Готовый перевод Bernard Cornwell. The Fort / Бернард Корнуэлл. Форт: главы 1-4

ФОРТ

Роман о войне за независимость США

Бернард Корнуэлл

С безмерным восхищением посвящаю «Форт» полковнику армии США в отставке Джону Весмиллеру.

«Вдруг голос из тьмы, в дверь удар кулака
И слово, что эхом несется в века.
То слово из Прошлого ветер ночной
Разносит над нашей большою страной,
То в час тревоги, нарушившей мир,
Народ весь, поднявшись, слышит сквозь тьму,
Как в полночь с призывом несется к нему
На скачущей лошади Пол Ревир».
Генри Лонгфелло
«Скачка Пола Ревира» [1]

«Прости же, товарищ! Здесь нет ничего
На память могилы кровавой;
И мы оставляем тебя одного
С твоею бессмертною славой».
Чарльз Вольф
На погребение английского генерала сэра Джона Мура [2].

Примечания автора по именам и названиям

В 1779 году еще не существовало штата Мэн, эта территория считалась восточной провинцией штата Массачусетс. Названия некоторых мест также изменились. Маябигвадьюс теперь называется Кастин, Таунсенд — Бакс Харбор, а Фалмут это Портленд, штат Мэн. Плантация Бака (собственно, плантация номер один) сейчас называется Бакспорт, остров Орфан — остров Верона, Лонг-Айленд (на реке Пенобскот) — в наше время остров Айлсборо, Васаумкиг-Пойнт — мыс Джеллисон, а Кросс-Айленд теперь называется островом Наутилуса.

В романе часто упоминаются «корабли», «шлюпы», «бриги» и «шхуны». Безусловно, все они являются кораблями и судами, но правильно называть кораблём большой парусник, трехмачтовик с прямым парусным вооружением, например, фрегат (представьте корабль Соединенных Штатов «Конституция») или линейный корабль (такой как британский корабль его величества «Виктория»).

В наше время принято считать, что шлюп — это одномачтовое парусное судно, но в 1779 году данный термин обозначал трехмачтовое судно, как правило, меньшего размера, чем корабль и с плоской палубой (без кормовой надстройки). Шлюпы, как и корабли, несли прямые паруса (т.е. паруса прямоугольной формы, закрепленные на реях поперек диаметральной плоскости судна). Бриг, или бригантина, был также достаточно крупным судном с прямым парусным вооружением, однако нёс всего две мачты.

Шхуны, как и бриги, несли две мачты, но имели косое парусное вооружение, при котором поднятые паруса лежат в диаметральной плоскости (вдоль центральной линии судна, а не поперек неё). Существовали и такие разновидности как шхуна-бриг, но в заливе Пенобскот в 1779 году были только корабли, шлюпы, бриги и шхуны. За исключением «Удачи», все названия судов исторические.

Большинство действующих лиц романа — реальные люди. Все персонажи с фамилиями, начинающимися на «Ф» (за исключением капитана Томаса Фарнхама, Королевский военно-морской флот), являются вымышленными, как и имена британских рядовых и унтер-офицеров (за исключением сержанта Лоуренса, Королевская артиллерия).

Выдержка из письма Массачусетского совета бригадному генералу Соломону Ловеллу, 2 июля 1779 года: «Все ваши операции должны согласовываться с командующим флотом, чтобы военно-морские силы могли координировать свои действия с действиями войск, находящихся под вашим командованием, для захвата или уничтожения всех сил врага как на море, так и на суше. Поскольку есть веские основания полагать, что часть населения Маябагадьюса просили врага о высадке и оккупации, вам следует
действовать особенно осмотрительно, не позволить никому из них скрыться и воздать им за их злодеяния... Мы вверяем вас Всевышнему и искренне молим его сохранить вас и находящиеся под вашим командованием силы в добром здравии и безопасности, а также вернуть вас с победой, увенчанным лаврами».

Из приписки касательно Маябигвадьюса в журнале доктора Джона Калефа, 1780 год: «Лоялисты спасаются со своими семьями в этой новой стране... и находят убежище от тирании Конгресса и сборщиков налогов... там их жизнь продолжается, полная надежд и приятных ожиданий, что вскоре они снова смогут насладиться свободами и привилегиями, которые лучше всего гарантирует... британская Конституция».

Письмо капитана Королевского флота Генри Моуэта Джонатану Баку, написанное на борту корабля его величества «Олбани», река Пенобскот, 15 июня 1779 года: «Сэр, принимая во внимание, что вы командуете полком введенных в заблуждение королевских подданных, поселившихся в окрестностях данной реки, а также имеете чин полковника, присвоенный вам группой людей, называемых Генеральным конгрессом Соединенных Штатов Америки, мой долг требовать, чтобы вы вместе с ведомостью, в которой перечислены люди, находящиеся под вашим командованием, незамедлительно явились на борт «Светлого», стоящего около Маябигвадьюса, и предстали перед генералом Маклином и старшим офицером королевского флота его величества».

Глава первая

Ветер едва дул, корабли лениво ползли вверх по реке. Всего десять: пять военных кораблей в сопровождении пяти транспортных, и приливное течение лучше, чем порывистый бриз, помогало им продвигаться на север. Дождь уже прекратился, но низко повисли серые зловещие облака. С парусов и такелажа монотонно капала вода.

Мало что можно было рассмотреть с кораблей, но люди толпились у всех фальшбортов, всматриваясь в берега реки, расширявшейся и переходящей в огромное материковое озеро. Невысокие холмы вокруг озера заросли деревьями, а береговая линия состояла из лабиринта бухт, мысов, лесистых островков и маленьких каменистых отмелей. То тут, то там среди деревьев виднелись расчищенные поляны, на которых штабелями были сложены бревна или стоял деревянный домик вблизи небольшого пшеничного поля. Над прогалинами поднимался дым, и кое-кто на кораблях размышлял, не являются ли отдаленные костры сигналом, предупреждающим о прибытии флота. Единственные люди, которых они видели, - мужчина и мальчишка, рыбачившие с небольшой лодки. Мальчик, которого звали Уильям Хатчингс, радостно помахал кораблям, но его дядя сплюнул.
— Дьяволы явились, — произнес он.

Дьяволы, в основном, молчали. На борту самого большого корабля, 32-пушечного фрегата «Светлый», дьявол в синем мундире и двууголке опустил подзорную трубу. Он задумчиво хмурился, глядя на темный безмолвный лес, проплывающий за бортом.
— Как по мне, — сказал он, — похоже на Шотландию.

— Да, похоже, — осторожно согласился его товарищ, дьявол в красном мундире, — сходство определенно есть.

— Только, кажется, больше лесов, чем в Шотландии?

— Гораздо больше, — ответил второй.

— Напоминает западное побережье Шотландии, вам не кажется?

— Не отличить, — согласился второй дьявол, шестидесяти двух лет, невысокого роста, с приятным обветренным проницательным лицом и небольшими ярко-голубыми глазами. Он служил уже более сорока лет и за это время прошел немало жестоких битв, оставивших его с почти бездействующей правой рукой, легкой хромотой и снисходительным отношением к грешному человечеству. Его звали Фрэнсис Маклин и он являлся бригадным генералом, шотландцем, командиром его величества 82-го пехотного полка, губернатором Галифакса, и теперь, согласно велению короля Англии, правителем всего, что можно было увидеть со шканцев «Светлого». На борту фрегата Маклин находился тринадцать дней, столько заняло плавание из Галифакса в Новую Шотландию, и он чувствовал беспокойство из-за этой цифры, которая могла принести неудачу. «Возможно, лучше было бы пройти этот путь за четырнадцать дней», — подумал он, суеверно касаясь деревянного поручня.

На восточном берегу лежали обгорелые обломки. Когда-то они представляли собой крепкий корабль, способный пересечь океан, но теперь это был остов из почерневшего дерева, наполовину затопленный приливной волной, несшей «Светлый» вверх по течению реки.
— И как далеко мы теперь от открытого моря? — спросил генерал одетого в синий мундир капитана «Светлого».

— Двадцать шесть морских миль, — поспешно ответил капитан Эндрю Баркли, — и это, — он показал за правый борт мимо увенчанной львом кат-балки, к которой был подвешен один из якорей фрегата, — это ваш новый дом.

Маклин позаимствовал у капитана подзорную трубу, и, используя как подставку свою неуклюжую правую руку , направил её прямо по курсу. Несколько мгновений его одолевала слабая корабельная качка, и он видел лишь неясное пятно серых облаков, темной земли и угрюмой воды. Но немного приноровившись, генерал разглядел, как река Пенобскот, расширяясь, образует большое озеро, которое капитан Баркли назвал бухтой Пенобскот. Маклин думал, что на самом деле эта бухта — узкий морской залив, протяженностью, судя по картам Баркли, в восемь миль с востока на запад и три мили с севера на юг.

С восточного берега залива открылась гавань. Вход в нее обрамляли скалы, а северной стороной был холм, густо поросший лесом. На южном склоне холма разместилось поселение: среди полей с зерновыми, огородов и груд древесины выстроились пара десятков деревянных домов и амбаров. Несколько рыбацких лодок стояли на якоре в гавани вместе с маленьким бригом, который Маклин счёл торговым судном.
— Значит, это и есть Маябигвадьюс, — тихо сказал он.

— Обстенить марсели! — скомандовал капитан. — Флоту лечь в дрейф. Мистер Феннел, запросите лоцмана, будьте так любезны.

— Есть, сэр!

Фрегат сразу забурлил людьми, кинувшимися к парусам.
— Значит вот он, Маябигвадьюс, — произнёс Баркли тоном, не оставлявшим сомнений по поводу смехотворности как названия, так и самого места.

— Первое орудие! — прокричал лейтенант Феннел, и еще один людской ручеек устремился к носовой пушке правого борта.

— Вы не знаете, что означает "Маябигвадьюс"? — спросил Маклин у капитана.

— Означает?

— У названия есть какой-нибудь смысл?

— Нет, не знаю, не знаю, — ответил Баркли, явно раздраженный вопросом. — Давайте, мистер Феннел!

Пушка, заряженная порохом и пыжом, но без ядра, выстрелила. Откат был небольшой, но грохот выстрела оказался неимоверно громким, и пороховым дымом заволокло половину палубы «Светлого». Звук стих, отразился эхом от берега и угас второй раз.

— Теперь мы кое-что узнаем, согласны? — произнес Баркли.

— Что именно? — поинтересовался Маклин.

— Об их верности, генерал, узнаем, верны ли они. Если сюда уже проникла зараза мятежа, к нам вряд ли отправят лоцмана, вы согласны?

— Полагаю, что не отправят — согласился Маклин, в глубине души считая, что лоцман-предатель вполне мог бы послужить мятежному делу, направив корабль его величества «Светлый» на скалы, которых немало виднелось над гладью бухты. На одной, не более чем в пятидесяти шагах по правому борту фрегата, сушил темные расправленные крылья баклан.

Они ждали. Пушка выстрелила, обычный сигнал вызова лоцмана подан, но дым не позволял никому на корабле увидеть, отреагировало ли как-то поселение Маябигвадьюс. Пять транспортных судов, четыре шлюпа и фрегат дрейфовали вверх по течению на приливной волне. Самые громкие звуки — стоны, хрипы и плеск воды — издавала помпа на борту одного из шлюпов, корабле его величества «Север». Матросы качали помпу, и из шпигатов ритмично выплескивалась вода.
— Этот корабль следовало разобрать на дрова, — саркастически заметил капитан Баркли.

— Разве нельзя его залатать? — спросил Маклин.

— Да он весь прогнил, не корабль, а решето, — пренебрежительно ответил Баркли. О корпус «Светлого» бились мелкие волны, порывистый ветер трепал голубой вымпел на корме. Лодка не появилась, и Баркли приказал сигнальной пушке выстрелить ещё раз. Звук выстрела снова разнёсся эхом и угас. И когда уже Баркли решил провести флотилию в бухту без помощи лоцмана, с фок-марса крикнул матрос:
— Лодка приближается, сэр!

Когда пороховой дым рассеялся, команда «Светлого» увидела небольшую лодку, галсами идущую из гавани. Юго-западный ветер был настолько легким, что окрашенные в коричневый цвет паруса едва ли позволяли лодке двигаться против течения, и потому молодой гребец налегал на весла. Войдя в широкую бухту, он убрал весла и сильно выбрал шкоты, так что лодочка стала медленно приближаться к флотилии. Сидевшая у румпеля девушка направила лодку к правому борту «Светлого», где молодой человек проворно прыгнул на ступеньки и поднялся на борт. Он был высокий, светловолосый, с мозолистыми руками, потемневшими от работы со снастями и рыболовными сетями. На нем были домотканые штаны, парусиновая куртка, неуклюжие сапоги и вязаная шапка. Он поднялся на палубу, затем крикнул девушке:
— Позаботься о ней, Бет!

— Хватит таращиться, тупоголовые ублюдки! — взревел боцман на моряков, уставившихся на светловолосую девушку, отталкивающую веслом свое маленькое судно от корпуса фрегата. — Ты лоцман? — спросил он молодого человека.

— Джеймс Флетчер, — представился молодой человек, — и думаю, так и есть. Но лоцман вам ни к чему, — он ухмыльнулся, подходя к офицерам на корме «Светлого». — Джентльмены, у кого-нибудь есть табак? — спросил он, поднявшись по трапу на шканцы. Его удостоили лишь молчанием, потом генерал Маклин вытащил из кармана короткую глиняную трубку, уже набитую табаком.

— Устроит? — спросил генерал.

— Вполне устроит, — с благодарностью сказал Флетчер, выбил табак, сунул в рот, а пустую трубку вернул генералу. — Два месяца без табака, — пояснил он, фамильярно кивая Баркли. — А в Багадьюсе никакой опасности нет, капитан, пока вы держитесь в стороне от Дайс-Хэд, видите? — и он указал на поросший деревьями утес с северной стороны входа в гавань. — Там рифы. И еще больше скал у Кросс-Айленда, на другой стороне. Держитесь по центру пролива и будете в полном порядке.

— В Багадьюсе? — спросил генерал Маклин.

— Мы так его зовем, ваша милость. Багадьюс. Легче выговорить, чем Маябигвадьюс. — Лоцман усмехнулся и сплюнул табачный сок, растекшийся по выскобленной палубе «Светлого». Все офицеры разглядывали пятно, на шканцах воцарилось молчание.

— Маябигвадьюс, — нарушил тишину Маклин, — это что-нибудь означает?

— Большая бухта с высокими волнами, — ответил Флетчер, — так мой отец говорит. — Конечно, это индейское название, и может означать что угодно, — он с явным одобрением окинул палубу взглядом. — Волнительный нынче день, — добродушно заметил он.

— Волнительный? — спросил генерал Маклин.

— Фиби Перкинс у нас на сносях. Мы все думали, что ребёнку пора уже родиться, но нет. И это будет девочка!

— Откуда вы это знаете? — удивился Маклин.

— У Фиби уже шестеро детей и все — девчонки. Пальните из пушки ещё разок, капитан, пускай ребенок испугается и появится на свет!

— Мистер Феннел! — скомандовал капитан Баркли в рупор. — Будьте добры, убрать паруса!

«Светлый» тронулся вверх по течению.
— Войти в залив, — приказал Баркли рулевому, и «Светлый», «Север», «Олбани», «Наутилус», «Надежда» и пять транспортников, которые они сопровождали, двинулись в Маябигвадьюс. Они беспрепятственно вошли в бухту и встали на якорь. В тот день, 17 июня 1779 года, британцы вернулись в Массачусетс — впервые с марта 1776 года, когда их изгнали из Бостона.

В двухстах милях юго-западнее места, куда прибыли дьяволы, бригадный генерал Пелег Уодсворт муштровал свой батальон на городском пустыре. Присутствовало всего семнадцать бойцов, и ни один не мог похвастаться выправкой. Младшему из них, Александру, едва исполнилось пять, старшими числились двенадцатилетние близнецы Фаулер, Ребекка и Доркас. Все они серьезно смотрели на тридцатиоднолетнего бригадного генерала.
— Я хочу, чтобы вы маршировали вперед, в одну колонну, — сказал генерал. — Остановитесь по команде. Джаред, что это будет за слово?

Девятилетний Джаред на секунду задумался.
— Стой?

— Очень хорошо, Джаред. Следующая команда будет «приготовиться к построению в шеренгу», но тебе ничего не нужно делать! — бригадный генерал строго смотрел на свое крошечное войско, колонной марширующее на север. — Ясно? Ничего не делать! Потом я отдам команду ротам один, два, три и четыре развернуться налево. Эти роты, — и генерал прошел вдоль колонны, показывая, какие дети исполнят роль первых четырех рот, — левый фланг. Кто ты, Джаред?

— Левый фланг, — сказал Джаред, размахивая руками.

— Отлично! А вы, — генерал прошел вдоль оставшейся колонны, — роты пять, шесть, семь и восемь, вы — правый фланг, и вы разворачиваетесь направо. Я дам команду и вы развернетесь. Потом оборачиваетесь кругом. А ты, Александр, знаменосец, так что ты стой на месте.

— Я хочу убить красномундирника, папочка, — взмолился Александр.

— Стой на месте, Александр, — приказал отец знаменосцу, потом повторил всё только что сказанное. Александр держал длинную палку, которая в данных обстоятельствах заменяла американский флаг. Он начал целиться ею в церковь, изображая, что стреляет в красномундирников, пришлось загонять его обратно в колонну, в один голос утверждавшую, что им непонятно, чего хочет их бывший школьный учитель.
— Запомните, — взывал к ним Пелег Уодсворт, — когда я скомандую развернуться в противоположном направлении, вы маршируете прямо, но при этом получится, разворачиваетесь по часовой стрелке! Мне нужно, чтобы вы развернулись плавно. Все готовы?

Собравшаяся небольшая толпа глазела и давала советы. Один приезжий священник, потрясенный зрелищем обучения таких малышей основам военного дела, упрекнул генерала Уодсворта. Однако, бригадный генерал заверил служителя Божьего, что не дети здесь обучаются, а он сам.

Ему хотелось точно понять, как колонна из рот разворачивается в боевую линию, способную сразить врага мушкетным огнём. Выстраивать идущий маршем строй в такую линию сложно, поскольку длинная колонна при этом неизбежно сбивалась, теряя слаженность, и приходилось выдвигать роты последовательно, одну за другой. Однако, в это время маршевая колонна была фатально уязвима для пушечного огня и совершенно неспособна использовать большинство мушкетов. Поэтому вся хитрость манёвра и состояла в том, чтобы быстро развернуться из маршевой колонны в шеренгу.

Уодсворту хотелось освоить этот маневр, но он был генералом Массачусетского ополчения, его бойцы, в основном, находились на своих фермах и в мастерских, поэтому Уодсворт строил детей. В его головную роту, которая обычно состояла из трёх рядов по тридцать и более человек в каждом, входили сегодня Ребекка Фаулер двенадцати лет и её девятилетний двоюродный брат Джаред, детишки сообразительные, и, как Уодсворт надеялся, способные подать пример остальным.

Маневр, который он пытался изобразить, был непрост. Батальон должен колонной промаршировать к противнику и остановиться. Потом головные роты разворачиваются лицом в одну сторону, замыкающие — в противоположную, и весь строй должен слаженно и плавно двигаться вперед, разворачиваясь вокруг флага, пока не получит команду остановиться. При этом первые четыре роты остаются спиной к противнику, и Уодсворту нужно будет приказать этим восьмерым детям развернуться кругом, тогда весь батальон будет готов открыть огонь по врагу.

Уодсворт наблюдал, как британские полки выполняли аналогичный маневр на Лонг-Айленде, и против собственной воли восхищался их слаженностью. Отметил он и скорость, с которой они развернулись из колонны в длинную линию, которая обрушила шквал огня на американцев.

— Готовы? — снова спросил Уодсворт. Он думал, что если сумеет объяснить маневр детям, тогда обучить ополчение штата будет несложно.
— Шагом марш!

Дети маршировали вполне прилично, только Александр подскакивал, стараясь шагать в ногу с товарищами.
— Батальон! — скомандовал Уодсворт. — Стой!

Они остановились. Все пока шло неплохо.
— Батальон! Приготовиться к построению в ряд! Стой на месте! — на мгновение он сделал паузу. — Левый фланг, нале-во! Правый фланг, напра-во, по моей команде. Батальон! Лицом вперед!

Ребекка повернулась направо, а не налево, и в суматохе батальон на мгновение смешался, потом кого-то дернули за волосы, а Александр начал кричать «пиф-паф», стреляя по воображаемым красным мундирам, надвигающимся со стороны кладбища.
— Кругом, марш вперед! — отдал приказ Уодсворт, и дети повернулись в разные стороны, а генерал в отчаянии подумал, что к этому времени британские силы уже нанесли бы его полку пару смертельных ударов. Возможно, использование детей из школы, где он преподавал прежде, чем стать солдатом — не лучший способ развития навыков пехотной тактики.
— В шеренгу стройся! — выкрикнул он.

— Такое нужно делать по ротам, одну за другой, — посоветовал человек на костылях из толпы. — Оно помедленнее, генерал, но, как говорится, тише едешь — дальше будешь.

— Нет, нет, нет! — вмешался кто-то ещё. — Правофланговый первой роты делает шаг влево и шаг вперёд и становится левофланговым, поднимает руку, а остальные равняются на него. Или в вашем полку — на нее, генерал.

— Лучше рота за ротой, — настаивал покалеченный, — так мы делали при Германтауне.

— Но при Германтауне вы проиграли , — заметил второй.

Джонни Фиске сделал вид, что его застрелили, пошатнулся и упал, и Пелег Уодсворт, которому трудно было считать себя генералом, решил, что не смог объяснить маневр. Он задумался, стоит ли ему осваивать тонкости пехотной науки. К борьбе Америки за свободу присоединились французы и прислали через Атлантику армию, и война теперь идет в южных штатах, очень далеко от Массачусетса.

— Война выиграна? — прервал его мысли голос. Обернувшись, он увидел свою жену Элизабет с годовалой дочкой Зильфой на руках.

— Полагаю, эти дети уничтожили всех до единого красномундирников в Америке.

— Хвала Богу за это, — беззаботно отозвалась Элизабет. Ей исполнилось двадцать шесть, она была на пять лет моложе своего мужа и снова беременна. Александр был старшим, затем трехлетний Чарльз и малышка Зильфа, которая широко открытыми глазами серьезно смотрела на своего отца. Элизабет была почти такого же роста, как ее муж, который убрал блокнот и карандаш обратно в карман мундира. «Ему очень идет мундир», — решила она, хотя синий сюртук с белым кантом, элегантно украшенный пуговицами на фалде, нуждался в срочной починке, только синей ткани было не достать даже в Бостоне, по крайней мере по цене, которую могли себе позволить Уодсворты. Элизабет втайне забавляло напряженное и обеспокоенное выражение лица мужа.

«Он хороший человек, — думала она с нежностью, — исключительно честный, все соседи доверяют ему». Он нуждался в стрижке, хотя темные неровные пряди придавали его худому лицу привлекательный бравый вид.
— Извините, что прерываю вашу войну, — сказала Элизабет, — но к тебе посетитель, — она кивнула в сторону их дома, где мужчина в мундире привязывал лошадь к коновязи.

Гость был худощав, с округлым, украшенным очками лицом, которое Уодсворту показалось знакомым, однако, он не смог припомнить имени. Визитер, надежно привязав лошадь, извлек из кармана бумагу и зашагал через залитый солнцем пустырь. Мундир на нем был светло-коричневый с белой отделкой, у пояса на кожаной перевязи подвешена сабля.
— Рад видеть вас в добром здравии, генерал Уодсворт, — приветствовал он, приблизившись. Уодсворт растерялся на миг, отчаянно вспоминая имя, и наконец, ему это удалось.

— Капитан Тодд, — произнес он, скрывая свое облегчение.

— Теперь майор Тодд, сэр.

— Поздравляю, майор!

— Я назначен адъютантом генерала Уорда, — сказал Тодд, — и он просил передать вам это. — Тодд отдал бумагу Уодсворту. То был один сложенный и запечатанный лист с написанным витиеватым почерком именем генерала Артемаса Уорда.

Майор Тодд строго оглядел детей. Они так и стояли неровной шеренгой и во все глаза таращились на него, заинтересованные изогнутым клинком у бедра.
— Вольно, — скомандовал детям Тодд, затем улыбнулся Уодсворту. — Молодежь набираете, генерал?

Уодсворт, смущенный тем, что его застали за муштрой детей, не ответил. Он распечатал бумагу и прочел краткое сообщение. Генерал Артемас Уорд выражал свое почтение бригадному генералу Уодсворту и с сожалением сообщал, что против подполковника Пола Ревира, командующего артиллерийским полком Массачусетса, выдвинуто обвинение в получении пайков и жалования на тридцать несуществующих человек, и генерал Уорд требовал, чтобы Уодсворт провел расследование по существу обвинения.

Уодсворт еще раз перечел послание, затем отпустил детей и кивнул Тодду, приглашая прогуляться с ним в сторону кладбища.
— Надеюсь, генерал Уорд в добром здравии? — вежливо поинтересовался он. Артемас Уорд командовал массачусетским ополчением.

— Вполне здоров, — ответил Тодд, — только ноги побаливают.

— Стареет, — сказал Уодсворт, и некоторое время мужчины вели светскую беседу, обмениваясь новостями о рождении детей, браках, болезнях и смерти. Они остановились в тени вяза, и Уодсворт указал на письмо.
— Мне кажется странным, — осторожно сказал он, — что майору поручено доставить такое пустячное сообщение.

— Пустячное? — резко переспросил Тодд. — Речь идет о растрате, генерал.

— Которая, если имела место, будет отмечена в бухгалтерских книгах. Но разве для их инспектирования требуется генерал? Это может сделать и писарь.

— Он сделал, — мрачно ответил Тодд, — но имя писаря не имеет веса в официальном отчете.

Уодсворт услышал эту мрачность.
— А вам нужен вес? — спросил он.

— Генерал Уорд расследует вопрос тщательно, — твердо ответил Тодд, — а вы генерал-адъютант ополчения, и значит, отвечаете за дисциплину в войсках.

Уодсворта задело это дерзкое и неуместное напоминание об обязанностях, однако он решил пропустить его мимо ушей. Тодд имел репутацию человека основательного и усердного, но Уодсворт также припомнил слух о том, что майор Уильям Тодд и подполковник Пол Ревир питали друг к другу сильную неприязнь. Тодд вместе с Ревиром служил в артиллерии, но подал в отставку в знак протеста против беспорядков в полку. Уодсворт подозревал, что Тодд использует свое новое назначение, чтобы нанести удар по старому врагу, и генералу это не нравилось.
— Подполковник Ревир, — спокойно, но с вызовом в голосе произнес он, — имеет заслуженную репутацию достойного и пылкого патриота.

— Он бесчестный человек, — яростно возразил Тодд.

— Если бы войны велись только честными, — заметил Уодсворт, — тогда бы у нас непременно установился вечный мир.

— Вы знакомы с подполковником Ревиром, сэр? — спросил Тодд.

— Знаком, но весьма поверхностно, — ответил Уодсворт.

Тодд кивнул, как будто это был правильный ответ.
— Ваша репутация безупречна, генерал, — сказал он. — Если вы докажете казнокрадство, никто в Массачусетсе не станет оспаривать решение.

Уодсворт снова взглянул на записку.
— Всего тридцать человек? — с сомнением спросил он. — Вы приехали из Бостона по такому пустяковому делу?

— Тут недалеко ехать, — сказал Тодд, оправдываясь, — и у меня есть дело в Плимуте, так что меня это не затруднило.

— Если у вас есть дело, майор, — сказал Уодсворт, — тогда не буду вас задерживать, — вежливость требовала, чтобы он предложил Тодду хотя бы стакан воды, а Уодсворт был вежливым человеком, но его раздражало, что он оказался замешан, как он сильно подозревал, в чьей-то личной вражде.

— Поговаривают, — заметил Тодд, когда они возвращались через пустырь, — о нападении на Канаду.

— Постоянно болтают о нападении на Канаду, — с некоторой резкостью отозвался Уодсворт.

— Если это нападение произойдет, — продолжал Тодд, — то хотелось бы, чтобы нашей артиллерией руководил наилучший из имеющихся командиров.

— Осмелюсь предположить, — ответил Уодсворт, — это было бы очень кстати независимо от того, выступим мы против Канады или нет.

— Нужен человек безукоризненно честный, — сказал Тодд.

— Нужен человек, который умеет метко стрелять, — возразил Уодсворт и подумал, не стремится ли Тодд сам командовать артиллерийским полком, но промолчал. Его жена ждала возле коновязи со стаканом воды, который Тодд с благодарностью принял, прежде, чем отправиться на юг, в Плимут. Уодсворт вошёл в дом и показал Элизабет письмо.
— Я боюсь, что это политика, моя дорогая, — сказал он, — да, политика.

— Это плохо?

— Это весьма неудобно, — ответил Уодсворт. — Ревир — человек ложи.

— Ложи?

— Подполковник Ревир слишком усердствует, — осторожно сказал Уодсворт, — и своим рвением нажил и врагов, и друзей. Я подозреваю, что обвинение выдвинул майор Тодд. Из зависти.

— Ты считаешь, что обвинение несправедливо?

— У меня нет мнения по этому поводу, — ответил Уодсворт, — и мне очень хотелось бы оставаться в неведении, — он опять перечел письмо.

— Все равно это грех, — серьезно сказала Элизабет.

— Или ложное обвинение? Ошибка клерка? Но это втягивает меня в дела ложи, и мне это не нравится. Если докажу преступление, половина Бостона и все масоны станут моими врагами. Потому я и предпочел бы оставаться в неведении.

— Значит, ты это проигнорируешь? — спросила Элизабет.

— Я исполню свой долг, — ответил Уодсворт. Он всегда исполнял свой долг, и всегда достойно — и студентом в Гарварде, и школьным учителем, капитаном городского ополчения Лексингтона, адъютантом генерала Вашингтона в Континентальной армии, а теперь бригадным генералом ополчения. "Но временами, — подумал он, — иметь дело со своими товарищами тяжелее, чем сражаться с британцами". Он сложил письмо и отправился ужинать.

Маябигвадьюс, холмистый полуостров в форме наковальни, простирался почти на две мили с запада на восток, а от севера к югу его ширина мало где достигала полмили. Каменистый горный хребет протянулся с востока на запад, где оканчивался поросшим лесом утесом, высоким и плоским, выходившим на широкий залив Пенобскот. Поселение, состоящее из небольших домиков, амбаров и складов, разместилось на южном склоне хребта, а внизу стоял в гавани английский флот. Те дома, что поменьше, были просто хижинами из бревен, но имелись и солидные двухэтажные строения, облицованные кедровыми досками, серебрившимися в тусклом солнечном свете. Церкви в Маябигвадьюсе не было.

Горный кряж над селением густо порос ельником, хотя к западу, на самом высоком месте, стояли прекрасные клены, бук и березы. У воды росли и дубы. Территория вокруг поселения была большей частью расчищена и засажена зерновыми, а теперь топоры вонзались в высокие ели — люди в красных мундирах принялись расчищать горный хребет над деревней.

В Маябигвадьюс прибыло семь сотен солдат. Из них четыреста пятьдесят — 74-го полка, горцы в килтах, двести — 82-го, с низинных земель, и еще пятьдесят инженеров и артиллеристов. Флот, который их доставил, рассредоточился: «Светлый» ушел в Нью-Йорк, оставались только три порожних транспортных корабля и три небольших военных шлюпа, мачты которых возвышались теперь над гаванью Маябигвадьюса. Берег был завален выгруженными припасами, а по длинному склону от кромки воды до гребня хребта, протоптали по грязи свежую дорожку. Вверх по ней, тяжело опираясь на корявый терновый посох, поднимался бригадный генерал Маклин, которого сопровождал человек в штатском.
— Мы — совсем небольшой отряд, доктор Калеф, — произнес Маклин, — но уж будьте уверены, свой долг мы выполним.

— Каф, — произнес Калеф.

— Простите?

— Моя фамилия, генерал, произносится "Каф".

— Прошу прощения, доктор, — склонил голову Маклин.

Доктор Калеф был коренастым мужчиной на несколько лет моложе Маклина. Поверх неделями непудреного парика, обрамлявшего грубое лицо с решительной челюстью, сидела низко натянутая шляпа. Он представился Маклину, предлагая советы, профессиональную помощь и любую другую поддержку.
— Я надеюсь, вы здесь останетесь? — требовательно спросил доктор.

— Несомненно, сэр, несомненно, — ответил Маклин, вонзая в бесплодную землю свой посох, — мы решительно намерены здесь остаться.

— Для чего? — спросил Калеф.

— Понимаете... — Маклин помолчал, глядя, как двое мужчин отступили от подрубленного дерева и оно стало падать — сперва медленно, а потом рухнуло наземь, взметнув обломки веток, иголки и пыль. — Моя первейшая обязанность, доктор, — продолжил он, — не позволить повстанцам использовать бухту как убежище для своих каперов. Столько неприятностей от этих пиратов.
Это было мягко сказано. Американские повстанцы удерживали всю береговую линию между Канадой и Нью-Йорком, кроме осаждённого британского гарнизона в Ньюпорте на Род-Айленде, и британские торговые корабли на этом долгом пути постоянно рисковали быть захваченными хорошо вооружёнными быстроходными каперами мятежников.

Заняв Маябигвадьюс, британцы смогут доминировать в заливе Пенобскот и, таким образом, не дадут мятежникам использовать эту превосходную гавань, которая станет базой для британского королевского флота.
— Кроме того, — продолжал Маклин, — мне приказано отражать любые атаки мятежников на Канаду. В-третьих, доктор, я намерен развивать здесь торговлю.

— Мачтовой древесиной, — проворчал Калеф.

— В особенности мачтовой древесиной, — согласился Маклин, — и, в-четвертых, мы должны усмирить этот регион.

— Усмирить?

— Для короны, доктор, для короны. — Маклин улыбнулся, обводя терновой палкой окружающий их ландшафт. — Перед вами, доктор Калеф, провинция его величества, Новая Ирландия.

— Новая Ирландия? — перепросил Калеф.

— От границы Канады на восемьдесят миль к югу, — ответил Маклин, — все это Новая Ирландия.

— Будем надеяться, что она не такая папистская, как старая Ирландия, — проворчал Калеф.

— Я уверен, она будет набожной, — тактично заметил Маклин. Генерал прослужил много лет в Португалии и не разделял неприязни своих соотечественников к католикам, но как хороший солдат знал, когда не стоит сражаться. — Что же привело вас в Новую Ирландию, доктор? — спросил он, меняя тему.

— Меня изгнали из Бостона проклятые мятежники, — сердито ответил Калеф.

— И вы решили приехать сюда? — спросил Маклин, не в силах скрыть удивления тем, что доктор бежал из Бостона в эту туманную глушь.

— А куда ещё я мог увезти семью? — так же сердито поинтересовался Калеф. — Видит Бог, генерал, отсюда и до Нью-Йорка нет законной власти! И колонии уже во всем, кроме названия, независимы! У этих негодяев в Бостоне есть парламент, правительство, государственные учреждения и суды! Почему? Как такое позволили?

— Вы могли бы уехать в Нью-Йорк, — предположил Маклин, игнорируя возмущенный вопрос, — или в Галифакс.

— Я из Массачусетса, — ответил Калеф, — и надеюсь, когда-нибудь возвратиться в Бостон, но в очищенный от мятежников Бостон.

— Я молюсь о том же. А скажите, доктор, та женщина благополучно разрешилась от бремени?

Доктор Калеф удивленно моргнул.
— Женщина? А-а-а, вы имеете в виду жену Джозефа Перкинса. Да, она благополучно родила. Красивую девочку.

— Ещё одну девочку? — Маклин обернулся, оглядывая широкую бухту за входом в гавань. — Большая бухта с высокими волнами, — негромко произнес он, а потом, видя недоумение доктора, пояснил: — Мне сказали, что так переводится Маябигвадьюс.

Калеф нахмурился, а затем отмахнулся, словно считая вопрос неважным. — Я понятия не имею, что означает название, генерал. Лучше спрашивать у дикарей. Они дали имя этому месту.

— Ну, теперь всё это — Новая Ирландия, — произнес Маклин и коснулся своей шляпы. — Хорошего дня, доктор. Уверен, мы с вами еще сможем продолжить беседу. Я очень признателен за поддержку, однако, прошу меня извинить, долг зовет.

Калеф понаблюдал, как генерал, прихрамывая, поднимается по склону, а затем окликнул его.
— Генерал Маклин!

— Сэр? — обернулся Маклин.

— Неужели вы считаете, что мятежники позволят вам здесь остаться?

Маклин несколько секунд помолчал, обдумывая вопрос, словно прежде ему это в голову не приходило.
— Полагаю, нет, — спокойно ответил он.

— Они на вас нападут, — предостерег Калеф. — Как только узнают, что вы здесь, генерал.

— Вы так считаете? Что ж, может и нападут, — Маклин снова коснулся шляпы. — Хорошего дня, доктор. Рад за миссис Перкинс.

— К черту миссис Перкинс, — неслышно буркнул себе под нос доктор, повернулся и стал вглядываться вдаль, на юг, за длинную бухту и Лонг-Айленд, туда, где река пропадала из виду на своем пути к морю. Его мучил вопрос, как скоро в том проливе появится флот мятежников.

Он не сомневался, что появится. Бостон узнает о Маклине и решит очистить это место от красных мундиров. А Калеф знал Бостон. Он был членом Генеральной ассамблеи, законодательного органа Массачусетса, но он также был твердым лоялистом, вынужденным покинуть свой дом после того, как британцы оставили Бостон. Теперь Калеф поселился в Маябигвадьюсе, и мятежники явятся за ним сюда. Он знал это, боялся их появления, боялся, что генерал, которого заботили женщина и ее младенец, слишком мягок для выполнения требуемой работы.
— Просто убейте их всех, — проворчал он себе под нос, — убейте их всех.

Спустя шесть дней после того, как бригадный генерал Уодсворт проводил маневры с детьми, а бригадный генерал Маклин прибыл в тихую гавань Маябигвадьюса, капитан фрегата континентального флота «Уоррен» мерил шагами квартердек своего корабля. В то теплое бостонское утро острова в гавани окутывал туман, а влажный юго-западный ветер сулил грозу во второй половине дня.

— Барометр? — резко спросил капитан.

— Падает, сэр, — ответил мичман.

— Так я и думал, — сказал капитан Дадли Сэлтонстолл, — так и думал. Он вышагивал от левого борта до правого и обратно под контр-бизанью, аккуратно свернутой на длинном бизань-гике. Лицо с острым подбородком затеняла надетая углом вперед двууголка, взгляд тёмных глаз то и дело перебегал с множества кораблей, стоящих на якоре, на собственную команду, недоукомплектованную, но суетящуюся на палубе фрегата, у бортов и на такелаже, занимаясь утренней приборкой. Сэлтонстолла недавно назначили на «Уоррен», и он был намерен сделать этот корабль образцовым.

— Так я и думал, — повторил Сэлтонстолл. Мичман, почтительно стоявший рядом с крайней кормовой пушкой левого борта, уперся ногой в лафет и промолчал. Ветер был достаточно свежим, и «Уоррен» дергался на якорных канатах и вздрагивал на коротких волнах, белыми вспышками проносящихся через гавань. На «Уоррене», как и на двух соседних кораблях, также входивших в состав континентального флота, развевался красно-бело-полосатый флаг, на котором змея венчала слова «Не наступай на меня». Большинство других кораблей в переполненной гавани подняли новый дерзкий флаг Соединенных Штатов, звездно-полосатый, но на стоящих на якоре рядом с «Уорреном» двух быстроходных бригах, вооруженных четырнадцатью шестифунтовыми пушками, развевался военно-морской флаг штата Массачусетс, с зеленой сосной на белом поле и надписью «Призыв к небесам».

— Призыв к глупости, — проворчал Сэлтонстолл.

— Сэр? — нервно спросил мичман.

— Если наше дело правое, мистер Конингсби, зачем обращаться к небесам? Давайте лучше обратимся к силе, справедливости, разуму.

— Так точно, сэр, — сказал мичман, смущенный привычкой капитана смотреть мимо человека, с которым он говорил.

— Призыв к небесам! — усмехнулся Сэлтонстолл, все еще глядя мимо уха мичмана в сторону оскорбительного флага. — На войне, мистер Конингсби, лучше взывать к аду.

Вымпелы других судов были еще вычурнее. У одного низкобортного корабля с резко заваленными в корму мачтами и черными орудийными портами, на флаге виднелась скрученная спиралью гремучая змея, у другого — череп со скрещенными костями. На третьем изображалось как король Англии Георг лишается короны в пользу веселого янки, размахивающего шипастой дубинкой. Капитан Сэлтонстолл не одобрял все подобные самодельные флаги. Они способствовали беспорядку.

С десяток других кораблей несли британские флаги, но все они развевались под американскими флагами, показывая, что корабли захвачены. Такого капитан Сэлтонстолл тоже не одобрял. Не потому, что британские торговые суда захвачены — это хорошее дело, и не потому, что флаги провозглашали победу, что тоже весьма желательно, а потому, что захваченные корабли считались теперь частной собственностью. Не собственностью Соединенных Штатов, а собственностью каперов, вроде того шлюпа с заваленными мачтами, украшенного изображением гремучей змеи.

— Это пираты, мистер Конингсби, — рявкнул Сэлтонстолл.

— Так точно, сэр, — ответил мичман Фаннинг. Мичман Конингсби умер от лихорадки неделю назад, но все робкие попытки Фаннинга поправить своего капитана потерпели неудачу, и он оставил всякую надежду, что его когда-нибудь назовут настоящим именем.

Сэлтонстол бросил хмурый взгляд на каперов.
— Как мы можем набрать достойную команду, когда пиратство так привлекательно? — посетовал Сэлтонстолл. — Ответьте мне, мистер Конингсби!

— Я не знаю, сэр.

— Никак не можем, мистер Конингсби, не можем, — повторил Сэлтонстолл, содрогаясь при мысли о несправедливости закона. Да, каперы — пираты-патриоты, в битве свирепые, как волки, но они сражались за личную выгоду, что для военного корабля континентального флота вроде «Уоррена» делало набор хорошей команды невыполнимой задачей. Какой юный бостонец станет служить своей стране за гроши, если можно подняться на палубу капера и заработать долю от захваченного? Неудивительно, что «Уоррен» недоукомплектован! На нем тридцать две пушки, лучший фрегат на американском побережье, но у Сэлтонстолла людей хватало, только чтобы сражаться половиной имеющегося оружия, а каперы были полностью укомплектованы.
— Это отвратительно, мистер Конингсби!

— Так точно, сэр, — отозвался мичман Фаннинг.

— Посмотрите на это! — Сэлтонстолл остановился и указал пальцем на «Ариадну», жирного британского «купца», захваченного капером. — Вы знаете, что на нем везли, мистер Конингсби?

— Черный орех из Нью-Йорка в Лондон, сэр?

— И шесть пушек, мистер Конингсби! Девятифунтовки! Целых шесть. Отличные длинные девятифунтовки! Новехонькие! И где те пушки теперь?

— Не знаю, сэр.

— Они продаются в Бостоне! — выпалил Сэлтонстолл. — Продаются в Бостоне, мистер Конингсби, когда наша страна отчаянно нуждается в пушках! Меня это злит, мистер Конингсби, ужасно злит!.

— Так точно, сэр.

— Эти орудия переплавят на безделушки. На безделушки! Это злит меня, видит Бог, как злит!
Капитан Сэлтонстолл перенес свой гнев к поручню правого борта, где остановился, наблюдая, как с севера приближается небольшой куттер. Его темные паруса сначала казались пятном в тумане, затем пятно обрело форму и превратилось в одномачтовое судно длиной около сорока футов. Это не рыбацкое суденышко, у него для такой работы слишком узкий корпус, и в фальшборте были уключины, указывающие, что корабль может иметь на борту дюжину весел и идти на них в штиль. Сэлтонстолл признал в нём одно из быстроходных посыльных судов, используемых правительством Массачусетса.

На миделе корабля стоял человек со сложенными рупором руками, очевидно, выкрикивая новости пришвартованным судам, мимо которых скользил куттер. Сэлтонстолл очень хотел знать, что именно он кричит, но как капитан континентального флота считал ниже своего достоинства заниматься пустыми расспросами, и поэтому отвернулся как раз в тот момент, когда мимо «Уоррена» прошла шхуна с орудийными портами в фальшборте. Каперская шхуна с черным корпусом и намалеванным на миделе белой краской названием «Убийца короля». Ее грязные паруса были обрасоплены втугую, чтобы лавировать на выход из гавани.

На открытой палубе эта шхуна несла дюжину орудий, достаточно, чтобы большинство британских «купцов» поспешно сдались, и она была быстроходной, чтобы удирать от любого военного корабля британского флота. На палубе толпились матросы, на бизань-гафеле реяло голубое полотнище с вышитым белыми буквами словом «Свобода». Сэлтонстолл ждал, что это полотнище приспустят в знак приветствия его флага, но черная шхуна прошла мимо, словно не замечая.

Человек у гакаборта взглянул на Сэлтонстолла, сплюнул в море, и капитан «Уоррена» едва сдержал возмущение при виде подобного оскорбления. Он проводил уходящую в туман шхуну взглядом. «Убийца короля» отправился на охоту, через залив, вокруг северного крутого изгиба Кейп-Кода и дальше в Атлантику, где «жирные» британские торговые суда ползли на запад, из Галифакса в Нью-Йорк.

— Безделушки, — проворчал Сэлтонстолл.

Беспалубный белый баркас с короткой мачтой и черной полосой по фальшборту отошел от причала Касл-Айленда. Десяток гребцов старательно налегали на весла, борясь с невысокими волнами. При виде баркаса капитан Сэлтонстолл выудил из кармана часы и откинул крышку. Десять минут девятого. Баркас отчалил точно вовремя, и через час капитан увидит, как он вернется из Бостона, на этот раз с командиром гарнизона Касл-Айленда, который предпочитал ночлег в городе. Сэлтонстолл одобрял баркас Касл-Айленда — он был аккуратно выкрашен, команда, хоть и не в настоящих мундирах, но в одинаковых синих куртках. Там чувствовалось стремление соблюсти порядок и дисциплину.

Капитан снова начал вышагивать: от левого борта к правому, от правого к левому.

«Убийца короля» скрылся в тумане.

Баркас Касл-Айленда миновал якорную стоянку. Зазвонил церковный колокол.

Бостонский порт, теплое утро, 23 июня 1779 г.

* * *

Казначей 82-го пехотного полка его величества шагал на запад вдоль хребта Маябигвадьюс. Он слышал позади стук топоров по стволам деревьев, но все вокруг укрывал туман. Густой туман спускался каждое утро с тех пор, как сюда прибыл флот.
— Его спалит солнце, — беспечно произнес казначей.

— Да, сэр, — угрюмо согласился сержант Макклюр, командовавший пикетом из шести солдат 82-го пехотного полка, полка герцога Гамильтона и известного как гамильтонцы. Макклюру исполнилось тридцать, он был намного старше своих подчиненных и на двенадцать лет старше лейтенанта-казначея, ведущего пикет быстрым и энергичным шагом. Лейтенант получил приказ выставить сторожевой пост на западных высотах полуострова, откуда удобно наблюдать за широким заливом Пенобскот. Ведь если сюда и явится враг, скорее всего, он придет с залива. Сейчас пикет находился в густом лесу, укрытый высокими, темными, окутанными туманом деревьями.
— Бригадный генерал, сэр, — рискнул заметить сержант Макклюр, — сказал, что здесь могут быть мятежники.

— Ерунда! Здесь нет мятежников! Они все бежали, сержант!

— Как скажете, сэр.

— Так и говорю, — с энтузиазмом ответил молодой офицер, затем внезапно остановился и указал на подлесок. — Вон там!

— Мятежник, сэр? — с готовностью спросил Макклюр, не видя среди сосен ничего, стоящего внимания .

— Это дрозд?

— А, — Макклюр увидел, что заинтересовало казначея и присмотрелся внимательнее, — это птица, сэр.

— Не поверите, сержант, это я и сам вижу, — радостно сказал лейтенант. — Обратите внимание на его грудку, сержант.

Сержант Макклюр почтительно обратил внимание на грудку птицы.
— Красная, сэр?

— Действительно, красная, сержант, мои поздравления. А вам она не напоминает нашу малиновку? Но этот приятель крупнее, намного крупнее! Красивый, да?

— Хотите, чтобы я подстрелил его, сэр? — спросил Макклюр.

— Нет, сержант, я просто хочу, чтобы вы полюбовались его оперением. Дрозд в красном мундире его величества, разве вам не кажется это знаком удачи?

— Да, сэр, хорошо бы.

— Я обнаружил в вас, сержант, недостаток рвения, — восемнадцатилетний лейтенант улыбнулся, показывая, что шутит. Он был высоким парнем, на целую голову выше коренастого сержанта, с круглым, нетерпеливым и подвижным лицом, быстрой, как молния, улыбкой и проницательными глазами. Мундир из дорогой алой ткани украшала черная отделка, а пуговицы, по слухам, были из чистого золота. Сын доктора, лейтенант Джон Мур не был богат, но все знали, что он друг молодого герцога. Как говорили, герцог богаче десятка богатейших людей всей Шотландии, а, как известно, иметь богатого друга ничуть не хуже, чем самому быть богатым.

Герцог Гамильтон был настолько богат, что оплатил все расходы по формированию 82-го пехотного полка, купив мундиры, штыки и мушкеты. Ходили слухи, что его светлость мог позволить себе сформировать еще десять таких полков, даже не заметив расходов.
— Вперед, — призвал Мур, — вперед, и только вперед!

Шесть рядовых из низинных земель Шотландии не двинулись. Они лишь глазели на лейтенанта Мура, как на диковину из далекой варварской страны.

— Вперед! — снова скомандовал Мур, стремительно шагая сквозь лес. Туман заглушал стук топоров с площадки, где солдаты бригадного генерала Маклина расчищали вершину хребта, чтобы будущий форт получил открытую линию огня. Тем временем, пикет 82-го полка поднимался по пологому склону, который переходил в широкое плато с густым подлеском и темными елями. Мур, пробиравшийся сквозь заросли, внезапно снова остановился.
— Смотрите, — произнес он, указывая вперед, — Та́ласса [3], Таласса.

— Где полоса? — переспросил Макклюр.

— Вы не читали «Анабасис» Ксенофонта [4], сержант? — с притворным ужасом спросил Мур.

— Который после Левита [5], сэр?

Мур улыбнулся.
— Таласса, сержант, богиня моря Таласса, — с шутливым упреком сказал он, — так десять тысяч вскричали, когда, наконец, после долгого перехода и суровых испытаний они вышли к морю. Вот что это значит! Море! Богиня моря! Они кричали от радости, поскольку нашли спасение у нее на груди .

— На груди, сэр, — эхом отозвался Макклюр, пытаясь сквозь листву и туман разглядеть с утеса холодное море. - Не очень-то оно похоже на грудь, сэр.

— И через эти воды, сержант, из своего логова в черных землях Бостона, придет враг. Они прибудут сотнями и тысячами, они будут рыскать, как темные толпы мадиамитян [6], они накинутся на нас, как ассирийцы!

— Нет, если туман задержится, — возразил Макклюр. — Мерзавцы просто заблудятся, сэр.

На это Мур не ответил. Он смотрел вниз с утеса. Обрыв там был не совсем отвесным, однако, легко на него не взобраться. Врагу потребовалось бы двести футов карабкаться вверх, цепляясь за чахлую поросль, а тот, кто вынужден удерживать равновесие при помощи рук, мушкетом пользоваться не может. Едва видневшаяся полоска берега была узкой и каменистой.

— Но мерзавцы нападут, да, сэр? — спросил Макклюр.

— Трудно сказать, — рассеянно отозвался Мур.

— Но бригадный генерал так считает, сэр? — с тревогой спросил сержант. Рядовые слушали, нервно переводя взгляд с низкорослого сержанта на высокого офицера.

— Надо полагать, сержант, — беззаботно пояснил Мур, — эти жалкие создания будут очень недовольны нашим присутствием. Мы усложняем им жизнь. Утверждаясь в этой стране кислого молока и горького меда, мы лишаем их каперы гаваней, столь необходимых для отвратительного разбоя. Мы для них как кость в горле, создаем неудобства и угрозу их миру.

Макклюр нахмурился и почесал лоб.
— Так вы говорите, что ублюдки нападут, сэр?

— Я чертовски надеюсь, — с внезапной горячностью ответил Мур.

— Не здесь, сэр, — убежденно сказал Макклюр. — Слишком круто.

— Они высадятся где-нибудь в радиусе действия пушек своих кораблей, — сказал Мур.

— Пушек, сэр?

— Большие металлические трубы, которые выбрасывают ядра, сержант.

— О, благодарю, сэр. А я-то все гадал, сэр, — улыбнулся Макклюр.

Мур не смог сдержать улыбку.
— Нас завалят ядрами, сержант, не сомневайтесь. Я уверен, корабли станут бить по этому склону артиллерийским огнем, но как люди взберутся на него под обстрелом наших мушкетов? Даже если и так, пусть высаживаются именно здесь. Никакие войска не смогут подняться на этот склон, если мы встретим их наверху, согласны? Видит Бог, сержант, мы дадим достойный отпор мятежным ублюдкам!

— Так и будет, сэр, — преданно согласился Макклюр, хотя за шестнадцать лет службы он привык к дерзким молодым офицерам, чья уверенность превышала опыт. Лейтенанта Джона Мура сержант считал одним из таких, но Макклюру он нравился. Казначей обладал спокойной властностью, редко встречающейся в столь юном возрасте, и считался хорошим офицером, заботящимся о своих подчиненных. "Однако, — подумал Макклюр, — придется ему научиться уму-разуму, не то умрет молодым".

— Мы устроим им бойню, — горячо объявил Мур и протянул руку. — Ваш мушкет, сержант.

Макклюр передал офицеру мушкет и посмотрел, как Мур кладет на землю гинею.
— Тот солдат, который сможет стрелять быстрее, чем я, получит гинею, — пообещал Мур. — Ваша мишень — то полусгнившее кривое дерево на склоне, видите?

— Цельтесь в мёртвое гнутое дерево, — объяснил Макклюр рядовым. — Сэр?

— Да, сержант?

— Разве звук мушкетов не растревожит лагерь, сэр?

— Я предупредил бригадного генерала, что мы будем стрелять. Сержант, ваш патронташ, пожалуйста.

— Поживее, парни, — подбодрил солдат Макклюр. — Заберем офицерские деньги!

— Заряжайте и взводите курки, — сказал им Мур. — Предлагаю сделать пять выстрелов. Если кто-то из вас выстрелит пять раз быстрее меня, он получит гинею. Представляйте, что на утес лезет свора злобных мятежников, послужите королю и отправьте мерзавцев в ад.

Зарядили мушкеты — порох, пыж и пулю утрамбовали в стволы, курки взвели, а полки закрыли. Щелканье взводимых курков странно громко прозвучало в тиши туманного утра.

— Господа из 82-го, — торжественно вопросил Мур, — вы готовы?

— Мерзавцы готовы, сэр, — ответил Макклюр.

— Цельсь! — приказал Мур. — Пли!

Семь мушкетов изрыгнули огонь, выбросив облачка вонючего порохового дыма, куда более густые, чем клубы тумана. Дым повис в воздухе, в гуще леса вспорхнули птицы, с воды закричали чайки, и сквозь эхо выстрелов Макклюр услышал, как пули прорываются через листья и стучат о камни маленькой отмели. Солдаты еще скусывали следующий патрон, а лейтенант Мур уже всех опередил: насыпал на полку затравочную порцию пороха, поставил мушкет на предохранительный взвод, закрыв крышку полки, а теперь поставил тяжелый приклад на землю и засыпал в ствол порох, затем протолкнул бумагу и пулю в дуло, вытянул шомпол, с силой протолкнул его по стволу вниз, с металлическим лязгом вытащил обратно, воткнул шомпол в дерн, вскинул мушкет к плечу, взвел курок и выстрелил.

До сих пор никто не смог победить лейтенанта Джона Мура. Майор Данлоп однажды засек время и, не в силах поверить, объявил, что лейтенант произвел пять выстрелов менее, чем за шестьдесят секунд. Большинство могло выполнить три выстрела за минуту с чистым мушкетом, мало кто успевал выстрелить четырежды, и только этот сын доктора и друг герцога успевал стрельнуть пять раз.

Мура обучал мушкетной стрельбе пруссак, и мальчишкой он без устали практиковался, совершенствуя главный боевой навык. И он был настолько уверен в своих способностях, что, заряжая последние два раза, даже не удосужился смотреть на позаимствованное оружие, и вместо этого лукаво улыбнулся сержанту Макклюру.
— Пять! — объявил Мур, в ушах которого звенело от выстрелов. — Кто-нибудь победил меня, сержант?

— Нет, сэр. Рядовой Нилл сделал три выстрела, сэр, остальные по два.

— Тогда моя гинея в безопасности, — сказал Мур, подхватывая ее.

— А мы? — пробормотал Макклюр.

— Вы что-то сказали, сержант?

Макклюр смотрел вниз с утеса. Дым рассеялся, и он увидел, что в кривое дерево всего в тридцати шагах от него не попала ни одна пуля.
— Нас очень мало, сэр, — сказал он, — и мы здесь одни, а мятежников много.

— Значит каждому придется убить побольше, — ответил Мур. — Мы останемся здесь, сержант, пока туман не рассеется, а потом поищем точку обзора получше.

— Есть, сэр.

Дозор выставлен, его задача - следить за приближающимся врагом. Как заверил бригадный генерал своих офицеров, враг придет непременно, в этом Маклин был совершенно уверен. Потому он срубил деревья и разметил место для возведения форта.

Защищать королевскую землю от врагов короля.

Выдержка из письма Совета штата Массачусетс Совету Континентального флота в Бостоне, 30 июня 1779 года: Господа, Генеральная ассамблея штата приняла решение отправить экспедицию на Пенобскот для того, чтобы изгнать недавно высадившегося врага Соединенных Штатов, который, как утверждается, предпринимает враждебные действия против добропорядочных людей этого штата... закрепившись в Баггобагадусе. И поскольку их поддерживают значительные военно-морские силы, мы считаем целесообразным направить туда превосходящие военно-морские силы для помощи нашим наземным операциям. Потому... просим вас... помочь нашему замыслу, и как можно скорее добавить к военно-морским силам штата и направить для экспедиции на Пенобскот Континентальный фрегат и другие вооруженные Континентальные корабли, находящиеся сейчас в гавани.

Выдержки из предписания о мобилизации, выданного шерифам Массачусетса, 3 июля 1779 года: "Настоящим вы уполномочены, взяв всю необходимую помощь, немедленно забирать и зачислять на военную службу любого годного матроса или морского пехотинца, которого найдете в своем округе... для службы на любом из кораблей, поступивших в распоряжение штата, для предстоящей экспедиции на Пенобскот... Настоящим вы уполномочены подниматься на борт и обыскивать любое судно или корабль, любой жилой дом или другое здание, где, как вы подозреваете, могут укрываться матросы или морские пехотинцы".

Выдержка из письма, отправленного бригадным генералом Чарльзом Кушингом в Совет штата Массачусетс, 19 июня 1779 года: "Я отдал офицерам своей бригады приказ вербовать подходящих людей. Я должен сообщить вашим светлостям, что в настоящее время очевидно нет шансов привлечь ни единого человека, поскольку люди считают предлагаемое денежное вознаграждение недостаточным".

Глава вторая

Подполковник Пол Ревир, расправив плечи, стоял во дворе бостонского арсенала. На нём был светло-синий мундир с коричневыми отворотами, белые бриджи из оленьей кожи, сапоги до колена, а на толстом коричневом ремне висела абордажная сабля. Широкое, задумчиво нахмуренное и упрямое лицо подполковника затеняла широкополая фетровая шляпа.
— Записываешь, мальчик? — резко спросил он.

— Да, сэр, — ответил двенадцатилетний сын Джосайи Флинта. Его отец управлял арсеналом, восседая в мягком кресле с высокой спинкой. Сейчас кресло вынесли из конторы и поставили рядом со складным столиком, где мальчик составлял список. Когда позволяла погода, Флинт любил сидеть во дворе и наблюдать за происходящим в своих владениях.

— Траловые цепи, — перечислял Ревир, — банники, щупы, пальники, я не слишком быстро?

— Пальники, — пробормотал мальчик, окуная перо в чернильницу.

— Сегодня жарко, — проворчал Джосайя Флинт из глубин своего кресла.

— Лето же, — отозвался Ревир, — должно быть жарко. Копры для забивки свай, мальчик, и крюки. Деревянные гвозди, клюзовые крышки, вентиляционные крышки. Что я забыл, мистер Флинт?

— Запальные проводники, подполковник.

— Запальные проводники, мальчик.

— Запальные проводники, — повторил мальчик, завершая список.

— Кажется, что-то еще, — нахмурившись, сказал Флинт, немного подумал и покачал головой. — Может, и ничего.

— Поройся в припасах своего папы, мальчик, — сказал Ревир, — и собери всё в кучи. Нам нужно знать, сколько у нас чего. Запишешь, сколько, и скажешь мне. Вперед.

— И вёдра, — поспешно добавил Джосайя Флинт.

— И вёдра, — крикнул вдогонку мальчику Ревир. — И не дырявые ведра!
Подполковник занял освободившийся стул и стал наблюдать, как Джосайя Флинт обгладывает куриную ножку. Флинт, грузный мужчина с нависшим над ремнем животом, казалось, намеревался стать ещё толще, поскольку всякий раз, когда Ревир посещал арсенал, он заставал своего приятеля за едой. Сейчас перед Флинтом стояла тарелка с кукурузным хлебом, редиской и курицей, и он неопределённо махнул рукой, как будто приглашая подполковника Ревира присоединиться к трапезе.

— Подполковник, вы ещё не получили назначение? — спросил Флинт. При Саратоге пуля повредила ему нос буквально за пару минут до того, как пушечное ядро оторвало правую ногу, и теперь ему приходилось дышать набитым едой ртом, издавая сопение. — Вас уже должны были назначить.

— Они ни мычат, ни телятся, мистер Флинт, — ответил Ревир, — но я не могу ждать, пока они что-то надумают. Пушки должны быть готовы!

— Нет никого лучше вас, подполковник, — сказал Джосайя Флинт, выковыривая кусочек редиски из передних зубов.

— Но в Гарварде-то я не учился, верно? — с натужным смешком напомнил Ревир. — А если бы я знал латынь, мистер Флинт, уже бы стал генералом.

— Hic, haec, hoc [7] — промычал Флинт с набитым ртом.

— Именно так, — согласился Ревир. Он вынул из кармана и разложил на столе экземпляр «Бостонского обозревателя», затем достал очки. Подполковник не любил их носить, полагая, что они придают ему гражданский вид, но сейчас очки понадобились, чтобы прочесть статью о британском вторжении в восточную часть Массачусетса. — Кто бы мог поверить, мерзкие красномундирники снова в Новой Англии!

— Ненадолго, подполковник.

— Надеюсь, — ответил Ревир. Правительство Массачусетса, узнав, что британцы высадились в Маябигвадьюсе, решило отправить экспедицию к реке Пенобскот. Для этого собирали флот, рассылали приказы ополчению и назначали офицеров. — Ну-ну, — удивился Ревир, всматриваясь в газету. — Кажется, испанцы уже объявили войну англичанам!

— Испания и Франция, — добавил Флинт. — Теперь красноспинные долго не продержатся.

— Давайте помолимся, чтобы они продержались достаточно долго и дали нам шанс сразиться с ними в Мая... — Ревир запнулся, — Маябигвадьюсе. Интересно, что означает это название?

— Просто какая-то индейская чепуха, — ответил Флинт. — Возможно, Место, где ондатра нассала себе на лапы.

— Возможно, — отстраненно согласился Ревир. Он снял очки и перевел взгляд на грузовую стрелу, готовую поднять ствол пушки со сгнившего лафета. — Вы получили заявку на пушку, мистер Флинт?

— Только на пятьсот мушкетов, подполковник, в аренду для ополчения, по доллару каждый.

— В аренду!

— В аренду, — подтвердил Флинт.

— Хотят покончить с британцами — не надо в это вмешивать деньги, — сказал Ревир.

— Деньги всегда вмешиваются, — ответил Флинт. — На складе в Эплби шесть новых британских девятифунтовок, но мы не можем их взять. Их продадут с аукциона.

— Совет должен их купить, — сказал Ревир.

— У Совета нет денег, — отозвался Флинт, обгладывая куриную ножку, — нет наличных, чтобы платить жалование, нанимать каперов, покупать продовольствие и пушки. Придется вам обходиться теми орудиями, что у нас есть.

— Как-нибудь обойдемся, — проворчал Ревир.

— Надеюсь, у Совета хватит ума назначить вас командовать этими пушками, подполковник!

Ревир ничего не ответил, лишь снова уставился на грузовую стрелу. Его обаятельная улыбка могла согреть любого, но сейчас он не улыбался. Он негодовал.

Он негодовал, потому что Совет уже назначил командный состав экспедиции, которая вышвырнет англичан из Маябигвадьюса, но так и не назвал имя командующего артиллерией, а Ревир знал, что пушки там понадобятся. И он знал, что кому, как не ему, действующему командиру артиллерийского полка Массачусетского залива, командовать этими пушками, но Совет демонстративно воздерживался от отправки ему каких-либо приказов.

— Вас назначат, подполковник, — преданно сказал Флинт, — должны!

— Нет, если майор Тодд добьется своего, — с горечью посетовал Ревир.

— Полагаю, он-то в Гарварде учился, — сказал Флинт, — hic, haec, hoc.

— В Гарварде, а может в Йеле, — согласился Ревир, — и он хотел бы управлять артиллерией, как бухгалтерией! Списки и инструкции! Я ему говорил, что сперва надо выучить канониров, перебить англичан, а потом уж составлять эти списки, но он не слушал. Он вечно повторял, что я неорганизованный, но я знаю свои орудия, мистер Флинт, я их знаю. Артиллерия — это навык, умение, не у каждого есть чутье. Артиллерийскому делу не научишься по учебникам. Это искусство.

— Истинная правда, — просипел с набитым ртом Флинт.

— Но орудия я им подготовлю, — сказал Ревир, — так что, кто бы ими ни командовал, всё будет в порядке. Может, списков там и не хватит, мистер Флинт, — усмехнулся он, — но зато будут пушки, отличные и подготовленные. Восемнадцатифунтовые, и не только! Убийцы красных мундиров! Будет чем уничтожать англичан, будут пушки. Я позабочусь об этом.

Флинт замолчал и рыгнул, а потом нахмурился.
— Вы уверены, что хотите отправиться на Мая... как его там?

— Конечно, уверен!

Флинт похлопал себя по животу, а затем положил в рот две редиски.
— Некомфортно там, подполковник.

— О чем это вы, Джосайя?

— Отправляетесь на восток? — спросил Флинт. — Ничего там хорошего, одни комары, и дожди, и ночлег под деревьями. — Он боялся, что другу не дадут командовать артиллерией экспедиции, и таким неуклюжим образом пытался его утешить. — А ведь вы уже не так молоды, подполковник!

— Сорок пять — не старость, — возразил Ревир.

— Вполне достаточно, чтобы кое-что понимать и ценить удобную кровать с женщиной в ней.

— Удобная кровать, мистер Флинт, находится рядом с моими пушками. Рядом с моими пушками, нацеленными на англичан! Я прошу лишь дать мне шанс послужить своей стране.
Ревир пытался присоединиться к боевым действиям с самого начала восстания, но его прошения в Континентальную армию отклонялись по неизвестным причинам, о которых Ревир мог только догадываться. Поговаривали, генерал Вашингтон берет только благородных и достойных, и эти слухи только больше обижали Ревира. Массачусетское ополчение было не так разборчиво, тем не менее, до сих пор служба Ревира была ничем не примечательна.

Правда, его посылали в Ньюпорт, чтобы помочь изгнать англичан, но та кампания закончилась неудачей еще до прибытия Ревира и его пушек. Потому он был вынужден командовать гарнизоном на Касл-Айленде, и его молитвы о том, чтобы британский флот явился под дула его орудий, оставались без ответа. Полу Ревиру, ненавидевшему британцев до дрожи, еще не удалось убить ни единого красномундирника.

— Труба вас зовет, подполковник, — уважительно заметил Флинт.

— Труба зовет, — согласился Ревир.

Часовой открыл ворота арсенала, и во двор вошёл высокий, красивый мужчина в выцветшем синем мундире Континентальной армии. Он был на несколько лет моложе вставшего в настороженном приветствии Ревира.
— Подполковник Ревир? — спросил прибывший.

— К вашим услугам, генерал.

— Я Пелег Уодсворт.

— Мне известно, кто вы, генерал, — улыбнулся Ревир, пожимая протянутую руку. Он отметил, что Уодсворт не улыбнулся в ответ. — Я надеюсь, у вас хорошие новости от Совета?

— Я хотел бы обменяться с вами парой слов, полковник, — сказал Уодсворт. — Это ненадолго, — бригадный генерал взглянул на гороподобного Джосайю Флинта в мягком кресле. — Наедине, — мрачно добавил он.

Значит, зов трубы подождет.

***

Капитан Генри Моуэт, коренастый человек за сорок с красноватым лицом, сейчас затененным двууголкой, стоял на берегу Маябигвадьюса. Темно-синий с голубыми отворотами флотский мундир весь побелел от соли. Капитан всю жизнь провел в море и сейчас стоял, расставив ноги, словно балансировал на шканцах. Пудра с тёмных волос оставила лёгкий след на спине сюртука. Капитан смотрел на баркасы, покачивающиеся рядом с «Олбани», с его кораблём.
— Какого черта они столько времени возятся? — проворчал он.

Его спутник, доктор Джон Калеф, понятия не имел, что было причиной задержки на «Олбани», и поэтому промолчал.
— Вы не получали никакой разведывательной информации из Бостона? — спросил он Моуэта.

— Нам не требуется разведывательная информация, — отрезал Моуэт. Он был старшим морским офицером в Маябигвадьюсе, и шотландцем, как бригадный генерал Маклин, но, не в пример спокойному и мягкому генералу, Моуэт славился своей резкостью. Он нервно теребил оплетенную рукоять сабли.
— Они явятся, доктор, попомните мое слово, эти ублюдки явятся. Точно явятся, доктор. Слетятся, как мухи на дерьмо.

Калеф счел сравнение британского присутствия на Маябигвадьюсе с дерьмом неудачным, но не стал комментировать.
— И большим числом? — спросил он.

— Они может и проклятые мятежники, но не чертовы дураки. Уж конечно, их будет много, — Моуэт не сводил взгляда со стоящего на якоре корабля, потом сложил руки рупором. — Мистер Фарраби, — проревел он, — что там, черт возьми, происходит?

— Закрепляем новую люльку, сэр! — донеслось в ответ.

— Сколько пушек вы доставите на берег? — поинтересовался доктор.

— Столько, сколько захочет Маклин, — ответил Моуэт.
Три его шлюпа выстроились в линию через всё горлышко залива, артиллерия правого борта обращена на вход, чтобы «приветствовать» любой корабль мятежников, отважившийся на вторжение. Бортовая артиллерия была хилой. Корабль его величества «Север», ближайший к берегу Маябигвадьюса, вооружён двадцатью пушками, по десять с каждой стороны, а на «Олбани», в центре, и «Наутилусе» по девять пушек на борт.

Таким образом, вражеский корабль встретят двадцать восемь орудий, ни одно из них не выстрелит ядром весом более девяти фунтов. По последним данным разведки, полученным Моуэтом из Бостона, в том порту находился повстанческий тридцатидвухорудийный фрегат, большая часть артиллерии которого гораздо крупнее. И мятежный фрегат «Уоррен» поддержат каперы из Массачусетса, большинство которых вооружены не хуже шлюпов Моуэта.
— Хорошая будет драка, — угрюмо произнес он, — на редкость хорошая.

Очевидно, новую люльку установили, потому что ствол девятифунтовки подняли с палубы «Олбани» и осторожно опустили в один из ждущих баркасов. Больше тонны металла нависало над украшенными косичками головами моряков, ожидающих в шлюпке внизу. Моуэт свозил артиллерию левого борта на берег, чтобы орудия могли защитить форт, который Маклин строил на хребте Маябигвадьюса.
— Если снимете орудия левого борта, что же будет, если враг пойдет мимо вас? — озадаченно спросил Калеф.

— Тогда, нам конец, сэр, — коротко ответил Моуэт. Он смотрел, как баркас проседает в неспокойной воде, принимая вес пушки. Лафет доставят на берег в другой шлюпке, и поднимут, как и ствол, наверх к форту на одной из двух упряжек волов, взятых с фермы Хатчингса. — Нам конец! — почти весело повторил Моуэт, — но чтобы убить нас, доктор, им придется сначала пройти мимо нас, а я не собираюсь никого пропускать.

От воинственности Моуэта Калеф почувствовал облегчение. Капитан-шотландец был знаменит, или, скорее, печально известен в Массачусетсе, но для всех лоялистов, вроде Калефа, Моуэт был героем, внушавшим уверенность. Он был схвачен гражданскими мятежниками, самозваными "Сынами Свободы", когда вышел на берег в Фалмуте. Об его освобождении договорились первые лица этого гордого портового города, и, по этой договоренности, Моуэту предстояло на следующий день явиться с повинной, чтобы адвокаты могли установить законность его ареста. Но вместо этого Моуэт вернулся с флотилией, которая бомбардировала город от рассвета до заката, и когда большинство домов было разрушено, он послал на берег отряды поджечь развалины. Две трети Фалмута были уничтожены, и все поняли, что с капитаном Моуэтом шутки плохи.

Калеф чуть нахмурился при виде бригадного генерала Маклина и двух младших офицеров, не спеша направлявшихся по каменистому берегу к Моуэту. Калеф все еще сомневался в шотландском генерале из-за слишком мягких манер, но капитан Моуэт, очевидно, подобных опасений не испытывал и приветствовал Маклина широкой улыбкой.
— Вам совсем ни к чему докучать мне, Маклин, — с притворной строгостью произнес он, — ваши драгоценные пушки уже в пути!

— Я нисколько не сомневался в этом, Моуэт, нисколько не сомневался, — сказал Маклин, — ни на минуту, — он дотронулся до своей шляпы, приветствуя доктора Калефа, и опять повернулся к Моуэту. — А как ваши молодцы сегодня, Моуэт?

— Работают, Маклин, работают!

Маклин указал на двух своих спутников.
— Доктор, позвольте представить лейтенанта Кэмпбелла из 74-го полка, — Маклин подождал, пока Кэмпбелл, одетый в темный килт, отвесит доктору легкий поклон, — и казначея Мура из 82-го. — Джон Мур поклонился куда элегантнее. Калеф приподнял шляпу в ответ. Маклин обернулся, рассматривая три шлюпа с баркасами, жмущимися у бортов. — Все ваши баркасы заняты, Моуэт?

— Заняты, и чёрт возьми, так и надо. Безделье — мать всех пороков.

— Это верно, — согласился Калеф.

— А вот я хотел минутку безделья, — весело произнес Маклин.

— Вам нужна шлюпка? — спросил Моуэт.

— Не хочу отрывать от дела ваших матросов, — сказал бригадный генерал, глядя мимо Моуэта, туда, где молодой человек и девушка стаскивали тяжелую гребную лодку в набегающие волны прилива. — Это не тот ли молодой человек, что провел нас в гавань?

Доктор Калеф повернулся.
— Джеймс Флетчер, — мрачно сказал он.

— Лоялист? — спросил Маклин.

— Дурень пустоголовый, — ответил Калеф и нехотя добавил: — Но отец его был лоялистом.

— Надеюсь, что сын пошёл в отца, — сказал Маклин и обернулся к Муру. — Джон, спросите мистера Флетчера, не уделит ли он нам часок? — Очевидно, Флетчер с сестрой собирались доплыть до своего рыбацкого суденышка, «Удачи», покачивающегося на глубокой воде. — Скажите ему, что я хочу посмотреть на Маябигвадьюс с реки и заплачу за потраченное время.

Пока Мур отправился выполнять поручение, Маклин наблюдал, как ещё один пушечный ствол поднимают над палубой «Олбани». Остальные припасы — патроны, говяжью солонину, бочки с ромом и пушечные ядра, пыжи и прибойники — переправляли на берег шлюпки поменьше. Все везли и тащили в форт - пока просто прямоугольник, начертанный на тонком слое дерна на гребне хребта. Джон Наттинг, лоялист-американец и инженер, который приплыл в Великобританию, чтобы ускорить захват Маябигвадьюса, размечал на расчищенной земле будущую крепость.

Этот форт планировался достаточно простым: прямоугольной формы, с земляными валами и ромбовидными бастионами по углам. Все стены длиной в двести пятьдесят шагов, перед каждой глубокий ров. Но даже такому простому форту требовались лестницы и бойницы, каменные склады для хранения боеприпасов в сухости и достаточно глубокий колодец, чтобы обеспечить необходимым количеством воды.

Сейчас солдаты размещались в палатках, но Маклин хотел, чтобы эти уязвимые укрытия защищал форт. Он хотел высокие толстые стены, стены с пушками и часовыми, потому что знал, что юго-западный ветер принесет не только запах соли и моллюсков. С ним придут мятежники, целый рой, и тогда воздух будет вонять пороховым дымом, дерьмом и кровью.

— Дочь Фиби Перкинс вчера залихорадило, — мрачно сказал Калеф.

— Я надеюсь, она выживет? — спросил Маклин.

— На всё воля Божья, — произнёс Калеф тоном, подразумевающим что Богу нет до этого особого дела. — Её назвали Темперанс.

— Темперанс! О, боже, бедная девочка, бедная малютка. Буду молиться за неё, — сказал Маклин. "И за всех нас", — подумал он, но не произнёс вслух.

Потому что мятежники уже приближались.

* * *

Ведя подполковника Ревира в темноту одного из больших складов, где на высоких балках над ящиками с мушкетами, тюками материи и пирамидами окованных железными обручами бочек чирикали воробьи, Пелег Удостворт чувствовал неловкость. Пусть он был старше Ревира по званию, но почти на пятнадцать лет моложе, и потому ощущал некоторую несостоятельность в присутствии столь компетентного человека.

Ревир имел репутацию гравера, серебряных дел мастера, кузнеца, это выдавали его сильные, покрытые ожогами руки человека, который мог создавать и чинить, руки человека умелого. Пелег же Уодсворт был учителем, и хорошим, но знал о презрении родителей его учеников, считавших, что будущее их детей зиждется не на грамматике и дробях, а на владении инструментами и работе с металлом, деревом или камнем.

Уодсворт мог переводить с латыни и греческого, был знаком с произведениями Шекспира и Монтеня, но, столкнувшись со сломанным стулом, чувствовал себя беспомощным. У Ревира же всё наоборот. Дай Ревиру сломанный стул, и он мастерски его починит, и тот станет, как и он сам: сильным, крепким и надежным.

А был ли он надежным? Именно этот вопрос привел Уодсворта сюда, в арсенал, и он хотел бы, чтобы ему никогда не давали этого поручения. Когда в центре склада Ревир остановился и повернулся к нему, генерал почувствовал, что не может связать и пары слов, но тут ему помог шорох, донесшийся из-за груды сломанных мушкетов.
— Мы не одни? — спросил он.

— Это крысы, генерал, — весело ответил Ревир, — крысы. Им нравится жир, которым смазывают патроны.

— Разве патроны хранятся не на общественном складе?

— Их хранят и здесь, генерал, для надежности, генерал, и они крысам нравятся. Мы зовем их красномундирниками, как врагов.

— Наверное, с ними кошки справились бы?

— У нас есть кошки, генерал, но борьба нелегка. Хорошие американские кошки и патриотичные терьеры против грязных британских крыс, — сказал Ревир. — Полагаю, вы хотите проверить артиллерийское хозяйство, генерал?

— Уверен, все в порядке.

— О, да, можете на это рассчитывать.. На данный момент, генерал, у нас имеются две восемнадцатифунтовые, три девятифунтовые, одна мортира и четыре маленькие.

— Маленькие мортиры?

— Четырехфунтовые пушки, генерал, и я не стал бы использовать их для стрельбы по крысам. Вам нужно что-то более основательное, вроде французских четырехфунтовок. И если у вас есть влияние, генерал, а я в этом уверен, попросите Военный совет выделить еще восемнадцатифунтовок.

Уодсворт кивнул.
— Возьму на заметку, — пообещал он.

— У вас есть пушки, генерал, уверяю вас, — сказал Ревир, — со всеми принадлежностями, порохом и ядрами. За последние несколько дней я почти не видел Касл-Айленд из-за приготовлений.

— Да, действительно, Касл-Айленд, — сказал Уодсворт. Он на целую голову возвышался над Ревиром, что давало ему возможность не смотреть в глаза подполковнику, хотя он знал, что Ревир не сводит с него взгляд, будто подбивая осмелиться и сообщить плохие новости. — Вы командуете на Касл-Айленде? — спросил Уодсворт, не потому, что нуждался в подтверждении, а просто чтобы не молчать.

— Вам не требовалось приходить сюда, чтобы это выяснить, — с улыбкой ответил Ревир, — но да, генерал, я командую Массачусетским артиллерийским полком, а поскольку большая часть орудий установлены на острове, там я тоже командую. А вы, генерал, будете командовать на Маядьюсе?

— Маядьюсе? — переспросил Уодсворт, потом понял, что Ревир имел в виду Маябигвадьюс. — Я заместитель командующего, — продолжил он, — генерала Ловелла.

— А на Маядьюсе британские крысы, — утвердительно произнес Ревир.

— Насколько можно судить, — сказал Уодсворт, — они высадили не меньше тысячи человек при поддержке трех шлюпов. Не слишком большая сила, но все же нешуточная.

— Нешуточная, — повторил Ревир, как будто позабавленный этим словом. — Но чтобы очистить Массачусетс от этих крыс, генерал, вам понадобятся пушки.

— Безусловно понадобятся.

— А пушкам потребуется командир, — многозначительно добавил Ревир.

— Действительно, — согласился Уодсворт. Все главные назначения экспедиции, поспешно подготовленной для изгнания Маябигвадьюса, уже были сделаны. Соломон Ловелл поставлен командовать сухопутными войсками, коммандер Дадли Сэлтонстолл с фрегата Континентального флота «Уоррен» возглавит флот, Уодсворт станет заместителем Ловелла. У отрядов, набранных из ополченцев округов Йорк, Камберленд и Линкольн, имелись свои командиры, назначения получили генерал-адъютант, генерал-квартирмейстер, главный хирург и начальники штабов бригад. Теперь оставалось назначить только командующего артиллерией.

— Орудиям требуется командующий, — продолжил Ревир, — а я как раз возглавляю артиллерийский полк.

Уодсворт смотрел на умывающегося рыжего кота на верху бочки.
— Никто не станет отрицать, что вы - наиболее подходящая кандидатура для командования артиллерией при Маябигвадьюсе, — осторожно произнес он.

— Так значит, я могу ждать письма от Военного совета? — спросил Ревир.

— Если я буду удовлетворен результатом, — произнес Уодсворт, набираясь храбрости, чтобы поднять вопрос, который привел его в арсенал.

— Результатом чего, генерал? — спросил Ревир, по-прежнему глядя в лицо Уодсворту.

Пелег Уодсворт заставил себя посмотреть в немигающие карие глаза.
— Был подан рапорт, — сказал он, — в отношении продовольственных пайков Касл-Айленда — вопрос излишков, подполковник...

— Излишков! — прервал Ревир, не гневно, а тоном, демонстрирующим, что слово показалось ему забавным. Он улыбнулся, и Уодсворт вдруг почувствовал расположение к этому человеку.
— Скажите мне, генерал, — продолжил Ревир, — какое количество войск вы возьмете на Маядьюс?

— Точно не скажу, но ожидается не менее полутора тысяч пехотинцев.

— И вы заказали пайки для такого количества?

— Конечно.

— А если на службу прибудут тысяча четыреста человек, генерал, что вы будете делать с излишками пайков?

— За них, разумеется, придется отчитываться, — сказал Уодсворт.

— Но это война! — решительно возразил Ревир. — Война, кровь, огонь, железо, смерть, разрушения, и невозможно в такое время учитывать все! Когда война кончится, я составлю учетные ведомости, сколько угодно.

Уодсворт нахмурился. Несомненно, это война, но гарнизону Касл-Айленда, как и самому подполковнику Ревиру, еще не удалось выстрелить по врагу.
— Утверждается, подполковник, — твердо сказал Уодсворт, — что в вашем гарнизоне постоянное количество человек, однако в требованиях на продовольствие систематически указывается тридцать несуществующих артиллеристов.

Ревир снисходительно улыбнулся, видимо, он все это слышал раньше.
— Систематически, — сказал он насмешливо, — систематически, а? Длинные слова не убивают врага, генерал.

— Еще одно длинное слово, — сказал Уодсворт, — казнокрадство.

Обвинение было предъявлено. Слова повисли в пыльном воздухе. Утверждалось, что Ревир заказывал дополнительные пайки, а потом продавал с личной выгодой, хотя Уодсворт и не сформулировал это обвинение полностью. И не требовалось. Полковник Ревир взглянул в лицо Уодсворту и печально покачал головой. Он повернулся и медленно зашагал к девятифунтовой пушке, стоявшей в глубине склада.

Пушку захватили при Саратоге, и Ревир теперь гладил ее длинный ствол ловкой широкопалой рукой.
— Много лет, генерал, я боролся за дело свободы, — негромко произнес он, глядя вниз, на королевский вензель на казеннике орудия. — Когда вы изучали книги, я скакал в Филадельфию и Нью-Йорк, чтобы распространять идею свободы. Рисковал быть схваченным и попасть в тюрьму во имя свободы. Я сбросил чай в Бостонскую гавань [8] и отправился предупредить Лексингтон, когда британцы начали эту войну. Вот когда мы с вами впервые встретились, генерал, в Лексингтоне.

— Да, я помню... — начал Уодсворт.

— Ради служения делу, которое я люблю, генерал, я рисковал здоровьем моей дорогой жены — горячо перебил Ревир, — рисковал благополучием наших детей, — он обернулся и посмотрел на Уодсворта, освещенного ярким солнечным светом, лившимся сквозь широко открытую дверь. — Я всегда был патриотом, генерал, и доказывал это делом.

— Никто и не предполагает иного.

— Нет, предполагают! — воскликнул Ревир с внезапной страстью. — Предполагают, что я — человек бесчестный! И что я могу крать у дела, которому посвятил свою жизнь! Это все майор Тодд, ведь так?

— Я не вправе этого раскрывать.

— И не нужно, — язвительно произнес Ревир. — Майор Тодд. Я ему не нравлюсь, генерал, и я сожалею об этом, а еще сожалею, что майор понятия не имеет о том, что он говорит! Мне сказали, генерал, что тридцать человек из ополчения округа Барнстейбл отправлены ко мне для обучения артиллерийскому делу, соответственно я заказал пайки. А затем майор Феллоуз, по каким-то своим причинам, этих людей не отправил. Я все это объяснял, но майор Тодд не из тех, кто прислушивается к разуму, генерал.

— Майор Тодд — человек усердный, — сурово сказал Уодсворт, — и я не говорю, что это он подал жалобу, только то, что он весьма квалифицированный и уважаемый офицер.

— Он и в Гарварде обучался? — резко спросил Ревир.

Уодсворт нахмурился.
— Не думаю, что это имеет значение, подполковник.

— Без сомнения, вы так не думаете. Но майор Тодд неверно понял ситуацию, генерал, — сказал Ревир. Он умолк, и на миг казалось, что он разразится громом негодования, но он лишь улыбнулся. — Это не казнокрадство, генерал, — продолжил он, — и я не отрицаю, что проявил небрежность, не проверив записи, но у всех случаются ошибки. Я сосредоточился на том, чтобы подготовить орудия, генерал, сделать боеспособными! — Он приблизился к Уодсворту и сбавил тон. — Все, о чем я просил, — дать мне шанс сражаться за мою страну, генерал. Воевать за дело, которое я люблю, за будущее моих дорогих детей. У вас есть дети?

— Да, есть.

— И у меня. Мои дорогие дети. Вы считаете, что я стану рисковать их репутацией, добрым именем моей семьи и всем, что мне дорого, за тридцать хлебов? Или тридцать сребреников?

Будучи школьным учителем, Уодсворт научился судить своих учеников по их поведению. Он обнаружил, что мальчики редко смотрят в глаза, когда лгут. Разгадать девочек было гораздо труднее, но мальчики, когда лгали, почти всегда выглядели неловко и отводили взгляд. Но Ревир смотрел открыто и прямо, и Уодсворт почувствовал огромное облегчение. Сунув руку во внутренний карман мундира, он извлек сложенную и запечатанную бумагу.
— Я надеялся, что вы убедите меня, подполковник, всей душой надеялся. И вы меня убедили.
Он улыбнулся и протянул бумагу Ревиру.

Глаза Ревира блеснули, он сломал печать, развернул лист и прочел распоряжение, составленное заместителем секретаря Государственного совета Джоном Эйвери и подписанное генералом Соломоном Ловеллом. Этим письмом подполковник Пол Ревир назначался командиром артиллерийского парка, который должен сопровождать экспедицию на Маябигвадьюс, где ему предписывалось сделать все возможное, чтобы «захватить или уничтожить все вражеские силы». Ревир перечитал приказ еще раз, затем вытер щеку.
— Генерал, — произнес он и запнулся, — это всё, чего я хочу.

— Я рад, подполковник, — тепло сказал Уодсворт. — Распоряжения получите сегодня попозже, но могу вкратце рассказать их суть. Ваши пушки следует доставить на Длинную пристань и подготовить к погрузке, кроме того, вам следует взять со склада столько пороха, сколько потребуется.

— Разрешение на это должен выдать Шубаэль Хьюз , — рассеянно произнес Ревир, всё еще читая приказ.

— Шубаэль Хьюз?

— Заместитель шерифа, генерал, но не беспокойтесь, я знаком с Шубаэлем. — Ревир бережно сложил приказ, промокнул глаза, шмыгнул носом. — Мы захватим их, генерал, разобьем, уничтожим. Мы заставим этих ублюдков-красномундирников пожалеть о том, что они вообще приплыли из своей Англии.

— Мы прогоним их прочь, непременно, — улыбнулся Уодсворт.

— Не просто изгоним, — мстительно сказал Ревир, — а перебьем! А кого не убьем, генерал, тех протащим по городу, чтобы они узнали, как им "рады" в Массачусетсе.

Уодсворт протянул руку.
— Буду очень рад служить с вами, подполковник.

— Буду рад разделить с вами нашу победу, генерал, — ответил Ревир, пожимая протянутую руку.

Ревир посмотрел, как Уодсворт уходит, а затем, держа свой приказ о назначении словно Святой Грааль, возвратился во двор, где Джосайя Флинт размешивал масло в миске с толченой репой.
— Я иду на войну, Джосайя, — восторженно произнес Ревир.

— Я уже ходил, — отозвался Флинт, — и я сроду не голодал так, как там.

— Я так ждал этого, — сказал Ревир.

— Там, куда вы собрались, не будет репы из Нантакета[9], — продолжил Флинт. — Я не знаю, почему, но, богом клянусь, не найти вкуснее нантакетской репы. Может быть, все дело в солёном воздухе?

— Буду командовать артиллерией штата!

— Вы когда-нибудь были на востоке, подполковник? Место адское. Там все время туман и мухи, только туман и мухи. От тумана промерзаешь до самых костей, а мухи дьявольски кусаются.

— Я иду на войну. Это все, чего я просил! Шанс, Джосайя! — лицо Ревира сияло. Он торжественно обошел вокруг стола, потом хлопнул по нему кулаком. — Я иду на войну!

Подполковник Пол Ревир слышал зов трубы, он шел на войну.

Лодка Джеймса Флетчера боролась с отливом, подталкиваемая попутным юго-западным ветром, который гнал «Удачу» вверх по реке мимо высокого утеса Маябигвадьюса. «Удача» — небольшое судёнышко длиной всего в двадцать четыре фута, с короткой мачтой, с высокого гафеля которой свисал красный линялый парус. Солнце весело играло в мелких волнах залива Пенобскот, но океан позади «Удачи» укрывала пелена густого тумана. Бригадный генерал Маклин, восседавший на куче просмоленных сетей, хотел посмотреть на Маябигвадьюс так, как его увидит подошедший враг — с воды. Он хотел поставить себя на место противника и решить, как напал бы на полуостров, будь он мятежником. Генерал пристально вглядывался в берег и ему снова пришло на ум, что пейзаж напоминает западное побережье Шотландии.
— Вы согласны, мистер Мур? — спросил он лейтенанта Джона Мура, одного из двух младших офицеров, которым было приказано сопровождать командующего.

— Да, сэр, просто не отличить, — рассеянно согласился Мур, более из вежливости, чем осознанно.

— Разумеется, деревьев здесь больше, — продолжал бригадный генерал.

— В самом деле так, сэр, — опять согласился Мур, по-прежнему не уделяя должного внимания замечаниям своего командира. Вместо этого он смотрел на сестру Джеймса Флетчера, Бетани, правой рукой державшую румпель «Удачи».

Маклин вздохнул. Ему очень нравился Мур, он считал молодого человека весьма перспективным, но понимал, что всякий юноша предпочтет смотреть на Бетани Флетчер вместо вежливой беседы со старшим офицером. Девушка была на редкость красива, особенно для такой глуши. Загорелому лицу, обрамленному светлыми золотистыми волосами, придавал решимости чуть длинноватый нос, голубые глаза смотрели доверчиво и дружелюбно, а прекрасная улыбка могла осветить даже самую темную ночь. Эта необыкновенная улыбка, широкая и искренняя, ослепляла Джона Мура и его спутника. Лейтенант Кэмпбелл тоже глазел на Бетани так, словно никогда прежде не видел молодых женщин. Лейтенант придерживал свой темный килт, чтобы тот не задирался от ветра.

— А морские чудовища здесь необыкновенные, — продолжал Маклин, — на драконов похожи, не правда ли, Джон? Розовые драконы с зелеными пятнами.

— Именно так, сэр, — согласился Мур, затем вздрогнул, запоздало сообразив, что бригадный генерал его дразнит. Он, как и подобает, сконфузился. — Простите, сэр.

Джеймс Флетчер рассмеялся.
— Генерал, здесь драконов нет.

Маклин улыбнулся. Он посмотрел на далекий туман.
— Часто тут у вас бывают туманы, мистер Флетчер?

— Здесь туманы бывают весной, генерал, и туманы летом,
а за ними приходят туманы осенние, а потом выпадает снег, который мы обычно и не видим из-за тумана, — ответил Флетчер, улыбаясь так же широко, как сестра, — сплошные туманы.

— И все-таки вам здесь нравится? — мягко поинтересовался Маклин.

— Это божья земля, генерал, — восторженно ответил Флетчер, — и сам Бог ее прячет от варваров, укрывая туманом.

— Ну, а вы, мисс Флетчер? — обратился Маклин к Бетани. — Вам нравится жить на Маябигвадьюсе?

— Вполне, сэр, — улыбнулась она.

— Не правьте слишком близко к берегу, мисс Флетчер, — строго произнес Маклин. — Никогда себе не прощу себе, если кто-то недобрый выстрелит по нашим мундирам, а вместо этого ранит вас.
Маклин отговаривал Бетани от участия в их разведывательной поездке, но не слишком рьяно, признавая, что общество столь красивой девушки — редкое наслаждение.

— В «Удачу» никто не станет стрелять, — уверенно отмел страхи Джеймс Флетчер. — И вообще, большинство здесь верны его величеству.

— Как и вы, мистер Флетчер? — многозначительно спросил лейтенант Джон Мур.

Джеймс помолчал, и бригадный генерал заметил, что он бросил быстрый взгляд на сестру. Наконец, Флетчер улыбнулся.
— Я не ссорился с королем, — сказал он. — Он меня не трогает, я его тоже, и потому мы с ним неплохо ладим.

— Значит, вы принесете присягу? — спросил Маклин и увидел, как серьезно Бет смотрела на брата.

— Разве есть у меня выбор, сэр? Если я хочу ловить рыбу и хоть как-то зарабатывать на жизнь, то и нет.

Бригадный генерал Маклин издал декларацию, где заверил жителей Маябигвадьюса в том, что если они были верны его величеству и присягнут в этой верности, то им нечего бояться его войск. Но тому, кто откажется, декларация обещала тяжелые времена для него самого и его семьи.
— На самом деле у вас есть выбор, — сказал Маклин.

— Нас воспитывали в любви к королю, сэр, — сказал Джеймс.

— Я рад это слышать, — откликнулся Маклин, пристально всматриваясь в темный лес. — Я так понимаю, — продолжил бригадный генерал, — что власти в Бостоне объявили призыв?

— Да, верно, — согласился Джеймс.

— Но вас не призвали?

— О, они пытались, — пренебрежительно сказал Джеймс, — но власти с недоверием относятся к этой части Массачусетса.

— С недоверием?

— Здесь не особенно сочувствуют восстанию, генерал.

— Но здесь есть недовольные? — спросил Маклин.

— Их немного, но недовольные есть всегда.

— Много народу сбежало сюда из Бостона, — пояснила Бетани, — и они все лоялисты.

— Когда ушли британцы, мисс Флетчер? Вы это имели в виду?

— Да, сэр. Например, доктор Калеф. Не желал оставаться в городе, где правят мятежники, сэр.

— С вами такая же история? — спросил Джон Мур.

— О, нет, — ответил Джеймс, — наша семья живет здесь со времен сотворения мира.

— Ваши родители живут в Маябигвадьюсе? — спросил бригадный генерал.

— Отец на кладбище, земля ему пухом, — ответил Джеймс.

— Соболезную, — сказал Маклин.

— А мать всё равно, что покойница, — продолжил Джеймс.

— Джеймс! — одернула его Бетани.

— Прикованная к постели немая калека, — пояснил свои слова Джеймс. Шесть лет назад, объяснил он, когда Бетани было двенадцать, а Джеймсу четырнадцать, их овдовевшую мать боднул бык, которого она вела на пастбище. Затем, два года спустя, она перенесла удар, после которого у нее случилось расстройство речи и мыслей.

— Жизнь — тяжелая штука, — произнес Маклин. Он смотрел на стоявший почти у самого берега бревенчатый дом и отметил огромную кучу дров, сложенных у наружной стены. — И должно быть, трудно, — продолжил он, — начинать новую жизнь в глуши, если привык к такому городу, как Бостон.

— В глуши, генерал? — удивленно переспросил Джеймс.

— Бостонцам здесь тяжко, сэр, — сочувственно отозвалась Бетани.

— Им приходится учиться ловить рыбу, генерал, или выращивать урожай или валить лес, — сказал Джеймс.

— Тут много что выращивают? — поинтересовался Маклин.

— Рожь, овес и картофель, — ответила Бетани, — и кукурузу, сэр.

— Они могут ставить капканы, генерал, — вставил Джеймс, — наш отец прекрасно зарабатывал таким способом! Бобёр, куница, ласка.

— Однажды он поймал горностая, — гордо добавила Бетани.

— И, несомненно, этот мех сейчас на шее какой-нибудь прекрасной лондонской леди, генерал, — сказал Джеймс. — А еще есть корабельная древесина, — продолжил он. — Не так много в Маябигвадьюсе, но полно по течению выше, и любой может научиться валить и обрабатывать дерево. Потому-то здесь много лесопилок! Отсюда и до истока реки, должно быть, их штук тридцать. Можно делать брус, доски или столбы, все, что угодно!

— Вы торгуете древесиной? — спросил Маклин.

— Я ловлю рыбу, генерал, и плох тот, кто не может содержать семью рыбалкой.

— Что вы ловите?

— Треску, генерал, и голубого окуня, пикшу, хека, угря, камбалу, минтая, ската, скумбрию, лосося, сельдь. У нас столько рыбы, что мы не знаем что с ней делать! И вся отличная! Вот поэтому у нашей Бет такой нежный цвет лица, всё от рыбы!

Бетани с любовью посмотрела на брата.
— Ты глупыш, Джеймс, — сказала она.

— Вы не замужем, мисс Флетчер? — спросил генерал.

— Нет, сэр.

— Наша Бет была обручена, генерал, — объяснил Джеймс, — с редкостно хорошим человеком, капитаном шхуны. Собирались пожениться этой весной.

Маклин осторожно взглянул на девушку.
— Собирались?

— Он пропал в море, сэр, — сказала Бетани.

— Рыбачил на отмелях, — продолжил Джеймс. — Его захватил норд-ост, генерал, этот ветер унес немало хороших людей в мир иной.

— Соболезную.

— Другого найдет, — беззаботно произнес Джеймс. — Ведь она не самая уродливая на свете, — усмехнулся он, — вы согласны?

Бригадный генерал снова перевел взгляд на берег. Временами он позволял себе маленькую роскошь — вообразить, что враг не нападет на них, но знал, что это маловероятно. Небольшой отряд Маклина - теперь единственная британская сила между канадской границей и Род-Айлендом, и повстанцы наверняка захотят их уничтожить. Они придут. Генерал указал на юг.

— Не пора ли нам возвращаться? — предложил он, и Бетани подчинилась, повернув «Удачу» навстречу ветру. Ее брат выбрал шкоты кливера, стакселя и грота, и кораблик накренился, идя круто к свежему ветру, брызги окатили красные мундиры трех офицеров. Маклин снова взглянул на высокий западный утес Маябигвадьюса, выходящий на широкую реку.
— Если бы вы здесь командовали, — спросил он двух лейтенантов, — как бы вы защищали это место? — Лейтенант Кэмпбелл, худощавый юноша с выдающимся носом и не менее выдающимся адамовым яблоком, нервно сглотнул и ничего не сказал, а юный Мур откинулся на наваленные в кучу сети, словно намереваясь вздремнуть. — Ну, давайте же, — пожурил бригадный генерал обоих, — расскажите, как бы вы действовали.

— Разве это не зависит от действий врага, сэр? — лениво спросил Мур.

— Тогда предположим, что они прибыли с дюжиной или более кораблей и у них, скажем, полторы тысячи человек.

Мур закрыл глаза, а лейтенант Кэмпбелл постарался изобразить оживление.
— Мы поставим орудия на утесе, сэр, — предложил он, указав на возвышенность, доминировавшую над рекой и входом в гавань.

— Но залив широкий, — заметил Маклин, — так что враг может обойти нас вдоль дальнего берега и высадиться выше по течению. А потом пересечет горловину, — генерал указал на узкий перешеек, соединяющий Маябигвадьюс с материком, — и нападет на нас с суши.

Кэмпбелл нахмурился и прикусил губу, обдумывая это предположение.
— Значит, мы установим пушки и туда, сэр, — решил он, — и возможно, поставим форт поменьше?

Маклин ободряюще кивнул, затем взглянул на Мура.
— Спите, мистер Мур?

Мур улыбнулся, но не открыл глаза.
— Wer alles verteidigt, verteidigt nichts, — произнес он.

— Я полагаю, что старина Фриц подумал об этом задолго до вас, мистер Мур, — ответил Маклин и улыбнулся Бетани. — Наш казначей хвастается, мисс Флетчер, цитируя Фридриха Великого. Но он прав: кто защищает всё, не защищает ничего. Итак, — бригадный генерал посмотрел на Мура, — что вы будете защищать здесь, в Маябигвадьюсе?

— Я буду защищать то, сэр, чем хочет завладеть враг.

— И что это?

— Гавань, сэр.

— То есть вы позволите противнику высадить войска на перешейке? — спросил Маклин. Эта рекогносцировка на местности убедила бригадного генерала, что повстанцы, скорее всего, высадятся к северу от Маябигвадьюса. Они могут попытаться войти в гавань, прорвавшись через шлюпы Моуэта, и высадить войска на берегу ниже форта, но если бы Маклин командовал мятежниками, он выбрал бы для высадки широкую отмель на перешейке. Таким образом враг бы отрезал его от материка и мог штурмовать его укрепления вне досягаемости орудий кораблей королевского флота. Оставался небольшой шанс, что они наберутся смелости и атакуют утес, чтобы захватить высшую точку полуострова, но склон утеса был невероятно крутым. Генерал мысленно вздохнул. Он не мог защитить все, потому что, как сказал великий Фридрих, защищая всё, не защищаешь ничего.

— Они высадятся где-нибудь, сэр, — ответил Мур на вопрос бригадного генерала, — и мы никак не сможем помешать высадке, если их будет много. Но зачем им высаживаться, сэр?

— Это вы мне скажите.

— Чтобы захватить гавань, сэр, потому что в ней ценность этого места.

— Недалеко ты от Царствия Божия [10], мистер Мур, - согласился Маклин. - Им действительно нужна гавань, и они за ней придут, но будем надеяться, что это случится не слишком скоро.

— Чем быстрее они придут, — возразил Мур, — тем быстрее мы их прикончим.

— Я бы хотел сначала достроить форт, — ответил Маклин. Форт, который он решил назвать фортом Георга, был едва начат. Покрытый тонким слоем земли камень поддавался трудно, а хребет так густо зарос деревьями, что за неделю трудов едва расчистили зону обстрела. «Если враг появится скоро, — подумал Маклин, — выбора у нас не останется, героически постреляем немного, а потом спустим флаг».
— Вы верующий, мистер Мур? — спросил Маклин.

— Конечно, сэр.

— Так молитесь, чтобы враг задержался, — пылко сказал Маклин, а затем перевел взгляд на Джеймса Флетчера. — Мистер Флетчер, не могли бы вы высадить нас в том же месте?

— Разумеется, генерал, — жизнерадостно отозвался Джеймс.

— И молитесь за нас, мистер Флетчер.

— Не уверен, что добрый Господь прислушивается ко мне, сэр.

— Джеймс! — упрекнула Бетани брата.

Джеймс усмехнулся.
— Вам нужны молитвы, чтобы защищаться здесь, генерал?

Маклин на мгновение задумался и пожал плечами.
— Мистер Флетчер, это зависит от сил противника, но чтобы чувствовать себя в безопасности, я хотел бы иметь вдвое больше и кораблей, и солдат.

— Может быть, они вообще не придут, сэр, — сказал Флетчер. — В Бостоне никогда не обращали особого внимания на то, что здесь происходит.
Над водой по ветру скользили клубы тумана. Когда «Удача» проходила мимо трёх сторожащих вход в гавань шлюпов, Джеймс Флетчер отметил, что корабли стоят на носовом и кормовом якорях, чтобы не разворачивало ветром или приливом, что позволило каждому шлюпу нацеливать весь бортовой залп на вход в гавань.

У ближайшего к берегу корабля — «Севера» — из левого борта периодически били две струи воды, и Джеймс слышал лязг вязовых помп, когда матросы налегали на длинные рукояти. Эти помпы редко простаивали, что указывало на неудачную конструкцию «Севера», хотя, несомненно, его орудия вполне пригодны для защиты входа в гавань. А для большей защиты, морские пехотинцы в красных мундирах вгрызались в скудную каменистую почву Кросс-Айленда, огибавшего южный берег канала.

Флетчер решил, что морские пехотинцы обустраивают там батарею. Позади трех шлюпов вторую линию заграждения составляли три транспортных корабля, доставившие красномундирников в Маябигвадьюс. Эти транспорты не были вооружены, но один лишь размер делал их серьезным препятствием для любого корабля, который попытается обойти небольшие шлюпы.

Маклин вручил Флетчеру завернутый в парусину пакет табака и испанский серебряный доллар, обычную плату за пользование его лодкой..
— Пойдемте, мистер Мур, — приказал он, когда казначей предложил Бетани руку, чтобы помочь ей пересечь неровный берег. — У нас много дел!

Джеймсу Флетчеру тоже предстояла работа. Еще середина лета, но на зиму требовалось заготовить кучу дров, потому в тот вечер он колол дрова возле дома. До глубоких сумерек он работал, разрубая топором бревна на пригодные для очага поленья.

— Ты задумался, Джеймс.
Бетани вышла из дома и наблюдала за ним. Поверх серого платья она надела передник.

— Это плохо?

— Когда ты задумаешься, всегда работаешь слишком усердно, — сказала она, усаживаясь на скамью перед домом. — Мама спит.

— Хорошо, — Джеймс воткнул топор в чурбак и сел рядом с сестрой на скамейку, обращенную к гавани. Небо было пурпурно-черным, а вода вокруг стоявших на якоре лодок поблескивала рябью тусклого серебра, в невысоких волнах отражался свет фонарей. С горного хребта донесся звук горна: там в двух палаточных городках разместились красные мундиры. Дозор из шести человек охранял пушки и боеприпасы, сложенные на берегу выше границы прилива.
— Ты понравилась тому молодому офицеру, Бет, — заметил Джеймс. Бетани только улыбнулась, но ничего не ответила. — Парни довольно приятные, — заключил Джеймс.

— Мне нравится генерал, — сказала Бетани.

— Кажется, он человек достойный, — ответил Джеймс.

— Интересно, что случилось с его рукой?

— Солдаты, Бет. Солдат иногда ранят.

— И убивают.

— Да.

Некоторое время они сидели в дружеском молчании, а темнота неспешно накрывала реку, утес и гавань.
— Ты подпишешь присягу? — помолчав немного спросила Бетани.

— Не уверен, что у меня есть выбор, — мрачно ответил Джеймс.

— Так подпишешь?

Джеймс выковырял кусочек табака, застрявший между зубами.
— Отец хотел бы, чтобы я подписал.

— Не уверена, что отец об этом вообще задумывался, — сказала Бетани. — Нами тут никто никогда не правил, ни король, ни мятежники.

— Он любил короля, — сказал Джеймс. — Ненавидел французов и любил короля, — он вздохнул. — Мы должны зарабатывать на жизнь, Бет. Если я не принесу присягу, у нас отберут «Удачу», и что нам тогда делать? Я не могу этого допустить. — Где-то в деревне завыла собака, и Джеймс подождал, пока звук стихнет. — Мне нравится Маклин, — продолжал он, — но...
Он позволил этой мысли раствориться во тьме.

— Но? — спросила Бетани. Брат пожал плечами и не ответил. Бет прихлопнула комара, — ...Изберите себе ныне, кому служить, богам ли, которым служили отцы ваши, бывшие за рекою, или... [11].
Она не закончила цитату из Библии.

— Слишком это печально, — сказал Джеймс.

— А ты думал, это минует нас?

— Я надеялся. Что вообще все хотят от Багадьюса?

Бетани улыбнулась.
— Здесь были голландцы, и французы выстроили здесь крепость. Кажется, весь мир хочет захватить нас.

— Но ведь это наш дом, Бет. Мы создали это место, оно наше, — Джеймс запнулся, не уверенный, что смог выразить свою мысль. — Знаешь, что полковник Бак бежал?

Бак был командиром местного ополчения Массачусетса, и когда британцы прибыли, он бежал на север вверх по реке Пенобскот.
— Слышала.

— А Джон Лимбернер и его друзья говорят, какой трус Бак, и это просто чепуха! Это так горько слышать, Бет.

— Значит, ты проигнорируешь это? — спросила она. — Просто подпишешь присягу и сделаешь вид, что ничего не происходит?

Джеймс опустил взгляд на свои руки.
— Как по-твоему, что я должен делать?

— Ты знаешь, что я думаю, — твердо ответила Бетани.

— Только потому, что твой приятель был чертовым мятежником, — улыбнулся Джеймс. Он смотрел, как в воде мерцает свет кормовых фонарей трех шлюпов. — Все, чего я хочу, Бет — чтобы все они оставили нас в покое.

— Теперь уж не оставят, — сказала она.

Джеймс кивнул.
— Не оставят, и поэтому я напишу письмо, а ты, Бет, отвезешь его за реку, Джону Брюеру. Он найдет способ передать его в Бостон.

Бетани помолчала, а потом, нахмурясь, спросила:
— А присяга? Ты ее подпишешь?

— Поглядим, когда придет время, — сказал он. — Я не знаю, Бет, честно не знаю.

Джеймс написал письмо на чистой странице, вырванной из семейной Библии. Он писал просто — рассказал, что видел на Маябигвадьюсе и в гавани. Сообщил, сколько пушек на шлюпах, и где британцы строили земляные укрепления, сколько солдат, по его мнению, прибыло в деревню, и сколько пушек выгрузили на берег. На обороте он схематично изобразил карту полуострова, где отметил расположение форта и место стоянки трех шлюпов. Нарисовал батарею на Кросс-Айленде, а потом перевернул страницу и подписал письмо своим именем, закусив нижнюю губу, пока выводил неуклюжие буквы.

— Может, тебе не стоило писать свое имя, — сказала Бетани.

Джеймс запечатал сложенную бумагу воском свечи.
— Скорее всего, Бет, солдаты тебя не тронут, поэтому именно ты должна отвезти письмо. Но если случится так, что письмо найдут, я не хочу, чтобы обвинили тебя. Скажи, что ты не знала, о чем оно, и пусть наказывают меня.

— Выходит, теперь ты мятежник?

Джеймс поколебался и кивнул.
— Да, — сказал он, — думаю, да.

— Хорошо, — сказала Бетани.

Из стоявшего выше на холме дома доносился звук флейты. Огни все также мерцали на воде гавани, и темная ночь опускалась на Маябигвадьюс.

Выдержки из письма члена городского управления Ньюберипорта, штат Массачусетс, в Законодательное собрание штата Массачусетс, 12 июля 1779 года:
"В прошлую пятницу некий Джеймс Коллинз, житель Пенобскота, по дороге домой из Бостона, проезжал через город... после проверки (мы) установили, что он был врагом Соединенных Штатов Америки... и что сразу после прибытия британского флота в Пенобскот этот Коллинз... проехал из Кеннебека в Бостон... куда и прибыл в прошлый вторник, и, как мы предполагаем, собрал разведданные относительно передвижений нашего флота и армии... (мы) подозреваем его в шпионаже, и, соответственно, заключили его в городскую тюрьму".

Приказ, адресованный Военному совету Массачусетса от 3 июля 1779 года:
«Военному совету сим приказывается приобрести триста пятьдесят бочек муки, сто шестнадцать бочек свинины, сто шестьдесят пять бочек говядины, одиннадцать бочек риса, триста пятьдесят бушелей гороха, пятьсот пятьдесят два галлона мелассы, две тысячи сто семьдесят шесть фунтов мыла и семьсот шестьдесят восемь фунтов свечей... и погрузить на транспортные корабли для предполагаемой экспедиции на Пенобскот».

Глава третья

В воскресенье, 18 июля 1779 года, Пелег Уодсворт молился в церкви Христа на Салем-стрит, где был настоятелем преподобный Стивен Льюис, два года назад служивший капелланом британской армии. Настоятеля взяли в плен вместе с остальными британцами при Саратоге, но в плену он сменил подданство и присягнул на верность Соединенным Штатам Америки. В это летнее воскресенье на службе собралось множество горожан, любопытствующих, как станет он проповедовать, когда страна, принявшая пастора, собиралась начать экспедицию против его бывших товарищей. Преподобный Льюис выбрал текст из Книги Даниила, историю Седраха, Мисаха и Авденаго, которых бросили в печь царя Навуходоносора, и которые благодаря спасительной милости божьей выжили в пламени.

В течение часа или даже дольше Уодсворт задавался вопросом, какое отношение имеет Священное писание к военным приготовлениям, охватившим Бостон, и не сделали ли остатки былой преданности настоятеля противоречивым, но тут преподобный Льюис перешел к заключительной части. Он рассказал, как весь царский двор собрался посмотреть на казнь, но вместо того узрел, что "огонь не имел силы". "Царский двор, - яростно повторил настоятель, - увидел, что "огонь не имел силы"! Таковы обетования Божьи, в двадцать седьмом стихе третьей главы книги Даниила! Огонь, разведенный людьми царя, не имел силы!"

Повторяя последние слова «не имел силы!», преподобный Льюис смотрел прямо на Уодсворта. И Уодсворт подумал о красных мундирах, ожидающих на Маябигвадьюсе, и помолился, чтобы их огонь действительно не имел силы. Он подумал о кораблях, стоящих на якоре в бостонской гавани, подумал об ополчении, собиравшемся в Таунсенде, где корабли встретятся с войсками, и опять помолился, о том, чтобы огонь противника оказался бессилен.

После службы Уодсворт пожал множество рук и получил добрые пожелания от многих прихожан, но не покинул церковь. Вместо этого он подождал под хорами, когда останется один, затем вернулся по проходу, наугад открыл молельную кабинку и встал на колени на подушечку с недавно вышитым флагом Соединенных Штатов.

Вокруг флага были вышиты слова «Бог нас хранит», и Уодсворт молился, чтобы так и было, чтобы Бог присмотрел за его семьей. Он одно за другим называл имена: Элизабет, его дорогая жена, а затем Александр, Чарльз и Зильфа. Он молился, чтобы кампания против англичан на Маябигвадьюсе оказалась успешной и быстрой. Быстрой — потому, что через пять-шесть недель должен был родиться следующий ребенок Элизабет, а Уодсворт боялся за жену и хотел быть с ней, когда это случится. Он молился за людей, которых поведет в бой. Он едва различимо шептал молитву, но в душе его каждое слово звучало четко и пламенно.

— Дело правое и люди должны умирать за него, — говорил он Богу, и молил Господа принять этих людей в новый небесный дом, молился за будущих вдов и сирот. — Если будет тебе угодно, Господи, — произнес он немного громче, — не дай Элизабет остаться вдовой и позволь моим детям расти вместе с отцом в своем доме.
Он задумался, сколько подобных молитв возносилось в это воскресное утро.

— Генерал Уодсворт, сэр? — произнес неуверенный голос у него за спиной.

Обернувшись, Уодсворт увидел высокого стройного молодого человека в темно-зеленом мундире с перекрещенным белым поясом. Он казался встревоженным, вероятно из-за того, что нарушил молитвы Уодсворта. У него были темные волосы, заплетенные в короткую, толстую косичку. На мгновение Уодсворт предположил, что этот человек послан к нему с приказом, но потом в его памяти всплыло лицо совсем юного мальчика, и он узнал подошедшего.
— Уильям Деннис! — с искренней радостью воскликнул Уодсворт. Он быстро прикинул в уме и понял, что Деннису сейчас должно быть девятнадцать лет. — Мы не виделись восемь лет!

— Я надеялся, что вы меня вспомните, сэр, — польщенно произнес Деннис.

— Конечно, я тебя помню! — Уодсворт протянул юноше руку, — отлично помню!

— Я слышал, что вы здесь, сэр, — сказал Деннис, — и потому позволил себе вас разыскать.

— Я рад!

— И вы теперь генерал, сэр.

— Неплохая карьера для учителя, правда? - усмехнулся Уодсворт. — А ты?

— Лейтенант в Континентальном морском флоте, сэр.

— Поздравляю!

— Направлен на Пенобскот, сэр, как и вы.

— Ты на «Уоррене»?

— Да, сэр, но назначен на «Месть».
«Месть» был одним из каперов, двадцатипушечным кораблем.

— Тогда мы разделим с тобой победу, — сказал Уодсворт. Он открыл дверь молельной кабинки и указал на улицу. — Прогуляешься со мной в гавань?

— Конечно, сэр.

— Надеюсь, ты присутствовал на службе?

— Преподобный Фробишер проповедовал в Западной Церкви, — ответил Деннис, — и я хотел послушать его.

— Похоже, ты не впечатлен, — шутливо заметил Уодсворт.

— Он выбрал текст из Нагорной проповеди, — пояснил Деннис. — «Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.»

— Вот в чем дело! — Уодсворт поморщился. — Он, выходит, сказал, что Бог не на нашей стороне? Да, если так, звучит удручающе.

— Он убеждал, сэр, что устои нашей веры не зависят от исхода битвы, кампании или даже войны. Он сказал, что мы не можем знать волю Божью, сэр, только ту ее часть, которая озаряет наше сознание.

— Полагаю, что это правда, — согласился Уодсворт.

— И еще он сказал, что война — это дело дьявола, сэр.

— Безусловно, так, — выходя из церкви ответил Уодсворт, — но пожалуй, такая проповедь неуместна в городе, провожающем своих людей на войну.
Прикрыв дверь за собой, он увидел, что ветер с дождем, подгонявщий его из гавани вверх по холму, прошел, высоко в небе скользили легкие облака. По пути к воде с Деннисом, он размышлял, когда уйдет флот. Ко́ммодор Сэлтонстолл отдал приказ отправиться в плавание в прошлый четверг, однако отложил отправление из-за шторма, такого сильного, что рвались судовые канаты. Но могучий флот скоро должен отплыть. Он отправится на восток, к врагу, на дьявольскую работу.

Уодсворт взглянул на Денниса. Тот стал красивым молодым человеком. Он носил темно-зеленый с белой отделкой мундир, его белые штаны были украшены зеленым кантом. Кожаные ножны его палаша были отделаны серебряными дубовыми листьями.
— Никогда не понимал, — сказал Уодсворт, — почему морские пехотинцы носят зеленую форму. Разве синий не более морской цвет?

— Мне сказали, сэр, что в Филадельфии нашлась только зеленая ткань.

— А! Никогда бы не подумал. Как твои родители?

— Хорошо, сэр, спасибо, — с энтузиазмом ответил Деннис. — Они будут рады узнать, что я встретил вас.

— Передай им мое почтение, — сказал Уодсворт. Он учил Уильяма Денниса читать и писать, он учил его латинской и английской грамматике, но затем семья переехала в Коннектикут, и Уодсворт потерял с ними связь. Впрочем, он хорошо помнил Денниса. Он был умным мальчиком, шустрым и озорным, но нисколько не злобным. — Однажды я побил тебя, помнишь? — спросил он.

— Дважды, сэр, — усмехнулся Деннис, — и оба раза я заслуживал наказания.

— Мне никогда не доставляла радости эта обязанность, — признался Уодсворт.

— Но это необходимо?

— Конечно.

Беседу постоянно прерывали желающие пожать им руки и пожелать успеха в борьбе с британцами.
— Задайте им жару, генерал, — сказал один, и пожелание эхом повторял каждый, кто подходил к этой паре. Уодсворт улыбался, пожимал руки и, наконец, укрылся от доброжелателей, войдя в «Гроздь винограда», таверну рядом с Длинным причалом.
— Я думаю, Бог простит нас за то, что мы переступили порог таверны в день субботний, — сказал он.

— Сейчас это больше похоже на штаб армии, — весело отозвался Деннис. Таверна была полна людей в форме, и многие собрались у стены, где были развешены объявления, так много, что они перекрывали друг друга. В одних сулили золотые горы желающим послужить на каперах, другие были от штаба Соломона Ловелла.

— Сегодня мы должны ночевать на кораблях! — крикнул кто-то и увидел Уодсворта. — Это потому, что завтра мы отплываем, генерал?

— Надеюсь, — ответил Уодсворт, — но обязательно все вернитесь на борт до ночи.

— Можно мне прихватить ее? — мужчина обнял одну из шлюх, хорошенькую молодую рыжеволосую девушку, которая, казалось, уже была пьяна.

Проигнорировав вопрос, Уодсворт провел Денниса к пустому столу в задней части зала, бурлившего разговорами, надеждами и оптимизмом. Крепкий мужчина в просоленном плаще моряка встал и стукнул кулаком по столу. Он поднял кружку, и все притихли.
— За победу в Багадьюсе! — крикнул он. — За смерть Тори и за день, когда мы пронесем жирную голову Георга на штыке через Бостон!

— От нас многого ожидают, — заметил Уодсворт, когда смолкли одобрительные крики.

— Возможно, король Георг не удостоит нас своей головой, — весело сказал Денис, — но уверен, остальные ожидания мы оправдаем, — он подождал, пока Уодсворт заказывал рагу из устриц и эль. — А вы знаете, что люди покупают акции экспедиции?

— Акции?

— Владельцы каперов, сэр, продают добычу, которую они намерены взять. Полагаю, вы в это не вкладывались?

— Я дельцом никогда не был, — ответил Уодсворт. — Как это работает?

— Например, капитан Томас с «Мести», сэр, рассчитывает получить добычу на полторы тысячи фунтов, и он выставляет на продажу сто акций по пятнадцать фунтов за штуку.

— Боже правый! А что, если он не захватит добычу на полторы тысячи фунтов?

— Тогда покупатели проиграют, сэр.

— Да, наверное так. И люди покупают?

— Многие! Полагаю, что акции «Мести» теперь торгуются выше двадцати двух фунтов каждая.

— В каком мире мы живем, — удивленно произнес Уодсворт. — Скажи мне, — он подтолкнул кружку с элем Деннису, — чем ты занимался до того, как поступил в морскую пехоту?

— Я учился, сэр.

— В Гарварде?

— В Йеле.

— Значит, я бил тебя недостаточно часто и сильно, — заметил Уодсворт.

Деннис рассмеялся.
— Моя цель — закон.

— Благородная цель.

— Я надеюсь, сэр. Когда мы победим британцев, я снова вернусь к учебе.

— Вижу, у тебя и учебник с собой, — сказал Уодсворт, кивая на бугор в форме книги, выступавший под фалдой мундира лейтенанта. — Или это писания?

— Беккариа [12], сэр, — сказал Деннис, вытаскивая книгу из своего кармана в фалде. — Я читаю его для удовольствия, или лучше сказать для просвещения?

— Надеюсь, для того и другого. Я слыхал о нем, — ответил Уодсворт, — и я очень хочу его почитать.

— Разрешите одолжить вам книгу, когда я ее дочитаю?

— Это было бы очень любезно, — Уодсворт открыл книгу «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа, недавно переведенную с итальянского, увидел написанные мелким почерком карандашные пометки на полях почти каждой страницы и подумал, как печально, что такой замечательный молодой человек как Деннис вынужден идти на войну. А потом Уодсворт подумал —действительно, дождь может равно лить на грешных и праведных, но немыслимо, чтобы Бог позволил проиграть достойным людям, сражавшимся ради благого дела. Эта мысль утешала. — Не кажутся ли тебе идеи Беккарии странными? — спросил он.

— Он считает судебное исполнение неправильным и неэффективным, сэр.

— Неужели?

— Он это убедительно аргументирует, сэр.

— Да уж, он должен был подобрать крепкие аргументы!

Покончив с едой, они пошли к лесу корабельных мачт в гавани. Уодсворт искал шлюп, на котором отправится воевать, но не мог найти «Салли» среди нагромождения корпусов, мачт и оснастки. В небе закричала чайка, по пристани пробежала собака с головой трески в зубах, и к нему подошел одноногий бродяга.
— Ранен при Саратоге, сэр, — сказал нищий, и Уодсворт протянул ему шиллинг.

— Могу я вызвать вам лодку, сэр? — спросил Деннис.

— Было бы кстати.

Пелег Уодсворт смотрел на этот флот, вспоминая свои утренние молитвы. В Бостоне столько веры, надежд, столько ожиданий, но он знал по опыту, что война — воистину дьявольское дело.

И время идти на войну пришло.

— Это неподобающе, — сказал доктор Калеф.

Стоявший с ним рядом бригадный генерал проигнорировал этот протест.

— Это неподобающе! — громче повторил Калеф.

— Это необходимо, — ответил бригадный генерал Маклин таким резким тоном, что доктор вздрогнул. В то воскресное утро войско возносило молитвы на открытом воздухе, шотландские голоса громко пели под порывистым ветром, обрушивавшим на гавань заряды дождя. Преподобный Кэмпбелл, капеллан 82-го полка, проповедовал по тексту пророка Исайи:
«В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим, и крепким Левиафана». Маклин счел текст уместным, но не знал достаточно ли будет крепок и тяжел его меч, чтобы поразить войско, которое, как он знал, придет его изгонять.

Дождь усилился, заливая вершину хребта, где возводили форт, и где на пустой площадке были выстроены сейчас два полка.
— Эти люди - новички на войне, — пояснил Маклин Калефу, — большинство никогда не видели боя, потому они должны узнать последствия неповиновения.
Он прошел к центру площадки, где воздвигли крест Андрея Первозванного. Молодой человек, раздетый до пояса, со спиной, открытой дождю и ветру, был привязан к кресту.

Сержант сунул в зубы наказанного кусок кожаного ремня.
— Закуси его, парень, и прими наказание как мужчина.

Маклин повысил голос, чтобы каждый солдат мог его услышать.
— Рядовой Макинтош пытался дезертировать и тем самым нарушил клятву, данную королю, стране и Богу. И за это он понесет наказание, как и всякий, кто пожелает последовать его примеру.

— Мне неважно, будет ли он наказан, — сказал Калеф подошедшему бригадному генералу, — но подобает ли наказывать в день Господень? Разве это не подождет до завтра?

— Нет, не подождет, — Маклин кивнул сержанту. — Выполняйте!

Двое барабанщиков наносили удары, третий бил в барабан, задавая ритм. Рядового Макинтоша поймали при попытке пробраться через низкий болотистый перешеек, соединявший Маябигвадьюс с материком. Это был единственный путь с полуострова, если только не украсть лодку или, на худой конец, не пересечь гавань вплавь, и Маклин поставил дозор в лесу у перешейка. Макинтоша вернули и приговорили к двум сотням ударов, самое суровое наказание, когда-либо назначенное Маклином, но у него и так едва хватало людей, нужно было предотвратить дезертирство.

А оно становилось проблемой. Большинство солдат были всем довольны, но всегда находились те, кто готов поверить обещанию лучшей жизни на просторах Северной Америки. Жизнь здесь была куда легче, чем в горной Шотландии, и Макинтош бежал. Теперь его ждало наказание.

— Раз! — крикнул сержант.

— Всыпьте ему покрепче, — приказал Маклин барабанщикам, — вы здесь не для того, чтобы щекотать.

— Два!

Пока кожаные плети рассекали спину наказанного, Маклин задумался. За годы службы он повидал много порок, случалось ему и отдавать приказы о казнях, ведь они - блюстители долга. Маклин видел, что солдаты в ужасе от этого зрелища, следовательно, наказание делало свое дело. Как и всякий здравый человек, он был не в восторге от публичных наказаний, но их не избежать, а Макинтош если повезет, исправится и станет достойным солдатом.

«И с каким Левиафаном предстоит Макинтошу сразиться? — думал Маклин. На прошлой неделе в Маябигвадьюс зашла шхуна, и ее капитан-лоялист сообщил, что мятежники в Бостоне собирают армию и флот. «Говорят, сюда идет больше сорока кораблей, — сказал капитан, — и они везут свыше трех тысяч людей».

Может это правда, а может и нет. Капитан шхуны не был в Бостоне, только слышал разговоры в Нантакете, а слухи, как известно, могут превратить роту в батальон, а батальон — в армию. Тем не менее, Маклин воспринял информацию довольно серьезно и отправил шхуну с депешей сэру Генри Клинтону на юг, в Нью-Йорк.

В донесении сообщалось лишь то, что Маклин ожидает скорой атаки и не сможет продержаться без подкрепления. Почему же, думал он, ему дали так мало людей и кораблей? Если корона хотела удержать эту часть страны, почему бы не послать достаточно войск?
— Тридцать восемь! — крикнул сержант. На спине Макинтоша уже показалась кровь, пусть разбавленная дождем, но темная струйка уже текла по поясу килта. —Тридцать девять, — взревел сержант, — и бейте как следует!

Маклин сердился, что на эту показательную порку уходит время, столь нужное для приготовлений. Он понимал, что времени в обрез, а форт далеко не закончен. Глубина траншей у четырех стен — едва пара футов, да и сами валы ненамного выше, жалкая пародия на форт. Не хватало и времени, и людей. Маклин предлагал оплату любому готовому работать гражданскому, а когда желающих не находилось, отправлял патрули для вербовки рабочей силы.

— Шестьдесят один! — крикнул сержант. Макинтош застонал, кожаный кляп заглушал звук. Он переместил свой вес и кровь захлюпала в одном ботинке, а затем пролилась через край.

— Он больше не выдержит, — проворчал Калеф, заменявший болевшего лихорадкой батальонного врача.

— Продолжать! — приказал Маклин.

— Хотите его убить?

— Хочу, чтобы батальон боялся плети сильнее, чем врага, — сказал Маклин.

— Шестьдесят два! — выкрикнул сержант.

— А скажите мне, — Маклин неожиданно обернулся к доктору, — для чего был распущен слух, будто я намерен повесить любого гражданского, который поддерживает мятеж?

Калеф выглядел неловко. Содрогнувшись, когда избиваемый опять застонал, он с вызовом взглянул на генерала.
— Разумеется для того, чтобы убедить таких недовольных покинуть здешние места. Не хотите, чтобы в здешних лесах скрывались мятежники.

— Но и репутацию палача я иметь не хочу! Мы пришли сюда не ради того, чтобы притеснять людей, а чтобы убедить их вернуться к своему подданству. Я был бы очень рад распространению противоположных слухов, доктор. Что я не намерен вешать ни единого человека, ни повстанца, ни кого-то другого.

— Черт возьми, я уже вижу кость! — возмутился доктор, не обращая внимание на выговор Маклина. Всхлипы переросли в стон. Маклин видел, что барабанщики теперь прикладывают меньше сил, и не потому, что их руки ослабли, а из жалости, но ни он, ни сержант не делали им замечаний.

Маклин остановил наказание на сотне плетей.
— Разрежьте веревки, сержант, — приказал он, — и несите его к дому доктора. — Он отвернулся от кровавого месива на кресте. — Всякий, кто последует примеру Макинтоша, последует за ним и сюда! А теперь разойтись, приступайте к своим обязанностям.

Нанятые или призванные на работы гражданские поплелись на гору. Один мужчина, высокий и худой, с косматыми темными волосами и злыми глазами протолкался мимо адъютантов к Маклину.
— Вас за это ждет кара! — прорычал он.

— За что это? — спросил Маклин.

— За работу в священный день! — сказал мужчина, возвышаясь над Маклином. — За всю свою жизнь я ни разу не работал в этот день, никогда! Вы сделали меня грешником!

Маклин сдержался. Около десятка других работников остановились, наблюдая за ними. Маклин понял — если сейчас уступит, они тоже присоединятся к протесту и откажутся осквернять воскресенье работой.
— Почему же вы, сэр, не желаете работать в воскресенье? — спросил он.

— Это день Господень, и нам заповедано свято его соблюдать, — работник ткнул пальцем в бригадного генерала, едва не ударив в грудь. — Это заповедь Божья!

— А еще Христос заповедал вам отдавать кесарю кесарево, — возразил Маклин, — и сегодня кесарь требует, чтобы вы строили вал. Но я пойду вам навстречу, сэр, я пойду навстречу и не заплачу вам. Работа — это оплачиваемый труд, но сегодня вы бесплатно предложите мне свою помощь, сэр, что является христианским поступком.

— Я не стану... — начал человек.

— Лейтенант Мур! — Маклин поднял терновую палку, чтобы подозвать лейтенанта, но жест вышел угрожающий, и худой человек сделал шаг назад. — Верните барабанщиков! — приказал Маклин. — Нужно выпороть еще одного! — он снова посмотрел на мужчину. — Либо вы помогаете мне, сэр, — спокойно пояснил он, — либо я буду вынужден вас бичевать.

Высокий мужчина посмотрел на пустой Андреевский крест.
— А я буду вынужден молиться за вашу погибель, — пообещал он, но огонь в голосу угас. Он бросил на Маклина последний вызывающий взгляд и побрел прочь.

И гражданские взялись за работу — поднимали стену форта еще на фут, укладывая бревна вдоль низкого земляного вала. Одни вырубали деревья, открывая зону обстрела для форта, другие кирками и лопатами копали колодец в северо-восточном бастионе форта. Маклин приказал спилить и очистить от коры длинный еловый ствол, а затем матрос с «Олбани» прикрепил небольшой шкив к узкому концу ствола, через блок пропустили длинную веревку. В юго-западном бастионе выкопали глубокую яму, и поставили еловый ствол как флагшток. Яму солдаты плотно набили камнями, и когда столб встал достаточно крепко, Маклин приказал поднять к туманному небу английский флаг.
— Мы назовем это место... — он сделал паузу, флаг затрепетал и развернулся на ветру в тусклом из-за облаков дневном свете, — Форт Георга, — произнес Маклин неуверенно, словно примеряя название. И оно ему понравилось. — Форт Георга, — твердо повторил он и снял шляпу. — Боже, храни короля!

Шотландцы из 74-го начали с меньшего земляного сооружения, с огневой позиции неподалеку от берега, обращенной на гавань. Почва здесь была мягче, и они быстро вырыли полукруг, укрепили его камнями и бревнами. Из расколотых бревен перед входом в гавань выстроили орудийные платформы. Такую же батарею поставили и на Кросс-Айленде, так что вражеский корабль, рискнувший войти, теперь встретят три корабля капитана Моуэта и артиллерийский огонь с бастионов по обе стороны от входа.

Дождь прошел, над широкой рекой потянулся туман. Новый яркий флаг развевался над Маябигвадьюсом, но надолго ли, думал Маклин, надолго ли?

Понедельник в Бостоне выдался прекрасным. Ветер дул с юго-запада, небо чистое.
— Барометр растет, — объявил коммодор Сэлтонстолл генералу Соломону Ловеллу на борту Континентального фрегата «Уоррен». — Мы должны отчаливать, генерал.

— Да пошлет нам Бог нам добрый путь и триумфальное возвращение, — отозвался Ловелл.

— Аминь, — буркнул Сэлтонстолл и приказал дать флоту сигнал поднимать якоря и вслед за флагманом выходить из гавани.

Почти пятидесятилетний Соломон Ловелл возвышался над коммодором. Ловелл был фермером, законодателем и патриотом, и в Массачусетсе считалось, что имя Соломон ему прекрасно подходит, поскольку он пользовался репутацией мудрого, рассудительного и разумного человека. Соседи Ловелла в Уэймуте избрали его в Генеральный совет в Бостоне, где к нему хорошо относились - в этом раздробленном законодательном органе он был миротворцем.

Ловелл обладал неиссякаемым оптимизмом, считая, что справедливость и готовность понять точку зрения другого человека пойдут всем на пользу, а высокий рост и крепкое телосложение, заработанное годами каторжного труда на собственной ферме, усиливали впечатление абсолютной надежности. Морщинки вокруг глаз придавали добродушности удлиненному лицу с крепкой челюстью. Густые темные волосы поседели на висках, отчего Ловелл имел представительный вид, и неудивительно, что его коллеги-законодатели сочли целесообразным присвоить Соломону Ловеллу высокое звание в Массачусетском ополчениии и считали, что он заслуживает доверия.

Некоторые оппозиционеры ворчали, что у него почти нет военного опыта, но сторонники, а их было много, полагали, что Соломон Ловелл — как раз тот, кто нужен для этой задачи. И он получил назначение. А отсутствие опыта компенсировали его заместитель, Пелег Уодсворт, который сражался под командованием генерала Вашингтона, и коммодор Сэлтонстолл, командующий военно-морскими силами, еще более опытный офицер. Ловеллу не придется испытывать недостатка в профессиональных советах, чтобы вынести обдуманное решение.

Канат большого якоря дюйм за дюймом поднимался на борт. Матросы у кабестана пели, ходя по кругу.

— Возьмём трос в лапы! — начал боцман.
— Повесим Папу! — ответили матросы.
— И сыр пригодился!
— Чтоб он подавился!
[13]

Ловелл одобрительно улыбнулся, затем подошел к кормовым поручням и засмотрелся на флотилию, поражаясь тому, как быстро Массачусетс собрал столько кораблей. Ближе всего к «Уоррену» находился бриг «Упорный», захваченный у британского Королевского флота, а за ним захвативший его шлюп «Провидение», оба судна с двенадцатью пушками и оба принадлежали Континентальному флоту. За ними под военно-морским флагом с сосной штата Массачусетс стояли на якоре два брига, «Смерть тиранам» и «Азарт», и бригантина «Неугомонная». Все они были вооружены четырнадцатью пушками и, так же как «Уоррен», теперь полностью укомплектованы, поскольку законодательное собрание и Военный совет дали разрешение отрядам вербовщиков забирать моряков из таверн Бостона и с торговых судов в гавани.

«Уоррен» с восемнадцати- и двенадцатифунтовыми пушками был самым мощным судном на флоте, но еще семь кораблей - семь каперов - соответствовали или превосходили любой из трех британских шлюпов, которые, как сообщалось, ожидали в Маябигвадьюсе. На вооружении «Гектора» и «Охотника» находилось по восемнадцать пушек, а на «Прелестной Салли», «Генерале Патнэме»[14], «Чёрном принце», «Мо́нмуте»[15] и «Мести» — по двадцать пушек на каждом.

Были и каперы поменьше, такие как «Сигнальная ракета» с шестнадцатью пушками. В общей сложности в Маябигвадьюс отправятся восемнадцать военных кораблей, и на них будет установлено более трехсот пушек, а двадцать один транспортный корабль повезет людей, припасы, оружие и горячие надежды Массачусетса. Ловелл гордился своим штатом. Он восполнил недостаток припасов, и корабли теперь везли достаточно провизии, чтобы прокормить шестнадцать сотен человек два месяца. Шесть тонн одной только муки! Шесть тонн!

Ловелл, думая о необычайных усилиях, предпринятых для обеспечения экспедиции, постепенно осознал, что люди что-то кричат «​​Уоррену» с других кораблей. Якорь все еще не подняли, но боцман приказал морякам прекратить пение и работу. Казалось, флот так и не уйдет. Стоявший у руля фрегата коммодор Сэлтонстолл повернулся и подошел к Ловеллу.
— Похоже, — холодно сказал коммодор, — что командующего вашей артиллерией нет на борту.

— Он должен быть, — ответил Ловелл.

— Должен?

— Приказы были ясными. Офицеры должны были ночевать на кораблях прошлой ночью.

— «Самуил» сообщает, что подполковника Ревира нет на борту. Так что будем делать, генерал?

Ловелла вопрос озадачил. Он думал, что ему дали информацию, а не просили принять решение. Он вглядывался в сияющую на солнце воду, как будто далекий «Самуил», бриг, перевозивший пушки экспедиции, мог дать ответ.

— Ну? — давил Сэлтонстолл. — Мы поплывем без него и его офицеров?

— Его офицеров? — переспросил Ловелл.

— Выяснилось, — Сэлтонстолл как будто смаковал плохие новости, — что подполковник Ревир разрешил своим офицерам провести последнюю ночь на берегу.

— На берегу? — изумленно спросил Ловелл, затем снова уставился на далекий бриг. — Нам нужен подполковник Ревир, — сказал он.

— В самом деле? — саркастически спросил Сэлтонстолл.

— О, это добропорядочный офицер! — сказал Ловелл с энтузиазмом. — Он был одним из тех, кто отправился предупредить Конкорд и Лексингтон. Доктор Уоррен послал их, упокой Господь его душу, и этот корабль назван в честь доктора Уоррена, не так ли?

— Правда? — небрежно спросил Сэлтонстолл.

— Величайший патриот, доктор Уоррен, — с чувством сказал Ловелл.

— И как это влияет на отсутствие подполковника Ревира? — прямо спросил Сэлтонстолл.

— Это... — начал Ловелл и понял, что понятия не имеет, что ответить, поэтому выпрямился и расправил плечи. — Будем ждать, — твердо заявил он.

— Будем ждать! — объявил Сэлтонстолл своим офицерам. Он снова начал расхаживать по шканцам, с правого борта на левый и с левого на правый, иногда стреляя злым взглядом в Ловелла, как будто генерал лично отвечал за пропавшего офицера. Ловелл испытывал неудобство от враждебности коммодора. Он отвернулся и снова стал разглядывать флот. Многие корабли уже поставили марсели, и теперь люди карабкались по реям, чтобы убрать их.

— Генерал Ловелл? — его окликнул новый голос, и Ловелл повернулся и увидел высокого офицера, неожиданное появление которого заставило генерала невольно сделать шаг назад. Лицо морского пехотинца выражало силу и свирепость, что делало лицо грозным. Один вид этого человека производил впечатление. Он был еще выше Ловелла, отнюдь не коротышки, зеленая ткань мундира обтягивала широкие плечи. Он почтительно снял шляпу, обнажая черные волосы, коротко подстриженные на большей части головы, но длинные сзади, что позволяло носить короткую, пропитанную дегтем косичку.
— Моя фамилия Уэлч, сэр, — произнес морской пехотинец низким голосом, соответствующим суровости его лица. — Капитан Джон Уэлч из Континентальной морской пехоты.

— Рад познакомиться с вами, капитан Уэлч, — сказал Ловелл, и это было правдой. Любой, кому предстояло отправиться в бой, молился бы, чтобы рядом с ним оказался такой человек, как Уэлч. Потертый от частого использования эфес сабли Уэлча, казалось, как и владелец, был создан для умелого использования чистой силы.

— Я говорил с коммодором, сэр, — весьма официально сказал Уэлч, — и он дал свое согласие на передачу моих людей в ваше распоряжение, когда они не требуются для военно-морских операций.

— Это очень обнадеживает, — сказал Ловелл.

— Двести двадцать семь морских пехотинцев, сэр, годных для службы. Хорошие люди, сэр.

— Не сомневаюсь.

— Тренированные, — продолжал Уэлч, не сводя с Ловелла немигающих глаз, — и дисциплинированные.

— Ценнейшее подкрепление к нашим войскам, — сказал Ловелл, не зная, что еще добавить.

— Я хочу сражаться, сэр, — сказал Уэлч, словно подозревая, что Ловелл может отказаться использовать его морских пехотинцев.

— Я уверен, что у вас будет такая возможность, — неловко ответил Ловелл.

— Надеюсь, что так, сэр, — Уэлч, наконец, отвёл взгляд от генерала и кивнул в сторону красивого корабля «Генерал Патнэм», одного из четырех каперов, которые реквизировал военно-морской флот штата Массачусетс, потому что их владельцы отказались добровольно отдать свои суда. «Генерал Патнэм» был оснащён двадцатью девятифунтовыми пушками и считался одним из лучших кораблей на побережье Новой Англии. — Мы отправили два десятка морских пехотинцев на «Патнэм», сэр, их возглавляет капитан Карнс. Вы знаете его, сэр?

— Я знаю Джона Карнса, — ответил Ловелл, — он капитан «Гектора».

— Это его брат, сэр, и хороший офицер. Он служил у генерала Вашингтона капитаном артиллерии.

— Прекрасная должность, — сказал Ловелл, — но все же он оставил ее ради морской пехоты?

— Капитан Карнс предпочитает видеть людей вблизи, убивая их, сэр, — ровно сказал Уэлч, — но он знает артиллерию, сэр. Он очень опытный артиллерист.

Ловелл тут же понял, что Сэлтонстолл отправил к нему Уэлча с намеком, что подполковника Ревира можно оставить, заменив на капитана Карнса, и разозлился.
— Нам нужен подполковник Ревир и его офицеры, — отрезал он.

— Я никогда другого и не предполагал, сэр, — сказал Уэлч, — просто у капитана Карнса есть опыт, который может оказаться полезным для вас.

Ловелл ощущал крайнюю неловкость. Он чувствовал, что Уэлч мало верит в ополчение и пытается укрепить силы Ловелла профессионализмом своих морских пехотинцев, но Ловелл был полон решимости, что именно Массачусетс должен пожать лавры за изгнание британцев.
— Я уверен, что подполковник Ревир знает свое дело, — решительно сказал Ловелл. Уэлч не ответил на это, лишь молча смотрел на Ловелла, который снова почувствовал смущение от пронзительного взгляда. — Конечно, любой совет капитана Карнса... — сказал Ловелл и его голос затих.

— Я просто хотел, чтобы вы знали, у нас в морской пехоте есть артиллерист, сэр, — сказал Уэлч, отступил на шаг и отдал Ловеллу честь.

— Спасибо, капитан, — Ловелл почувствовал облегчение, когда огромный морской пехотинец ушел.

Время шло. Церковные часы в Бостоне пробили час, четверти часа, а затем снова час. Майор Уильям Тодд, один из двух майоров экспедиции, принес генералу кружку чая.
— Свежезаваренный на камбузе, сэр.

— Благодарю.

— Заварка захвачена «Убийцей короля», сэр, — сообщил Тодд, прихлебывая чай.

— Очень великодушно со стороны противника снабжать нас чаем, — улыбнулся Ловелл.

— Действительно, сэр, — сказал Тодд, а затем, после паузы, добавил, — так это мистер Ревир нас задерживает?

Ловелл знал об антипатии между Тоддом и Ревиром и делал все возможное, чтобы как-то сгладить ситуацию. Тодд был хорошим человеком, дотошным и трудолюбивым, но несколько негибким.
— Я уверен, что у подполковника Ревира есть очень веские основания отсутствовать, — твердо сказал он.

— Он всегда так делает, — сказал Тодд. — За все время командования на Касл-Айленд, я сомневаюсь, что он провел там хоть одну ночь. Мистер Ревир, сэр, любит спать в постели своей жены.

— Как и все мы, не правда ли?

Тодд стряхнул ворсинку с синего мундира.
— Он сказал генералу Уодсворту, что заказал пайки для людей майора Фэллоуза.

— Я уверен, что у него была причина для этого.

— Фэллоуз умер от лихорадки в прошлом августе, — Тодд отступил на шаг в знак уважения к приближению коммодора.

Сэлтонстолл снова сердито посмотрел на Ловелла из-под своей двууголки.
— Если ваш чертов приятель не объявляется, — сказал Сэлтонстолл, — может, мы могли бы продолжить эту проклятую войну без него?

— Я уверен, что подполковник Ревир скоро здесь появится, — мягко произнес Ловелл, — или мы получим от него известия. На берег послали вестового, коммодор.

Сэлтонстолл хмыкнул и ушел. Майор Тодд нахмурился, глядя на удаляющегося коммодора.
— Думаю, что он пошел в мать. Сэлтонстоллы как правило весьма приятные люди.

Ловелла спас от ответа оклик с брига «Упорный». Кажется, они заметили подполковника Ревира. Его и троих других офицеров везли на шикарной, выкрашенной в белый цвет барже, обслуживающей Касл-Айленд. Кормовые сиденья баржи, на которой гребли с десяток людей в синих рубашках, были завалены багажом. Подполковник Ревир сидел прямо перед багажом, и когда баржа приблизилась к «Уоррену» на пути к бригу «Самуил», помахал Ловеллу. — Бог нам в помощь, генерал! — крикнул он.

— Где вы были? — резко отозвался Ловелл.

— Последняя ночь с семьей, генерал! — радостно прокричал Ревир, а затем его уже было не слышно.

— Последняя ночь с семьей? — с изумлением спросил Тодд.

— Должно быть, он неправильно понял мои приказы, — неловко сказал Ловелл.

— Я думаю, вы обнаружите, сэр, — сказал Тодд, — что подполковник Ревир неправильно понимает все приказы, которые ему не нравятся.

— Он патриот, майор, — заметил Ловелл, — настоящий патриот!

Потребовалось время, чтобы поднять на борт брига багаж настоящего патриота, а затем подготовить саму баржу ​​к отплытию. Похоже, подполковник Ревир пожелал, чтобы баржа Касл-Айленда стала частью его снаряжения, потому что ее весла привязали к банкам, а затем прикрепили ее тросом к «Самуилу». Затем, наконец, когда солнце поднялось в зенит, флот был готов. Кабестаны снова повернулись, освободили огромные якоря, и, сверкая на летнем солнце парусами, мощь Массачусетса отплыла из бостонской гавани.

Чтобы захватывать, убивать и уничтожать.

Лейтенант Джон Мур сидел верхом на складном стуле, поставив ноги по обе стороны от пустой пороховой бочки, служившей столом. Палатка защищала его от сильного западного ветра, который приносил капли дождя, барабанившего по пожелтевшей парусине. Должность казначея 82-го полка Муру наскучила, хотя мелкую работу выполнял капрал Браун, служивший клерком в бухгалтерии Лита до того, как однажды утром напиться и записаться добровольцем в армию. Мур листал страницы книги в черном переплете, где записывалось жалование полка. — Почему у рядового Нила вычитают по четыре пенса в неделю? — спросил Мур у капрала.

— Потерял гуталин для обуви, сэр.

— Но гуталин же не может столько стоить?

— Он дорогой, сэр.

— Ну, конечно. Тогда мне нужно купить немного и продать в полк.

— Майору Фрейзеру это не понравится, ибо такими делами уже занимается его брат.

Мур вздохнул и перевернул еще одну жесткую страницу толстой книги. Предполагалось, что он проверяет цифры, но он знал, что капрал Браун посчитал все весьма тщательно. Вместо этого Мур смотрел из открытых створок палатки на западный вал форта Георга, где несколько артиллеристов делали платформу для одной из своих пушек. Вал был все еще только по пояс, хотя за рвом теперь торчали деревянные шипы, больше грозные на вид, чем на деле. За валом простирался длинный участок расчищенной земли, утыканной свежими сосновыми пнями. Эта земля плавно поднималась к утесу, где все еще стоял густой лес, и где сквозь темные ветки плыл туман. Капрал Браун заметил, куда смотрит Мур.
— Могу я вас кое о чем спросить, сэр?

— Всё, что взбредет вам в голову, Браун.

Капрал кивнул в сторону лесистого утеса чуть дальше, чем в полумиле от форта.
— Почему бригадный генерал не сделал форт там, сэр?

— А вы бы так поступили, капрал, если бы командовали здесь?

— Это самый высокий участок земли, сэр. Разве не там обычно ставится форт?

Мур нахмурился, но не потому, что не одобрял вопроса, который счел чрезвычайно разумным, он просто не знал, как сформулировать ответ. Для Мура было очевидно, почему Маклин выбрал более низкую позицию. Это было связано с взаимодействием судовых орудий и артиллерии форта, с использованием наилучшим образом сложного положения, но он не совсем понимал, как это объяснить.
— Отсюда, — сказал он, — наши орудия господствуют как над входом в гавань, так и над самой гаванью. Предположим, что мы все разместились на той возвышенности. Враг может проплыть мимо нас, захватить гавань и деревню, а затем преспокойно морить нас голодом.

— Но если мерзавцы займут ту возвышенность, сэр... — нерешительно начал Браун, оставив мысль незавершенной.

— Если мерзавцы займут ту возвышенность, капрал, — сказал Мур, — они поставят там пушки и будут стрелять по форту. — Это риск, на который пошел Маклин. Он дал врагу шанс занять возвышенность, но только чтобы лучше выполнить свою задачу, оборону гавани. — У нас недостаточно людей, чтобы защитить утес, — продолжал Мур, — но не думаю, что они высадятся там. Он слишком крутой.

И все же мятежники где-нибудь высадятся. Наклонившись вперед на своем походном стуле, Мур разглядел три военных шлюпа, стоящих в ряд на якоре у входа в гавань. Генерал Маклин предположил, что враг может попытаться атаковать эту линию, разорвать ее, а затем высадить людей на берегу ниже форта, и Мур попробовал представить такую ​​битву. Он пытался превратить клочья тумана в пороховой дым, но воображение подвело его. Восемнадцатилетний Джон Мур никогда не был в бою, и каждый день задавался вопросом, как на него подействует запах пороха, крики раненых и хаос.

— Приближается дама, сэр, — предупредил Мура капрал Браун.

— Дама? — рассеянно переспросил Мур, затем увидел Бетани Флетчер. Он встал и нырнул под полог палатки, чтобы поприветствовать ее, но, увидев ее лицо, онемел и просто стоял со шляпой в руке, неловко улыбаясь.

— Лейтенант Мур, — сказала Бетани, останавливаясь в шаге от него.

— Мисс Флетчер, — пришел в себя Мур, — как всегда, мое почтение. — Он поклонился.

— Меня попросили передать вам вот это, сэр.
Бетани протянула листок бумаги.

Бумага оказалась квитанцией на кукурузу и рыбу, которые Джеймс Флетчер продал интенданту.
— Четыре шиллинга! — сказал Мур.

— Интендант сказал, что вы заплатите мне, сэр.

— Если мистер Рейдхед приказывает, я подчиняюсь. И буду рад заплатить вам, мисс Флетчер, — сказал Мур. Он снова посмотрел на квитанцию. — Должно быть, это было необычайное количество кукурузы и рыбы! На четыре-то шиллинга!

Бетани вскинула голову.
— Мистер Рейдхед принял решение о сумме.

— О, я вовсе не намекаю, что сумма чрезмерна, — краснея, произнес Мур. «Если я потерял самообладание при виде девушки, — подумал он, — как же я встречу врага?» — Капрал Браун!

— Сэр?

— Четыре шиллинга для дамы!

— Сию секунду, сэр, — ответил Браун, выходя из палатки с молотком и долотом вместо монет в руках. Подойдя к ближайшему пеньку, капрал положил на него серебряный доллар и аккуратно приметился долотом, чтобы сделать радиальный разрез. От удара молотка монетка подскочила. — Ну что за глупость рубить монету на пять частей, - проворчал Браун, кладя ее обратно. - Почему нельзя сделать четыре части по шиллингу и три пенса каждая?

— Потому что проще разрезать монету на четыре части, чем на пять? — спросил Мур.

— Конечно, сэр. Чтобы разделить на четыре части, нужно только широкое долото и два разреза,— буркнул Браун и, стукнув еще раз, отрубил клин серебра и подтолкнул его к Бетани. - Вот, мисс, один шиллинг.

Бетани взяла кусочек с острым краем.
— Вот так вы платите солдатам? — спросила она Мура.

— О, нам не платят, мисс, — ответил капрал Браун, — за исключением векселей.

— Отдайте мисс Флетчер оставшуюся часть, — предложил Мур, — и она получит свои четыре шиллинга, а вам не придется больше резать. — Монет не хватало, поэтому бригадный генерал постановил, что каждый серебряный доллар стоит пять шиллингов. — Хватит пялиться! — резко крикнул Мур артиллеристам, которые прекратили работать и любовались Бет Флетчер, поднял искалеченный доллар и протянул его Бетани. — Вот ваш гонорар, мисс Флетчер.

— Спасибо, сэр. — Бетани положила шиллинг обратно. — Так сколько векселей приходится вам выписывать каждую неделю? — спросила она.

— Сколько? — вопрос на мгновение озадачил Мура. — О, мы не выпускаем векселя как таковые, мисс Флетчер, но мы записываем долг по жалованию в бухгалтерскую книгу. Металлические деньги берегут для более важных обязательств, таких как оплата вам за кукурузу и рыбу.

— И вам нужно много кукурузы и рыбы для целых двух полков, — сказала она. — Сколько это? Две тысячи человек?

— Если бы, — улыбнулся Мур. — По правде говоря, мисс Флетчер, в 74-м по списку только четыреста сорок человек, а нас, гамильтонцев, насчитывается едва ли половина этого. И теперь мы слышим, что мятежники готовят флот и армию для нападения на нас!

— И вы думаете, что слух правдивый? — спросила Бетани.

— Флот, наверное, уже в пути.

Бетани посмотрела в сторону трех шлюпов туда, где над широкой рекой Пенобскот клубился туман.
— Я молюсь, сэр, — сказала она, — чтобы сражений не случилось.

— А я молюсь об обратном, — сказал Мур.

— Правда? — Бетани казалась удивленной. Она повернулась посмотреть на молодого лейтенанта, как будто никогда прежде не видела его. — Вы хотите, чтобы здесь был бой?

— Воевать — моя профессия, мисс Флетчер, — сказал Мур, и сказав это, почувствовал себя настоящим обманщиком, — а битва — это огонь, в котором закаляются солдаты.

— Мир был бы лучше без такого огня, — произнесла Бетани.

— Несомненно, — ответил Мур, — но не мы высекли эту искру, мисс Флетчер. Это сделали мятежники, они разожгли огонь, и наша задача — погасить пламя. — Бетани ничего не ответила, и Мур решил, что говорил слишком напыщенно. — Вы должны прийти к доктору Калефу вечером, — сказал он.

— Должны, сэр? — спросила Бетани, снова глядя на него.

— В хорошую погоду в саду играет музыка и танцуют.

— Я не танцую, сэр.

— О, это офицеры танцуют, — поспешно сказал Мур, — танец с саблями. Он подавил желание продемонстрировать антраша. — Вам будут очень рады, — вместо этого произнес он.

— Благодарю, сэр, — ответила Бетани, положила в карман разрубленный доллар и развернулась, чтобы уйти.

— Мисс Флетчер! — окликнул ее Мур.

Она повернулась.
— Сэр?

Но Мур понятия не имел, что сказать, на самом деле он и сам удивился, что окликнул ее. Она выжидательно смотрела на него.
— Спасибо за припасы, — наконец проговорил он.

— Это бизнес, лейтенант, — ровно ответила Бет.

— Все равно, спасибо, — смущенно сказал Мур.

— Значит ли это, что вы и янки продадите, мисс? — весело спросил капрал Браун.

— Мы могли бы отдать им даром, — сказала Бет, и Мур не мог понять, дразнит она его или нет. Она посмотрела на него, слегка улыбнулась и ушла.

— На редкость хорошенькая девушка, — заметил капрал Браун.

— Разве? — неубедительно удивился Мур. Он смотрел вниз, на дома поселка, рассыпанные по берегу, пытаясь представить там сражающихся людей, ряды солдат, стреляющих из мушкетов, шумно палящие в небо пушки, гавань, заполненную полузатонувшими кораблями, и думал, как грустно будет умереть среди этого хаоса, ни разу даже не обняв такую ​​девушку как Бетани.

— Мы закончили с бухгалтерскими книгами, сэр? — спросил Браун.

— Мы закончили с бухгалтерскими книгами, — ответил Мур.

Он задумался, настоящий ли он солдат. Хватит ли у него смелости встретиться лицом к лицу с битвой? Он смотрел вслед Бетани и чувствовал себя потерянным.

— Нежелание, сэр, нежелание. Простое нежелание, — командовавший ополчением округа Камберленд полковник Джонатан Митчелл уставился на бригадного генерала Пелега Уодсворта, как будто всё это было его виной. — Преступное нежелание.

— Вы объявляли мобилизацию? — спросил Уодсворт.

— Конечно, черт возьми, объявляли. Пришлось! Половина этих гадов мобилизована. Никто не пошел добровольцем, сплошные отговорки, поэтому мы объявили военное положение, сэр, я отправил войска в каждый городок и окружил ублюдков, но слишком многие сбежали, сэр. Они саботажники, сэр, говорю же вам, саботажники!

Флоту потребовалось два дня, чтобы дойти до Таунсенда, где объявили сбор ополчения. Генерал Ловелл и бригадный генерал Уодсворт надеялись на полторы тысячи человек, но посадки ожидали менее девятисот.
— Восемьсот девяносто четыре, сэр, если быть точным, — сообщил своему начальнику Марстон, секретарь Ловелла.

— Господи боже, — произнес Ловелл.

— Разумеется, еще не поздно запросить Континентальный батальон? — предположил Уодсворт.

— Немыслимо, — мгновенно отозвался Ловелл. Штат Массачусетс во всеуслышание заявил, что способен самостоятельно изгнать британцев, и Генеральный совет не обрадует необходимость обращаться за помощью к войскам генерала Вашингтона. На самом деле, Совет не хотел принимать даже помощь коммодора Сэлтонстолла, но «Уоррен» настолько грозный военный корабль, что игнорировать его присутствие в водах Массачусетса было бы странно. — У нас есть морские пехотинцы коммодора, — напомнил Ловелл, — и меня заверили, что коммодор с готовностью передаст их для наземной службы в Маябигвадьюсе.

— Они нам понадобятся, — сказал Уодсворт. Он осмотрел три батальона ополчения и был потрясен увиденным. Некоторые мужчины выглядели здоровыми, молодыми и готовыми к бою, но слишком многие были чересчур или стары, или молоды, или больны. Один даже шествовал на костылях. — Ты не можешь сражаться, — сказал ему Уодсворт.

— Я так и сказал солдатам, когда они пришли за нами, — ответил он. Он был седобородым, изможденным, со спутанными волосами.

— Тогда иди домой, — сказал Уодсворт.

— Но как?

— Тем же путем, как попал сюда, — отчаяние сделало Уодсворта раздражительным. Пройдя вдоль строя еще несколько шагов, он обнаружил кудрявого мальчика, чьих щек никогда не касалась бритва. — Как тебя зовут, сынок? — спросил Уодсворт.

— Исраэль, сэр.

— А дальше?

— Траск , сэр.

— Сколько тебе лет, Исраэль Траск?

— Пятнадцать, сэр, — ответил мальчик и попытался выпрямиться посильнее. Его голос ещё не сломался, и Уодсворт решил, что парню вряд ли исполнилось даже четырнадцать. — Три года в армии, сэр, — заявил Траск.

— Три года? — не поверил Уодсворт.

— Флейтистом в пехоте, сэр, — ответил Траск. На его спине висел холщовый мешок, из которого торчал деревянный инструмент.

— Ты вышел в отставку из пехоты? — улыбнулся Уодсворт.

— Я попал в плен, сэр, — сказал Траск, явно обиженный этим вопросом, — а потом меня обменяли. И теперь, сэр, я снова готов сразиться с сифилитическими ублюдками.

За подобные выражения в классе Уодсворта мальчишка получил бы порку, но в эти странные времена генерал просто похлопал парня по плечу и пошел дальше вдоль длинного строя. Некоторые смотрели на него озлобленно, и Уодсворт решил, что это те самые люди, которых загнали в ополчение силой. Примерно две трети выглядели достаточно молодыми и здоровыми для службы, остальные походили на жалкий сброд.
— Я думал, что только в округе Камберленд вы завербовали тысячу человек, — сказал Уодсворт полковнику Митчеллу.

- Ха, - хмыкнул Митчелл.

- Ха? - холодно повторил Уодсворт..

— Континентальная армия забирает у нас лучших. Мы находим дюжину приличных новобранцев, континенталы забирают шестерых, а остальные шесть убегают и присоединяются к каперам. — Митчелл сунул в рот прессованный табак. — Богом клянусь, хотел бы я иметь тысячу, но Бостон не присылает им жалование, а у нас нет пайков. И есть некоторые места, где мы не можем набирать рекрутов.

— Лоялистские?

— Да, лоялистские, — угрюмо согласился Митчелл.

Продолжив осмотр, Уодсворт обратил внимание на одноглазого человека, чье лицо дергалось от какой-то нервной болезни. Человек ухмыльнулся, и генерал вздрогнул.
— Он вообще в своем уме? — спросил он полковника Митчелла.

— Вполне, чтобы метко стрелять, — непреклонно ответил Митчелл.

— У половины даже нет мушкетов!

Флот доставил из бостонского арсенала пятьсот мушкетов, которые сдадут в аренду ополченцам. Большинство по крайней мере, знали, как ими пользоваться: в этих восточных округах предполагалось, что люди сами убивают себе еду, а из шкур шьют одежду. Куртки, штаны, обувь, мешки и ранцы рекрутов - всё было из оленьей кожи. Уодсворт закончил смотр и решил, что дай Бог пятьсот человек окажутся годными. Он позаимствовал у пастора лошадь и обратился к новобранцам, сидя в седле.

— Британцы, — сказал он, — вторглись в Массачусетс! Должно быть, они презирают нас, если прислали так мало людей и кораблей! Они верят, что мы не в силах их потеснить, но мы покажем, что люди из Массачусетса будут защищать свою землю! Мы погрузимся на наш флот! — Он махнул в сторону мачт, видневшихся над крышами на юге. — И мы будем сражаться с ними, победим и вытесним их! Вы вернётесь домой, увенчанные лаврами! «Не самая вдохновляющая речь», — подумал Уодсворт, но одобрительные крики обнадежили его. Они начались не сразу, и поначалу были слабыми, но вскоре выстроившиеся ряды охватил энтузиазм.

Пастор, добродушный человек лет на десять старше Уодсворта, помог бригадному генералу спуститься с седла.
— Я верю, что они увенчают себя лаврами, — сказал пастор, — но большинство предпочло бы бифштекс в желудке.

— Надеюсь, его они тоже обретут, — сказал Уодсворт.

Преподобный Джонатан Мюррей взял лошадь под уздцы и повел к своему дому.
— Может, на вид они и не ахти, генерал, но это хорошие люди!

— На которых пришлось поднадавить, — сухо заметил Уодсворт.

— Лишь немного, — ответил Мюррей. — Они беспокоятся о своих семьях, об урожае. Попадут на Маябигвадьюс, и будут служить вполне охотно.

— Слепые, хромые и увечные?

— Господу нашему такие люди вполне годятся, — серьезно сказал Мюррей. — Ну и что, если некоторые из них полуслепые? Человеку нужен лишь один глаз, чтобы прицелиться из мушкета.

Генерал Ловелл остановился в просторном доме пастора. В тот вечер он собрал всех старших офицеров экспедиции. В доме Мюррея имелся прекрасный круглый стол из кленового дерева, за которым он обычно вел уроки Священного Писания, но сейчас за ним разместились армейские и флотские командиры. Кому не хватило стульев, стояли у стен комнаты, освещенной восемью свечами в оловянных подсвечниках в центре стола. Вокруг пламени вились мотыльки. Генерал Ловелл занял место пастора на стуле с высокой спинкой и легонько постучал по столу, требуя тишины.

— Сегодня впервые, — начал Ловелл, — мы собрались вместе. Вероятно, вы друг с другом знакомы, но все же позвольте мне всех представить. — Он обошел вокруг стола, назвав первым Уодсворта, затем коммодора Сэлтонстолла и трех полковников ополчения. Майор Джереми Хилл, генерал-адъютант экспедиции, кивнул с важным видом, когда объявили его имя, как и два бригадных майора, Уильям Тодд и Гавен Браун.

Интендант, полковник Тайлер, сидел рядом с доктором Элифалетом Даунером, главным хирургом.
— Надеюсь, нам не понадобятся услуги доктора Даунера, — сказал Ловелл с улыбкой и указал на мужчин, стоявших у стен комнаты. Капитан Джон Уэлч из континентальной морской пехоты сверкал глазами рядом с капитаном Хойстидом Хакером из Континентального флота, командовавшим «Провидением». Капитан Филип Браун командовал бригом «Упорный».

В дом пришли и шесть капитанов каперов, и Ловелл назвал их всех, затем улыбнулся подполковнику Ревиру, стоявшему рядом с дверью.
— И последний, но не менее важный, командир артиллерии подполковник Ревир.

— Чьи услуги, — сказал Ревир, — надеюсь, вам понадобятся.

В комнате раздались смешки, хотя Уодсворт заметил гримасу неприязни на лице Тодда. Майор лишь единожды взглянул на Ревира, а затем старательно избегал смотреть на своего врага.

— Я также пригласил на этот совет преподобного Мюррея, — продолжил Ловелл, когда смешки стихли, — и теперь прошу его открыть наше заседание словами молитвы.

Люди сложили руки и склонили головы, пока Мюррей молил Господа Всемогущего излить свое благословение на людей и корабли, собравшиеся в Таунсенде. Уодсворт тоже склонил голову, но краем глаза заметил, что Ревир не опустил голову, а злобно смотрел на Тодда. Уодсворт снова закрыл глаза.
— Пошли этим людям свою силу, Господи, — молился преподобный Мюррей, — и приведи этих воинов в сохранности домой, с победой, к своим женам, детям и семьям. Мы молим обо всем этом во имя Твое, Господи. Аминь.

— Аминь, — эхом отозвались собравшиеся офицеры.

— Благодарю, преподобный, — со счастливой улыбкой сказал Ловелл, набрал воздуха и оглядел комнату, затем объявил причину, по которой они собрались.
— Как вам известно, британцы высадились на Маябигвадьюсе, и нам приказано брать в плен, убивать или уничтожать их. Майор Тодд, будьте любезны, расскажите нам, что известно о расположении врага.

Уильям Тодд в очках, отражающих свет свечей, полистал бумаги.
— Мы получили разведданные, — сухо сказал он , — от патриотов в регионе Пенобскот. В особенности от полковника Бака, но и от других тоже. Мы точно знаем, что высадились значительные силы врага, что они охраняются тремя военными шлюпами и что ими командует бригадный генерал Фрэнсис Маклин.— Тодд оглядел серьезные лица вокруг стола. — Маклин — опытный солдат, — продолжал он. — Большую часть службы он провел в Португалии.

— Наемник? — спросил коммодор Сэлтонстолл голосом, попахивающим презрением.

— Насколько мне известно, его отправил на португальскую службу король Англии, — сказал Тодд, — так что нет, не наемник. В последнее время он был губернатором Галифакса, а теперь ему доверили войска в Маябигвадьюсе. Я считаю его, — Тодд откинулся назад, обозначая, что сейчас лишь строит предположения, — стариком, которого отправили в Галифакс на заслуженный отдых, и чьи лучшие дни, вероятно, уже позади, — майор пожал плечами, будто выражая неуверенность. — Ни один из его двух полков не был в деле в последнее время. Да его собственный полк вообще сформирован совсем недавно и не имеет никакого опыта.

Номинальная численность британского полка составляет тысячу человек, но фактическая редко превышает восемьсот, и потому можно оценить вражеские силы в пятнадцать-шестнадцать сотен пехоты с артиллерийской поддержкой плюс, конечно же, королевские морские пехотинцы и экипажи трех кораблей, — Тодд развернул большой лист бумаги со схематично набросанной картой Маябигвадьюса и, когда все склонились над ней, показал, где расположены оборонительные сооружения, начав с форта, обозначенного квадратом.

— По состоянию на среду, — сказал он, — стены были все еще достаточно низки, чтобы человек мог перепрыгнуть. Мы наслышаны, что работа идет медленно. — Он постучал по трем шлюпам, которые образовали барьер прямо у входа в гавань. — Их бортовая артиллерия нацелена на залив Пенобскот, — сказал он, — и поддерживается наземными батареями. Вот здесь одна такая батарея, — он указал на Кросс-Айленд, — а другая здесь, на полуострове. Эти две батареи будут обстреливать продольным огнем вход в гавань.

— На Дайс-Хэд никого? — спросил Хойстид Хакер.

— Дайс-Хэд? — переспросил Ловелл, и отлично знавший побережье Хакер указал на южную сторону гавани и объяснил, что на входе заметен высокий утес, который носит имя Дайс-Хэд. — Если я правильно помню, — продолжал Хакер, — это самая высокая точка на всем полуострове.

— Нас не информировали ни о какой батарее на Дайс-Хэд, — осторожно произнес Тодд.

— Значит, они сдали возвышенность? — недоверчиво спросил Уодсворт.

— Наша информация уже устарела, — предупредил Тодд.

— Возвышенность, — неуверенно сказал Ловелл, — станет прекрасным местом для наших орудий.

— О, конечно, — согласился Уодсворт, и Ловелл расслабился.

— Мои орудия готовы, — воинственно вставил Ревир.

Ловелл улыбнулся ему.
— Может быть, вы окажете любезность и расскажете нашим полковникам ополчения, какую артиллерийскую поддержку вы им предложите?

Ревир выпрямился, а Уильям Тодд пристально уставился в стол.
— У меня шесть восемнадцатифунтовых пушек, — твердо сказал Ревир, — по четыреста ядер на каждую. Это мощь, джентльмены, и, смею сказать, они тяжелее любого орудия, которое британцы приготовили для нас. У меня две девятифунтовые по триста залпов, и пара пятидюймовых гаубиц по сто снарядов на каждую.
Джон Уэлч ошеломленно огляделся, затем нахмурился. Он начал что-то говорить, но осекся.

— Вы хотели что-то сказать, капитан? — прервал Ревира Уодсворт.

Высокий морской пехотинец в темно-зеленом мундире все еще хмурился.
— Если бы я бомбардировал форт, генерал, — сказал он, — то хотел бы иметь побольше гаубиц. Бросай бомбы через стену и перебей ублюдков изнутри. Гаубицы и мортиры. У нас есть мортиры?

— У нас есть мортиры? — поинтересовался Уодсворт у Ревира.

Вопрос как будто оскорбил Ревира.
— Восемнадцатифунтовые повалят их стены, как трубы Иерихона, — сказал он, — и в завершение, — он посмотрел на Ловелла с некоторым негодованием, как будто обиделся, что генерал позволил перебить его, — у нас четыре четырехфунтовые, две из которых французского литья и равноценны любым шестифунтовым.

Полковник Сэмюэл Маккоб, возглавлявший ополчение округа Линкольн, поднял руку.
— Мы можем предложить собираемую на месте двенадцатифунтовую, — сказал он.

— Весьма щедрое предложение, — сказал Ловелл и открыл обсуждение, но в действительности в тот вечер ничего не решили. Более двух часов поступали предложения, и Ловелл принимал каждое с благодарностью, но не высказывал никакого мнения. Коммодор Сэлтонстолл согласился, что нужно уничтожить три британских шлюпа, чтобы его эскадра могла войти в гавань и использовать бортовую артиллерию для бомбардировки форта, но отказался предположить, как скоро это может произойти.
— Сначала мы должны оценить их защиту, — важно объявил коммодор. — Я уверен, что вы все признаете разумность основательной разведки, — он говорил снисходительно, будто необходимость иметь дело с простым ополчением оскорбляло его достоинство офицера Континентального флота.

— Мы все понимаем ценность основательной разведки, — согласился Ловелл и с мягкой улыбкой оглядел комнату. — Я осмотрю ополченцев утром, — сказал он, — а потом мы приступим к погрузке на корабли. Когда мы достигнем реки Пенобскот, то узнаем, с какими препятствиями придется столкнуться, но я уверен, что мы их преодолеем. Я благодарю вас всех, джентльмены, я благодарю вас всех.
И на этом военный совет завершился.

Несколько человек собралось в темноте возле дома пастора.
— У них тысяча пятьсот или тысяча шестьсот человек? — пробормотал офицер ополчения, — а у нас всего девятьсот?

— У вас еще есть морские пехотинцы, — прорычал капитан Уэлч из тени, но прежде чем кто-то смог ответить, грохнул выстрел. Залаяли собаки. Офицеры схватились за ножны и побежали на крики к свету фонарей Мэйн-стрит, но других выстрелов не последовало.

— Что это было? — спросил Ловелл, когда сумятица сошла на нет.

— Человек из округа Линкольн, — ответил Уодсворт.

— Его мушкет выстрелил по ошибке?

— Отстрелил себе пальцы на левой ноге.

— Господи, бедолага.

— Намеренно, сэр. Чтобы избежать службы.

Так что теперь на восток отплывало на одного человека меньше, а многие из оставшихся были мальчиками, калеками или стариками. Но оставались еще морские пехотинцы. «Слава богу, — думал Уодсворт, — что у нас есть морские пехотинцы».

Из письма Джона Брюера, написанного в 1779 году и опубликованного в газете «Бангорский либеральный вестник» 13 августа 1846 года: «Тогда я сказал коммодору, что... я подумал, что когда подует ветер, он может отправиться со своим кораблем, заставить замолчать два судна и батарею из шести пушек, и высадить войска под прикрытием своих пушек, а через полчаса все захватить. В ответ на это он приподнял свой длинный подбородок и сказал: «Кажется, ты чертовски много в этом понимаешь! Я не собираюсь рисковать своим флотом в ​​этой проклятой дыре!»

Выдержки из письма Джона Пребла достопочтенному Джеремайе Пауэллу, Президенту Совета штата Массачусетс, 24 июля 1779 года: «Я командовал индейцами пять недель, сейчас там около 60 воинов, большая часть жаждет войны и лишь ждет приказов, чтобы выступить и помочь своим братьям американцам.

Враг не мог не навлечь на себя огромное недовольство, придя на их реку или в ее окрестности для строительства укрепления. Они объявили мне, что будут проливать каждую каплю своей крови в защиту своей земли и свободы. Кажется, они все более и более чувствительны к дьявольским намерениям врага и справедливости нашего дела... В этот момент в поле зрения появляется флот, дающий единую радость белым и черным солдатам. Всем не терпится и каждый жаждет действий. И я могу уверить вашу честь, что при моем прохождении здесь, в березовом каноэ, люди в Наскее и вдоль длинного побережья объявили, что они готовы... сражаться за нас, хотя и принесли клятву верности британской стороне".

Глава четвертая

Флот плыл на восток, подгоняемый свежим юго-западным ветром, хотя самым быстрым каперам и военным кораблям пришлось убрать паруса, чтобы не обгонять неуклюжие транспортники. До реки Пенобскот добрались всего за день. Оживление в этот долгий, от рассвета до заката, день внесло появление на юге неизвестного паруса. Коммодор Сэлтонстолл приказал «Азарту» и «Упорному», быстроходным бригантинам, разузнать про незнакомца. Сэлтонстолл держался у берега, а два брига добавили несколько парусов и помчались на юг, оставив флот пробираться мимо скалистых мысов, где глубокое море вспенилось добела. Время от времени корабль со стуком ударялся носом о бревно, упущенное лесорубами, собиравшими в устьях рек сплавляемый по ним лес.

Это был первый поход коммодора Сэлтонстолла на «Уоррене», и он беспокоился об осадке, приказывая передвинуть балласт вперед для увеличения скорости. Дважды он приказывал установить больше парусов, что позволило фрегату пройти мимо флота на полной скорости.
— Ну, как? — спросил он рулевого во время второго прохода и после того, как мичман Фаннинг распорядился убрать еще полтонны балласта с кормы.

— Он не так уж брыкается, сэр. Думаю, вы его приручили.

— Семь узлов с небольшим! — крикнул моряк, тянувший лаглинь через поручни на юте. Люди на транспортных кораблях радовались, глядя на фрегат, проходивший мимо под полными парусами.

— Мы могли бы пройти против ветра, — устало сказал Сэлтонстолл, — но пожалуй, нужно еще раз перераспределить груз.

— Полагаю, что нужно, сэр, — согласился рулевой, пожилой мужчина с бочкообразной грудью и длинными седыми волосами, заплетенными в косичку, доходившую ему до пояса. Его голые предплечья были покрыты татуировками с переплетающимися якорями и коронами, свидетельствующими о том, что он когда-то служил на британском флоте. Он отпустил штурвал, вращающийся по часовой стрелке, затем остановился и медленно двинулся назад. — Видите, сэр? Ему это нравится.

— И мне, — сказал Сэлтонстолл, — но мы можем добиться большего. Мистер Конингсби! Еще двести груза вперед! Да поживее!

— Есть, сэр, — сказал мичман Фаннинг.

«Азарт» и «Упорный» догнали флот ближе к вечеру. «Упорный» убрал паруса, скользнув к подветренной стороне «Уоррена» и сделал донесение о незнакомом парусе, замеченном на юге.
— Это «Генерал Гловер» из Марблхеда, сэр! — крикнул Сэлтонстоллу капитан Филипп Браун. — Грузовое судно, сэр, везет табак, ром и лес во Францию!

— Занять позицию! — крикнул Сэлтонстолл в ответ и наблюдал, как бриг отстает. Капитан Браун, недавно назначенный его командующим, был первым лейтенантом шлюпа «Провидение», когда тот захватил «Упорный» у королевского флота, и на корабле до сих пор виднелись следы той битвы. Старый корабль Брауна, «Провидение», с залатанным новыми досками корпусом теперь шел в авангарде флота Сэлтонстолла, и на нем развевалось полосатое полотнище со змеей.

Флот был внушительным, и к нему присоединились еще три корабля, пришедшие прямо в Таунсенд. И теперь на восток двигались уже сорок два судна, половина из них - военные корабли. Глядя на паруса с кормы шлюпа «Салли», бригадный генерал Ловелл гордился, что его штат, его страна, действительно смогли собрать такое количество кораблей. «Уоррен» был самым большим, но дюжина других военных кораблей были почти такими же грозными.
Вторым был двадцати двух пушечный "Хэмпден", посланный штатом Нью-Гемпшир. Прибыв в Таунсенд, он устроил салют, его девятифунтовые пушки приветственно сотрясли воздух.
— Хотелось бы мне встретиться с одним из кораблей короля Георга прямо сейчас, — сказал Соломон Ловелл, — честное слово, мы дали бы ему отпор!

— Дадим по божьей милости, разумеется, дадим! — от всего сердца согласился преподобный Джонатан Мюррей.
Пелег Уодсворт был несколько удивлен тем, что пастора из Таунсенда пригласили присоединиться к экспедиции. Очевидно, Мюррей и Ловелл друг другу понравились, и поэтому священнослужитель, появившийся на борту «Салли» с парой больших пистолетов за поясом, стал капелланом экспедиции. Ловелл настоял, чтобы они плыли из Таунсенда на шлюпе «Салли», а не на фрегате Сэлтонстолла.
— Лучше быть со своими людьми, не так ли? — спросил бригадный генерал у Уодсворта.

— Разумеется, сэр, — согласился Уодсворт, хотя лично он подозревал, что Соломон Ловелл просто тяготился обществом коммодора Сэлтонстолла. Ловелл был общительным человеком, а Сэлтонстолл скрытным до неприличия.
— Хотя эти люди беспокоят меня, сэр, — добавил Уодсворт.

— Они вас беспокоят! — весело ответил Ловелл. — И в чем же причина?
Он позаимствовал у капитана Карвера подзорную трубу и смотрел на море у острова Монхеган.

Уодсворт колебался, не желая омрачать пессимизмом яркое утреннее солнце и попутный ветер.
— Нас ожидает от полутора тысяч до тысячи шестисот человек, сэр, против наших девятисот, многие их которых вряд ли смогут оказаться полезными.

Преподобный Мюррей, придерживая широкополую шляпу, махнул рукой в знак того, что беспокойство Уодсворта напрасно.
— Позвольте мне рассказать вам кое-что, чему я научился, — сказал преподобный. — Во всех начинаниях, генерал Уодсворт, всякий раз, когда люди собираются вместе для божьих благих целей, всегда есть костяк людей, только костяк, который выполняет всю работу! Остальные просто смотрят.

— У нас достаточно людей, — сказал Ловелл, складывая подзорную трубу и поворачиваясь к Уодсворту. — Это не значит, что я не хотел бы иметь больше, но все же их достаточно. У нас хватает кораблей и Бог на нашей стороне!

— Аминь, — вставил преподобный Мюррей. — И у нас есть вы, генерал! — он поклонился Ловеллу.
— О, вы слишком добры, — смутился Ловелл.

— Бог в бесконечной мудрости своей избирает свои средства, — с энтузиазмом произнес Мюррей, снова кланяясь Ловеллу.

— И я уверен, что Бог пошлет нам больше людей, — поспешно продолжил Ловелл. — Меня заверили, что в регионе Пенобскот есть горячие патриоты, и у меня нет никаких сомнений, что они послужат нашему делу. И индейцы отправят воинов. Запомните мои слова, Уодсворт, мы устроим чистку красным мундирам, устроим им чистку!

— И все же я хотел бы побольше людей, — тихо сказал Уодсворт.

— Я бы хотел того же, — с горячностью добавил Ловелл, — но мы должны обходиться тем, что дал нам Господь, и помнить, что мы американцы!

— За это аминь и еще раз аминь, — вставил преподобный Мюррей.

Среднюю часть «Салли» занимали четыре плоскодонных лихтера из бостонской гавани. Похожий груз имелся на всех транспортниках. Лодки с малой осадкой предназначались для высадки войск, и Уодсворт пристально рассматривал ополченцев, в свою очередь наблюдавших за побережьем из-за леерного ограждения «Салли». С темных лесистых холмов поднимались таинственные столбы дыма, и Уодсворта преследовало неприятное ощущение, что это были сигнальные костры. Может, побережье кишит лоялистами, предупреждающими британцев о приближении американцев?

— Капитан Карвер жаловался мне, — прервал Ловелл мысли Уодсворта. Натаниэль Карвер был капитаном «Салли». — Он жаловался, что штат отправил слишком много транспортных кораблей!

— Мы ожидали большего количества людей, — ответил Уодсворт.

— А я сказал ему, — весело продолжил Ловелл, — "как вы собираетесь доставить британских пленных в Бостон без соответствующего флота?" У него на это не было ответа!

— Полторы тысячи пленных, — усмехнулся преподобный Мюррей. — Их ведь нужно кормить!

— О, я думаю, больше полутора тысяч! — уверенно заявил Ловелл. — Майор Тодд прикидывал, просто прикидывал, а я не думаю, что враг послал меньше двух тысяч! Нам придется затолкать по двести пленных в каждый транспортный корабль, но Карвер уверяет, что люки на палубе могут быть задраены. Боже! Что это будет за возвращение в Бостон, а, Уодсворт?

— Я молюсь об этом дне, сэр, — сказал Уодсворт. «Интересно, действительно ли у британцев полторы тысячи человек, — думал Уодсворт, — и если так, то откуда у Ловелла могут быть поводы для оптимизма?»

— Как жаль, что у нас нет оркестра! — сказал Ловелл. — Мы могли бы устроить парад! — Политик Ловелл представлял себе награду за успех: ликующие толпы, благодарность Генерального совета и парад, подобный триумфам Древнего Рима, где захваченного врага проводили сквозь глумящуюся толпу. — Я полагаю, — продолжил бригадный генерал, наклонившись ближе к Уодсворту, — что Маклин привёл большую часть гарнизона из Галифакса в Маябигвадьюс!

— Я уверен, что Галифакс не брошен, сэр, — возразил Уодсворт.

— Но недостаточно защищён! — разгоряченно продолжил Ловелл. — Честное слово, Уодсворт, может, нам стоит подумать о нападении!

— Подозреваю, что генерал Уорд и Генеральный совет сначала захотят обсудить этот вопрос, сэр, — сухо ответил Уодсворт.

— Артемас хороший, смелый человек, но мы должны смотреть в будущее, Уодсворт. Как только мы победим Маклина, что остановит нас от нападения на британцев в другом месте?

— Королевский морской флот, сэр? — криво усмехнулся Уодсворт.

— О, мы построим еще больше кораблей! Больше кораблей! — Теперь Ловелла было трудно остановить. Он представлял, что его победа в Маябигвадьюсе перерастет в захват Новой Шотландии и, кто знает, может быть, всей Канады? — Разве «Уоррен» не прекрасен? — воскликнул он. — Вы только посмотрите на него! Разве существует корабль прекраснее?

В сумерках флот повернул в обширное устье реки Пенобскот, где встал на якорь у Фокс-Айлендов, за исключением «Азарта» и «Смерти тиранам», получивших приказ провести разведку на реке. Два маленьких брига, оба из военно-морского флота штата Массачусетс, медленно поплыли на север, используя мягкий свет длинного вечера, чтобы приблизиться к Маябигвадьюсу, находившемуся в двадцати шести морских милях от открытого моря.

Коммодор Сэлтонстолл наблюдал за двумя бригами, пока их паруса не скрылись в темноте, а затем поужинал на шканцах под открытым небом с яркими звездами. На некоторое время команда оставила его в одиночестве, пока рядом с коммодором не возникла высокая фигура.
— Вина, сэр?

— Капитан Уэлч, — поприветствовал Сэлтонстолл высокого моряка, — я ваш должник.

Двое офицеров стояли у поручней полуюта «Уоррена». С передней палубы брига «Паллада», стоявшего на якоре ближе всего к фрегату, звучала скрипка. Какое-то время ни коммодор, ни морской пехотинец ничего не говорили, а просто слушали музыку и мягкий звук плещущихся о корпус волн. — Итак, — Сэлтонстолл нарушил их дружеское молчание, — о чем вы думаете?

— Полагаю, о том же, о чем и вы, сэр, — ответил Уэлч своим глубоким голосом.

Коммодор хмыкнул.
— Бостон должен был затребовать Континентальный полк.

— Да, сэр.

— Но они хотят, чтобы все заслуги достались Массачусетсу! Таков их замысел, Уэлч. Попомните мое слово. Нас никто особо благодарить не станет.

— Но мы выполним работу, сэр.

— О, нам придется! — сказал Сэлтонстолл. За короткое время командования коммодор успел заработать репутацию сложного и требовательного человека, но с морским пехотинцем он подружился. Сэлтонстолл почувствовал в нем родственную душу, человека, который стремился сделать своих людей как можно лучше. — Нам придется выполнить их работу, — продолжал Сэлтонстолл, — если это вообще возможно. — Он сделал паузу, предоставляя Уэлчу шанс прокомментировать, но морской пехотинец ничего не сказал. — А это возможно? — подтолкнул его Сэлтонстолл.

Уэлч немного помолчал, затем кивнул.
— У нас есть морские пехотинцы, сэр, и я осмелюсь сказать, что каждый морской пехотинец стоит двоих врагов. Возможно, наскребем пятьсот способных сражаться ополченцев. Этого вполне достаточно, сэр, если вы сможете позаботиться об их кораблях.

— Три шлюпа, — в тоне Сэлтонстолла не читалось ни уверенности, ни пессимизма в отношении перспектив уничтожения эскадры Королевского флота.

— Мои люди будут сражаться, — сказал Уэлч, — и, Господь свидетель, они будут сражаться, как демоны. Это хорошие люди, сэр, хорошо обученные.

— Мне это известно, — ответил Сэлтонстолл, — но, Богом клянусь, я не позволю Ловеллу погубить их впустую. Вы будете сражаться на берегу только с моего разрешения.

— Конечно, сэр.

— И если вы получите бессмысленные приказы, отошлите их ко мне, ясно?

— Вполне, сэр.

— Он фермер, — презрительно сказал Сэлтонстолл, — не солдат, а чертов фермер.

На борту «Салли» в тесной капитанской каюте фермер баюкал в руках кружку чая с ромом. Ловелл сидел за одним столом со своим секретарём, Джоном Марстоном, а также с Уодсвортом и преподобным Мюрреем, которого, по-видимому, повысили до адьютанта.
— Мы должны добраться до Маябигвадьюса завтра, — сказал Ловелл, переводя взгляд с одного лица на другое в слабом свете фонаря, висевшего на балке, — и полагаю, что коммодор не позволит вражеским кораблям покинуть гавань и воспрепятствовать нам, и в таком случае мы должны немедленно высадиться на землю, не так ли?

— Если это возможно, — осторожно сказал Уодсворт.

— Будем надеяться! — Ловелл мечтал о параде победы в Бостоне и благодарности властей штата, но в его мысли закрались некоторые сомнения при взгляде на грубую карту полуострова Маябигвадьюс, лежавшую на столе, с которого до сих пор не убрали остатки ужина. Кок «Салли» сегодня подал прекрасное рыбное рагу со свежеиспеченным хлебом. — Нам нужно будет бросить якорь у берега и спустить на воду лихтеры, — рассеянно сказал Ловелл и постучал корочкой кукурузного хлеба по утесу на западной оконечности полуострова. — Неужели Маклин действительно мог оставить эту высоту без защиты?

— Она, определенно, не укреплена, если донесения не лгут, — сказал Уодсворт.

— Тогда нам следует принять его приглашение, вам не кажется?

Уодсворт осторожно кивнул.
— Поточнее узнаем завтра, сэр, — сказал он.

— Я хочу быть готовым, — сказал Ловелл и снова постучал по карте. — Мы не можем позволить нашим ребятам сидеть без дела, пока коммодор уничтожает вражеский флот. Мы должны быстро высадить людей на берег. — Ловелл смотрел на карту так, словно в ней крылось решение проблем завтрашнего дня. Почему Маклин не поставил свой форт на высоком утесе? Была ли это ловушка? Если бы Ловеллу поручили защищать полуостров, он бы точно построил бастион у входа в гавань, на высокой точке, которая доминировала над широким заливом и гаванью, так почему же Маклин не сделал этого?

Ловелл напомнил себе, что Маклин - профессиональный солдат. Так что же знал Маклин, чего не знал Ловелл? Он ощутил беспокойство, но утешился тем, что не он один несет за все ответственность. Коммодор Сэлтонстолл был командующим военно-морскими силами, а корабли Сэлтонстолла настолько превосходили противника, что без сомнения никакой профессионализм не мог исправить этот дисбаланс. — Мы должны верить, — сказал Ловелл, — что наши враги страдают от самоуверенности.

— Они британцы, — согласился преподобный Мюррей, — «и погибели предшествует гордость, а падению – надменность». Притчи 16:18, — услужливо добавил он.

— Мудрые слова, — согласился Ловелл, — и они действительно недооценивают нас! — Генерал смотрел на карту в поисках оптимизма, который скрасил бы его утро.

— Они пострадают из-за своего высокомерия, — сказал Мюррей, и благословляюще воздел руку, — «...что это за дело, которое вы делаете? уж не думаете ли возмутиться против царя? Я дал им ответ и сказал им: Бог Небесный, Он благопоспешит нам», — он мягко улыбнулся. — Слова пророка Неемии, генерал.

— Он действительно благоспешит нам, — эхом повторил Ловелл, — и может, вы поведете нас в молитве, преподобный?

— С радостью. — Все склонили головы, и преподобный Мюррей начал молить Господа о быстрой победе. — Пусть силы праведные прославляют Твое имя, Господи, — просил преподобный Мюррей, — и пусть мы проявим великодушие в триумфе, обещанном Тобой. Мы просим все это во имя Твое святое. Аминь.

— Аминь и еще раз аминь, — горячо воскликнул Ловелл, плотно сомкнув веки.

* * *

— Аминь, — пробормотал бригадный генерал Маклин в ответ на молитву перед ужином. Его пригласили в дом доктора Калефа, который находился в двухстах ярдах к востоку от форта Георга. "Слишком громкое имя, — с грустью подумал генерал, — для крепости, едва пригодной к обороне". Капитан Моуэт послал сто восемьдесят крепких моряков, чтобы помочь в работе, но стены все еще были высотой по пояс, и в угловых бастионах разместили всего две пушки.

— Значит, негодяи уже здесь? — поинтересовался Калеф.

— Так говорят, доктор, так говорят, — ответил Маклин. Известие о прибытии вражеского флота пришло из устья реки, от рыбака, который так быстро бежал от мятежников, что не смог сосчитать корабли, и лишь сказал, что их было ужасно много. — Кажется, они послали значительный флот, — прокомментировал Маклин, а затем поблагодарил жену доктора, которая передала ему блюдо бобов. Овальный стол из прекрасного полированного ореха освещали три свечи. Большую часть мебели доктора доставили из его дома в Бостоне, и здесь она выглядела странно, как если бы содержимое великолепного эдинбургского особняка перенесли на ферму на Гебридах.

— Они появятся сегодня? — тревожно спросила миссис Калеф.

— Меня заверили, что никто не может плыть по реке в темноте, — ответил Маклин, — так что нет, мадам, не этой ночью.

— Они будут здесь завтра, — сказал Калеф.

— Предполагаю, что так.

— Силы значительные?

— Так сказано в донесении, доктор, но мне неизвестны какие-либо конкретные детали. — Маклин поморщился от попавшего на зуб камешка, оказавшегося в кукурузном хлебе. — Прекрасный хлеб, мэм, — сказал он.

— С нами дурно обходились в Бостоне, — сказал Калеф.

— Мне жаль это слышать.

— Мою жену оскорбляли на улице.

Маклин знал, о чем думал Калеф: если мятежники захватят Маябигвадьюс, то снова начнется преследование лоялистов.
— Я сожалею об этом, доктор.

— Осмелюсь сказать, — произнес Калеф, — если мятежники найдут меня, генерал, то заключат в тюрьму.
Доктор ковырял в тарелке, а его жена с тревогой наблюдала за ним.

— Тогда я должен сделать все возможное, — сказал Маклин, — чтобы уберечь вас от заключения, а вашу жену от оскорблений.

— Убейте их, — сердито сказал Калеф.

— Уверяю вас, мы так и намереваемся, — сказал Маклин и улыбнулся жене Калефа. — Очень вкусные бобы, мэм.

После этого они ели в основном в тишине. Маклин хотел бы больше обнадежить лоялистов Маябигвaдьюса, но прибытие мятежного флота, безусловно, означало неминуемое поражение. Его форт был недостроен. Правда, он поставил три батареи, чтобы закрыть вход в гавань. Одна на Кросс-Айленде, большая батарея Полумесяца на берегу, и третья, намного меньше, на высоком утесе над входом в гавань, но ни одна из этих батарей не была крепостью. Там располагались пушки для обстрела вражеских кораблей, но ни одно из земляных сооружений не выдержит решительного штурма пехоты. Просто не хватило времени, и теперь сюда пришел враг.

Много лет назад во время боев за Голландию, французы взяли Маклина в плен и заключили в тюрьму. Оказалось, это не так уж неприятно. Французы были щедры и относились к нему вежливо.
Генерал задался вопросом, как бы повели себя на их месте американцы и, пережевывая жесткие недоваренные бобы, боялся, что вскоре это узнает.

Завтра.

Лейтенант морской пехоты Даунс со «Смерти тиранам» высадил людей на самом северном из островов Фокс. Когда их баркас причалил к галечному берегу под черными очертаниями десятка домов, стоявших на возвышении, уже совсем стемнело. Из-за ставней и дверей пробивался свет, и когда морские пехотинцы втаскивали свою лодку на берег, из темноты раздался голос.
— Кто вы?

— Королевские военно-морские силы его величества! — прокричал в ответ Даунс. Острова Фокс были известны своей лояльностью, и Даунс не хотел, чтобы кого-нибудь из его людей убил или ранил в ночи какой-то злонамеренный тори. — Флот спасения для Маябигвадьюса!

— Что вам здесь нужно? — в голосе все еще звучало подозрение.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74522/417117

Переводчики: victoria_vn, zloyzebr, nvs1408, mrs_owl

Natalifi, gojungle, tavlstor