так что предстала перед ним словно призрак из юности. Но когда Маргрет приблизилась, Гуннар заметил морщины на её лице и руках, натруженные запястья и пальцы. Глядя на сестру, он вспомнил, что обошёлся с ней совсем не по-братски, и испугался от мысли что она явилась отомстить. От удивления Гуннар позабыл обо всём, не говоря уж о вежливости, собравшись с мыслями, он попытался разгладить вставшие дыбом волосы и оглядел рубаху, которую носил уже несколько дней. Наконец он поднял глаза и снова встретил взгляд Маргрет. Она спросила:
— Братец, ты сам сшил эту рубаху?

— Я нашёл её в доме, в старом сундуке.
Таковы первые слова, которые они сказали друг другу впервые за тридцать четыре года.

***
Обитатели Соларфелла пребывали в самом приподнятом настроении, ведь всевозможные развлечения и пиры, приуроченные к празднованию помолвки Сигрид, продолжались много дней. Торстейн так и сыпал историями, стихами и шутками. Казалось, ему в одиночку под силу развеять мрачное и тягостное настроение, что царило в Соларфелле целый год. Торгрим переехал в Нес, таким образом, они поменялись с Торстейном местами. Стейнунн по-прежнему безмолвно и неподвижно лежала в постели, истощённая до предела. Жизнь едва теплилась в ней, так что никто уже не стеснялся разговоров, что было бы хорошо, если Стейнунн умрёт до свадьбы. Торунн всё чаще начинала эти разговоры, потому что именно ей приходилось ухаживать за безумной сестрой, ей порядком это надоело: уход за больной отнимал много времени и сил, и как бы она не старалась, Стейнунн не становилось лучше. Всем будет лучше если она поскорее оставит этот мир и обретёт причитающееся на том свете. Ну а при жизни она остаётся для них тяжким бременем и лишний раз напоминает о коротком женском веке. Торунн поговаривала, что Господь таким образом карает их за грехи, а так как против Его воли не пойдёшь, то нужно терпеть. Когда в Соларфелл приезжал преподобный Эйндриди, он исповедовал и благословлял безмолвно лежащую Стейнунн, и каждый раз домочадцы считали, что священник совершает свои обряды в последний раз. И вот, наконец, летом этого года Стейнунн скончалась. Свадьбу назначили на начало осени, сразу после охоты на тюленей, в надежде что на свадебном пиру будет много мяса. Сигрид захотела провести обряд венчания в церкви Святой Биргитты в Хвальсифьорде. Гренландцы не зря считали эту церковь самой красивой, её построили позже всех, к тому же она выглядела гораздо более изящней собора в Гардаре, так как жители Хвальсифьорда по праву годились своим храмом и на совесть ремонтировали постройку.

Стейнунн Храфнсдоттир умерла при довольно странных обстоятельствах, которые не остались без внимания жителей Соларфелла. Однажды летним днём, когда все домочадцы занимались своими делами на улице, кто-то заметил, что Стейнунн загадочным образом сдвинулась с одного края спальной ниши на другой, а кроме того больная откинула в сторону руку и ногу. А когда все собрались на вечернюю трапезу, она по-прежнему неподвижно лежала на своём месте. Этот случай показался обитателям Соларфелла очередным доказательством того, что Стейнунн всё ещё одержима бесами, которые и довели её до прелюбодеяния и греха. Торунн подошла к сестре, приподняла ей голову и попыталась влить в рот Стейнунн немного бульона, но как всегда, все её усилия оказались тщетны. На следующий день Стейнунн снова сдвинулась, на этот раз она лежала поперёк спальной ниши. Бьёрн Болласон собрал сыновей и работников, он строго спросил, кто из них по злому умыслу или шутки ради двигал тело бедной женщины, но никто не признался. После чего Стейнунн пролежала неподвижно три дня и все позабыли об этих странностях. На четвёртый день женщина вдруг отчётливо произнесла вслух, будто бы во сне: "нет, в наши дни всё по другому". Её услышали несколько человек, в том числе Сигни, жена Бьёрна Болласона. Обитатели Соларфелла стали то и дело поглядывать на Стейнунн, поговаривая, что она вот-вот очнётся, но этого не случилось. Наоборот, на следующий день, Стейнунн издала жуткий стон, наполненный болью, этот стон, словно нож, полоснул по сердцам тех, кто его слышал. Торунн бросилась к спальной нише сестры и увидела, что впервые за много месяцев Стейнунн широко открыла глаза. Торунн сказала:
— Сестра, я так рада, что ты вернулась к нам.
Глаза Стейнунн наполнились слезами, затем её тело забилось в судорогах и она умерла.

А когда женщины собрались обмыть тело Стейнунн, убедились что она очень сильно исхудала, совсем как во время Великого голода — грудь совсем пропала, а тазовые кости выступали по бокам словно ложки, можно было пересчитать все рёбра, а колени оказались шире бёдер. Поэтому все сошлись во мнении, что она всё же умерла от голода, на самом деле так и было, ведь больная вообще ничего не ела. До того, как Стейнунн поддалась греху, она выглядела такой же широкой в кости и крепкой женщиной, как её сестра Торунн. Стейнунн похоронили на кладбище в Соларфелле, что находится неподалёку от часовни Святого Олафа Гренландского, и местные жители посчитали, что таким образом после смерти она обрела больший покой, чем при жизни. Поскольку Стейнунн провела свою беспокойную жизнь меж огнедышащими вулканами и бесовскими кострами, ей остаётся лишь одно — рассчитывать на небесную награду, какой бы скудной она ни была.

Бьёрну Болласону казалось, что в сложившихся обстоятельствах он сделал всё возможное, и для него всё закончилось довольно хорошо, учитывая то, что на тинге вполне могло произойти вооружённое столкновение, в котором немало гренландцев могли бы получить увечья или погибнуть. Возможно Гуннар Асгейрссон мог попытаться отомстить, как ни раз поступал в прошлом, или же исландцы могли косвенно обвинить самого Бьёрна в обстоятельствах грехопадения Стейнунн и её последующей смерти. Но Снорри Торфасон всё ещё был полон решимости взять с собой в плавание Болли Бьёрнссона, а Торстейн Олафссон по-прежнему вёл себя как пылкий поклонник его дочери. И пусть Сигрид после свадьбы уедет гораздо дальше Херьёльфснеса, но Торстейн так вскружил ей голову, что она больше не переживала из-за этого. Говорили, что в Исландии Торстейн прослыл довольно значимым человеком и происходит из влиятельной семьи, так что возможно, когда-нибудь он станет законоговорителем. Торстейн владеет тремя фермами, у него столько овец и коров, что можно сбиться со счёта, все его дома обставлены изысканными вещицами, привезёнными из Дамаска, Рима, из Норвегии, Швеции, Англии и Германии. Несколько лет назад двоюродная сестра Торстейна была придворной дамой у королевы Маргариты, а теперь, она должно быть вышла замуж за какого-нибудь знатного датчанина. Сам Торстейн обладал исключительным исландским поэтическим даром, и эта способность играть словами неминуемо приведёт его к успеху, как и великих поэтов старых времён, таких как Эгиль Скаллагримссон [13]. Короче говоря, Бьёрн Болласон смотрел в будущее, преисполненный надежд и благодушия, он не испытывал ничего подобного прежде, и не в последнюю очередь потому, что ему удалось пристроить беспокойную Сигрид за такого видного мужа как Торстейн.

Что касается Сигрид, то её секрет заключался в том, что время от времени она видела один и тот же странный сон: она стояла в дверном проёме родительского дома в Соларфелле и смотрела вниз по склону холма, что пускался к берегу фьорда. И хотя склон зеленел травой, фьорд покрывал лёд, вершины гор укрывали облака разных оттенков: красного, золотистого и пурпурного, хотя небо в Гренландии чаще всего серое. Скорее всего именно так выглядят настоящие Небеса. Сначала она просто стояла в дверях с блюдом в руках и смотрела вперёд. Потом появлялся незнакомец, он двигался к ней по льду фьорда, и тогда она неожиданно поплыла над травой вниз по склону холма ему навстречу, сжимая в руках блюдо с угощением чтобы поприветствовать долгожданного гостя. Но по мере того как Сигрид приближалась к нему, внутри неё нарастал страх, она боялась встречи с незнакомцем. И тем не менее, она была не в силах остановиться или повернуть обратно к дому. Незнакомец шёл навстречу на лыжах, он двигался так же плавно, как и она, будто бы плыл надо льдом. Они становились всё ближе, но Сигрид по-прежнему не могла узнать его лица, и он для неё так и остался незнакомцем. Но, несмотря на это, в момент встречи тот человек всегда поднимал её на руки и заключал в объятия, и тогда сквозь неё будто буря проносилось ощущение счастья, от чего она всё крепче прижималась к нему. На этом её сон всегда заканчивался, и девушка просыпалась от радости, а не от уныния. И Сигрид казалось, что пока она хранит в тайне свой сон, то будет видеть его снова и снова.

Сигрид находилась в предвкушении предстоящей свадьбы с Торстейном. Ей казалось, что она всецело принадлежит ему, и покуда так, ей ничего не угрожает. В добавок к этому церемония бракосочетания должна пройти в самой красивой церкви Гренландии, а её свадебный наряд был великолепен, не даром к нему приложила руку и она сама, и Маргрет Асгейрсдоттир, как и многие другие мастерицы в их доме. Сначала состоится свадьба, а потом они отправятся на корабле в Исландию, где она станет хозяйкой богатых ферм с множеством коров и овец, лошадей, работников и работниц. Затем у них с Торстейном родятся четверо, или пятеро, или даже шестеро мальчишек, таких же удачливых, послушных и крепких, как её братья. Иногда Снорри Торфасон говорил, что жизнь в Исландии может показаться довольно суровой, но откуда тогда у исландцев столькими замечательных вещиц? А где они тогда выучились говорить так складно, что их речь ласкает ухо? Разве они не знают о мире и о всяческих забавах больше любого гренландца? К тому же эти исландцы не даром считают её девушкой исключительных способностей, хотя она всего лишь простая гренландская дева.

Сигрид не испытывала ненависти к Колльгриму Гуннарссону, хотя остальные думали иначе. Она даже не могла точно сказать, по какой причине они расстались, наверное, их разлучила сама судьба. Однажды, когда Колльгрим пришёл в Соларфелл, он застал Сигрид за плетением тесьмы на дощечках, тем временем остальные занимались своими делами на улице или в других комнатах. Он сел рядом и, не прикоснувшись к ней, посмотрел ей в глаза так, что тесьма выпала из её рук, а нити запутались, и тогда Сигрид без слов поняла, что им стоит расстаться, а их брак невозможен. Что-то им помешало, невзирая на их волю и желания. После этого она не почувствовала горя, а лишь облегчение от мысли, что им обоим удалось избежать ещё большей беды. Сигрид поняла, что и Колльгрим испытывает то же самое, и они расстались друзьями. Это произошло осенью, а последующей зимой её страхи подтвердились когда Колльгрима застали вместе со Стейнунн. Как она к этому относилась? Несмотря на то, что ей рассказывали Торстейн, Бьёрн Болласон и Торунн, Сигрид в глубине души не могла объяснить поступок Колльгрима и тайно хранила эту загадку рядом с заветным сном в своём сердце.

Незаметно пролетело лето, которое Сигрид, словно зачарованная, провела в приготовлениях ко свадьбе и пиру. Иногда рядом с ней находился Торстейн, порой он прикасался к ней, но чаще был где-то далеко, и она лишь слышала его раскатистый голос и людской смех, который всегда сопровождал его. Её руки выполняли привычную работу будто бы сами собой — она выделывала сыры, ткала и вышивала крохотными стежками. Руки Сигрид всегда были заняты делом и им было вполне уютно друг с другом. Её уста точно также раскрывались словно сами собой, и она произносила подходящие к данному случаю, а также друг к другу слова. Так и проплывали мимо её дни, словно неспешная река. Мать Сигрид, Сигни, говорила ей, что в преддверии замужества мысли девушек поглощены мечтами о свадьбе и будущей новой жизни, из-за чего все невесты становятся очень рассеянными. И сама Сигни вспомнила, что накануне свадьбы с Бьёрном Болласоном была очень неуклюжей, у неё все валилось из рук, и она постоянно теряла то и это, да так, что её мать то и дело сердито покрикивала на дочь. Ну а у Сигрид была веская причина быть ещё куда более рассеянной, так как ей предстояло уехать очень далеко от дома, и Сигни очень из-за этого переживала, ведь её единственная дочь уедет, и возможно навсегда, как и её старший сын Болли. Сигни рассеянно выронила из рук ложку и вытерла рукавами платья слёзы. Сигрид медленно повернулась к матери, вряд ли предавая значения её поступкам. Девушка поднялась, обняла мать за плечи, прошептала ей на ухо что-то смешное, Сигни улыбнулась, подняла ложку и вернулась к своим делам. Сигрид же тут же позабыла об этом случае, хотя и не могла вспомнить, о чём думала совсем недавно.

Наконец наступил долгожданный день свадьбы, накануне домочадцы Сигрид и исландцы переночевали в доме священника в Хвальсифьорде. Преподобный Эйндриди и преподобный Полл Халльвардссон предстали перед Сигрид, облачённой в свадебное платье, её голову украшала особая свадебная диадема из Соларфелла, а шею и руки украшали драгоценные безделушки, которыми её одарил Торстейн. Родственники подхватили её под руки и сопроводили через луг прямо к церкви и, проходя через дверной проём, она мельком взглянула на своего будущего мужа Торстейна, и ей показалось, что чары, что окутывали её всё лето, будто бы на миг отступили, и она заметила покрой его рубахи, его округлые щёки и бороду. Сигрид успела заметить, как Торстейн задержал на ней взгляд, его глаза сияли восхищением от её красоты и наряда, но в этот миг она вдруг вспомнила, как на неё смотрел Колльгрим Гуннарссон. Тогда она подумала, что с этого дня и покуда смерть не разлучит их, взгляд Торстейна будет всегда напоминать ей глаза Колльгрима. Поначалу эта мысль очень испугала Сигрид, но потом родственники, что вели ей под руки, увлекли девушку дальше, и она снова впала в своё привычное зачарованное состояние, в котором пребывала всё лето. Процессия прошла в церковь, началась торжественная служба, на этот раз Сигрид подвел к алтарю сам Торстейн, а она задавалась вопросом, — обрела ли она наконец счастье, или наоборот, навеки останется несчастной? Затем кто-то заговорил с ней и она ответила какой-то смешной шуткой, после чего все отправились на свадебный пир, который устроили в доме священника. На пиру собралось более пятидесяти гостей, все они сидели за столами, много ели и пили, а законоговоритель Бьёрн Болласон чувствовал себя самым успешным и счастливым человеком в Гренландии.

***
Наступила зима, прошёл первый обильный снегопад, что укрыл землю толстым слоем мокрого снега, это случилось ещё до того, как большинство фермеров закрыли свой скот по хлевам, а тюленина ещё не высохла после осенней охоты. Вскоре после снегопада поднялся небывалый для этого времени года ветер, который покрыл снег слоем песка, так что днём снег подтаивал на солнце, а затем покрылся ледяной коркой, и людям приходилось рубить его костяными топорами, чтобы докопаться до зелёной травы, которая ещё не успела пожухнуть, так как до снегопада стояла тёплая погода. Фермеры поспешили перегнать овец с высокогорных пастбищ и забить лишних животных на зиму, а остальных заперли по хлевам. Вообще, это время годы считалось и без того довольно хлопотным, а теперь в к этому прибавились большие неудобства из-за глубокого и мокрого снега. Примерно в то же время Хельга ощутила в себе новую жизнь, она подозревала об этом уже некоторое время, потому что чувствовала себя неважно почти всё прошедшее лето. Но ребёнку, казалось не было дела до её самочувствия, и с самых первых толчков перекатывался в её чреве словно ялик по штормовому морю. Вскоре она стала чувствовать недомогание ежедневно и попросила прислать с Хутора Гуннара кого-нибудь из женщин в помощь, потому что у неё самой не хватало сил на работу по хозяйству и приглядывать за Гуннхильд и Унн. Так уж получилось, что к ней на помощь пришла Йоанна, и Хельга поняла, что на этот раз им всё же придётся научиться жить вместе.

Йоанна пришла на Хутор Кетиля рано утром и принесла свои пожитки. Первым делом она собрала всю солому из своей спальной ниши и постелила новую. Затем собрала в кучу все старые меха и покрывала, что до этого лежали в её спальной нише и вынесла за дверь, после чего застелила свежую солому своими мехами и плащами. Йоанна возилась так долго, что, наблюдая за ней, Хельге пришлось прикусить язык, чтобы ненароком не сказать сестре резкого слова. Йоанна занималась устройством спальной ниши в полном молчании, а когда Хельга стала спрашивать её как поживает отец и Маргрет, или другие жители Хутора Гуннара, Йоанна немногословно отвечала: "с ним всё хорошо" и "она сидит дома." Закончив со своей постелью, Йоанна взялась перебирать тюк старых мехов, она брала каждую вещь, пристально рассматривала на свету и ворошила пальцами меха. Кое-какие вещи она просто бросала, а другие аккуратно складывала возле двери. Всё это время Хельга сидела на краю своей спальной ниши, вытянув ноги. Тут она почувствовала приступ тошноты, ей с трудом удалось с ним справиться и она сглотнула. Наконец Хельга спросила:
— Что ты собираешься делать с этими вещами?
Йоанна, ни говоря ни слова, пнула ворох мехов. Тем временем в дом вбежала Гуннхильд, её обувь и чулки покрывал снег, Йоанна схватила её за плечи, развернула, молча выпроводила на улицу, затем вышла за девочкой за дверь и смела снег и песок с её ног. Хельга прошла к дверному проёму и увидела, что Йоанна крепко держит Гуннхильд за плечо, совсем как овцу, резкими ударами чистит с её ног снег. А когда Гуннхильд попыталась освободиться, Йоанна поймала девочку и прижала к себе, но не грубо, а с нежностью. Тут на Хельгу снова накатила тошнота и она, пошатываясь, поспешила за угол, где её и вырвало второй раз за день.

Вскоре Хельге показалось, что ей полегчало и она решила сесть за ткацкий станок. Пока она сидела за станком, Йоанна подошла и молча встала за спиной. Затем девушка фыркнула и отвернулась, и Хельга подумала что выбрала далеко не самый удачный узор плетения, хотя раньше он ей нравился. Хельга поднялась из-за ткацкого станка и села на скамью за стол. Все блюда, миски и чаши, которые обычно стояли на столе в небольшом беспорядке, теперь стояли аккуратно расставлены. Вещи на полках прибраны, а ещё Йоанна успела вырезать и подшить кусок вадмала, сделав таким образом занавесь, которая закрывала стоящие на нижней полке котлы и горшки. В комнате царил полный порядок, но Хельгу это не радовало. Тем временем из амбара вернулась Йоанна, она вытирала руки о подол платья, будто бы там было очень грязно. Увидев сестру, Йоанна в своей привычной манере медленно улыбнулась и сказала:
— Сестра, ты уже закончила ткать?

— А ты, сестра, уже закончила уборку на Хуторе Кетиля на свой манер?

Йоанна мягко ответила:
— Тут ещё много работы. Хотя, сдаётся мне, ты предпочла бы, чтобы я не бралась за неё. Когда люди желают угодить другим, на самом деле они в первую очередь стараются хотят угодить себе.
И она снова неторопливо улыбнулась.

— Я поняла, что ты имеешь в виду, но, боюсь мы с тобой слишком разные.

— Нет, я подумала о другом. Но я тоже привыкла к определённому порядку вещей за то время что прожила на Хуторе Хестура, ведь Йона Вигмундсдоттир прослыла рачительной хозяйкой. И я имела в виду ровно то, что и сказала, а именно то, что пытаюсь угодить тебе и твоим привычкам.

Хельга прислонилась спиной к стене и долго смотрела на сестру, а затем улыбнулась и сказала:
— И в самом деле, я и сама не знаю, чего желать, наверное, просто хочу ощутить себя прежней.
Она тяжело вздохнула и оглядела комнату, так прошёл первый день, что они провели вместе. Прошло ещё много времени, покуда они не притёрлись друг к другу, ведь сёстры различались не только привычками, но и разным подходом к детям, потому что по сравнению с Хельгой, Йоанна проявляла по отношению к детям меньше нежности и снисходительности к их шалостям.

Схватки у Хельги начались в Рождество, хотя она ожидала их не ранее начала Великого Поста. Но, тем не менее, схватки начались и продолжались более суток, а на утро второго дня она родила мальчика. К вечеру появился на свет и второй мальчик. Первый оказался очень мал, а второй ещё меньше, и оба умерли ночью. Хельга потеряла много крови и сил, она так ослабела, что провела в постели много дней, она почти не могла говорить и с трудом открывала рот, чтобы выпить немного бульона. Каждый день с Хутора Гуннара приходила Маргрет и заставляла Хельгу глотать настои из лечебных трав, которые она собрала на холмах прошлым летом. Благодаря заботе Маргрет, они сблизились, и однажды, когда Хельга набралась достаточно сил, чтобы сесть, Маргрет сказала ей тихо:
— Моя дорогая Хельга, эти роды чуть было не убили тебя. А ещё я слышала об обстоятельства твоих первых родов, когда на свет появилась Гуннхильд. Поэтому я хочу предупредить, что тебе больше не стоит рожать. Тебе, как и твоей тёзке и бабке, Хельге Ингвадоттир, лучше поберечься и жить дальше.

Хельга прошептала:
— Появление на свет близнецов всегда считалось опасным и может закончиться бедой.

— Многие считают такие роды опасными для детей, но не для матери.

— Но, тем не менее...
Хельга запнулась и долго молчала.
— Такова участь многих жён, разве нет?

— И всё же они должны думать о себе, а не только стараться угодить своему мужу.

После чего Хельга отвернулась, а Маргрет больше ничего не сказала, и это были единственные слова, которыми они обменялись за утро.

Хельге показалось, что Маргрет ничего не стоит переговорить об этом с Йоном Андресом, и когда они оба бывали дома, Хельга поглядывала за ними, не разговаривают ли они, но те как обычно обменивались тёплыми приветствиями, а в остальное время её тётя по большей части помалкивала, ведь она не зря прослыла молчуньей. После их последнего разговора о родах Хельга стала замечать что уже не так рада видеть Маргрет в своём доме, поэтому она через силу заставляла себя садиться в спальной нише и улыбаться. Как-то раз Хельга даже свесила ноги и попыталась встать, но кровь прилила к голове, так что у неё ничего не вышло и она без сил опустилась в постель. Ей приходилось с трудом есть и пить всё, что ей предлагали, хотя пища не лезла ей в горло и не доставляла никакого удовольствия. В конце концов Хельге стало казаться, что благодаря её усилиям она стала поправляться. Хельга впервые поднялась с постели на второй неделе Великого Поста, после чего Маргрет стала навещать её гораздо реже, а Йоанна однажды обмолвилась, что и ей пора возвращаться на Хутор Гуннара.

Хельга заметила, что Йон Андрес, всё равно говорил ли он, или молчал, держался очень скрытно и старался держать язык за зубами. Зимой, до Рождества, да и после, когда Йон Андрес убедился, что Хельга поправится, он уходил из дома и пропадал целыми днями, а то и ночами, объясняя это тем, что они с Гуннаром Асгейрссоном задумали одно важное общее дело. Однако вместе с тем Йон Андрес дал имена двум младенцам, хотя они и прожили недолго и их не успели окрестить, первого он назвал Эрлендом, как и полагалось, а младшего Колльгримом, и потом несколько раз называл их имена. Когда Йон Андрес бывал дома, то сторонился Хельги и едва ли с ней говорил, хотя, как всегда, вёл себя с женой обходительно. Хельге не давали покоя мысли о том, почему же Йон Андрес отдалился от неё, несмотря на все её старания. Однажды она проснулась и почувствовала, что муж лежит рядом и бодрствует, хотя было очень рано, ещё не рассвело. Она решила притвориться спящей, стараясь дышать ровно и глубоко, а затем прислонилась бедром к его боку. Йон Андрес издал тихий, почти беззвучный стон, Хельге показалось, что она расслышала в этом стоне какую-то неведомую боль, она не удержалась и повернулась к Йону Андресу, но как только она обняла его, он сел и спрыгнул с постели в одной рубахе, затем натянул чулки и вышел из дома. Тогда Хельге показалось, что Маргрет всё же поговорила с Йоном Андресом, либо на улице, либо когда она спала, и она почувствовала разочарование и гнев на сестру своего отца, и поняла, что бы с ней не произошло дальше, она не сможет жить в разладе с мужем, покуда в её груди бьётся сердце.

Но Маргрет не говорила с Йоном Андресом, а он был так занят делом Колльгрима Гуннарссона, что опасался, что если он заговорит с Хельгой откровенно, как обычно говорят друг с другом супруги, то не удержит язык за зубами и обязательно проговорится, ведь они с Гуннаром условились держать свой замысел в секрете, и в особенности от женщин. Сам Гуннар не мог сказать, по какой причине нужно соблюдать секретность, он чувствовал что ненависть к Бьёрну Болласону удвоилась и если они будут помалкивать, то это пойдёт им на пользу, по крайне мере пока в Соларфелле всё ещё сидят исландцы. Йон Андрес согласился с Гуннаром и решил ничего не предпринимать, покуда исландцы не уберутся восвояси, прихватив с собой мечи, топоры и всё остальное железное оружие. И хотя это оказалось довольно простым и разумным решением, но обещание ни слова не говорить Хельге изводило его каждый миг и каждый день. Йону Андресу было особенно тяжело, когда Хельга медленно поворачивала к нему голову и также медленно поднимала веки, глядя на него с радостью и печалью во взоре. Тогда ему казалось, что язык сам собой бил его по зубам, и слова уже вот-вот готовы сорваться с его уст. Гуннар же так глубоко запрятал в своём сердце эту тайну, что просто не мог проболтаться. Иногда Йон Андрес делился с Хельгой своими снами, как это бывало раньше, и тогда он краснел от досады от самых пяток до волос на голове. Именно поэтому он избегал Хельги и в то же время жаждал её. Но хорошо известно, что когда дело касается чести и возмездия, женщины могут ослабить настойчивость мужчины своими осторожными советами, либо наоборот, спровоцировать и поторопить своими насмешками, так что мужьям лучше держать свои замыслы в тайне от жён.

Когда Йон Андрес снова стал разъезжать по другим фермам, всё повторялось также, как и год назад. Хозяева радушно принимали его и угощали самыми лучшими яствами, а он откровенно говорил о том и о сём, не замалчивая о неудачных родах Хельги после Рождества. Он считался одним из самых влиятельных и богатых людей в районе, одевался просто и опрятно, не выставляя напоказ своё богатство, а ещё его сопровождали двое благообразных работников. Когда снега было немного, он разъезжал верхом на своём самом лучшем жеребце, а когда выпал глубокий снег, катался на великолепных резных лыжах. Первым делом он принимал у хозяев подарки и заверения в дружбе, а затем расспрашивал об их делах, делился дельными советами по хозяйству, как управлять работниками или ухаживать за скотом. Йон Андрес брался рассудить мелкие споры, и делал это очень внимательно и осторожно, так чтобы обе стороны убедились в том, что он хорошо постарался и сделал для них всё что в его силах. Так он и ездил от фермы к ферме, начав с тех хозяйств, где его почти не знали или мало что про него слышали. Затем он посетил те дома, в которых бывал когда-то или их хозяева имели перед ним какие-либо обязательства. После чего Йон Андрес объехал свои собственные фермы, на которых трудились его арендаторы. И напоследок он навестил богатые фермы, владельцы которых считались почти такими же влиятельными и зажиточными людьми, как и он сам, все эти фермеры считали себя его верными друзьями, и в каждом доме он подсчитывал число сыновей и братьев и подмечал, чем бы они могли вооружиться. Йон Андрес тщательно взвешивал в голове ценность подарков, которыми его встречали, тем самым измеряя степень и верность дружбы, что выказывал ему тот или иной фермер. Он предпочитал радушие корыстолюбию и щедрость зависти. При этом он ни разу не упомянул имени Гуннара Асгейрссона, наоборот все видели что Йон Андрес Эрлендссон с Хутора Кетиля из округи Ватнахверфи действует от своего имени и, судя по всему, просто укрепляет свой авторитет в родной округе, как и следует делать время от времени уважаемому человеку.

Однажды Йон Андрес навестил ферму Мосфелл, где жила вдова Ульфхильд. Несколько лет назад он и его люди чуть не поймали там Офейга. Ульфхильд и её сыновья, как и все жители района, вышли поприветствовать дорогого гостя. Вдова выставила на стол самые лучшие блюда, а когда Йон Андрес перекусил, отвела его в хлев и похвасталась овцами, что он ей подарил, а также кобылой, которую он ей дал взамен той, что украл Офейг. Год назад кобыла родила симпатичного жеребёнка. Йон Андрес погладил жеребёнка по спине и ногам, и удостоверился, что о животным хорошо заботятся, так как тот даже не вздрогнул от его прикосновения. Он сказал:
— Какой рослый жеребчик, совсем как двухлетка, и шерсть какая густая.
Он улыбнулся и продолжил:
— Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем отдавать свою лучшую кобылу Флоси. Так и есть, ведь она уродилась на Хуторе Хестура.

Ульфхильд ответила с мрачным видом:
— И кому из моих сыновей ездить верхом на этом жеребце, когда он подрастёт? Может ты дашь мне ещё одного, чтобы эти двое не подрались?

— Вижу, что тебе по душе этот жеребчик, хоть ты и говоришь о нём так неласково. Его не придётся делить его на двоих. Он достанется тому, кто унаследует эту ферму.

— А почему бы не решить это прямо сейчас?

Йон Андрес рассмеялся и сказал:
— Хоть ты, старушка, вечно чем-то недовольна и жалуешься, но с тех пор как я знаю тебя и твоего мужа, дела на этой ферме идут всё лучше и лучше.

— Дела могут идти также хорошо и дальше, а могут и нет. Это зависит от тебя и от таких как ты. В последнее время зажиточные фермеры по всей округе как-будто притихли. Сдаётся мне, затевается что-то недоброе.

— И что же?

— А это ты мне расскажи. Ведь ты явился не просто так, чтобы откушать за моим столом. Если на твоём столе пусто, значит твоя жена — сухая коряга. Ну и не ради этой кобылы ты приехал, и не для того, чтобы поохать над её годовалым жеребёнком. Ты явился взглянуть, достаточно ли подросли мои сыновья и много ли в них удали. И это не первая ферма, на которой ты побывал. Если ты, парень, разъезжаешь по всей округе, то будь уверен, что разговоры и сплетни о тебе всегда едут впереди.

— Гренландцы всегда любят поболтать, а особенно в зимнюю пору. И не всегда знают, о чём говорят.

— Люди хорошо отзываются о тебе, они считают тебя достойным и великодушным парнем. Вот об Эрленде и Вигдис судили совсем по-другому, поговаривают даже что ты им не родной сын, а подкидыш.

— Об этом судачили всегда. Может это и так, но теперь уже вряд ли кто-то сможет доказать, так это ли нет.

— И всё же я уверена, что ты из рода Кетиля. Когда я была маленькой девочкой, твой отец Эрленд точно также, как и ты сейчас, разъезжал по округе, ища сторонников в тяжбе против Гуннара Асгейрссона. И теперь мне кажется, что ты разъезжаешь по фермам именно из-за Гуннара Асгейрссона, ведь ты женат на его дочери.

— Похоже, старушка, у тебя совсем не осталось забот, если ты принимаешь так близко к сердцу мои.

— Я лишь переживаю за своих сыновей. Хочу чтобы они возмужали и усердно трудились на этой ферме. Вот единственная моя забота. И уж поверь мне, я чую, что-то должно произойти, и это погубит нас.

— Нет старушка, ты не права. Ничего из того, что ещё не произошло, нельзя считать свершившимся.

— Правда в том, что мужчины страсть как любят подраться, и платят за эту забаву своими жизнями или смертельными ранами. Ну а их жёны и матери ничего не могут с этим поделать. Если дело дойдёт до драки, сердца моих сыновей вспыхнут также как и сердца других мужчин, хотя во всём остальном они редкие лодыри.

— Никто и не собирается драться.
Старуха улыбнулась и проводила Йона Андреса обратно в дом, где снова предложила гостю перекусить, хотя он ел совсем недавно. После того как стемнело и взошла луна, Йон Андрес сел верхом и поскакал по хрустящему снегу, размышляя о разговорах, что ходят о нём в округе, удивляясь тому, как хорошо люди осведомлены о его замыслах. Вернувшись на Хутор Кетиля он некоторое время провёл дома. Именно тогда он и заметил, что после неудачных родов Хельга изменилась, она стала замкнутой и мало общалась с ним, так что ему стало казаться, что его избегают, будто бы он в чём-то провинился.

Наступила весна, лёд во фьордах вскрылся, гренландцы пребывали в хорошем настроении, так как после окончания суровой и снежной зимы у них оставалось достаточно припасов в амбарах и чуланах. На Пасху фермеры благодарили Господа за милость, и помолились за наступление лучших времён. Исландцы вместе с Сигрид Бьёрнсдоттир и Болли Бьёрнссоном были готовы отплыть, но в последний момент корабельщик Снорри Торфасон вдруг передумал и отложил плавание на следующее лето, этим решением он раздосадовал некоторых исландцев, в особенности Торстейна Олафссона. И хотя Снорри казался с виду неказистым и ленивым человеком, но если он что-то задумал, то упрямо добивался этого, и в этот раз он решил погостить у Бьёрна Болласона ещё один. Он считал, что здесь ему гораздо лучше, чем в Исландии, даже если его жена Гудрун ещё жива, в чём по прошествии восьми лет Снорри очень сомневался. Бьёрн Болласон искренне обрадовался решению Снорри остаться, это означало что остальные исландцы тоже остаются. Законоговоритель не переставал нахваливать гостей, хотя Сигни порой недовольно бормотала себе под нос, ведь она уже не считала Торунн своей закадычной подругой, а значит им придётся ещё целый год делать вид, что они ладят друг с другом будто родные сёстры.

Торстейн и ещё несколько исландцев взяли в привычку ездить на каждую охоту на тюленей и весной и осенью, и они неплохо справлялись, если за ними приглядывал кто-нибудь из опытных охотников-гренландцев. И всё же многие убедились, что прогадали, разменяв искусного охотника Колльгрим Гуннарссон на неуклюжих исландцев с железным оружием. Колльгрима сожгли два года назад, но ни один корабль так и не пришёл в Гренландию. А где же новый епископ, который должен был осчастливить встречающих его на берегу гренландцев настоящими пшеничными облатками и виноградным вином? Каждый раз съезжаясь на охоту, фермеры убеждались, что они многое потеряли со смертью Колльгрима Гуннарссона. Добыча заметно уменьшилась, и это признавали все. Да, Колльгрим прослыл замкнутым парнем, так что никого не обучал своим навыкам, хотя никому бы в голову не пришло обратиться с нему с этой просьбой. Некоторые признавались, что порой за всю охоту не слышали от Колльгрима ни единого слова. Но теперь его с ними не было, и охотники недоумевали за что же сожгли парня, так как многие уже не могли вспомнить, в чём тот провинился. Гуннар тоже не пропускал ни одной охоты, и все подмечали, что отец неважный охотник, хотя сын не имел себе равных. О Гуннаре сплетничали, сравнивая его со священником, который только и делает что ведёт записи в своих пергаментах. Гренландцы считали грамоту — бездной, которая поглощает прочие умения человека даже против его воли. Йон Андрес, как и Гуннар, ездил на каждую тюленью охоту, и наравне с другими, считался неплохим охотником.

Хельгу не радовало ни наступление лета, ни тюленья охота, ни предстоящий тинг, она оставалась равнодушна ко все тому, чего ранее поджидала с нетерпением. Необъяснимое отчуждение между ней и Йоном Андресом не покидало супругов всю весну и продолжалось далее, так что она устала искать причину и обижалась на мужа за то, что холодным отношениям между ними не видать конца, и в итоге сама отвернулась от Йона Андреса. Какой бы ни была причина их разлада, всё продолжающееся непонимание подпитывало их недовольство друг другом. И всё же Хельгу бросало в дрожь от мысли что Йон Андрес может уйти из дома и не вернуться, либо его привезут мёртвым. Она уже была почти уверена, что больше не увидит мужа, и эта навязчивая мысль не покидала ей ни на миг когда Йон Андрес сообщал, что скоро уедет. Потом он возвращался и словно чужой лежал рядом в спальной нише, из-за этого Хельга всё более отдалялась от мужа, так что бывали дни когда супруги не говорили друг другу ни слова.

Она не пыталась помешать его отъездам, ведь мужчины всё равно уезжают, и не важно что об этом говорят или думают женщины, что остаются дома. Но были и неотложные дела, от которых нельзя уклониться, так что Йон Андрес отправился на тюленью охоту, чтобы получить свою долю в добычи. Охота длилась пять дней, из которых охотники полтора дня добирались до места и день на дорогу по домам. На третий день охоты Йоанна с Хельгой собрали со спальных ниш покрывала и шкуры и вышли на улицу чтобы как следует выбить и проветрить меха. Сёстры по-прежнему неохотно ладили друг с другом, но Йоанна продолжала жить на Хуторе Кетиля, хотя пару раз заводила разговор о возвращении домой. Стоял солнечный денёк, по небу проплывали лёгкие облака. Предыдущие две недели трава выглядела сочной и зелёной, а теперь слегка подсохла. Зазеленела берёзовая и ивовая поросль, а по берегам ручьёв и канав показались стебли дягиля. Несмотря на тяжёлые думы, Хельга всё же подмечала красоту расцветающей природы, любовалась детишками, что играли на краю домашнего луга, так что её не покидала надежду на счастливое будущее. Йон Андрес пребывал в самом расцвете сил, ему исполнилось примерно тридцать шесть, он много раз возвращался с тюленьей охоты целым и невредимым, да еще с богатой добычей, разве нет? И хотя Иоанна с серьёзным видом сновала туда-сюда, Хельга всё же обратила внимание, что походка сестры немного изменилась и стала чуть легче, и тогда ей показалось, что её несчастья отступают.

Стоял один из тех длинных долгих летних дней, когда все сосредоточенно трудятся, время пролетает так быстро, что утренняя трапеза давно минула, а роса на траве уже высохла, да и солнце стоит в зените, хотя им казалось, что утро началось совсем недавно. Перед отъездом Йон Андрес поручил пастухам Тормоду и его брату Тородду приглядывать за фермой и заведовать всей работой по хозяйству на время его отсутствия. В тот день братья подошли к Хельге и спросили у неё позволения перегнать стадо овец на Хутор Гуннара и заночевать там.

После жаркого дня выдался душный вечер, так что все за вечерней трапезой все зевали. Гуннхильд едва шевелила ложкой, а Хельге приходилось разжёвывать мясо для малышки Унн, которая нехотя его глотала. Йоанна клевала носом на лавке за столом, а трое работниц, одна из которых Оддни, жена Тормода, перемолвились парой слов, хотя обычно болтали за столом без умолку. Как только трапеза закончилась, Хельга велела всем спать и вместе с Унн отправилась в свою спальную нишу, но долго не могла уснуть, хотя уже опустились густые сумерки. Она с вожделением думала о Йоне Андресе, отчего то и дело ёрзала и ворочалась среди мехов и покрывал, так что её ночная рубаха совсем перекрутилась. Она поправляла рубаху, но та продолжала закручиваться раз за разом. К тому времени уже совсем стемнело, и Хельга стала размышлять, чем бы ей заняться при свете лампы — шитьём, пряжей или сесть за ткацкий станок, ведь сон никак не шёл и она лежала в постели без дела. Но встать и разжечь лампу на тюленьем жире она так и не решилась.

И вот, когда Хельга раздумывала, чем бы себя занять, она довольно отчётливо услышала шуршание и глухой удар. Она точно не ослышалась и от этого шума просто так уже не отмахнуться, тем более звуки исходили явно снаружи. Хельга продолжала молча лежать и прислушиваться. Спящая Йоанна заворочалась в своей спальной нише и ударилась коленом или локтем о деревянную боковину. Хельга подумала что услышала что-то подобное, привычные звуки, что люди издают во сне. Но Йоанна спала в этой же комнате, у противоположной стены слева, а звук исходил как будто снаружи. Хельга снова вслушалась в тишину, и прикинула, что в доме находятся пятеро женщин и две маленькие девочки. Наконец она всё же села и накрыла своим покрывалом Унн, чтобы спрятать девочку среди вороха шкур. Затем она тихо соскользнула со своей спальной ниши и направилась к постели Оддни, вместе с которой спала Гуннхильд, намереваясь укрыть старшую дочь тоже. На этот раз шум показался ей гораздо громче — и тут она поняла что шорох и удары раздаются сверху, кто-то возится на крыше, пытаясь проникнуть внутрь сквозь толстый слой дёрна. Хельга на ощупь добралась во тьме да спальной ниши Йоанны, нащупала её плечо и встряхнула, другой рукой прикрыла ей рот, чтобы та не вскрикнула от неожиданности. Затем Хельга склонилась над спальной и прошептала Йоанне на ухо:
— Сестра, проснись, беда! То ли медведь, то ещё какой зверь пытается проникнуть в дом. Все мужчины ушли, а у нас совсем нет оружия, всё взяли на охоту. Даже не знаю, что нам делать.

Йоанна проснулась, её лицо белело во мраке словно снег. Она прислушалась к приглушённым ударам по дерновой крыше над их головами и сказала:
— Неужто бес из старых сказок, что сидит верхом на коньке крыши и стучит пятками по дёрну, так что весь дом ходит ходуном?

— Ну, наш дом пока что не ходит ходуном, так что сказочный бес тут не причём.

Йоанна села, свесила ноги с края спальной ниши и сказала:
— Давай-ка разбудим остальных и укроемся в другой комнате.

— Но мы не на Хуторе Гуннара, в доме всего один выход, остальные комнаты глухие, так задумано чтобы сохранить тепло.

— То есть мы не сможем пройти в хлев не выходя на улицу?

— Вигдис велела заложить проход в хлев из-за вони и грязи, которую скотники то и дело растаскивали туда-сюда.

— Давай попробуем проделаем отверстие, через которое пролезем в хлев.
Шум усилился, и Хельга тревожно взглянула вверх. Йоанна поднялась и обошла остальные спальные ниши, будя работниц. Оддни встала и взяла Гуннхильд на руки и тут Хельга услышала, как Унн заворочалась под покрывалами и издала приглушенный крик. Мать запаниковала, ей показалось, что малышка может задохнуться в постели, поэтому она бросилась к спальной нише, подхватила девочку и крепко прижала к груди. Хельга совсем позабыла о замысле Йоанны, она словно в оцепенении стояла и смотрела на младшую сестру, а та на неё. Наконец Йоанна не спросила:
— Из какой комнаты ведёт проход к хлеву?
Хельга наконец собралась с мыслями и, увлекая за собой Оддни, сказала:
— Из этой, сюда...
И в этот самый миг сверху на стол спрыгнул человек. Стол сломался под его весом, но незваный гость устоял на ногах. В лунном свете, что проник внутрь сквозь отверстие в крыше, Хельга разглядела, что к ним пожаловал сам Офейг Торкельссон.

Офейг сильно изменился и выглядел не таким упитанным и крепким, как раньше, плоть едва покрывала его долговязый костяк, он больше походил на тощую корову в конце зимы. Его одеяние состояло из всевозможных лохмотьев, перевязанных и тут, и там, чтобы сохранить чуть больше тепла, шапка порвалась, и её очень неумело заштопали. Офейг осклабился, сжимая топор и маленький нож, он сутулился, жидкая борода свисала на некогда широкую грудь Хельга заметила, что Офейг мало что видит в темноте после светлой лунной ночи, так что он ещё не успел как следует разглядеть их, поэтому она попятилась и положила Унн обратно в спальную нишу. Очень скоро незваный гость прозрел, он схватил Йоанну за руку и резко выкрутил её, раздался отчётливый хруст ломающейся кости, но Йоанна чуть слышно охнула от неожиданности.
— Ну что же, девка, — сказал Офейг, — я с удовольствием сломал бы тебе руку ещё раз, а может даже вторую, но я очень голоден. Много лет назад я попробовал вкусные и мягкие сыры, что делают на Хуторе Кетиля, с тех пор я хорошо помню их вкус и поэтому пришёл сюда. Мы с тобой постоим, а остальные пусть соберут чего-нибудь перекусить.

Хельга шагнула вперёд и краем глаза заметила Оддни и Гуннхильд, которые спрятались в спальной нише Йоанны. Она не знала, увидел ли их Офейг и сказала:
— Офейг, в начале лета у нас остались лишь самые старые и твёрдые сыры, но я соберу для тебя полное блюдо.

— Собирай всё что есть, но только не спеши и клади самое лучше и свежее. Объедки, требуха и обглоданные кости уже в горло не лезут, так что не вздумай подсунуть мне какую-нибудь дрянь, а не то я затолкаю это в её тощую глотку. Помни, если мне что-то не понравится, эта девка поплатится за твою скупость.
Он дёрнул Йоанну за руку, та снова охнула, но не вскрикнула. Офейг повернул её к себе, чтобы получше разглядеть лицо девушки.
— Так ты работница или кто? Как тебя зовут?.

— Йоанна Гуннарсдоттир, — сказала она твёрдо и холодно, хотя Хельгу бросило в дрожь, когда сестра заговорила. Она подняла с пола блюдо, упавшее со сломанного стола и отправилась на поиски съестного. Йоанна сказала:
— Сестра, вон в тот сундуке лежит отличная вяленая тюленина, — она сказала это так спокойно, будто говорила об обычной вечерней трапезе. Хельга дрожащими пальцами подняла крышку сундука и положила на блюдо большой кусок мяса. Затем она нарезала на куски сыр и протянула блюдо Офейгу, который сказал:
— Стой на месте и держи блюдо двумя руками пока я ем. Я не собираюсь выпускать мою пташку, — и снова дёрнул за руку Йоанну. Она сказала:
— Если ты и вправду Офейг Торкельссон, значит в тебя вселился бес, так люди говорят. Поэтому наше единственное спасение в молитве.
И она решительно начала читать по памяти:
— Радуйся Мария, Матерь Божья.
Офейг дёрнул её резче и сказал:
— Никогда не любил эту молитву.
Йоанна как ни в чём не бывало, продолжала:
— Благословенная среди жён, — но Хельга заставила сестру замолчать, прикрыв ей рот ладонью. Офейг сказал:
— Я слыхал, что Дьявол — всемогущ, так что ему незачем побираться по фермам в поисках объедков и жалких подачек, что приходится делать мне. Ну а гренландцы — жалкие и никчемные людишки, и я ненавижу их так сильно, как и сам Дьявол. Да и живём мы в ледяной пустыне, так что холодный ветер пробирает до костей и кусает как собака. Давай-ка, положи мне ещё чего-нибудь.
Хельга снова принялась шарить по сундукам дабы наполнить блюдо для Офейга и старалась делать это быстро, чтобы лишний раз не сердить его. Йоанна заговорила также бесстрастно, как и раньше:
— В ближней кладовой стоит большой чан с кислым молоком, а ещё там есть засоленная ворвань и немного свида.
Офейг снова дёрнул её за руку, но она ожидала этого, поэтому не произнесла ни звука, а он продолжил:
— Скажу тебе ещё кое-что. Я ненавижу жителей Хутора Гуннара. Я слыхал, что на костре сожгли одного парня из ваших, который раньше то и дело пялился и преследовал нас. Меня очень порадовала эта новость. Ну а ты, должно быть, его сестра. Мне знаком этот пристальный взгляд, ты не сводила с меня покуда я ел. Почему бы не зажечь лампу? Я хочу осмотреться. Хотя я ненавижу этот дом. На самом деле я ненавижу все фермы в этой богом забытой дыре, все дома, где мне пришлось побывать, и это так.

Хельга сказала:
— У меня нет огнива под рукой. Долгими летними днями мы вообще не зажигаем лампы.
Она нащупала в кармане огниво и помолилась, чтобы спящая Унн не издала ни звука. Она поняла, что темнота — её единственное спасение, а ещё ей пришла мысль, что ей скорее всего придётся пожертвовать жизнью родной сестрой чтобы уберечь своих девочек, от осознания этого она чуть не лишилась чувств и едва устояла на ногах. Ей показалось, что Йоанна будто бы раздвоилась на двух совершенно разных людей. Утром сестра без устали сновала туда и сюда, а теперь в струящемся лунном свете бледная Йоанна неподвижно замерла с обречённым видом. Всё утро Хельга искренне раскаивалась за раздражение на сестру, что накопилось в ней за зиму и весну. Она поняла, что, хотя Йоанне порой и не хватало мягкости, но она по-своему и добра и милосердна. Йоанна бесцеремонно спросила:
— Ты уже насытился, Офейг Торкельссон? А то я вспомнила об одном кушанье, которое точно тебе понравится. Это сушёная мойва в кислом масле.

— Ну и ну, а эта пташка и вправду хочет мне угодить. Поверь, я так проголодался, что готов сожрать тебя. Давно я не ел так сытно.

Йоанна сказала сестре:
— У дальней стены ближней кладовой. Нащупай, там рядом масло и вяленая тюленина. Ну и другие припасы там же. Немного сушёной оленины, кусок баранины и круг сыра.
Хельга спотыкаясь направилась в тёмную кладовую и дрожащими пальцами отыскала всё что попалось под руку. Затем она и вернулась в комнату и замерла перед Офейгом, держа в руках блюдо, из которого он принялся есть. В конце концов Офейг сел на скамью, усадил Йоанну себе колени и крепко стиснул её за талию. Насытившись, он два раза громко отрыгнул, а затем принялся тискать Йоанну за живот и грудь, Хельга заметила, как её сестра закрыла глаза и зашевелила губами, читая молитву. Тогда она сказала:
— Ты съел много солёного. Тебя не мучает жажда?

— Раз уж ты сказала об этом, подай-ка мне свежего молока, и вправду пить хочется.

Тогда Хельга отворила дверь и дотянулась до чана с вечерним овечьим молоком, все они так умаялись днём, что даже не унесли чан на маслобойню. Она затащила чан с молоком в дом и наполнила две полные чаши. Офейг оставил в покое грудь Йоанны и вытянул руку, опустошил две чаши, а потом ещё две, затем снова рыгнул и похлопал ладонью по животу. Хельге показалось, что он съел целую кучу еды, и даже троим мужчинам столько не съесть. И в этот момент захныкала Унн, затем закричала, Хельга поспешно попятилась к спальной нише и положила на постель руку. Офейг попытался встать, не выпуская
Йоанну, он уже было открыл рот, собираясь что-то сказать, но вдруг схватился обеими руками за живот и согнулся пополам. Он застонал и его вырвало всем тем, чем он набил своё брюхо, брызги блевотины летели всюду: на Йоанну, на сломанный стол, на пол, и даже на платье Хельги. Йоанна вне растерялась, отскочила от него, здоровой рукой схватила топор и нож Офейга, которые тот отложил, чтобы одной рукой держать Йоанну, а другой есть. Она сказала:
— Офейг Торкельссон, ты и вправду Дьявол, ибо преисполнен ненависти и обжорства, и благодаря милости Господа и нашими молитвами ты побеждён.

Офейг катался по полу, мучаясь от рези в животе, ведь он съел слишком много после долгого голодания, хотя все гренландцы хорошо знают, что так делать нельзя. Работницы выскочили из спальных ниш, где они прятались, и начали колотить Офейга по голове и бокам блюдами и другой посудой, что попалась под руку. Йоанна даже занесла топор, но Офейг оказался гораздо крепче, чем они думали. Внезапно он вскочил на ноги и бросился к двери, а когда женщины выглянули наружу, то увидели в лунном свете бегущего прочь Офейга.

Взглянув на разломанную крышу, Хельга заметила, что забрезжил рассвет. Она села на скамью и оглядела собравшихся рядом домочадцев. Гуннхильд сидела на коленях Оддни, Тордис держала Унн. Йоанна улыбалась, хотя её рука висела плетью. Хельга сказала:
— Мне показалось, что этот демон сломал тебе руку. Очень больно?

— После утренней трапезы мы сходим на Хутор Гуннара, где Маргрет Асгейрсдоттир выправит кость.
Вот и всё что сказала Йоанна. Офейг больше не появлялся в округе, хотя Хельга каждую ночь с ужасом ожидала его появления до тех пор, пока вместе с мужчинами не вернулся Йон Андрес. Йоанна проявляла удивительное спокойствие и, доверив жизнь Господу, как ни в чём ни бывало, спокойно ложилась спать.

Тем временем подошёл к концу седьмой день охоты, а Йон Андрес так и не появился, не вернулся он и на восьмой день, впрочем, как и Гуннар Асгейрссон, хотя работники уже вернулись на Хутор Гуннара. Наконец, на девятый день с охоты пришёл Йон Андрес, грязный с головы до ног и очень уставший. Хельга с нетерпением хотела поведать ему историю об Офейге, но слова так и не слетели с её уст, как и другие слова, что она хранила в сердце, так что супруги, как и прежде, были меж собой немногословны. Йон Андрес узнал о вторжении Офейга от Оддни, а потом расспросил Йоанну. Его очень встревожило это происшествие, но Хельга так и не обмолвилась об Офейге, хотя у неё было немало возможностей поговорить с мужем. Тогда Йон Андрес дал зарок не говорить об этом с женой, раз уж она не желает. Быстро пролетело лето, Хельга послушалась Маргрет и не спала с мужем, опасаясь что не переживёт следующую беременность. Тем же летом Йоанна вернулась на Хутор Гуннара, Хельга очень огорчилась из-за отъезда сестры, ведь она стала относиться к Йоанне как к лучшей подруге, хотя они обе ни словом не обмолвились об этом.

Йоанна убедилась, что жизнь на Хуторе Гуннара идёт своим чередом, как и много лет назад, всё здесь ей казалось очень обветшалым. Она поняла, что за время, проведённое на Хуторе Кетиля, очень привязалась к Гуннхильд и Унн, чего она не испытывала прежде. Раньше ей казалось, что все дети одинаковы, и ей вполне хватало мимолётного общения с ними, так как её тяготило ежедневное и тесное соседство с детворой. Йоанне исполнилось примерно двадцать четыре года, недавно она перешагнула возраст когда девушки с Хутора Гуннара обычно выходят замуж, и она подумала, что отец может взять её на тинг в этом году, или же отправится туда один и сам подыщет ей мужа. Как только её посетила эта мысль, она ощутила в душе тоску, но о будущем муже или хозяйстве, что её ожидает, а по всему тому что её окружало на Хуторе Кетиля. Гуннар с Маргрет скучали по Йоанне и обрадовались её возвращению. Когда они занимались своими делами — один сидел над пергаментом, а вторая за ткацким станком, то приободрялись, слыша её шаги и чувствуя на себе её внимательные взгляды. Гуннар по-прежнему относился к Йоанне как к самой любимой дочери, она казалась ему спокойной и чистой, словно вода в горных озёрах. После истории с Офейгом он был твёрдо уверен, что Йоанна переживёт его и испытывал к дочери глубокую признательность.

Во время весенней охоты на тюленей Гуннар с Йоном Андресом выслушали от охотников немало жалоб, многие сетовали на отсутствие Колльгрима Гуннарссона. Причём больше всех жаловались те, кто бросил в костёр какую-нибудь ненужную деревяшку. Гуннар с Йоном Андресом выслушивали охотников и кивали, время от времени вспоминая, как Колльгрим однажды за полдня забил сорок два тюленя, или как он умудрялся грести на своей лодке так же быстро и ловко, как скрелинг, или как он спас жизнь Храфнкеля Снэфельссона, когда его лодка перевернулась, а тот едва замочил ноги. Сам Храфнкель был их верным сторонником, он охотно рассказывал историю как он едва не утонул, и уже было попрощался с жизнью, как через миг ощутил хватку Колльгрима, по его словам рука Колльгрима показалась ему "крепкой и толстой как балка, что держит крышу". При исландцах охотники обычно помалкивали, и тогда голоса Бьёрна Болласона и его сыновей звенели в тишине словно колокольчики. Охота закончилась не так удачно, как в лучшие годы, но и не так плохо, как случалось порой. Никто из охотников не погиб и всё лодки остались целы. После окончания охоты пришёл черед ехать на тинг, а затем пролетело лето, гренландцы занимались своими привычными делами, и всем казалось что так будет всегда.

Однажды после Рождества, Снорри Торфасон наконец покинул спальную нишу, в которой он просидел почти всё время за последние четыре года. Корабельщик во всеуслышание заявил, что желает взглянуть на свои фермы в Исландии, а потом признался, что почувствовал в себя неудержимую тягу к действию. В тот же день он вместе с несколькими исландцами отправился на лыжах в Гардар, где хранился его корабль, вытащенный на берег и установленный на катки. Снорри снял укрывающее судно полотно и тщательно осмотрел корпус, подмечая повреждения, которые необходимо устранить. Несколько досок обшивки треснули, кое-какие возле киля подгнили, а гнездо мачты раскололось. До этого дня Снорри вовсе не задумывался о возвращении в Исландию, ремонт корабля казался ему слишком хлопотным делом, ну а теперь это показались ему сущими пустяками. Первым делом корабельщик направился к преподобному Эйндриди и расспросил священника о том, где бы ему отыскать древесину для починки корабля. После чего исландцы разошлись на лыжах по всей округе, торгуясь за дерево и тюлений жир, который хоть и не так хорош для промазки обшивки, как смола, но за неимением оной вполне справлялся со своей задачей. Короче говоря, как только лёд вскрылся и Эйнаров фьорд очистился, а это случилось сразу после дня Святого Эрика, исландцы вместе с Сигрид Бьёрнсдоттир и Болли Бьёрнссоном отплыли. А через день после их отъезда Гуннар Асгейрссон и Йон Андрес Эрлендссон отправились в Ватнахверфи и Хвальсифьорд и там при свидетелях заявили, что намерены подать иск на тинге против законоговорителя Бьёрна Болласона, которого обвинили в неправомерной смерти Колльгрима Гуннарссона. Те из гренландцев, которые хоть немного смыслили в законах, поговаривали, что никогда не слышали о том, что раньше кто-то обвинял самого законоговорителя. Но в то же время все соглашались с тем, что каждый гренландец может подать иск против кого угодно, лишь бы его выслушали судьи.

Узнав об этом, Бьёрн Болласон растерялся. Он отправился к своим друзьям в округе Братталида и поговорил с ними, а также с преподобным Эйндриди, но все высказывались в том роде, что он законоговоритель, значит законы должны отскакивать у него от зубов, и поэтому по их мнению, он сам должен защищать себя на суде, и ему не составит труда сделать это. К тому же Гуннар Асгейрссон ни разу в жизни не выиграл иск на тинге, а Йон Андрес Эрлендссон не очень-то любил сутяжничать, ему лишь однажды пришлось защищаться, к тому же он не подал на тинге ни одного иска. И всё же законоговорителя не покидало странное беспокойство, ведь исландцы отплыли, а он убедился, что все его бывшие друзья из гренландцев отдалились от него. Тогда он горько пожалел, что в последние годы мало внимания уделял поддержанию своего высокого статуса. После возвращения из Братталида законоговоритель отправился в Дюрнес и побеседовал с местными жителями. Но его приёмный отец Хоскульд умер в прошлом году, а родные сыновья Хоскульда, которые теперь считались самыми влиятельными людьми в Дюрнесе, встретили его довольно холодно, посетовав на то, что им хватало своих трудностей. Бьёрн Болласон убедился, что сводные братья в некоторым смысле стали его врагами, и пусть они не подняли на него руку, так как давно знали Бьёрна, но братья не пошевелят и пальцем чтобы поддержать его, ведь их отец Хоскульд слишком много помогал приёмышу Бьёрну Болласону и слишком мало внимания уделял родным сыновьям. Бьёрну понял это сразу же, за вечерней трапезой, когда он сидел за столом и пытался посмотреть им в глаза, а его сводные братья то и дело поглядывали на дверь за его спиной. В конце концов законоговоритель вернулся в Соларфелл ни с чем и безвылазно просидел дома в подавленном настроении.

И вот пришла пора тинга, в этот раз съехалось особенно много гренландцев, так как все желали собственными глазами увидеть чем закончится это дело. Многие хорошо отзывались о Гуннаре Асгейрссоне, хотя и считали его неудачником. Бьёрна Болласона считали менее достойным человеком, пусть даже ему повезло в жизни больше. Гренландцы соглашались, что если бы не этот иск, они вряд ли стали бы сравнивать их обоих, ведь именно в ходе распри раскрывается истинная сущность человека. Именно потому гренландцы так любят обсудить чужие распри, ибо недаром Господь заложил в человеческую душу тягу к справедливости. А когда поблизости живёт не так уж и много народа, например как здесь, в Гренландии, то каждый на виду у всех, и даже в этом случае разные люди оценивают друг друга по-разному, вряд ли кто-то видит человека таким, каким он хочет казаться.

Йон Андрес Эрлендссон установил свой богатый шатёр в самом центре тингового луга, вокруг него фермеры из Ватнахверфи и Хвальсифьорда разбили двенадцать других больших и малых шатров, так что получилось некое подобие колеса. Далее вокруг них расположились гренландцы, приехавшие из других районов, так что им приходилось ходить друг к другу в гости через круг шатров сторонников Гуннара и Йона Андреса, и их шатры всегда были открыты. Мужчины и мальчишки, многие из которых приехали на тинг впервые, то и дело прогуливались поблизости. А если у кого-то было скудно с пропитанием, то Йон Андрес щедро накрывал столы, совсем как Бьёрн Болласон в былые годы, когда только-только стал законоговорителем. Гуннар Асгейрссон поставил свой шатёр на привычном месте — на склоне, чуть выше тингового луга и говорил очень мало.

Наутро первого дня Бьёрн Болласон начал зачитывать законы, что это заняло почти весь день и, хотя он иногда повторялся и путался, мало кто из стариков смог бы поправить его раз или два. Судьям предстояло разобрать шесть тяжб, и в том числе иск против самого Бьёрна Болласона, и вот что это были за дела: один фермер из Херьёльфснеса положил глаз на плавник, что прибило к его берегу, но ночью то дерево выбросило на берег соседа. Тогда тот фермер избил работника соседа, когда тот потащил дерево, работник получил увечья, тем самым став обузой своему хозяину. Двое братьев, что промышляли рыбной ловлей, построили вместе лодку, но затем рассорились и каждый затребовал лодку себе. Один муж из Дюрнеса решил проучить жену и побил её, но не рассчитал сил и женщина умерла. Двое мальчишек из южной части Ватнахверфи повадились лазить по амбарам, они обчистили несколько ферм и в итоге насобирали тридцать шесть кругов сыра. Вместо того, чтобы съесть сыр, они раскрошили его на куски и побросали в воды Оленьего озера, где этот сыр и сгнил. Семейная пара из Братталида заявили права на брошенную ферму брата мужа, хотя тот оставил ферму своей любовнице. Вот такие дела предстояло разобрать на тинге в этом году, и как обычно, многие фермеры сетовали, что все эти тяжбы можно было уладить меж собой в своей округе. Гренландцы привыкли выказывать недовольство тем, что им приходилось ради пустяков проделать долгое путешествие и тратить время и силы на установку своих шатров.

После полудня второго дня тинга настал черёд Йона Андреса излагать свой иск против Бьёрна Болласона. Он вошёл в круг судей, где разбирались тяжбы, за его спиной собрались сторонники, среди которых находился и Гуннар. И пусть Йон Андрес последний раз выступал на суде довольно давно, то было когда он защищал себя в ходе иска Гуннара Асгейрссона, но за это время он не растерял ни красноречия, ни обаяния. В добавок к этому он приобрёл солидность, которой так не хватает юношам, и теперь, как и тогда, взоры гренландцев были прикованы к нему. Его лицо озарила улыбка, но затем он стал серьёзен как никогда, и вот что он сказал:

— У кого из нас нет брата, сына или родственника, который живёт по собственному разумению, не обращая внимания на то, одобряют ли его поступки остальные? И в самом деле, каждому виднее, как действовать в том или ином случае, разве нет? Кто из нас ни разу в жизни не ошибался, ведомый страстью или страхом? Неужели хоть один из вас, будучи голодным, ни разу не собрал мимоходом пригоршню ягод на лугу своего соседа? А когда в церковь вашего района приезжает священник, то жители со всей округи приходят и исповедуются ему в своих прегрешениях, и он прощает эти грехи, ведь священникам дано на это право. Если человек признается, что между делом сорвал чужие ягоды, то соседи поймут его, потому что каждый хоть раз делал то же самое. Таким образом, признание своих грехов приводит нас к прощению ближнего, точно такого же грешника. Ибо сам Господь говорил, что мы должны возлюбить грешника, даже если мы ненавидим грехи, так ведь?

Но всем нам хорошо известно, что существуют иные грехи, не такие безобидные, как полакомиться пригоршней ягод. Например — кража ягнёнка или прелюбодеяние с чужой женой, и в этих грехах тоже следует признаваться. И пусть покаяние и кара в этом случае гораздо серьёзнее, но ведь и за эти грехи можно простить, разве не так? А иначе все мы были бы обречены на адские муки и лишились бы надежды на спасение. Признайтесь есть среди нас хоть один человек, который потерял надежду спасти свою бессмертную душу? Приведу другой пример. Всем известно, что гренландцы — большие любители подраться, так ведь? Иногда в драке даже кого-то погибает, и тогда убийцам надлежит признать свой грех и понести наказание, и даже после этого они могут спастись! К тому же никто из нас не может сказать наверняка — кому суждено оказаться на Небесах, а кому гореть в аду, потому что ещё не пришло время, и Христос не явился нам чтобы отделить агнцев от козлищ, верно?
Йон Андрес вёл речь тихим и спокойным голосом, собравшиеся старались не упустить ни единого его слова, которые казались всем правдивыми и справедливыми.

Затем он сказал следующее:
— Вот и у меня был брат, поступки которого я не понимал. Однажды я обошёлся с как с врагом и причинил ему тяжкое увечье. Люди, которые знали его до этого, утверждали, что после полученной травмы он уже никогда не станет прежним человеком. Те люди оказались правы, иногда он терялся и впадал в замешательство, ну а когда я разглядел в том человеке своего брата, то горько сожалел и клял себя за то как дурно с ним тогда обошёлся. В добавок к этому я видел, что брат так и не просил меня, хотя и не отказывал мне ни в чём. Со временем я полюбил своего бывшего врагом, и тогда моё сердце наполнилось горем, ведь я сам видел, как он страдал во время приступов замешательства, когда он не знал, что делать и куда идти. Привычка делать всё по-своему была в нём так сильна, что он всегда поступал наперекор другим. И тем не менее, он прослыл отважным и умелым охотником, он приносил людям немало пользы и обладал такими навыками, которыми уже не может похвастаться никто из нас. Я говорю о Колльгриме Гуннарссоне с Хутора Гуннара из округи Ватнахверфи. У кого из нас нет брата, сына или иного родственника, которого вы устали убеждать действовать разумно, который предпочитает продираться через густой кустарник, вместо того, чтобы пойти по тропе совсем рядом? Кто из нас ни разу не злился и не огорчался, а иногда безнадёжно махал рукой, когда сталкивался с такими упрямцами?

Так уж вышло, что мой брат оступился, возжелав замужнюю исландскую женщину, которая жила какое-то время в одиночестве в Гардаре. О ней поговаривали, что она отличалась тяжёлым нравом, и когда остальные хохотали, она лишь улыбалась, а когда все улыбались, она опускала взгляд, ну а когда все внимательно слушали, она витала в своих думах. Что же необычного в том, что мужчина и женщина, которые предпочитали держаться поодаль от остальных, нашли друг в друге что-то общее, чего остальным не понять? На самом деле мужчине и женщине вообще не нужен повод чтобы сойтись вместе, даже если у остальных это вызывает смех.

Во всяком случае они провели друг с другом не так уж и много времени, потому что их вскоре застали муж той женщины и его товарищи, их разлучили, из-за чего они оба скорбели. Кто знает, может они испытывали ещё большую боль от разлуки, ведь оба привыкли горевать. После чего оскорблённый муж подал иск против моего брата Колльгрима за соблазнение своей жены, хотя гренландцы тем временем посмеивались в бороды, ведь если бы каждый случай прелюбодеяния выносился на тинг, то мы каждый год проводили бы на тинговом лугу по целому месяцу.

Но исландцы увязали этот иск с очень странными обычаями, о которых гренландцы мало что знают, хотя они, как и все христиане, должны помнить о происках Дьявола и его силе. И вот мой брат, с которым едва ли кто-то совладает даже с оружием в руках, оказался здесь, в этом кругу, он стоял в полном замешательстве, подавленный и обречённый. Он вряд ли понимал, что его обвиняют в колдовстве и не знал, как отвечать на вопросы судей, и даже согласился, что если судьи рассуждают об этом, значит так оно и есть. Были ли его слова похожими на речи Дьявола? Неужто человек способен на такое изощрённое коварство — притвориться невеждой и тем самым обречь себя на костёр? Я сам тогда присутствовал на суде и наблюдал собственными глазами, и я увидел в нём не демона и не колдуна. Он даже не походил на человека, а скорее напоминал бездушного зверя, смертельно раненного спотыкающегося медведя, который от боли кивает головой и невидящим взором оглядывается по сторонам в поисках неведомо чего, потому что он всего лишь неразумное животное. Разве Господь не требует от нас быть милосердными со слабыми? Неужели судьи, и я говорю не об исландцев, не заметили боль и смятение на его лице и не решились проявить милосердие для моего брата? Мне кажется что могли, мне казалось это и тогда, да и всё еще кажется.
Йон Андрес замолк и оглянулся кругом, перевёл дыхание и на миг закрыл глаза.

А затем продолжил:
— По законам Гренландии в отсутствии королевского наместника, виновный объявляется вне закона и изгоняется в пустоши, где его могут выследить недруги и сделать с ним всё, что в их силах. Но с моим братом, окажись он изгнанным, никому не совладать, ведь в пустошах он чувствовал себя как дома и там раскрывались все его способности. Разве не стало на каждом столе меньше пищи после убийства Колльгрима Гуннарссона? Или может кто-то из вас уверен, что будущая охота на тюленей окажется удачнее и принесёт ещё больше добычи? Удачная охота на тюленей остались в нашей памяти. Чьё дитя однажды умрёт от голода, всего лишь из-за того, что не хватило одного единственного кусочка мяса, который смог бы добыть Колльгрим Гуннарссон? Никогда мой брат не брал себе больше четверти добычи, что ему удалось забить. Неужели гренландцы настолько богаты, что могут позволить себе лишиться лодки, нескольких стрел, копий, а то и человека? Нет, гренландцы скорее напоминают мне шестерых в четырёхместной лодке, которые видят что лодку вот-вот захлестнёт волной, и в любой момент они пойдут ко дну, в зависимости от того, какой высоты будет следующая волна.

Но эти люди отказались придерживаться законов Гренландии. Кто знает, какими законами они руководствовались? Они всего лишь сказали, что похожие законы действуют везде в северных странах. Мы, гренландцы мало что смыслим в чужих законах. Но, несмотря на это, моего брата всё же увели вон туда, — и он указал рукой по направлению кострища, — и предали смерти в огне. Ни одного гренландца раньше не приговаривали к сожжению на костре. Мне кажется, что все свидетели этой казни надеются, что впредь ни одного гренландца не постигнет такая участь. Я предпочту для себя иную участь — лучше уж замёрзнуть насмерть или сдохнуть от голода, или получить смертельный удар топором по голове. Но мы все хорошо знаем — в конце концов милосердие непременно восторжествовало, когда все убедились бы что гренландцы не в силах собрать достаточно дров для костра. И тогда бы это дьявольское действо потерпело бы неудачу, а моего брата объявили бы вне закона. Но один человек, против которого я заявил свой иск, сказал своим сообщникам: "облейте его тюленьим жиром". Так они и сделали. А когда тюлений жир помог разгореться жаркому пламени, мой брат погиб.
Йон Андрес мрачно глянул в сторону законоговорителя.
— Таким образом я заявляю, что законоговоритель — убийца моего брата, и за это преступление, каким бы необычным бы оно не показалось, его следует объявить вне закона и лишить имущества. В этом случае я не вижу никакой разницы, как если бы законоговоритель подкрался бы к нему в ночной тьме и нанёс смертельный удар топором. Ведь человек может убить другого воспользовавшись силой или умом. И даже законоговоритель может совершить убийство, и его жертва будет мертва в любом случае, а родня убитого будет точно так же убита горем из-за его потери. Итак, я требую следующего приговора для Бьёрна Болласона: лишить его имущества и приговорить к изгнанию за границы поселения, в пустоши, а также лишить его звания законоговорителя и предоставить нам самим определить размере возмещения.
На этом Йон Андрес закончил речь и внимательно оглядел своих сторонников, зрителей и судей, и в конце концов остановил взгляд на Бьёрне Болласоне. Все замерли и притихли.

Настал черёд Бьёрна Болласона ступить в круг, в тот день он нарядился очень богато — вся его одежда пошита из белого вадмала, на груди красовался большой медальон с изображением Святого Олафа Гренландского. Он надел украшения, которые подарили ему исландцы и вообще выглядел горделиво и величественно. На этот раз законоговоритель не смотрел ни на кого, ни на людей, стоящих кругом, ни на Йона Андреса, ни на судей, сначала он взглянул вдаль на фьорд, а потом перевёл взгляд выше, к слонам гор. Свою речь он начал с достоинством:
— Я, Бьёрн Болласон, много лет исполнял обязанности законоговорителя в Гренландии много лет, а до этого мой приёмный отец Хоскульд хорошо разбирался в законах. Никто не припомнит такого случая, чтобы на тинге требовали признать вне закона судью за то, что он соблюдал общепринятые законы. На первый взгляд этот иск можно назвать нелепым, но на самом деле он таит в себе опасность, потому что любое решение судей может быть оспорено любым человеком, если у него есть желание его оспорить, и это всё, что я могу сказать по этому поводу.
И он вышел из круга с таким же гордым видом, с каким вступил туда. Приближалось время вечерней трапезы, и судьи удалились, чтобы вынести решение, и это решение не удивило никого, включая Гуннара и Йона Андреса. Гренландцы собрались плотным кольцом напирая друг на друга, и тогда старший после Бьёрна Болласона судья, уроженец Братталида Бесси Халлстейнссон объявил о том, что иск отклоняется, так как законоговоритель не совершал преступления, а вместо этого наоборот сделал всё, чтобы привести к исполнению вынесенный судом приговор.

Поднялся громкий крик, одни попятились прочь от круга, где заседали судьи, другие же наоборот, подались вперёд от своих шатров, и тогда зрители увидали, что фермеров Хвальсифьорда и Ватнахверфи гораздо больше, чем это казалось ранее, а кроме того, все они вооружены топорами, дубинами и луками со стрелами. Сторонники Бьёрна Болласона из Братталида и Дюрнеса, как и сам Бьёрн с сыновьями, бросились бежать с тингового луга к тому месту, где в первый день тинга было сложено оружие, и похватали всё что попадалось под руку, не разбирая своё это или чужое оружие. Затем они обернулись и дрогнули, потому что на них сразу же обрушились фермеры из Ватнахверфи.

Гуннару Асгейрссону показалось, что все вокруг него закричали, недовольные решением, но затем он понял, что сам орёт во всё горло, посылая проклятия на головы Бьёрна Болласона и его друзей из судей. Если бы кто-то сказал Гуннару, что его волосы загорелись, то он ничуть не удивился бы этому, так жарко пылали в нём гнев и ненависть. Бьёрн Болласон, одетый с головы до ног в белые одеяния вёл себя так высокомерно, что даже не соизволил оглядеть собравшихся, вместо этого законоговоритель залюбовался Эриковым фьордом и горами, возвышающимися за ним. Именно это показное высокомерие и вызвало гнев Гуннара, который вырвался изнутри будто яростный поток талых вод с ледника по весне. Когда к Гуннару подошли его соседи из Ватнахверфи, а это было оговорено в случае вынесения судьями такого решения, ему в руку незаметно сунули топор. Он даже не знал, кто именно это сделал, потому что всё его внимание занимал Бьёрн Болласон, который повернулся, на миг замешкался, и побежал к груде оружия, и тогда Гуннар пустился вслед за ним. И даже в бегущей толпе, когда впереди него и позади бежали люди, Гуннар ни на миг не упускал из вида законоговорителя, причём его ярость и гнев ни на миг не утихали. Наоборот, та ярость, что сейчас распирала его, была ничтожна по сравнению с тем, что он чувствовал в следующий миг, и его единственным желанием было не просто убить Бьёрна Болласона, но заставить его на своей шкуре испытать такую же боль и страдания, что выпали на долю Колльгрима. А ещё все те муки, что пережил сам Гуннар Асгейрссон после смерти сына, когда его изо дня в день выжигала боль и обида. Мог ли Гуннар ударить его так, чтобы тот перед смертью увидал Биргитту Лаврансдоттир с выпущенными кишками, а затем показать ему бездыханное тело жены, лежащее у каменной стены дома с торчащей из груди птичьей стрелой, залитой её кровью? Сумеет ли он заставить законоговорителя услышать рыдания и жутких воплей, которые наполнили его дом, и стояли в ушах целыми днями после возвращения с тингового поля? Гуннару даже не пришлось сообщить жене новость о смерти Колльгрима, потому что она и так всё знала, тут или материнское сердце подсказало или её второе зрение. Она встретила мужа в дверях дома, словно сумасшедшая во власти агонии, при этом ещё сильнее разбитая горем и болью, сгорбленная от болезней. Горевали и остальные, и в первую очередь Элизабет Торольфсдоттир, которая отчаянно рвала на голове волосы. Хельга тихонько рыдала, прижимая к груди младенца. Ну а Йон Андрес, этот добродушный парень, хладнокровно строил планы, просчитывая каждый следующий шаг, приближаясь к этому самому мигу, когда Бьёрн и его сыновья должны быть уничтожены. Увидев величавый поворот головы Бьёрна Болласона, Гуннар представил, что точно также повернув голову, законоговоритель мог сказать: "давайте обольём его тюленьим жиром". Гуннару показалось что огонь внутри разгорелся ещё жарче и пламя не погаснет до тех пор, покуда обезображенное до неузнаваемости тело Бьёрна Болласона не будет лежать на земле, изрубленное на кровавые куски.

Фермеры из Братталида, наспех похватав оружие, стояли неровной рваной линией, и когда преследующие их жители Ватнахверфи врезались в них, то некоторые даже пробежали строй насквозь, оказавшись за их спинами, другие же налетели на противника и остановились. И хотя обороняющихся оказалось меньше числом, они сжимали в руках лучше оружие, ведь все обязаны хотя бы для вида оставить кое-какое оружие перед тинговым полем. Завязался бой, противники кряхтели и охали, раненные вторили глухим ударам оружия.

Поначалу Бьёрн Болласон попятился, он совсем не ожидал, что дело дойдёт до драки и растерялся. Он так располнел, кушая вдоволь мяса дома в Соларфелле, что после пробежки от круга, где заседали судьи, до сложенного в кучу оружия у него закружилась голова я и перехватило дыхание. А затем он вдруг очутился на коленях. Кто-то пнул его в голову, так что он упал лицом в землю. Бьёрн Болласон очень удивился этому, так как ничего подобного с ним раньше не случалось, ему даже не пришло в голову тихо лежать, притворившись мёртвым. Вместо этого он попытался встать и взглянуть на того, кто осмелился ударить такого влиятельного и удачливого человека. Но как только он поднялся на колени, то сначала ощутил скользящий удар дубины по плечу, а затем на спину обрушился ещё один удар. По телу законоговорителя растеклась резкая пронзительная боль, которая снова прижала его земле, но он упрямо силился перевернуться чтобы увидеть своего обидчика. Но он не успел. Чья-то рука схватила его за волосы, и вот он оказался на спине, увидев перед собой лицо Йона Андреса Эрлендссона, а за ним Гуннара Асгейрссона, и этот образ стал последним в его жизни. Оба обрушили свои топоры на его голову с такой силой, что невозможно сказать точно, кто именно нанёс смертельный удар, ведь это тоже было частью замысла Йона Андреса Эрлендссона.

Помимо Бьёрна Болласона на поле битвы полегли две его сыновей — Сигурд и Хоскульд, а третьего, Ами, унесли со смертельной раной. Ещё одного фермера из Братталида насмерть поразила стрела, а другой фермер из Дюрнеса лишился глаза. Со стороны нападавших на месте погиб парень по имени Карл — младший сын вдовы Ульфхильд из Мосфелла. Ещё одного парня из Ватнахверфи ранили топором в бедро и он умер к Рождеству. Многие отделались синяками, порезами и другими серьёзными увечьями, так что с трудом оправились от этой битвы. На этом тинг закончился, остальные иски остались без рассмотрения, так как судьи спешно разъехались по своим фермам, их отъезд больше напоминал бегство. Никто из них не знал, как после учинённого кровопролития вернуть жизнь в привычное русло .

Гуннар и Йон Андрес благополучно вернулись в Ватнахверфи невредимыми, и многие соглашались с тем, что их действия спровоцировали. Их не стали слишком сурово обвинять в произошедшем, ведь мужчины должны мстить за причинённые им обиды, если конечно, у них хватает сил и решимости для мести. А если те, кому они отомстили, слишком слабы, чтобы отплатить им тем же, это означает что справедливость восторжествовала.

Вечером того же дня, когда состоялось сражение, преподобный Полл Халльвардссон сидел на своём привычном месте в соборе, вглядываясь в треснувшее лицо Господа на распятии над алтарём. Никто не позаботился принести ему масляную лампу на тюленьем жире, поэтому внутри было довольно темно. Он моча сидел, когда двери распахнулась и в собор вбежали преподобный Эйндриди и провидец Лар, оба выглядели очень взбудораженными. Они остановились и стали оглядываться, пытаясь разглядеть во тьме преподобного Полла Халльвардссона. Наконец старый священник подал голос, преподобный Эйндриди направился к нему и тяжело дыша, рассказал ему новости о побоище, что произошло в Братталиде. Преподобный Полл Халльвардссон выслушал его, а затем спокойно произнёс:
— Воистину, это печальные вести. Мне нужно встать, я пойду к себе в келью и поразмышляю обо всё этом.
Он протянул руку дабы преподобный Эйндриди помог ему подняться и подал костыли, на которые он опирался при ходьбе, но вдруг старый священник издал громкий стон и повалился вперёд. Преподобный Эйндриди не сумел удержать его, и старик ударился головой о скамью. Вскоре преподобный Полл Халльвардссон умер и все согласились, что хотя преподобный Эйндриди не проводил над ним последних обрядов, но старый священник наверняка молился перед смертью и этим обеспечил себе место на небесах. Так заявил провидец Лар. После чего люди посчитали преподобного Полла Халльвардссона ещё одной жертвой битвы в Братталиде, поскольку, по их словам, сердце старика не вынесло этих ужасных новостей. Никто и не пытался доказать обратное.

***
Однажды летним днём вскоре после сражения Гуннар сидел на живописном склоне холма рядом с Хутором Гуннара, а Маргрет прогуливалась перед ним туда и обратно с веретеном в руках, суча нить. Он наблюдал как её веретено вращалось и опускалось когда она шла в одну сторону. Когда Маргрет шла обратно, она наматывала пряжу, и ему показалось что её веретено и всё удлиняющаяся нить будто бы околдовали его. Гуннар спросил, чего ни разу не спрашивал у сестры:
— Как люди утоляют свои страсти?
Он невинно посмотрел Маргрет в глаза, будто бы он снова маленький мальчик и только что спросил старшую сестру как делать масло или откуда Господь знает, кто хороший человек, а кто дурной. Гуннар спросил это с такой непосредственностью, хотя и прожил долгую и греховную жизнь. Маргрет остановилась, взглянула на него сверху вниз и сказала:
— Мне кажется многим это не удаётся.
Гуннар не раздумывая согласился с ней, но всё же спросил:
— И что же происходит потом?
Маргрет снова остановилась, посмотрела на него сверху и ответила:
— Конечно же все мы умрём, если не от этой, так от другой страсти.

Неожиданно Гуннар спросил:
— А ты когда-нибудь думала о путешествиях нашего отца в Норвегию и Исландию? Ведь люди в других странах живут совсем не так, как гренландцы.

— Когда я жила вместе с исландцами, Снорри Торфасон любил повторять, что все гренландцы грешат унынием, воображая что они живут хуже всех, пока не услышат новостей о других народах, после чего впадают в грех гордыни, начиная считать себя лучше остальных.

— Когда я нанёс смертельный удар Бьёрну Болласону, мне показалось что ничего особенного не произошло, ведь это заняло всего миг. И мне не удалось утолить своей страсти. Это убийство видится мне таким же пустяком, будто сучок, за который зацепилась моя рубаха. Но вместо того, чтобы освободиться и позабыть о том маленьком сучке, каждая мысль и поступок так и тянут меня обратно, так что рано или поздно этот сучок убьёт меня.

— Сторонники законоговорителя обрадуются твоим словам, поскольку очень боятся возмездия.
И Маргрет принялась, как и прежде неторопливо расхаживать туда и сюда, всё также размеренно крутить веретено и наматывать на него нить, а Гуннар по-прежнему завороженно наблюдал за сестрой. Солнце так же ярко освещало домашний луг, как и на протяжении пятисот лет начиная со времён Эрика Рыжего и самого первого Гуннара, который построил здесь дом, первым огородил этот самый луг и начал удобрять его навозом своих овец, коров и лошадей. Вдруг Гуннар спросил:
— Сестра, скажи мне, чего ты хочешь в этом мире?
Маргрет ответила:
— Мне всегда казалось что я рано или поздно превращусь в камень. Когда я была молода, то думала что именно так люди стареют и в итоге умирают, их плоть постепенно усыхает и твердеет. Старик неподвижно лежит в спальной нише, а потом его тело выносят на улицу и зарывают в сугроб чтобы похоронить по весне. Теперь же мне стало казаться, что с каждым годом моя плоть наливается жизнью, и поэтому я никогда не окаменею. А больше всего я деле боюсь лишь одного, что смерть — это и не смерть вовсе, а вечная жизнь.
Она умолкла и продолжила шагать и крутить веретено. Вскоре подошла Йоанна и позвала на вечернюю трапезу.

Во время осенней охоты на тюленей и весь остаток осени гренландцы горячо обсуждали и спорили о том кто теперь станет новым законоговорителем. Либо законоговорителя больше не будет, так как Бьёрн Болласон не подумал обучить законам кого-то другого кроме Сигурда Бьёрнссона, который погиб вместе со своим отцом в Братталиде. Фермеры объясняли беспечность законоговорителя тем, что Бьёрн возомнил себя баловнем удачи, и поэтому не задумывался о смерти, как все остальные. А возможно, поговаривали другие, он ещё не осознал этой необходимости, так как у Бьёрна Болласона в жизни было немало других интересов, кроме как корпеть над законами. И вправду, различные увеселения, которые то и дело устраивались в Соларфелле, особенно в те годы, когда там гостили исландцы, отнимали большую часть времени законоговорителя. К тому же про самого Бьёрна Болласона можно было сказать, что он сам не очень-то хорошо знал законы, поскольку до него законы зачитывались на тинге три дня, а он оглашал их всего за день.

Другие полагали, что всё это было неважно, так как дела, которые разбирались на тинге, с таким же успехом можно было решать у себя в округе, либо обратиться к влиятельных людям своего района. Да, при этом время от времени случались драки, но ведь такое же побоище произошло на тинге в присутствие Бьёрна Болласона. Да, дело решилось в его пользу, и что из этого вышло? Законоговоритель убит, за его смерть отомстить некому, так как его сводные братья так и не вымолвили по этому поводу ни слова за всё лето, хотя Сигни переехала жить к ним. Поездка на тинг в последние годы стала казаться фермерам слишком уж хлопотным делом, так как на фермах и без того осталось мало мужчин, которые не могли оставить работу даже на день. В старые времена тинг продолжался целых семь дней или даже больше, покуда не зачитают все законы и не разберут все дела. Ну а теперь многим стало казаться, что только ты поставил свой шатёр на тинговом лугу, глядишь, а его уже пора убирать. Гренландцы рассуждали об этом всю осень и зиму, причем дальше разговоров дело не продвинулось, никто не предпринял никаких действий и не занял должность законоговорителя, ни преподобный Эйндриди, ни остальные. Хотя все понимали, что никто из гренландцев уже не помнит законов, поэтому не ждали друг от друга, что кто-то пожелает стать новым законоговорителем. В случае чего всегда можно посоветоваться с преподобным Эйндриди, ведь гренландцы всё равно то и дело приезжали в Гардар. Некоторые старики припоминали времена епископа и преподобного Йона, когда мало кто из фермеров приезжал на тинг. Времена приходят и уходят, а мужчины всегда найдут способ уладить свои разногласия, и так будет всегда. Прошла зима, наступила весна, а с ней и весенняя охота на тюленей. К тому времени с тингом так ничего и не решили, сошлись лишь в одном, что если когда-нибудь тинг снова возобновится, то его следует проводить не в Братталиде, а снова в Гардаре. И хотя в этом году тинг не проводился, несколько фермеров всё же приехали в Гардар в привычное тинговое время и потолковали с преподобным Эйндриди Андрессоном о своих делах. Священник принял их, а затем посоветовался с провидцем Ларом, который к тому времени оставил Асхильд и маленькую Тоту. Лар поселился в Гардаре, заняв бывшую келью преподобного Одуна и вёл уединённую монашескую жизнь.

Многие гренландцы в год после битвы на тинговом лугу в Братталиде посчитали что на их земле воцарился в некотором смысле мир, ведь охота принесла много добычи, зима выдалась снежно и холодной, а это означало благоприятные условия для путешествий. Наступило довольно тёплое и влажное лето, так что на каждом лугу заготовили вдоволь сена. Овец перегнали с высокогорных пастбищ на равнинные, коров заперли в хлевах, так что у фермером осталось немного забот: прогуляться от стола к спальной нише, от дома до амбара, от ткацкого станка к маслобойне, поставить силки на куропаток да забить к зиме лишних овец. Так что после сожжения Колльгрима Гуннарссона и убийства Бьёрна Болласона жизнь ничуть не изменилась.

Но провидцу Лару казалось, что жизнь меняется, и изменится к лучшему, если найдётся человек, что встанет на борьбу со злом и подготовит гренландцев к неизбежной встрече с Господом. Однажды в начале зимы, в день памяти Святого Николая провидец Лар пришёл в собор и стоял там почти ни о чём не думая. Вдруг он почувствовал как холод от каменных плит пола поднимается по его ногам. Дрожь охватила его икры, бёдра и торс, и Лар ощутил Его присутствие за спиной, но он не смел оглянуться, пока ему не позволят. Наконец холод подчинил всё его тело, Лар взглянул на расколотое распятие и прошептал:
— Господь, дай мне сил не отвернуться от Тебя, — он обычно повторял эти слова в моменты смятения, а затем упал на каменные плиты, что тоже делал не раз.

И вот к нему приблизился незнакомец в простом рубище из грубого вадмала, на его лицо падала тень, так что Лар не узнал его. Тот человек сказал:
— Перед тобой я, Лазарь, воскресший из мёртвых, и я твой предтеча здесь. Я принёс тебе не свет, но тьму, ибо воистину, Лар, скоро эту землю покроет такая тьма, какой люди не видывали глубоко за полночь зимой в запертом коровьем хлеву. И эта тьма, что я несу, подобна ослепительному свету во мраке.
Затем Лазарь приложил палец ко лбу Лара и из пальца хлынул поток тьмы, который наполнил каждую частицу тела провидца.

Лазарь явился Лару после утренней трапезы, после чего провидец пролежал без чувств на каменном полу собора весь остаток дня, пока наконец его не заметили две работницы, они осторожно приблизились к распростёртому на камнях Лару. Женщины попытались привести его в чувство, Лар очнулся и сел, провёл ладонями по лицу, выглядел он очень бледно и болезненно. Заметив рядом работниц, он сказал:
— Да уж, сегодня я заблудился, — и как обычно улыбнулся, ведь он всегда был обходителен и приветлив с людьми, за это его многие и любили, несмотря на его странные речи. Затем он встал на колени и сказал, что самое время помолиться. Работницы тоже преклонили колени и все трое прочитали краткую молитву. После этого женщины вышли из собора, а Лар решил разыскать преподобного Эйндриди и сообщить, что у него есть новое послание людям. Тем временем преподобный Эйндриди обходил конное пастбище, Лар заметил священника и бегом бросился к нему.

До того, как стать провидцем, Лар работал скотником в округе Братталида и весьма преуспел в этом деле. Его исключительные навыки управляться со скотом позволили ему после великого голода отказаться от работы на других и обзавестись собственной фермой. Прослыв провидцем, Лар не позабыл своего прежнего ремесла, поэтому преподобный Эйндриди с радостью принял Лара и позволил ему поселился в Гардаре, так как сам священник ничего не смыслил в скотном хозяйстве. На самом деле преподобный Эйндриди ценил Лара не только за обширные познания в хозяйстве. Не обязательно назначить Лара священником, достаточно сделать из него верного союзника церкви, ведь такие неудобные речи, которые Лар произносил раньше, например во время знаменитой службы преподобного Полла Халльвардссона, больше не повторялись. Так что преподобный Эйндриди не боялся, что его проповедь кто-то прервёт. А ещё Лар перестал проводить свои скромные застольные службы, которые привычно устраивал на своей ферме в течение нескольких лет. И тем не менее, гренландцы всё же нуждались в Ларе, они приезжали в Гардар чтобы наедине переговорить с ним в соборе. Неважно о чём они беседовали, ведь сверху на них взирал сам Господь и лики святых, а рядом хранились мощи Святого Олафа, и это означало, что мысли прихожан не должны свернуть в опасное русло, именно так считал преподобный Эйндриди. Он был уверен, что святые места испускают особые невидимые лучи, которые очищают разум людей от дурных мыслей и помогают им найти путь к чистой истинной вере. Ведь именно к такой вере тянутся людские души. Он уже не помнил, кто рассказал ему об этой чудодейственной святой силе, может преподобный Полл Халльвардссон, а может кто-то другой. В тот день неожиданно захромала лошадь, так что священник послал работниц на поиски Лара. Тот явился, осмотрел лошадь и заявил, что её ударили копытом во время драке на пастбище. Ничего страшного, кость не сломана, и это прозвучало очень обнадеживающе. Но ни в тот день, ни в последующие Лар так никому не рассказал о явлении Лазаря и его последствиях. Ему казалось, что Лазарь ещё не раз явится к нему и вряд ли оставит его в покое.

Вскоре после этого случая ближе к Рождеству из Ватнахверфи пришла новость о том, что в одной из заброшенных ферм в Альптафьорде обнаружили тело Офейга Торкельссона. Судя по всему, этот дьявол умер от голода не так давно, так как его тело выглядело крайне истощённым: плоть иссохла, а кожа туго обтягивала кости. Люди удивлялись, каким здоровяком он был раньше и пришли в выводу, что не иначе как сам Сатана высосал его плоть без остатка, оставив лишь некое подобие человеческой оболочки. Но всё же Офейг умер и фермеры вздохнули с облегчением, ведь больше не придётся со страхом ждать его появления или неожиданной встречи с ним. Скегги Торкельссон, который и привёз эту весточку, учтиво попросил преподобного Эйндриди Андрессона и преподобного Андреса Эйндридасона отправиться вместе с ним на Хутор Хестура и провести надлежащие обряды, чтобы защитить дом, его обитателей, всю округу и всех местных жителей от зловредного призрака Офейга. Вскоре после Крещения преподобный Андрес отправился на лыжах вместе с несколькими работниками на Хутор Хестура.

Преподобный Андрес возмужал и превратился в статного и благообразного юношу, к тому же он хорошо знал, с каким интересом на него заглядываются молодые девушки. Они старались исповедоваться лишь ему и не упускали случая заговорить с молодым священником, а то и прогуливаться с ним и, будто бы невзначай, прикоснуться к его рукаву. Гренландцы по-доброму посмеивались над парнем и называли его священником "старой закалки", сравнивая его с преподобным Николаем, который хотя и прожил со своей "женой" при церкви Ундир Хёфди шестьдесят или даже сто зим, но не всегда хранил ей верность. Все понимали, что даже от таких священников есть некоторая польза, так что люди не осуждали весьма вольное поведение преподобного Андреса.

К тому времени Торкель Геллисон совсем одряхлел и сгорбился, он уже мало что слышал и почти не вставал с постели, но Хутор Хестура продолжали считать обширной и преуспевающей фермой. Дом Торкеля был достаточно велик чтобы его сыновья — Скегги, Ингольф и Огмунд жили там вместе с жёнами и детьми. А так как у Торкеля уже подросли несколько внучек на выданье, то преподобный Андрес с удовольствием отправился на Хутор Хестура. Молодого священника встретили как дорогого гостя и вечером устроили пир, на котором было немало угощений и разговоров. Рано утром Скегги Торкельссон встал и разбудил преподобного Андреса со словами:
— А теперь, священник, дело за тобой, ты должен как следует постараться и похоронить моего братца, чтобы он уже смог подняться из могилы. Ибо если кому и захочется восстать из мёртвых, так это нашему Офейгу.

Иссохшее тело Офейга завернули в куски вадамала и хранили в пустом амбаре, а так как земля промёрзла то решили не ждать весны, а сложить из камней пирамиду, которая по большей части уже была готова. Всё что требовалось от преподобного Андреса — прочитать нужные молитвы, затем мертвеца уложат внутрь и завалят такими тяжёлыми камнями, что даже Офейгу не под силу сдвинуть их. Преподобный Андрес облачился в праздничные одеяния: надел ризу и шапочку, а затем со скорбным видом провёл обычный похоронный обряд. Он закончил и оглянулся по сторонам, ожидая, что мужчины примутся таскать камни чтобы завершить пирамиду, но вместо этого все нетерпеливо поглядывали на священника. Скегги одобрительно кивнул ему, побуждая священника сказать что-то ещё, и тогда преподобный Андрес понял, что все ждут от него чего-то ещё, но не понимал, чего именно. Священник лучезарно улыбнулся, но Скегги нахмурился и сказал:
— Ты что же, не собираешься избавить нас от злого духа? Мы не на шутку опасаемся, что греховная душа нашего братца Офейга не оставит нас и будет продолжать донимать обитателей этого дома. Ты должен сказать правильные слова чтобы этого не случилось.
Преподобный Андрес вконец растерялся, он стоял и продолжал глупо улыбаться. Скегги повернулся к Ингольфу и прошептал ему на ухо:
— Парень совсем не знает, что от него хотят, зря мы его пригласили.
Ингольф что-то ответил брату и направился к дому.

Тем временем домочадцы всё также стояли вокруг пирамиды и ждали чего-то необычного, так что преподобный Андрес почувствовал себя очень неловко. Вскоре вернулся Ингольф, он вёл под руку сгорбленную и слепую старуху. Когда они оказались в круг собравшихся, Ингольф сказал преподобному Андресу:
— Это наша родственница Боргхильд, двоюродная сестра моей матери. И пускай её голос слаб и охрип, но если ты прислушаешься как следует, она прошепчет тебе нужные слова, а когда ты повторишь их вслух, считай что дело сделано. Старуху подвели вплотную к преподобному Андресу, он сморщился и отвернулся, ведь она была очень стара и от неё несло мочой. Боргхильд хрипло заговорила, преподобный Андрес слушал её очень внимательно и вторил ей:
— Господь, выслушай нашу мольбу. Мы отдаём Тебе нашего сына Офейга, который много грешил в своей жизни. Его грехам нет числа, так что его плоть стала логовом приспешников Дьявола. Мы просим Тебя забрать его отсюда навечно, чтобы он оставил нас, ведь мы Твои верные слуги. Укрой его землёй и тяжкими камнями и водами морскими и всем тем, что Ты в своей великой мудрости решишь возложить на него.
Преподобный Андрес произнёс эти слова вслух, Скегги подал ему горсть земли и священник бросил её на тело Офейга, затем ему подали камень и преподобный Андрес послушно бросил камень, после чего все перекрестились и Торкельссоны стали заваливать мертвеца камнями, а остальные вернулись в дом.

Преподобный Андрес не придал большого значения этой церемонии и остался у Торкелльссонов ещё на две ночи, он остался доволен их гостеприимством и пообещал навестить южные районы Ватнахверфи по церковным делам во время Великого Поста. Преподобный Андрес вернулся в Гардар и однажды вечером, сидя за столом вместе со своим отцом и провидцем Ларом решил немного развлечь их, и рассказал им историю о той старухе и повторил её слова о земле, камнях и воде. Преподобный Эйндриди что-то пробурчал в ответ и продолжи трапезу, но Лар вдруг поднял взгляд, оглянулся и попросил молодого священника повторить слово в слово то, что он им сейчас сказал, и преподобный Андрес повторил. После чего Лар замолчал и за весь вечер больше не вымолвил ни слова.

Спустя некоторое время, уже по весне, в южной части Ватнахверфи произошло ещё одно событие, которое привлекло внимание Лара, и вот что там случилось. На Хутор Хестура привели корову, чтобы повязать её с тамошним быком, а затем вернули владельцу. Та корова разродилась телёнком с пятью ногами и тремя глазами, а ещё выяснилось, что у телёнка растёт вторая голова рядом с первой. Телёнок как ни в чём ни бывало прожил несколько дней и вёл себя как все новорожденные телята, пока фермер не решил, что это не к добру и зарезал его. И действительно, появление на свет такого необычного создания не прошло без последствий, потому что как только телёнка зарезали, корова вскоре заболела и издохла. Фермер был немало раздосадован потерей обоих животных, ведь это была его лучшая молочная корова. И тогда местные жители стали распускать сплетни, что с любым фермером может приключиться такая беда, если кто-то вздумает повязать свою корову с быком с Хутора Хестура. Что касается быка, он выглядел многообещающе, совсем недавно бык достиг зрелости, так что тот уродец с двумя головами стал первым телёнком от него. Можно отвести корову на вязку на Хутор Кетиля или на другую богатую ферму в Ватнахверфи, или даже отвезти корову на лодке в Гардар и повязать с местными быками, которые по праву считались самыми лучшими в Гренландии. Эти разговоры не прекращались, а тем временем подходила пора вязки коров, и фермеры терзались сомнениями. Торкельссоны потешались над ними, отпуская шутки про своего быка, дескать что в первый год он произвел полтора телёнка на корову, так что в этом году каждая корова без сомнения отелится двойней, так что скоро все разбогатеют. Но потом эти разговоры поутихли, и каждый фермер сам принимал решение о том, услугами чьего быка лучше воспользоваться.

Примерно в то же время Лара снова нашли лежащим без чувств, на этот раз на лужайке прямо перед собором, а после того, как он пришёл в себя, то наконец-то решился переговорить с глазу на глаз с преподобным Эйндриди. Лар поведал священнику о том как к нему явился Святой Лазарь и говорил с ним. Лар посетовал, что Лазарь наполнил его мраком греха, который вскоре будет обнаружится среди гренландцев, и он не сомневается, что грех — это тот самый случай с быком в Ватнахверфи. Преподобный Эйндриди толковал с Ларом всю ночь, пытаясь понять, что всё это означает, а наутро вызвали преподобного Андреса и вновь попросили его повторить слова, которые ему нашептала старуха. Они подробно расспросили молодого священника что именно он сделал с землей, камнем, водой и телом Офейга Торкельссона. После чего преподобный Эйндриди и Лар сошлись во мнении, что святой Лазарь имел в виду ту старуху, Боргхильд Финкельсдоттир, которая на самом деле — ведьма, ведь не зря поговаривали, что она нянчила Офейга Торкельссона. Она хорошо знала этот обряд, а кроме того, жители Хутора Хестура породнились с обитателям Хутора Гуннара, которые породили на свет другого ведуна — Колльгрима Гуннарссона. Вот поэтому бык с Хутора Хестура проклят.

Лар убедил в этом преподобного Эйндриди в своей привычной кроткой манере, точно также он рассказывал о своих видениях в прошлом. В конце концов преподобный Эйндриди взглянул на него и сказал:
— Божьи люди не должны колебаться если дело касается колдовства, все знают что я простой и суровый священник. Надо действовать, ну а Господь сам позаботится о наказании.
Вскоре они отправили посланника на Хутор Хестура с просьбой прислать в Гардар старую Боргхильд Финкельсдоттир. Получив это сообщение, Скегги Торкельссон велел передать, что сейчас не самое подходящее время для путешествий через фьорд, так как лёд ещё слишком тонкий. Когда встанет прочный лёд, то женщина всё равно не сможет перейти фьорд на лыжах, потому что слишком стара, а Скегги с братьями не видят веской причины везти её на санях. В конце концов Скегги заверил посланника, что сам привезёт старуху в Гардар на своей лодке, когда весной фьорд очистится ото льда.

Услыхав это, преподобный Эйндриди не на шутку разгневался, так как услышал в ответе Скегги неприкрытое неуважение к себе и отправил ему ещё одно сообщение о том, что сам Скегги немедленно должен привезти женщину в Гардар, так как её душе грозит великая опасность. Получив это сообщение, Скегги отослал посланника без ответа, поэтому преподобный Эйндриди стал поджидать приезда Скегги со дня на день, но зима прошла, а тот так и не явился. Преподобный Эйндриди не мог унять гнева, он лишний раз убедился, что все жители Ватнахверфи, и особенно друзья Гуннара с Хутора Гуннара и Йона Андреса Эрлендссона с Хутора Кетиля очень упрямы и своенравны, чем подвергают свои души большой опасности. Всем хорошо известно, что душу можно спасти даже через убийство плоти, ведь душа всецело принадлежит Господу, а Он радеет за своё имущество.

За зиму Святой Лазарь являлся Лару ещё дважды и каждый раз давил на Лару всё сильнее, убеждая его, какая невообразимая тьма сгущается над гренландцами, и эти бедствия невозможно предотвратить если не принять суровых мер. Весной Лазарь посещал его ещё пару раз, после чего Лар начал по секрету рассказывать о своих встречах со святым с паломниками, которые приходили в Гардар и искали с ним встречи. Гренландцы обсуждали его прошлые видения Иисуса, Девы Марии и архангела Гавриила свободно, не таясь, но теперь они побаивались пересказывать то, что слышали от него сейчас, ведь Лар всё чаще поминал Торкельссонов и Боргхильд Финкельсдоттир. О ней давно ходила недобрая слава, ведь как говорят гренландцы, люди болтают о том, о чём думают, и не могут прожить без пересудов словно без пищи .

В конце зимы накануне дня Святого Иосифа старуха умерла. Скегги отправил преподобному Эйндриди весточку об этом, а также велел передать, что, по его мнению, на этом их разногласия закончены. В ответ преподобный Эйндриди отправил Скегги посланника с сообщением о том, что Скегги слишком высокомерен по отношению к Господу и поэтому, возможно он, а может быть кто-то из его братьев, поплатятся за это. Скегги ответил посланнику, что на Хуторе Хестура достаточно и оружия, и мужчин, готовых им воспользоваться. Так что отношения между Хутором Хестура и Гардаром испортились окончательно.

На Хуторе Кетиля Хельга Гуннарсдоттир готовилась к новым родам. Битва на тинге, что случилась тремя годами ранее, сильно повлияла на неё, она поняла, что жёнам лучше унять гордыню и обиды, а также довериться воле своих мужей, тем более что в Гренландии не раз случалось, что мужей привози домой мёртвыми. Йон Андрес тоже почувствовал облегчение от того, что ему теперь нечего скрывать от жены. Хельга снова обратила на него свой задумчивый взгляд, и он тут же ответил ей взаимностью, так что все эти годы они прожили в согласии и относились друг к другу с большой нежностью. Беременность Хельги протекала не так уж и гладко, по крайней мере не хуже чем у остальных. Маргрет Асгейрсдоттир каждый день навещала её и приносила особые кушанья и напитки. Йоанна помогала по хозяйству, присматривая за Гуннхильд и маленькой Унн. Хельге казалось, что в этот раз непременно родится мальчик, и поэтому она чувствовала себя счастливой.

Однажды Хельга отдыхала в своей спальной нише, домочадцы занимались своими делами либо на улице либо в других комнатах. В комнате послышались мужские шаги и Хельга обрадовалась появлению Йона Андреса, о котором она только что подумала. Она села и выглянула из спальной ниши, и действительно в комнате спиной к ней стоял мужчина, но вместо овчины, которую обычно носил Йон Андрес, она заметила на его плечах великолепный серебристый лисий мех. А когда незнакомец обернулся, то она узнала в нём Колльгрима, у брата на лице играла хорошо знакомая ей же печальная улыбка, которую он часто дарил ей в те годы, когда они поселились на Хуторе Гуннара и она была ещё незамужней девушкой. В тот миг Хельге показалось, что она всегда всецело принадлежала брату, и он нехотя иногда одалживал её другим. Когда через некоторое время к ней пришла Маргрет Асгейрсдоттир, Хельга рассказала ей о своём видении. Маргрет ничего ей не ответила, но они обе поняли, что это означает. Так и случилось, Хельга Гуннарсдоттир умерла при родах. Младенец, которого назвали Колльгримом, ненадолго пережил свою мать. Хельгу похоронили возле северной стены церкви Ундир Хёфди рядом с могилой её бабки Хельги Ингвадоттир, неподалёку от могил Хаука Гуннарссона и Асгейра Гуннарссона и их родни. Она умерла в возрасте тридцати восьми лет. После её смерти Йоанна решила остаться на Хуторе Кетиля чтобы позаботиться о Гуннхильд и Унн, хотя она была с девочками больше сурова, чем нежна, но тем не менее племянницы очень привязались к ней.

В этом году тинг снова не состоялся, хотя во время весенней охоты на тюленей ходили разговоры о том, чтобы всё же собраться на тинг. В этом случае гренландцам пришлось бы составить новый свод законов, который предстояло выучить новому законоговорителю, так что фермеры посчитали эту затею довольно хлопотной и бесполезной, поскольку многие и так хорошо знали что можно делать, а чего нельзя. К тому же всегда можно съездить в Гардар и посоветоваться
с преподобным Эйндриди и провидцем Ларом, ведь Гардар находился в центре поселения, а до лежащего на отшибе Братталида путь неблизкий. Гренландцы так и делали, заодно фермеры привозили своих овец и коров, чтобы повязать их с баранами и быками из Гардара. На весенней охоте ходило немало сплетен о ссоре Скегги Торкельссона и преподобного Эйндриди, кое-кто считал, что священник спровоцировал Скегги, а другие утверждали, что парень и вправду прослыл упрямцем и гордецом, который вырос на богатой отцовской ферме считал себя выше соседей и относился к ним высокомерно.

Последующим летом, накануне дня святой Маргариты, Лару вновь явился святой Лазарь, после чего Лар провёл в беспамятстве весь день и ночь, и его никак не удавалось привести в чувства. В этот раз он рухнул на пол на кухне, когда разговаривал с кухаркой, и всё это время он пролежал там же, так как преподобный Эйндриди не велел трогать его. Лар лежал на полу словно мертвец, время от времени кухарка подносила к его ноздрям смоченные пальцы, чтобы проверить, дышит ли он. Когда он в конце концов очнулся, то все заметили, что на этот раз он ослаб и выглядел гораздо хуже, чем в прошлый раз. Весь последующий день он едва держался на ногах, а его лицо побелело словно вычесанная овечья шерсть. Когда преподобный Эйндриди стал расспрашивать Лара о его новом видении, провидец попытался что-то сказать, но священник мало что понял из его речи. Наконец преподобный Эйндриди сказал:
— Лар, друг мой, я вижу, что Лазарь очень уж суров с тобой. Терпи, ведь это также означает что лишь у тебя одного достаточно сил, чтобы слушать его.
И Лар в ответ кивнул, потому что сам склонялся к этой мысли.

На следующий день в Гардар из Братталида приехала женщина по имени Гунндис, она была одной из первых последовательниц Лара. Она шила и починяла его одежду, много раз присутствовала на его застольных службах и хорошо помнила многие из его прежних видений, и могла повторить их почти теми же словами, что и сам Лар. Он обрадовался её приезду, и Гунндис долго разговаривала с ним наедине. В конце концов он убедился в неотвратимости пророчества, что посетило его днём ранее, о том, что "север станет югом, восток — западом, а зло восстанет со всех сторон словно волны над утлой лодкой".

Гунндис поведала Лару, что в Братталиде происходят странные вещи — муж и жена с одной фермы наслали проклятие на скотину своих соседей, так что животные дохли один за другим, а их собственная скотина не пострадала. Они поссорились со своими соседями из-за границ пастбищ, и всеми способами пытались расширить свои земли за счёт соседей, и в этот раз решили испробовать колдовство. Сама Гунндис жила довольно далеко от их фермы, но дочка её двоюродного брата жила на одной из пострадавших от падежа скота ферм, и поэтому решила обратиться к Гунндис и просить через неё о заступничестве перед провидцем Ларом. Тот заверил Гунндис что ожидал чего-то подобного, и рассказал ей по секрету о последнем явлении Святого Лазаря, а затем отослал её обратно. Нельзя утверждать, что по возвращению в Братталид Гунндис держала язык за зубами, хотя она предупреждала всех, кому рассказывала о своей беседе с Ларом, лишний раз не болтать об этом.

Тем же летом до провидца Лара дошла весть о том, что на юге Ватнахверфи разразилась сильная гроза, во время которой в быка, что пасся на лугу Хутора Хестура, ударила молния. Это событие показалось Лару настолько очевидным доказательством, что он отправил Скегги Торкельссону весточку: "твоя гордыня доведёт тебя до гибели, и твой язык будет свидетельствовать против тебя". Скегги ничего не ответил Лару, лето закончилось спокойно, разве что в Гардар вызвали мужчину и женщину из Братталида, которых обвинили в том, что они наслали хворь на овец и коров своих соседей. Эти две признались и повинились, так что им позволили вернуться домой. Вернувшись, они снова взялись за старое, так как падёж соседского скота продолжался. Преподобный Эйндриди и Лар не раз обсуждали что им предпринять дальше, но в итоге ни о чём не договорились. Гренландцы с интересом обсуждали эти события во время осенней охоты на тюленей.

В конце лета в Гардар приехала Асхильд вместе с маленькой Тотой. Девушке уже исполнилось семнадцать зим, но её по-прежнему называли маленькой Тотой. Асхильд жила на принадлежащем ей Хуторе Лара, который располагался между Братталидом и Соларфеллом, и вела хозяйство вместе с мужчиной по имени Герд, причём жили они не в браке. Лар очень обрадовался, увидев Асхильд и расцеловал её в обе щеки, назвав это "поцелуем бесконечной добродетели". Он заверил её что ни разу не тосковал о ней, как плоть тоскует о плоти, но порой ему не хватало присутствия рядом её светлой и чистой души. Асхильд ответила, что тоже самое она может сказать и про себя, и они оба вспомнили, как хорошо им жилось на Хуторе Лара, когда после его первых видений люди начали приходить к нему, и вкушали вместе с ним пищу и слушали речи о его видениях. Асхильд намекнула, что могла бы время от времени приезжать в Гардар на паломничество и помогать по хозяйству, а заодно навещать Лара, но решительно отказал ей. А затем они заговорили об истинной цели её приезда.

Асхильд поделилась своими страхами, она сообщила, что в последнее время часто испытывает страх и беспокойство, ей очень не хватает того умиротворения, которое пребывало в её душе, когда она жила вместе с Ларом. Она сказала что отчётливо предчувствует скорое появление сил зла. Приспешники дьявола уже вступили в наш мир их вторжение началось после сожжения Колльгрима Гуннарссона. Лар перебил её и сказал:
— Никому не ведомо, куда подевались все эти демоны, что населяли его грешное тело, хотя многие наблюдали за сожжением.
Асхильд кивнула. В ту ночь её посетило видение — светящийся пузырь, который плыл вниз по водам Эрикова фьорда по направлению к Соларфеллу. Она наблюдала за ним с восточного берега фьорда, на котором расположен Братталид, неподалёку от часовни святого Олафа Гренландского, хотя в то время не поняла что это могло означать и не придала этому видению большого значения. Лар кивнул. С тех пор Асхильд не оставляла без внимания ничего и стала примечать многие странности. Дело в том, что после нескольких лет жизни с Ларом, люди стали относиться к ней с особой благосклонностью и приходить к ней за советом, а она пыталась помогать им словами, которые мог бы сказать им сам Лар. Он снова кивнул. Но дело в том, продолжала Асхильд, что Дьявол очень хорошо прячется, и лишь самому острому глазу дано заметить кончик его рога или отпечаток копыта на земле.

Одна работница в конце зимы будто заколдованная громко ругалась на незнакомом языке чужим голосом, а когда хозяйка фермы поколотила её, та клялась, что совсем ничего не помнит, и Асхильд ничуть в этом не сомневается, потому что это произошло в доме Рагнлейфа Ислейфссона, где давным-давно работала Маргрет Асгейрсдоттир. Вот ещё один случай. Паренёк с другой фермы неожиданно проснулся среди ночи и поднялся со своей спальной ниши. Дело было в середине зимы, и он в ночной рубахе вышел на улицу, где он увидел на небе крест из ярко горящих звёзд, а с того креста на снег капала кровь. Асхильд сказала, что мальчишке не больше двенадцать зим, и для своих малых лет он очень уверенно рассказывал о своём видении. А вот что ещё произошло недавно. К Асхильд трижды приходила пожилая женщина по имени Аста Бьяртсдоттир, и каждый раз по секрету рассказывала ей о своих снах. По словам старухи, она пришла к Асхильд потому, что та дольше всех в округе Братталида прожила с провидцем Ларом, у которого как известно было множество видений, и уж если она ничему не научилась у Лара, значит она круглая дура. В первом сне она увидала всадников на отличных лошадях, которых разводят не иначе как на Хуторе Хестура, так вот, те лошади топтали копытами детей, а всадники хохотали и подстёгивали их. Во втором сне Асте явился Колльгрим Гуннарссон, она узнала его, так как присутствовала на суде и сожжении. Колльгрим сидел вместе с незнакомыми мужчинами в тёмных одеждах, все они смеялись, а за их спинами алели красные отблески пламени. И наконец в третьем сне она увидела провидца Лара, тот стоял в белых одеждах на склоне холма, а ему навстречу неслось стадо оленей. Сначала эти олени обратились морскими волнами, а затем снежной лавиной, в конце концов запылали стеной огня, которая, казалось, вот-вот сожжёт Лара дотла. После этого сна старуха очень испугалась и попросила Асхильд навестить Лара и предупредить его о возможной опасности.

Выслушав эти новости, Лар почувствовал такое воодушевление, что взял Асхильд за руки и поведал ей во всех подробностях историю о том как к нему являлся Святой Лазарь и рассказал ему о карах, которые ожидают гренландцев за их неисправимую греховность и упрямство. Да, их ждёт воистину ужасная участь — фермы придут в упадок и будут разорены, дома и остальные постройки разрушены, коровы и овцы разбредутся по пустошам, всё зарастёт травой и занесёт песком, а люди исчезнут с лица земли. Останутся лишь обломки орудий, сломанные игрушки да осколки костей, а их луга будут прокляты, так что даже скрелинги станут обходить стороной места, где раньше жили гренландцы. Ибо вкупе с видениями жителей Братталида, Господь снова предупреждает нас о страшной каре и, тем не менее, все же надеется, что гренландцы одумаются и доверят Ему вывести их из тьмы. В конце концов Лар заявил Асхильд, что лишь ему под силу спасти гренландцев, но если только сами гренландцы желают спасения.

Асхильд спросила:
— Что же для этого нужно сделать?
Лар неистово взглянул на неё и сказал:
— Скегги Торкельссона надо сжечь на костре, также как и Колльгрима Гуннарссона! И тех двоих из Братталида тоже! А эти гордецы из Ватнахверфи должны отдать всё своё добро в пользу Гардара, ибо всё, что они нажили, является плодом греховного своенравия. Всем фермерам и их домочадцам со всех хуторов, даже самых отдалённых, надлежит отправиться пешком в паломничество к святыням Гардара и Соларфелла и преклонить колени перед мощами святого Олафа. И наконец, все гренландцы должны принять волю Господа нашего, которая исходит из уст Святого Лазаря через провидца Лара. А кто воспротивится, заслуживает смерти. Совсем скоро мы изменим церковные службы, ибо вот-вот грядёт Иерусалимский Папа.
Эти речи лились из уст Лара рекой, так что Асхильд воспрянула духом. Затем они ещё немного поговорили, и женщина вернулась домой, где с большим усердием принялась распространять речи Лара по всей округе. И хотя Лар говорил с ней по секрету, и рассказал о таких вещах, о которых никогда и никому не рассказывал ранее, тем не менее, он ничуть не расстроился из-за того, что его слова получили широкую огласку. До сих пор Лазарь простирал свою тяжкую длань лишь над одним Ларом, но теперь настало время Лару вознести над гренландцам свою карающую руку.

Всю зиму жители Братталида обсуждали новые речи Лара и сравнивали их с прежними. Ближе к окончанию Великого Поста несколько человек вломились на ферму, где жили муж и жена, которых обвиняли в колдовстве и сглазе соседского скота. Супругов забили до смерти в собственном доме. Те, кто совершили это преступление не стали объявлять об убийстве как это было принято, и поэтому, как и в случае с Йоном Андресом Эрлендссоном и Гуннаром Асгейрссоном, их никто не стал обвинять их в убийстве и требовать объявить убийц вне закона. И в самом деле, тинг больше не собирался, никто уже не помнил точно законы, так что обвинять кого-то стало бесполезно. Эта новость распространилась во время весенней охоты на тюленей, многие охотники не знали, что возразить на это. Они лишь сетовали, что обитатели Братталида всегда были сами себе на уме ещё со времён Эрика Рыжего. А когда Скегги Торкельссону сообщили, что провидец Лар призывал сжечь его на костре, Скегги долго не мог унять хохот.

Но всё же весенняя охота на тюленей закончилась неудачно. Две лодки пошли ко дну, а вместе с ними утонули трое охотников, а добычи в тот раз взяли совсем мало. Охотники обвиняли друг в неудачах и готовились к голодному лету. Одним из погибших оказался Скегги Торкельссон. После этого Лар заявил, что лодку Скегги захлестнула не иначе как "карающая волна справедливого Господа". После этой охоты множество людей из разных районов перестали праздно болтать друг с другом о том и этом, как привыкли делать в прежние времена. Последующим летом преподобный Эйндриди позволил Лару изменить слова церковной службы. Святой Лазарь продиктовал провидцу новый текст, после чего Лар в точности передал эти слова преподобному Эйндриди и преподобному Андресу, и священники выучили их наизусть.

Однажды летом, уже после всех этих событий, Гуннар Асгейрссон отправился верхом на Хутор Хестура навестить Торкеля Геллисона, ему показалось, что старик вот-вот умрёт. К тому же Гуннар расстроился из-за гибели Скегги Торкельссона и сплетен, что ходили после этого печального события. Когда Гуннар приехал на Хутор Хестура, оказалось, что Торкель и вправду при смерти и вряд ли протянет ещё пару дней. Гуннар сел возле спальной ниши Торкеля терпеливо ждал когда Торкель проснётся. Гуннар сказал ему:
— Это я, Гуннар Асгейрссон, и я пришёл к тебе за последним советом.
Торкель ничего не ответил. Гуннар подумал, что видимо старик не расслышал его, и заговорил об овцах и коровах, об охоте и погоде, и о других вещах, которые волнуют всех гренландцев. Но Торкель прервал его и чётко произнёс:
— Гуннар Асгейрссон, твоё невезение накрыло всю Гренландию, — и на этом умолк.
Гуннар не знал, что и возразить, ему показалось, что Торкель совершенно прав, так что некоторое время он сидел молча. Затем Торкель заговорил снова:
— И тем не менее, тебе всегда рады на Хуторе Хестура, потому что человек выбирает себе друзей не только за их удачу, и предаёт не только из-за их невезения. Хотя в этом, как и во многом другом, люди ничего не смыслят.
Этот разговор отнял у Торкеля все силы и вскоре он снова уснул. Гуннар провёл на Хуторе Хестура ещё два дня, за это время ему удалось ещё несколько раз переговорить с Торкелем, а затем он вернулся домой. Спустя несколько дней на Хуторе Гуннара узнали о кончине Торкеля.

Этим летом, которое большинство гренландцев, что вели календари, считали летом 1415 года, произошло ещё одно знаменательное событие, о котором стоит упомянуть. Несколько человек решили отплыть из Гренландии на большой двенадцати вёсельной лодке и попытаться достичь Маркланда и Винланда. В плавание собралась команда в основном из уроженцев Братталида и Дюрнеса, но среди них был парень по имени Харальд Магнуссон, тот самый, что перевёз Маргрет через Эйнаров фьорд, когда она держала путь на Хутор Гуннара. В путешествие решились отправится пятнадцать мужчин и пятеро женщин, они возьмут с собой необходимую домашнюю утварь, а также молодых ягнят и телят, недавно отнятых от матерей, причём никто из них и не думал возвращаться обратно, что стало неожиданностью для всех остальных. Гренландцы долгое время сомневались и обсуждали, действительно ли Харальд и его товарищи решатся на эту отдающую хвастовством затею, но смельчаки без лишних слов осуществили свой замысел. После их отплытия гренландцы с нетерпением ожидали их возвращения остаток лета, надеясь заметить хотя бы обломки их лодки по берегам фьордов, но так ничего не нашли. Так что судьба лодки Харальда Магнуссона так и осталась неизвестной, хотя порой люди видели Харальда и его товарищей во снах. Гренландцы вспомнили и стали пересказывать истории об Эрике Рыжем, его сыне Лейфе Счастливом, о епископе Эрике, о Торлейфе Великолепном, Хауке Гуннарссоне и других путешественниках, которые побывали в Маркланде. Этими рассказами они будоражили воображение, поскольку воистину Винланд — райская страна лесов, винограда и дикой пшеницы, где люди иногда могут позволить себе отдохнуть от тяжких трудов. Именно поэтому все те, кто мечтали о таких странах, всеми силами будут стремиться туда.

Несколько лет прошли спокойно. Провидец Лар стал заправлять всеми делами в Гардаре, а преподобный Эйндриди и преподобный Андрес выполняли его поручения. Двое священников по-прежнему продолжали обходить гренландские церкви зимой, но прихожане неохотно посещали их службы, так новые службы сильно изменились по сравнению с теми, к которым привыкли гренландцы. Многие открыто сетовали, что совсем потеряли надежду на спасение, так как теперь всем позволено делать всё что угодно, не опасаясь впасть в грех. К чему все эти разговоры, лучше остаться на ферме, заниматься своими коровами и довольствоваться мимолётной земной жизнью, не задумываясь о том, что будет потом. Если возникали споры, то люди привыкли решать их силой, а если кто-то пострадал или погиб во время драки, то поделом. Некоторые даже стали уклоняться от участия в охоте на тюленей, так как видели, что добыча не стоит таких усилий. Фермеров Братталида то и дело обвиняли на охоте в колдовстве — то кто-то из них проклял тюленей, или сглазил охотников или их лодки, ведь ни одна охота не обходилась без несчастного случая. Поэтому кое-кто из охотников предпочитал оставить лодку дома, ведь их и так осталось мало. Но в то же время все хорошо понимали, что если никто не поедет на тюленью охоту, то каждая семья будет голодать, Великий пост покажется длиннее, и вообще выживать будет гораздо труднее.

Обитатели Хутора Гуннара всё старели. Йон Андрес Эрлендссон женился на Йоанне Гуннарсдоттир, и она родила мужу двух детишек. В те дни Гуннару стало казаться, что людей в Гренландии становится всё меньше и меньше, и он вспомнил пророческие слова Биргитты Лаврансдоттир о скором конце света, по крайне мере для гренландцев он был уже близок. Может быть для других народов и людей этот срок тоже близился к концу, но удостовериться в этом было невозможно, разве что из странных видений, которые порой видели гренландцы. В Братталиде не прекращались ссоры и убийства, то же самое творилось в Дюрнесе. Жители Ватнахверфи старались поменьше общаться с теми и другими.

В Ватнахверфи царил мир и спокойствие. Каждое утро поднималось солнце и освещало цветы, что взошли на мусорной куче и пышным ковром покрывали домашний луг. Травы окрашивали гладь фьорда в зелёный цвет, в прозрачных озерных водах отражалось голубое небо, так что стоящий на берегу мог ясно разглядеть сквозь толщу вод отливающее медью дно. Густые шелковистые травы перекатывались волнами на ветру, ведь ветер в Гренландии почти никогда не утихает. Черные горы поблёскивали ледяными шапками на солнце и казались вечными. Каждое лето всего за ночь прорастали стебли дягиля и раскрывали листья словно человек простирает ладони в молитве, а меж их корней без умолку журчали ручьи. Мужчины и женщины поднимались поутру, выходили из своих жилищ, любовались окружающей красотой, вечером снова заходили внутрь и ложились спать.

Гуннару казалось, что последние годы пролетели мимо будто во сне, наверное именно так приходит старость. Он заметил, что и Маргрет сильно постарела. Хотя она каждый день по мере сил поднималась на холмы, но уже ничего не искала и не приносила домой. Ей просто не сиделось дома. Однажды Маргрет вернулась с лёгкой улыбкой на лице, Гуннар спросил сестру, что же она увидала. Маргрет ответила:
— Сегодня я видела в Эйнаровом фьорде много скрелингов на своих кожаных лодочках, все в богатых мехах, толстощёкие и довольные. Мне показалось, что я узнала среди них Сигурда Кольссона, высокого и крепкого охотника, и его сопровождали две жены.
Гуннар сел за стол, рядом лежали его пергаменты. Его глаза ещё различали буквы а пальцы не скрючила костяная болезнь, так что он иногда записывал пару строк. Недавно пришла новость из Гардара: преподобный Эйндриди заболел животом и умер. До них дошли и другие новости: в Эйнаровом фьорде показались два странных корабля, каких гренландцы ни разу не видали. Самые любопытные спустились на берег и наблюдали за тем, как те корабли медленно поднимались по фьорду. Над громоздкими и пузатыми корпусами высились мачты с несколькими парусами. Суда казались неказистыми и неповоротливыми, будто бы везли тяжёлый груз. Необычайно вытянутые и бледные лица моряков выглядывали из-за высоких бортов.

Корабли спокойно прошли мимо праздно наблюдающих за ними гренландцев и направились к Гардару. А дальше произошло небывалое: моряки спешно попрыгали за борт на мелководье и бросились вверх по склону, поблёскивая железными доспехами и шлемы, они вооружились не только стальными мечами, а щитами, пиками и алебардами. Незнакомцы принялись резать всю скотину, что попадалась им на глаза, а когда навстречу выбежал управляющий по имени Одд и попытался их вразумить, предупреждая, что они находятся на церковной земле, его убили. На улицу высыпали и другие работники, а вместе с ними провидец Лар и преподобный Андрес. Чужаки бесцеремонно принялись разделывать убитых коров и овец, чтобы насытиться жареным или варёным мясом. Обычно все моряки с кораблей, что приходи в Гренландию, испытывали во время долгого плавания немалый голод. Но дров в Гардаре они не нашли, удалось собрать лишь немного плавника да кое-какие запасы хранились на кухне. И без того ошалевшие от крови пришельцы стали вымещать злобу на беззащитных работниках, кого-то закололи на месте, многих избили, а над женщинами творили насилие после избивали.

Провидец Лар медленно приблизился к ним, вытянув перед собой руки, показывая, что безоружен. В своей привычной мягкой манере Лар стал уговаривать их прекратить бесчинства, призывая святых угодников и прочих божьих людей, чтобы те в своей святости и мудрости засвидетельствовали перед Господом о великих злодеяниях, что сейчас творятся на Его земле и потребовали строго покарать демонов, что явились сюда. Один из моряков немного говорил по-норвежски, когда то он ходил на торговом судне между Норвегией и Данией. Он единственный понял речь Лара и посреди шума и суматохи прокричал ему по-норвежски:
— Кто ты такой?
А когда Лар назвал своё имя, моряк расхохотался и что-то прокричал своим товарищам, которые тоже засмеялись. Лар растерялся, но не переставал грозить им карой Господней. Тогда тот моряк крикнул:
— Пусть твой Господь сначала найдёт нас, если сможет!

Лар воскликнул:
— Господи, откуда же взялись эти изверги?

— Мы из Бристоля! — крикнул ему моряк. — И уж поверь, мы очень злы из-за того что оказались здесь слишком поздно!

Лар никогда не слыхал ни о Бристоле, ни о его жителях, но все и так убедились что перед ними беспощадные воры и убийцы, каких они раньше не видывали. После того как бристольцы забили всех коров и овец, каких только сумели отыскать, не пощадили даже лошадей, они принялись грабить собор, где укрылись оставшиеся в живых обитатели Гардара. Грабители вынесли всё, что хранилась внутри, а тех, кто им препятствовал, беспощадно избивали или убивали. Погиб и сам Лар, и вот как это случилось. Лар со всех ног бросился в собор, чтобы успеть спрятать алтарную утварь. Несколько моряков заметили его и побежали следом. Оказавшись в соборе, они увидели Лара, который взобрался на алтарь и пытался снять со стены большое деревянное распятие. Как только Лару удалось снять распятие, оно разломилось пополам, верхняя часть осталась у него в руках, а нижняя рухнула на пол, из-за чего Лар издал громкий стон. Моряки добрались до алтаря и стали потешаться над Ларом, тот крепко прижимал к груди верхнюю часть распятия и громко взмолился:
— Господи! Господи! Обрушь огненный дождь и тьму на этих демонов! Сокруши и раздави железными колёсам с острыми шипами эту банду грабителей, что грабят Твой священный дом и попирают Твоё величие!
Один из моряков уколол его пикой, из раны хлынула кровь, тогда Лар замахнулся половиной распятия словно топором и нанёс врагу сильный удар в голову. Голову моряка защищал железный шлем, но тем не менее, он рухнул на каменный пол перед алтарём. Лар радостно воскликнул, что Господь на его стороне, но собравшиеся перед алтарём моряки стащили его на пол. Они долго били и пинали его ногами, а потом зарезали. Вот так встретил свою смерть провидец Лар.

Казалось, бристольцев охватило небывалое безумие, они яростно обрушились на остальные постройки Гардара, хватали всё ценные на их взгляд вещи, а все остальное ломали. Моряки вытащили из собора деревянные скамьи, порубили их на дрова и развели несколько костров, на которых стали жарить мясо. Они запивали жареное мясо вином, элем и другими хмельными напитками, что привезли с собой. Вдоволь насытившись и напившись допьяна, они похватали факелы и заново обшарили все постройки, будто искали самого Господа или сами не зная чего. Обитатели Гардара, которым посчастливилось уцелеть, разбежались кто куда, разнося повсюду дурные вести. Но повезло не всем: восьмерых мужчин и четверо женщин убили сразу же, и ещё четверо мужчин и две женщины, среди которых была кухарка Гардара, умерли через несколько дней от ран. Стоит упомянуть, что все эти дни раненые лежали то тут, то там, рыдая и моля о сострадании, бристольцы не вняли их мольбам и не проявили ни капли милосердия. Никому не из раненых не оказали помощи и даже не напоили водой, всё это время грабители и убийцы обжирались мясом, упивались элем и спали мертвецким сном после обильных возлияний.

Разорив Гардар подчистую, бристольцы вновь погрузились на свои корабли и пустились вниз по Эйнарову фьорду, по пути они не раз высаживались на берег и грабили фермы, что раскинулись на склонах холмов. Этой участи не минул и Хутор Кетиля. Весь скот увели, домашнюю утварь забрали, а всё остальное разломали. Кое-где в стенах дома проделали дыры, вытащив дерновые пласты, всё съестное из амбаров и кладовых вынесли, большие чаны разбили и опрокинули. Йон Андрес даже не пытался дать отпор грабителям, потому что у него не было ни оружия ни людей для защиты своего дома, он стоял поодаль на склоне холма и наблюдал за разорением своей фермы, удивляясь необъяснимой свирепости бристольцев. Хутор Кетиля принадлежал его предкам начиная со времён Эрика Рыжего, но он невозмутимо наблюдал за грабежом, ему казалось что кончина Хельги закалила его душу и подготовила к любой потере, какой бы тяжёлой она не выдалась.

Хутор Гуннара, куда Йоанна заблаговременно ушла вместе с детьми и работниками, располагался в отдалении от берега фьорда, поэтому бристольцы туда не добрались Ферма не пострадала, но, тем не менее, без беды не обошлось. В тот день, когда моряки бесчинствовали на Хуторе Кетиля, Маргрет, по своему обыкновению, вышла из дома и ушла побродить по холмам. Никто не остановил её, потому что с появлением домочадцев, работников и детей с Хутора Кетиля в доме царил большой переполох. Когда на Хутор Гуннара вернулся Йон Андрес и рассказал о разорении своей фермы, все очень испугались. Лишь с приходом сумерек Гуннару пришла мысль отправиться на поиски Маргрет, но он не придал этому большого значения, ведь человек порой не замечает опасность даже когда она нависла над его головой. Когда небо окрасилось в тёмно-синий цвет, он накинул овчину, и взяв в собой одного из работников, зашагал туда, где обычно гуляла Маргрет. И тут Гуннар с ужасом понял, что эта тропа ведёт на берег фьорда к Хутору Кетиля и они с работником побежали вперёд.

Они лихорадочно шарили в берёзовых и ивовых зарослях, иногда замирая и прислушиваясь в надежде услышать крики или стоны, но ничего не нашли и не услышали. Вскоре показались тёмные воды фьорда, по которым величественно плыли айсберги, затем пред ними предстал разорённый Хутор Кетиля. До сих пор они не отыскали ни Маргрет, ни её следов, и Гуннар уже было подумал, а не повернуть ли им на Хутор Гуннара вдруг Маргрет уже вернулась. Почти в темноте они заметили плащ Маргрет, а под ним её бездыханное тело, залитое кровью из множества колотых и резанных ран. Голова Маргрет не пострадала, они сразу же узнали её лицо и длинные косы, раскинувшиеся на траве. Гуннар опустился на колени среди трав и низкорослого ивняка и тихо зарыдал, как плачут старики, у которых не осталось в жизни надежды.

Гуннар плакал и проклинал сердца этих жестоких людей из Бристоля, которые нанесли ему такую болезненную рану. Он также проклинал собственное сердце, ведь за свою долгую жизнь ему тоже приходилось убивать. От его руки пали восемь человек, и пусть он считал их своими врагами, но бережно хранил в памяти их имена: Скули Гудмундссон, Кетиль Невезучий, Халльвард Эрлендссон, Колльбейн Эрлендссон, Бьёрн Болласон, Сигурд Бьёрнссон, Хоскульд Бьёрнссон и Арни Бьёрнссон. Гуннар повалился лицом в траву и оплакивал этих восьмерых, и не только их, а всех тех, кто когда-либо нанёс ему ущерб. Наконец Гуннар понял, кто он есть на самом деле — жалкий старик, которому до смерти рукой подать, он лежит убитый горем на слоне холма, такой же ничтожный и крохотный, словно ягода рябины перед горой. И теперь у него, как и всех людей, что наконец познали себя, не осталось ничего кроме слёз.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74436/416324

Переводчики: vasso79, gojungle, Oigene