Готовый перевод Bernard Cornwell. The Fort / Бернард Корнуэлл. Форт: Главы 8-9

— Потерпел неудачу?

— Мне следовало отступить, но я остался. Я угробил шестерых своих людей. — Мур выпил немного чая, оказавшегося очень сладким. — Я хотел победить, — сказал он, — и поэтому остался.
Бет промолчала. На ней был льняной фартук, запачканный кровью, и Мур вздрогнул, вспомнив смерть сержанта Макклюра, а затем живо увидел высокого американца в зелёном мундире, бегущего прямо на него, сверкающие на занесенной сабле рассветные лучи, оскаленные зубы, жгучую ненависть на лице мятежника, решимость убить, собственную панику и счастливую случайность, которая спасла ему жизнь. Мур заставил себя выпить ещё чая. — Зачем они носят белые портупеи? — спросил он.

— Белые портупеи? - озадаченно переспросила Бет.

— Их почти не разглядеть среди деревьев, только белые портупеи их выдают, — пояснил Мур. — Чёрные портупеи, — сказал он, — они должны быть чёрными, — и вдруг он увидел кровь, бьющую изо рта сержанта Макклюра. — Я убил их своим эгоизмом.

— Это был ваш первый бой, — сочувственно сказала Бет.

И он так сильно отличался от всего, что ожидал Мур. В голове многие годы представлялась такая картина: красные мундиры, выстроившиеся в три шеренги, с яркими флагами над головами, напротив похожим образом расположился враг, палят мушкеты, играют оркестры, поля славы украшает своим великолепием кавалерия. Вместо этого первое сражение Мура оказалось хаотическим разгромом в тёмных лесах.
Враг расположился среди деревьев, и его люди, шедшие красной шеренгой, стали лёгкой мишенью для этих людей в зелёных мундирах.
— Но почему белые портупеи? — снова спросил он.

— Много погибло? — спросила Бет.

— Шестеро моих, — мрачно ответил Мур. Он вспомнил зловонный запах трупа Макфейла и закрыл глаза, как будто можно было вычеркнуть эти воспоминания.

— А среди мятежников? — с тревогой спросила Бет.

— Несколько, да, я не знаю. — чувство вины не позволило Муру услышать тревогу в голосе Бетани. — Остаток пикета сбежал, но они, должно быть, кого-то убили.

— А теперь?

Мур допил чай. Он не смотрел на Бет, а разглядывал корабли в гавани, отмечая, как корабль «Олбани» будто вздрагивал, когда стреляли его пушки.
— Мы всё сделали неправильно, — сказал он, нахмурившись. — Нужно было направить большую часть дозора на отмель и обстрелять их, когда они гребли к берегу, затем поставить больше людей на полпути вверх по склону. Мы могли бы их победить! — Мур опустил кружку на поленницу и увидел, что его рука перестала дрожать. Он встал. — Простите, мисс Флетчер, я не поблагодарил вас за чай.

— Поблагодарили, лейтенант, — возразила Бет. — Доктор Калеф велел мне дать вам чаю, — добавила она.

— Это любезно с его стороны. Вы ему помогаете?

— Мы все помогаем, — ответила Бет, имея в виду женщин Маябигвадьюса. Она осмотрела Мура, заметив кровь на его безупречно скроенной одежде. «Он выглядит таким юным, — подумала она, — просто мальчик с длинным мечом».

— Я должен вернуться в форт, — сказал Мур. — Благодарю за чай.
Он вспомнил, что его задачей было сжечь клятвы до того, как мятежники их обнаружат. А они вот-вот придут, он был уверен, и все, на что он годился, это сжечь бумаги, потому что он потерпел неудачу. Он убил шестерых своих людей, приняв неправильное решение, и Джон Мур был уверен, что генерал Маклин не позволит ему ещё раз повести людей на смерть.

Он вернулся в форт, где всё ещё развевался флаг. Гавань внезапно превратилась в шумный котёл. Ещё больше орудий заполнило мелкую бухту дымом, и когда Мур достиг входа в форт, он понял причину. Три вражеских корабля шли под фоками и топселями прямо в гавань.

Они собирались завершить дело.

Коммодор Сэлтонстолл пообещал атаковать вражеские корабли пушечным огнём и потому приготовил «Уоррен» к бою. На рассвете сражению помешал туман, а как только он рассеялся, у «Прелестной Салли», одного из каперов, которым следовало поддерживать «Уоррен», запутался якорь. Но наконец капитан Холмс решил проблему, и тогда три корабля при слабом ветре медленно пошли на восток.

Коммодор планировал войти в гавань и там дать мощный бортовой залп фрегата по трем шлюпам противника. Самыми тяжёлыми британскими пушками на этих шлюпах были девятифунтовые, а у «Уоррена» были двенадцати- и восемнадцатифунтовые — пушки, которые могли искромсать британскую древесину и британскую плоть. Коммодору очень хотелось испытать эти большие орудия на тридцати двух наглецах, осмелившихся отправить ему письмо, которое в самых вежливых выражениях, но все же обвиняло его в трусости. Как они посмели! Он старался подавить гнев, вспоминая про письмо. «Настали времена, — подумал коммодор, — когда представление о том, что все люди созданы равными, ведет лишь к наглости».

Он повернулся и убедился, что «Чёрный принц» и «Прелестная Салли» следуют за его фрегатом. Батарея на Кросс-Айленде уже обстреливала три британских шлюпа, забаррикадировавших центр гавани. С обоих концов этой британской линии оставалась свободная вода, но более крупные транспортные корабли пришвартовались, чтобы перекрыть эти мелкие каналы. Сэлтонстолл не намеревался пробить или обойти корабли Моуэта, он просто хотел удержать королевских морских пехотинцев на борту вражеских шлюпов, пока Ловелл штурмует форт.

Дул слабый ветер. Сэлтонстолл отдал приказ «боевые паруса». Это означало, что два больших паруса, грот и фок, свернуты на реях, чтобы не блокировали обзор. По той же причине он свернул стаксель, так что «Уорреном» управляли бом-кливер, кливер и топсели. Он шёл медленно, всё ближе и ближе подходя к узкому проходу между Кросс-Айлендом и Дайс-Хэд, который теперь находился в руках американцев. Сэлтонстолл видел зелёные мундиры своих пехотинцев на этой высоте. Они наблюдали за «Уорреном» и, очевидно, приветствовали его, потому что махали шляпами в сторону фрегата.

Три британских шлюпа стреляли в направлении повстанческой батареи на Кросс-Айленде, пока не увидели, что на вражеских кораблях поставили топсели. Они немедленно прекратили огонь, чтобы развернуть орудия и нацелить на вход в гавань. В пушки для первого выстрела зарядили по два ядра. «Уоррен», безусловно самый большой военный корабль на реке Пенобскот, выглядел огромным, когда замаячил в узком проходе. Стоящий на корме «Олбани» капитан Моуэт удивился, что приближались только три корабля, хотя он прекрасно понимал, что и трех кораблей достаточно.

Но если бы он сам командовал мятежным флотом, то отправил бы в сокрушительную атаку все имеющиеся корабли. Моуэт навел подзорную трубу на «Уоррен» и отметил, что на баке нет морских пехотинцев. Это значило, что фрегат не собирается брать его шлюпы на абордаж. Может быть, морские пехотинцы попрятались? Линзы подзорной трубы делали форштевень фрегата огромным. Капитан сложил трубу и кивнул первому лейтенанту.
— Вы можете открыть огонь.

Двадцать восемь орудий, такова была суммарная мощь бортового залпа трех шлюпов, состоявшего из девяти- и шестифунтовок, и каждая выстрелила двумя ядрами в «Уоррен». Грохот пушек заполнил широкую чашу залива Пенобскот, а батарея Полумесяца, вырытая на склоне к западу от форта, добавила свои четыре двенадцатифунтовки. Все эти выстрелы были нацелены на носовую часть «Уоррена», и фрегат содрогнулся от мощных ударов.
— Ответный огонь, мистер Фенвик! — крикнул своему первому лейтенанту Сэлтонстолл, и Фенвик отдал приказ, но «Уоррен» мог использовать лишь два девятифунтовых носовых орудия, которые стреляли вместе, окутывая поднимающийся бушприт дымом. Нос «Уоррена» раскололо ядро, по корпусу шли ударные волны. На полубаке кто-то кричал, и этот звук раздражал Сэлтонстолла.

Его корабль ощутимо замедлился под постоянными ударами. Стоявший рядом с бесстрастным рулевым Дадли Сэлтонстолл слышал звуки раскалывающейся древесины. Он не был человеком с богатым воображением, но его внезапно поразило, что этот жестокий, массированный обстрел выражал британский гнев к мятежникам, захватившим возвышенность их полуострова. Побеждённые на суше, они мстили метким, быстрым и эффективным пушечным огнём, и Сэлтонстолл кипел от злости на то, что его прекрасный корабль должен стать жертвой.

Двенадцатифунтовое ядро, выпущенное с берега, ударило переднюю девятифунтовку, порвав казенные тросы, разбив цапфу и убив двух артиллеристов, чья кровь разбрызгалась на двадцать футов по палубе. Вывалившиеся кишки словно веревка валялись в уродливом кровавом пятне. Девятифунтовка осела на своем лафете. Один человек потерял половину головы, другого распотрошило ядром, которое утратило ускорение и упало у правого трапа.

— Драйте палубу! — закричал Сэлтонстолл. — Живее! — Лейтенант крикнул матросам принести ведра, но прежде чем они смогли смыть растекшуюся кровь с выскобленных досок, коммодор снова закричал. — Отставить!

Мистер Фенвик, первый лейтенант, уставился на Сэлтонстолла. Коммодор славился тем, что поддерживал корабль в необыкновенной чистоте, а теперь отменил приказ драить палубу?
— Сэр? — неуверенно окликнул Фенвик.

— Оставьте это, — настаивал Сэлтонстолл. Он слегка улыбнулся. Одна идея пришла ему в голову, и она ему понравилась. — Выбросьте эту требуху за борт, — он указал на раздавленные кишки, — но кровь не вытирайте.

Двенадцатифунтовое ядро ударило по грот-мачте с такой силой, что паруса большого грот-марселя задрожали. Сэлтонстолл наблюдал за мачтой, гадая, упадет ли она, но большое мачтовое дерево устояло.
— Позовите плотника, мистер Конингсби, — приказал он.

— Есть, сэр, — ответил мичман Фаннинг, смирившийся с тем, что его называют Конингсби.

— Мне нужно донесение о состоянии грот-мачты. Не стойте там! Пошевеливайтесь!

Фаннинг побежал к сходному трапу, чтобы найти корабельного плотника, который, как он подозревал, находился где-то впереди и осматривал ущерб, нанесенный носовой части «Уоррена», куда попала большая часть вражеских выстрелов. Девятифунтовое ядро перебило ванты шпринтова, и он волочился по воде, но к счастью сам парус не зацепился за него и не стал «Уоррену» дополнительной помехой.
Утлегарь срезало начисто и остатки бушприта висели только на одном ванте, тем не менее пушечные ядра достигали цели. Лейтенант Фенвик заставил шесть человек поправлять шпринтов, и один из них внезапно обернулся с удивлённым лицом, на месте его левой руки оказалась культя, из которой хлынула кровь.

Ветер от ядра швырнул Фенвика и забрызгал его кровью.
— Наложи жгут, — приказал он, удивляясь, что голос звучит так спокойно, но раненый, не успев получить помощи, упал в воду, и ещё одно шестифунтовое ядро откололо от планшира длинные, острые щепки, разлетевшиеся по палубе. Корабль снова вздрогнул, и по швам между досками палубы засочилась кровь.

Удар обрушился на ватерлинию, забрызгав полубак холодной морской водой, и затем Фенвик осознал, что «Уоррен» поворачивается, поворачивается к правому борту медленно и неуклюже, чтобы орудия левого борта могли быть направлены ​​на врага. Морские пехотинцы приветствовали фрегат с Дайс-Хэд, но это слабо утешало, так как еще два ядра попали в корпус. Работала одна из больших помп, команда налегала на длинные рычаги, и вода ритмично лилась через борт «Уоррена». Где-то стонал человек, но Фенвик его не видел.
— Выбросьте это за борт, — рявкнул он, указывая на отрубленную руку.

Фрегат поворачивался со смертельной медлительностью, но наконец носовая часть смотрела на южную сторону гавани и его мощные орудия смогли дать ответ британскому обстрелу. Коммодор приказал, чтобы большие пушки фрегата открыли огонь, как только после медленного поворота батарея Полумесяца оказалась на траверзе его борта. Вселенная потонула в шуме этих пушек. Дым доходил до свернутого грот-рея. Орудия отскочили, лафеты на мгновение оторвались от палубы, пока казенные канаты не натянулись. Вода шипела, превращаясь в пар, когда артиллеристы прочищали стволы.

Двенадцатифунтовое ядро ударило по палубе полуюта, чудесным образом повредив лишь ведро, которое разлетелось на тысячу кусочков.
— Залп, как будете готовы! — крикнул Сэлтонстолл, это означало, что его артиллеристы должны стрелять, как только корабль достаточно развернется, чтобы навести орудия на вражеские шлюпы. Артиллеристам настолько мешал орудийный дым, что они едва видели врага, которого, в свою очередь, обволакивал собственный, постоянно обновляющийся пороховой дым, разрываемый вспышками пламени, несущего к фрегату новые ядра.

— Плотник говорит, что он посмотрит на грот-мачту, как только сможет, сэр! — мичману Фаннингу пришлось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот стрельбы.

— Как только сможет? — сердито повторил Сэлтонстолл.

— В носовой части пробоина, сэр, он говорит, что заделывает ее.

Сэлтонстол хмыкнул, и шестифунтовое ядро с «Олбани» ударило Фаннинга в пах, он закричал и упал. Кость выделялась белизной в изуродованных ошметках его бедра. Мичман уставился на Сэлтонстолла, оскалив зубы и вопя, и его липкая кровь заливала штурвал корабля.
— Мамочки, — скулил Фаннинг, — мамочки!

— О, ради бога, — пробормотал Сэлтонстолл.

— Вы двое! — позвал рулевой двух членов экипажа, скрючившихся у поручней левого борта. — Отнесите парня вниз.

— Мамочки, — плакал Фаннинг. — Мамочки. — Он протянул руку и схватился за штурвал. — О, мамочки!

— Огонь! — крикнул Сэлтонстолл команде артиллеристов, не потому что им нужен был приказ, а потому что не хотел слушать жалкий плач парня, который, к счастью, внезапно прекратился

— Он умер, — сообщил один из членов экипажа, — бедный сукин сын.

— Следи за своим языком! — прорычал Сэлтонстолл, — и убери мистера Конингсби.

— Заберите его, - рулевой указал на Фаннинга, понимая, что матросов смутил приказ коммодора, нагнулся и разжал руки парня, мертвой хваткой уцепившиеся за штурвал.

Теперь орудия «Уоррена» стреляли по вражеским шлюпам, но экипаж фрегата был неопытным. Мало кто был профессиональным моряком, большинство мобилизовали с причалов Бостона, и они обслуживали орудия гораздо медленнее, чем британцы. Огонь фрегата наносил больший урон, поскольку его орудия были тяжелее, но на каждый выстрел «Уоррен» получал шесть. Еще одно ядро попало в бушприт, почти раздробив его на два длинных обломка, затем дведцатифунтовка снова ударила по мачте, и длинный рангоут опасно пошатнулся, но его удержали ванты. — Сверните грот-марсель!

Сэлтонстол вызвал второго лейтенанта. Нужно было разгрузить поврежденную мачту, иначе она упадет за борт, и фрегат превратится в плавучую развалину под обстрелом британских орудий. Коммодор увидел на горизонте облако дыма из форта и заметил, что на фор-брамселе появилась прореха.
— Мистер Фенвик, убрать фок-паруса! — прокричал Сэлтонстол в рупор. Если не убрать кливер и стаксель, поврежденный бушприт переломится пополам. Ядро с батареи Полумесяца сильно ударило по корпусу, сотрясая снасти.

Два капера не последовали за «Уорреном» в гавань, а стояли перед входом и стреляли за фрегат в отдаленные шлюпы. Таким образом, «Уоррен» принимал на себя почти все британские пушечные выстрелы, и Сэлтонстолл знал: он не может просто стоять на месте, пока его разносят в щепки.
— Мистер Фенвик! Спустить два баркаса! Отбуксировать корабль!

— Есть, сэр!

— Мы загрузили работой вражеских морских пехотинцев, — пробормотал Сэлтонстолл. Была договоренность, что его корабли будут угрожать британской линии и таким образом держать королевских морских пехотинцев подальше от форта, и он предположил, что генерал Ловелл прямо сейчас атакует. Всё должно закончиться к полудню, посчитал он, и нет смысла брать на себя больше жертв, поэтому он отступит. Нужно развернуть фрегат в узком пространстве, и из-за сильного ветра он заставил людей буксировать «Уоррен».

Британские пушечные ядра окатывали водой задыхающихся гребцов, но ни один из выстрелов не достиг баркасов, которым, наконец, удалось повернуть «Уоррен» на запад. Сэлтонстолл не осмелился поставить кливер, бом-кливер или стаксель, потому что даже такой небольшой ветер оказал бы достаточное давление на эти паруса, разламывая поврежденный бушприт на части, и поэтому коммодор положился на баркасы для буксировки фрегата в безопасное место. Гребцы налегли на вёсла и под постоянным обстрелом британских орудий «Уоррен» медленно возвращался в более широкий залив.

Сэлтонстолл услышал радостные крики на трех британских шлюпах и усмехнулся. Глупцы посчитали, что они победили его мощный фрегат, но он вообще не планировал вступать с ними в бой, просто хотел удержать их морскую пехоту на борту, пока Ловелл нападает на форт. Последнее ядро плюхнулось в воду, обрызгав шканцы, затем «Уоррен» отбуксировали на север под прикрытие Дайс-Хэд, за пределы поля зрения нахального врага. Отдали баковые якори, гребцы в баркасах отдыхали, а орудия закрепили. Пришло время заняться ремонтом повреждений.

Пелег Уодсворт присел напротив захваченного горца, который сидел, привалившись спиной к буковому дереву с отметинами от пуль. Пленного нашли в густых зарослях кустарника. Возможно, он надеялся пробраться обратно в форт Георга, но сбежать оказалось трудно - его ранило мушкетной пулей в икру. Пуля изуродовала плоть, но не попала в кость, и доктор из ополчения округа Линкольн считал, что этот человек выживет, если не начнется гангрена.
— Нужно держать рану перевязанной, — сказал Уодсворт, — и сохранять повязку влажной. Вы это понимаете?

Человек кивнул. Высокий парень лет восемнадцати-девятнадцати, с иссиня-черными волосами, бледной кожей, тёмными глазами и выражением недоумения на лице, как будто он не понимал, что с ним сотворила судьба. Он продолжал переводить взгляд с Уодсворта на Джеймса Флетчера, затем снова на Уодсворта. Он лишился своего красного мундира, на нем оставались лишь рубашка и килт.
— Откуда ты, солдат? — спросил Уодсворт.

Юноша ответил, но его акцент был настолько сильным, что даже когда он повторил имя, Уодсворт не понял.
— О тебе позаботятся должным образом, — сказал Уодсворт. — Придет время, и ты отправишься в Бостон. — Юноша снова заговорил, хотя сказанное им было невозможно понять. — Когда война закончится, — медленно произнёс Уодсворт, словно его собеседник не говорил по-английски. Он предполагал, что шотландец говорил, но не был в этом уверен.
— Когда война закончится, ты вернешься домой. Если, конечно, не решишь остаться здесь. Америка с радостью принимает хороших людей.

Джеймс Флетчер предложил пленному флягу с водой, которую тот взял и с жадностью выпил. На его губах остались пятна пороха, когда во время боя он зубами разрывал патроны, а от пороха во рту становится сухо как в пустыне. Шотландец вернул флягу и задал вопрос, который ни Флетчер, ни Уодсворт не смогли ни понять, ни дать ответ.
— Ты можешь стоять? — спросил Уодсворт.

Вместо ответа пленный встал и поморщился, наступив на поврежденную левую ногу.
— Помогите ему спуститься на берег, — приказал Уодсворт Флетчеру, — затем снова найдите меня здесь.

Наступил полдень. Дым поднимался по всему утесу, где люди разводили костры, чтобы заварить чай. Британская пушка все ещё стреляла из форта, но скорость стрельбы заметно снизилась. Уодсворт прикинул, что между между выстрелами проходило не менее десяти минут, и они не наносили никакого ущерба. Повстанцы оставались под прикрытием леса, а значит, врагу не на что было нацеливаться, огонь служил просто знаком неповиновения.

Уодсворт пошел на юг, туда, где морские пехотинцы удерживали Дайс-Хэд. Стрельба в гавани стихла, и клубы дыма медленно плыли над искрившейся под солнцем водой. «Уоррен», с оцарапанным вражеским ядром носом, искал укрытие к западу от утеса, где три захваченных британских пушки под охраной лейтенанта Уильяма Денниса теперь были нацелены на форт .

Деннис улыбнулся, когда появился его старый школьный учитель.
— Рад видеть вас невредимым, сэр, — приветствовал он Уодсворта.

— Я вас тоже, лейтенант. Думаете использовать эту пушку?

— Хотелось бы, — ответил Деннис, и показал на яму со следами пожара. — Они взорвали свой склад боеприпасов, сэр. Им следовало бы заклепать пушки, но они этого не сделали. Поэтому мы послали за зарядными картузами.

— Сожалею о капитане Уэлче, — произнес Уодсворт.

— В это почти невозможно поверить, — задумчиво ответил Деннис.

— Я не очень хорошо его знал. Почти совсем не знал! Но он внушал доверие.

— Мы считали его неуязвимым, — Деннис сделал неуверенный жест в сторону запада. — Мы хотим похоронить его здесь, сэр, где он вел бой.

Уодсворт посмотрел в ту сторону, куда указал Деннис, увидел тело, обернутое двумя одеялами, и понял, что это, должно быть, труп Уэлча. — Место кажется подходящим, — сказал он.

— Когда мы захватим форт, сэр, — произнес Деннис, — его нужно назвать фортом Уэлча.

— Есть подозрение, — сухо ответил Уодсворт, — что нам придется назвать его фортом Ловелла.

Деннис улыбнулся тону Уодсворта и полез в карман своего мундира. — Книга, которую я собирался вручить вам, сэр, — сказал он, протягивая том Чезаре Беккариа.

Уодсворт хотел выразить свою благодарность, но увидел порванную обложку и беспорядочно смешавшиеся страницы. — Господи! — воскликнул он. — Пуля?
Книга была непригодна для чтения, всего лишь рваная бумага.

— Я не успел дочитать, — ответил Деннис с сожалением, пытаясь разделить страницы.

— Пуля?

— Да сэр. Но она не настигла меня, что я считаю хорошим предзнаменованием.

— Я надеюсь.

— Я найду вам другой экземпляр, — пообещал Деннис, затем окликнул худощавого морпеха с узким лицом и резкими чертами, стоявшего неподалеку. — Сержант Сайкс! Не вы ли говорили, что мои книги годятся только для разжигания костров?

— Правда, сэр,— ответил Сайкс, — говорил.

— Вот! — Деннис бросил испорченную книгу сержанту. — Разжигайте!

Сайкс усмехнулся.
— Наилучшее применение для книги, лейтенант, — произнес он, потом посмотрел на Пелега Уодсворта. — Мы собираемся атаковать форт, генерал?

— Уверен в этом, — сказал Уодсворт. Он призывал Ловелла нанести удар в конце дня, когда заходящее солнце будет светить в глаза защитникам форта, но пока Ловелл не согласился. Прежде чем начать штурм, он хотел быть уверенным в том, что американские позиции защищены от любой контратаки британцев, и поэтому приказал повстанческим силам копать траншеи и возводить земляные стены на опушке леса. Морские пехотинцы проигнорировали приказ. — Разве вы не должны копать здесь траншею? — спросил Уодсворт.

— Боже правый, сэр, — сказал Деннис, — нам не нужна траншея. Мы здесь, чтобы атаковать их!

Уодсворт полностью разделял это мнение, но едва ли мог выразить свое согласие, не показавшись нелояльным Ловеллу. Вместо этого генерал одолжил у Денниса подзорную трубу и взглянул на маленькую британскую батарею, которая теперь была ближайшим вражеским постом. Он не мог полностью рассмотреть полускрытые кукурузным полем позиции, но увидел достаточно. Укрепления представляли из себя полукруг на небольшом расстоянии вверх по склону от гавани, на полпути между морскими пехотинцами и фортом. Орудие батареи было направлено на юго-запад, ко входу в гавань, но Уодсворт предположил, что его можно легко повернуть на запад и таким образом обрушиться на любую пехоту, атакующую с Дайс-Хэд.
— Вы думаете, что эти пушки — угроза, сэр? — спросил Деннис, заметив, куда смотрит Уодсворт.

— Вполне вероятно.

— Мы можем подобраться ближе, — уверенно заявил Деннис. — Они не увидят нас в кукурузе. Пятьдесят человек могли бы легко взять эту батарею.

— Нам не нужно её захватывать, — Уодсворт настроил трубу, чтобы изучить форт. Стены были настолько низкими, что красные мундиры были видны за ними выше талии, но прямо у него на глазах солдаты подняли огромное бревно, чтобы усилить вал. Затем обзор затуманила белизна, генерал опустил подзорную трубу и увидел, что выстрелила пушка, только этот пушечный дым поднимался в центре западной стены форта, в то время как до этого он несся с бастионов по обеим концам стены. — Это новая пушка?

— Должно быть, — ответил Деннис.

Уодсворт не относился к любителям крепкого словца, но сейчас испытывал желание выругаться. Ловелл укреплял высоты, а англичане, используя драгоценное время, поднимали стену форта и ставили на эти крепостные валы всё больше пушек, и каждый прошедший час затруднял атаку.
— Надеюсь, что вы со своими морскими пехотинцами останетесь здесь и присоединитесь к атаке, - сказал Уодсворт Деннису.

— Я тоже надеюсь, сэр, но решать коммодору.

— Полагаю, что так.

— Он прошел чуть дальше входа в гавань, — сказал Деннис, — полчаса обстреливал противника, а затем отошел. - В его голосе звучало разочарование, как будто он ожидал большего от флагмана повстанцев. Он посмотрел на британские корабли, которые только что опять начали стрелять по батарее на Кросс-Айленде. — Нам здесь нужны тяжелые орудия, — сказал он.

— Если мы возьмем форт, — сказал Уодсворт и пожалел, что не сказал «когда», — нам больше не понадобятся батареи.

Потому что, как только американцы захватят форт, три британских шлюпа будут обречены. И что там за форт — жалкий шрам на земле, даже наполовину не построен. Но Соломон Ловелл после своего триумфа на утесе решил копать оборонительные сооружения, а не нападать. Уодсворт вернул подзорную трубу Деннису и пошел на север, чтобы найти Ловелла. «Они должны атаковать, — думал он, — они должны атаковать».

Но атаки не было. Прошел долгий летний день, повстанцы занимались земляными работами, а британские орудия обстреливали лес, и генерал Ловелл приказал расчистить место на вершине утеса для своей штаб-квартиры. Подполковник Ревир, опрятный, в чистой рубашке, обнаружил более легкий маршрут от берега, огибавший северную оконечность утеса, и его артиллеристы рубили деревья, прокладывая путь. К вечеру они втащили на вершину четыре пушки, но устанавливать орудия было слишком поздно, и поэтому их оставили под деревьями. Солдатам, которые, не имея палаток, спали под открытым небом, докучали комары. Некоторые люди сделали примитивные укрытия из веток.

Наступила ночь. Последний за день выстрел британской пушки осветил очищенный хребет дымчато-красной вспышкой и зубчатые пни отбросили длинные темные тени. Пушечный дым унесло ветром на северо-восток, а затем на Маябигвадьюсе наступила тревожная тишина.

— Завтра, — сказал генерал Ловелл. сидевший у огня в своем недавно расчищенном штабе, — мы предпримем грандиозную атаку.

— Хорошо, — твердо ответил Уодсворт.

— Это говядина? — спросил Ловелл, орудуя ложкой в оловянном блюде.

— Солёная свинина, сэр, — ответил Филмер, слуга генерала.

— Очень вкусная, — слегка неуверенно сказал Ловелл, — попробуете немного, Уодсворт?

— Морские пехотинцы любезно угостили меня британской говядиной, сэр.

— Как предусмотрительно со стороны наших врагов кормить нас, — развеселился Ловелл. Он наблюдал, как Уодсворт сбросил с себя мундир Континентальной армии, устроился у костра и достал иглу, нитку и оторванную пуговицу. — Разве у вас нет человека, который занимается такими вещами?

— Я рад заботиться о себе сам, сэр, — сказал Уодсворт. Он облизнул нитку и сумел вдеть ее в игольное ушко. — Полагаю, подполковник Ревир хорошо поработал, устроив новую дорогу на утес.

— Еще как! — воодушевленно ответил Ловелл. — Я хотел сказать ему об этом, но, кажется, в сумерках он вернулся на «Самуил».

Уодсворт начал пришивать пуговицу, и эта простая задача внезапно напомнила ему о жене, Элизабет. Он увидел, как она штопает носки вечером у камина, рабочую корзину на широкой каменной плите у очага, и внезапно соскучился по ней так сильно, что на глаза навернулись слезы. — Надеюсь, полковник Ревир доставит сюда гаубицы, — сказал он, надеясь, что никто не увидел блеска в его глазах. В отличие от пушек, гаубицы выпускали свои снаряды по высокой дуге, и артиллеристы могли безопасно стрелять над головами атакующих войск.

— У нас только одна гаубица, — предупредил майор Тодд.

— Она нам понадобится для завтрашней атаки, — сказал Уодсворт.

— Я уверен, что подполковник знает свое дело, — торопливо ответил Ловелл, — но не будет никакой атаки, пока я не получу гарантию от коммодора Сэлтонстолла, что наши доблестные корабли снова войдут в гавань.

Легкое дыхание ветра закружило дым вокруг лица Уодсворта. Он заморгал и сощурился, глядя на генерала сквозь танцующее пламя костра.
— Никакой атаки, сэр?

— Нет, если флот не атакует одновременно с нами, — ответил Ловелл.

— А нам это нужно, сэр? — спросил Уодсворт. — Если мы нападем на суше, я не вижу, как вражеские корабли могли бы помешать нам. Никак, если мы будем держать наши войска подальше от южного склона и вдали от их бортовых орудий?

— Я хочу, чтобы британские морские пехотинцы оставались на борту своих кораблей, — твердо заявил Ловелл.

— Мне сказали, что «Уоррен» поврежден, — произнес Уодсворт. Он был потрясен тем, что Ловелл требует одновременной атаки. Нет никакой необходимости! Повстанцам нужно было лишь ударить на суше, и форт обязательно падет, с британскими морскими пехотинцами или без них.

— У нас много кораблей, — отмахнулся Ловелл. — И я хочу, чтобы наши корабли и люди, наши солдаты и моряки рука об руку и неотвратимо продвигались вперед к своим лаврам. — Он улыбнулся. — Я уверен, что коммодор обяжет нас.

Завтра.

Четверг принёс ясное небо и лёгкий южный ветер, и залив покрылся рябью. Баркас доставил капитанов всех военных кораблей к «Уоррену», где коммодор Сэлтонстолл встретил их с непривычной театральной вежливостью. Он приказал, чтобы все приглашённые капитаны поднялись на борт «Уоррена» по правому трапу, потому что этот вход позволял им хорошо видеть испачканную кровью палубу и поврежденное пушкой основание грот-мачты. Он хотел, чтобы гости представили, какой урон может нанести противник их собственным кораблям, ни один из которых не был таким большим и мощным, как «Уоррен».

Как только они осмотрели повреждения, их отвели в каюту Сэлтонстолла, где на длинном столе стояли стаканы и бутылки рома. Коммодор пригласил капитанов сесть. Его откровенно забавлял дискомфорт, который многие из гостей ощущали в непривычно элегантной обстановке. Стол из полированного клена ночью освещался спермацетовыми свечами, которые сейчас стояли незажженными в затейливых серебряных подсвечниках. Два окна были разбиты британским выстрелом, и Сэлтонстолл намеренно оставил разбитые стекла и расколотые рамы в качестве напоминания капитанам о том, что могут пострадать их собственные корабли, если они настоят на атаке.
— Мы должны поздравить армию, — начал Сэлтонстолл военный совет, — со вчерашним успехом в вытеснении противника с высоты, хотя я глубоко сожалею, что при этом мы потеряли капитана Уэлча.

Несколько человек выразили сочувствие, но большинство наблюдало за Сэлтонстоллом с осторожностью. Его знали как надменного, холодного человека, человека, которому они отправили письмо, упрекающее за то, что он не повел атаку на корабли Моуэта, но сейчас он выглядел приветливо.
— Угощайтесь ромом, — сказал он, небрежно махнув на тёмные бутылки, — от наших врагов. Его забрали у торговца из Нантакета.

— Никогда не откажусь от глотка рома, — Натаниэль Вест c «Чёрного принца» налил себе полный стакан. — Ваше здоровье, коммодор.

— Я ценю ваши чувства, — сказал Сэлтонстолл, — так же, как был бы признателен за ваш совет. — Он обвёл рукой вокруг стола, показывая, что ему важно мнение каждого. — Наша армия, — продолжал он, — теперь господствует над фортом и может атаковать, когда и как пожелает. Как только форт падет, а он должен пасть, положение врага в гавани станет безвыходным. Их корабли должны либо выйти на наши пушки, либо сдаться.

— Или потопить сами себя, — сказал Джеймс Джонстон с «Паллады».

— Или потопить сами себя, — согласился Сэлтонстолл. — Я знаю, существует мнение, что мы должны лишить их этого выбора, войти в гавань и напасть на врага. Целесообразность этого действия я и хочу обсудить. — Он сделал паузу, и в каюте воцарилась неловкая тишина, каждый вспомнил письмо, которое они совместно подписали. В этом письме Сэлтонстолла упрекали за то, что он не вошёл в гавань и не вступил в бой с тремя шлюпами, что, несомненно, привело бы к победе Америки.

Сэлтонстолл позволил их смущению потянуться некоторое время, затем улыбнулся.
— Разрешите обрисовать вам обстоятельства, господа. Три вооружённых вражеских корабля выстроены в линию напротив входа в гавань, соответственно любой входящий в гавань корабль попадет под их огонь. Кроме того, у противника есть большая батарея в форте и вторая батарея на склоне под фортом. Совместно эти орудия могут свободно стрелять по любым атакующим кораблям. Мне нет нужды стоит говорить вам, что ведущие корабли получат значительные повреждения и понесут тяжёлые потери от вражеского обстрела.

— Как случилось вчера с вами, сэр, — преданно вставил капитан Филип Браун с брига «Упорный».

— Как вчера, — согласился Сэлтонстолл.

— Но враг тоже понесёт потери, — заметил Джон Кэткарт со «Смерти тиранам».

— Непременно, — согласился Сэлтонстолл, — но разве нас не заверили, что враг обречён в любом случае? Наша пехота готова атаковать форт, а когда форт сдастся, сдадутся и корабли. С другой стороны, — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть, что он собирался сказать, — поражение кораблей никоим образом не заставит сдаться форт. Я понятно излагаю? Захватите форт, и корабли обречены. Захватите корабли, и форт выживет. Наше задача здесь - выдавить британские войска, для чего необходимо взять форт. Вражеские корабли, господа, так же зависят от форта, как и британские красные мундиры.

Никто из сидевших за столом не был трусом, но половина из них занималась бизнесом — каперством. Девять капитанов либо полностью владели кораблём, которым командовали, либо обладали значительной долей в праве собственности, а капер не получал прибыли, сражаясь с вражескими военными кораблями. Каперы преследовали легковооруженные торговые суда. Потерять капер значило потерять капиталовложения, и капитаны, взвесив шансы на большие потери и серьезный ущерб своим кораблям, начали понимать мудрость предложения Сэлтонстолла. Все они видели окровавленную палубу и расколотую мачту «Уоррена» и боялись увидеть худшее на своих драгоценных кораблях. Так почему бы не позволить армии захватить форт? Он уже практически захвачен, и коммодор был совершенно прав, говоря, что британские корабли будут вынуждены сдаться после падения форта.

Лейтенант Джордж Литтл из Массачусетского флота был настроен более воинственно.
- Дело не в форте, - настаивал он, - а в том, чтобы убить ублюдков и захватить их корабли.

— Корабли и будут нашими, — возразил Сэлтонстолл, чудесным образом сохраняя самообладание, — как только форт падёт.

— Непременно падет, — сказал Филипп Браун,

— Непременно, — согласился Сэлтонстолл. Он заставил себя взглянуть в злые глаза Литтла. — Допустим, двадцать ваших людей погибнут в результате нападения на корабли, и после битвы форт выстоит. Тогда ради чего умерли ваши люди?

— Мы пришли сюда убивать врага, — стоял на своем Литл.

— Мы пришли сюда победить врага, — поправил его Сэлтонстолл, и в каюте согласно зашептались. Коммодор почувствовал настроение и взял лист из книги генерала Ловелла. — Вы все выразили свои чувства ко мне в письме, — сказал он, — и я ценю рвение, отражённое в нем, но я бы смиренно предположил, — он сделал паузу, удивив даже самого себя использованием слова «смиренно», — что письмо было отправлено без полного понимания тактических обстоятельств, с которыми мы сталкиваемся. Итак, позвольте мне внести предложение на голосование. Учитывая позиции противника, не будет ли более разумным позволить армии закрепить свой успех, не рискуя нашими кораблями в атаке, не имеющей отношения к заявленной цели экспедиции?

Собравшиеся капитаны колебались, но один за другим владельцы каперов проголосовали против любой атаки через вход в гавань, и как только эти люди проявили инициативу, остальные последовали за ними, за исключением Джорджа Литла, который не голосовал ни за, ни против, а просто хмурился.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Сэлтонстолл, скрывая своё удовлетворение. Этим людям хватило дерзости написать ему письмо, намекавшее на трусость, но, столкнувшись с фактическим положением дел, они проголосовали против тех самых чувств, которые выражало их письмо. Коммодор презирал их. — Я сообщу генералу Ловеллу о решении совета, — сказал Сэлтонстолл.

Итак, военные корабли не станут атаковать.

А генерал Ловелл занимался земляными работами в лесу, чтобы отразить атаку британцев.

А генерал Маклин укреплял форт.

Капитана Уэлча похоронили недалеко от того места на Дайс-Хэд, где он погиб. Морские пехотинцы вырыли могилу. Они уже похоронили шесть своих однополчан ниже по склону, где почву было легче копать. Сначала они положили Уэлча в эту общую могилу, но до того, как ее забросали землей, сержант приказал забрать тело капитана.
— Он взял высоту, — сказал сержант, — и должен держать её вечно.

На скалистом мысу выкопали новую могилу. Пелег Уодсворт пришел посмотреть, как тело опускают в яму, и с ним был преподобный Мюррей, который произнёс несколько скорбных слов в сером рассветном свете. На покрытом одеялом теле лежали абордажная сабля и пистолет.
— Так он сможет убивать ублюдков в красных мундирах в аду, — объяснил сержант Сайкс. Преподобный Мюррей храбро улыбнулся, а Уодсворт кивнул в знак одобрения. Могилу капитана завалили камнями, чтобы животные-падальщики не смогли его выкопать из захваченной им земли.

Когда короткая церемония закончилась, Уодсворт подошел к краю леса и посмотрел на форт. К нему присоединился лейтенант Деннис.
— Стена сегодня выше, — сказал Деннис.

— Верно.

— Но мы можем перебраться через неё, — твёрдо сказал Деннис.

Уодсворт воспользовался небольшой подзорной трубой, чтобы проверить ход британских работ. Красные мундиры углубляли западный ров, обращённый к позициям американцев, и использовали извлечённый грунт для усиления стены, но дальняя часть, восточный вал, все еще оставалась не более чем царапиной в грязи.
— Если бы нам оказаться позади них... — задумчиво произнёс генерал.

— О, мы можем! — сказал Деннис.

— Вы так считаете?

Ответ лейтенанта морской пехоты утонул в грохоте пушечных выстрелов. Британская батарея, построенная в форме полукруга на пологом склоне гавани, открыла огонь в сторону Кросс-Айленда. Стоило звукам выстрелов затихнуть, как начали стрельбу три вражеских шлюпа.
— Коммодор атакует? — спросил Уодсворт.

Деннис и Уодсворт подошли к южному гребню и увидели, что два капера ведут огонь через вход в гавань, хотя ни один из кораблей и не пытался пройти через узкий проход. Они вели огонь с большой дистанции, и три шлюпа отстреливались.
— Упражняются в стрельбе, — пренебрежительно сказал Деннис.

— Вы полагаете, мы сможем зайти форту в тыл? — спросил Уодсворт.

— Захватите эту батарею, сэр, — сказал Деннис, указывая на полукруг земли, защищавший британские пушки. — Как только это произойдёт, мы сможем пробраться вдоль берега гавани. Там много укрытий!
Маршрут вдоль берега гавани проходил мимо кукурузных полей, дровяных складов, домов и сараев, которые могли скрывать людей от пушек форта и бортовых орудий шлюпов.

— Юный Флетчер проведет нас, — сказал Уодсворт. Джеймс Флетчер забрал свой рыбацкий бот «Удача», и использовал его для транспортировки раненых в госпиталь, который повстанцы расположили на мысе Васаумкиг на дальнем берегу залива. — Но я по-прежнему считаю, что атака в лоб предпочтительнее, — добавил Уодсворт.

— Атаковать форт в лоб, сэр?

— Почему бы и нет? Атакуем их, прежде чем они сделают эту ближнюю стену еще выше. — Орудие выстрелило в северном направлении: грохот внезапный, близкий и громкий. Это была восемнадцатифунтовка Массачусетского артиллерийского полка, и она выстрелила от деревьев на возвышенности в красномундирников, занятых работой по наращиванию куртины. Звук стрельбы подбодрил Уодсворта. — Нам уже не нужно забираться к ним в тыл, — сказал он Деннису. — Пушки подполковника Ревира сравняют этот вал с землей!

— Значит, мы направим атаку вдоль хребта? — спросил Деннис.

— Это самый простой способ, — сказал Уодсворт, — а я считаю, что простота — это хорошо.

— Капитан Уэлч одобрил бы, сэр.

— И я буду рекомендовать его, — пообещал Уодсворт.

Они находились так близко, форт был не закончен, и им нужно было лишь атаковать.

— Я ненавижу Нью-Йорк, — сказал сэр Джордж Кольер. Он считал Нью-Йорк трущобами; отвратительным, переполненным, дурно воспитанным, зловонным, мерзким адом на земле. — Мы должны просто отдать его чертовым мятежникам, — прорычал он, — пусть ублюдки парятся здесь.

— Прошу, стойте спокойно, сэр Джордж, — сказал доктор.

— Разрази меня гром, да продолжай уже! Я думал, Лиссабон — это ад на земле, а это же чертов рай, по сравнению с этим мерзким проклятым городом.

— Вы позволите сделать надрез на вашем бедре? — спросил доктор.

— Даже Бристоль не так ужасен, — брюзжал сэр Джордж.

Адмирал сэр Джордж Кольер был маленьким, раздражительным и неприветливым человеком, командовавшим британским флотом у побережья Америки. Он был болен, вот почему находился на берегу в Нью-Йорке, и доктор пытался снять жар кровопусканием. Он использовал один из новейших и лучших образцов медицинского оборудования из Лондона, скарификатор, который он теперь взвел, чтобы двадцать четыре заточенных стальных лезвия плавно исчезли в своём блестящем корпусе.
— Вы готовы, сэр Джордж?

— Хватит болтать! Просто сделай это!

— Будет немного неприятно, сэр Джордж, — сказал доктор, скрывая свое удовольствие от этой мысли, затем прижал металлическую коробку к тощему бедру пациента и привел прибор в действие. Подпружиненные лезвия выпрыгнули из своих прорезей, рассекли кожу сэра Джорджа и вызвали поток крови, который доктор остановил корпией.
— Я хотел бы видеть больше крови, сэр Джордж, — сказал доктор.

— Не будь таким проклятым тупицей! Ты меня насухо выкачал.

— Вы должны завернуться во фланель, сэр Джордж.

— На этой чертовой жаре? — Лисье лицо сэра Джорджа блестело от пота. Зима в Нью-Йорке была ужасно холодной, лето походило на душный ад, а во все остальные месяцы было просто невыносимо. На стене квартиры адмирала, рядом с гравюрой его дома в Англии, висела в рамке афиша лондонского театра Друри Лейн, содержание которой гласило: «Селима и Азор, музыкальное наслаждение в пяти актах, написанное сэром Джорджем Кольером». «Лондон, — думал он, — вот это настоящий город! Приличный театр, хорошо одетые шлюхи, прекрасные клубы и никакой проклятой влажности». Владелец театра в Нью-Йорке решил порадовать сэра Джорджа и предложил поставить «Селиму и Азора» на своей сцене, но сэр Джордж запретил. Услышать, как его романсы загублены кошачьими воплями американцев? Сама мысль об этом вызывала у него отвращение.

— Войдите! — крикнул он в ответ на стук в дверь. Флотский лейтенант вошел в комнату. Вошедший вздрогнул от вида размазанной крови на обнаженном бедре сэра Джорджа, затем отвел глаза и почтительно остановился у порога.
— Ну же, Форестер? — прорычал сэр Джордж.

— С сожалением извещаю вас, сэр, что «Айрис» не будет готова к выходу в море, — сказал лейтенант Форестер.

— Ее медная обшивка?

— Так точно, сэр, — сказал Форестер с облегчением, что его плохую новость не встретили гневом.

— Жаль, — хмыкнул сэр Джордж. Корабль его величества «Айрис» был прекрасным 32-пушечным фрегатом, который сэр Джордж захватил двумя годами ранее. Тогда этот американский корабль назывался «Хэнкок»[25]. И хотя Королевский флот обычно сохранял названия захваченных военных кораблей, сэр Джордж скорее предпочёл бы, чтобы его прокляли и приговорили к вечному аду в Нью-Йорке, чем позволил бы британскому военному кораблю носить имя какого-то грязного мятежного предателя. И поэтому «Хэнкоку» дали имя великолепной лондонской актрисы.
— Ноги такие же длинные, как шпринт, [26] — задумчиво сказал сэр Джордж.

— Сэр? — переспросил лейтенант Форестер.

— Займитесь своими чертовыми делами!

— Есть, сэр.

— Медь, вы сказали?

— Как минимум, две недели работы, сэр.

Сэр Джордж хмыкнул.
- «Светлый»?

— Готов, сэр.

— «Вирджиния»?

— Полностью укомплектована и готова к плаванию, сэр.

— Напишите им обоим приказы, — сказал сэр Джордж. «Светлый» и «Вирджиния» также были 32-пушечными фрегатами, и «Светлый», к счастью, только что вернулся с реки Пенобскот, а это означало, что капитан Баркли знал эти воды. — «Грейхаунд»? «Камилла»? «Галатея»?

— «Грейхаунд» грузит продовольствие, сэр Джордж. Командам «Камиллы» и «Галатеи» требуется пополнение.

— Я хочу, чтобы все три корабля были готовы к выходу в море через два дня. Отправьте вербовочные команды.

— Слушаюсь, сэр. — «Грейхаунд» нес двадцать восемь орудий, а «Камилла» и «Галатея» были фрегатами с меньшим водоизмещением и несли всего по двадцать пушек каждый.

— «Оттер», — сказал сэр Джордж, — назначить посыльным судном. — «Оттер» был 14-пушечным бригом.

— Есть, сэр.

Сэр Джордж проследил, как доктор перевязывает его бедро.
— И «Осмотрительный», — сказал он, по-волчьи оскалившись.

— «Осмотрительный», сэр Джордж? — изумленно спросил Форестер.

— Вы слышали меня! Скажите капитану Эвансу, что корабль должен быть готов к выходу в море через два дня. И передайте ему, что он пойдет под моим флагом.

«Осмотрительный» был захваченным французским кораблем, а также подходящим военным кораблем для боя в линии баталии. Он нес шестьдесят четыре орудия, самое тяжелое из которых было тридцатидвухфунтовым, и у мятежников ничто не могло сравниться с «Осмотрительным», хоть он и был одним из самых маленьких линейных кораблей в Королевском флоте.

— Вы собираетесь в море, сэр Джордж? — обеспокоено спросил доктор.

— Да, иду в море.

— Но ваше здоровье!

— Ох, хватит трепаться, идиот. Как это может навредить мне? Даже Мертвое море здоровее, чем Нью-Йорк.

Сэр Джордж собирался выйти в море и взять семь кораблей во главе с огромным, с отвесными бортами линейным кораблём, способным разнести в щепки любой корабль мятежников одним бортовым залпом.

И флот отправится на восток. К реке Пенобскот и заливу Пенобскот, и Маябигвадьюсу.

Выдержки из приказов бригадного генерала Соломона Ловелла своим войскам, Пенобскот, 30 июля 1779 года: «Генерал сильно встревожен распущенным и небрежным поведением в лагере... Поскольку военные успехи по воле Божьей зависят главным образом от надлежащего подчинения, генерал ожидает, что каждый офицер и солдат, имеющий по меньшей мере искру чести, будет стремиться исполнять его приказы, и что подполковник Ревир и войска под его командованием в будущем разобьют лагерь вместе с армией на берегу, чтобы не только укрепить позиции, но и распоряжаться артиллерией».

Выдержки из письма генерала Джорджа Вашингтона в Совет Массачусетса. 3 августа 1779 г.: «Штаб-квартира, Вест-Пойнт. Я только что получил письмо от лорда Стерлинга, разместившегося на «Джерси», датированное вчерашним днём... судя по которому оказывается, что все военные корабли в Нью-Йорке вышли в море. Я посчитал своим долгом передать эти сведения, чтобы корабли, используемые в этой экспедиции на Пенобскот, были настороже, поскольку вполне вероятно, что те корабли могут направить против них и если они будут застигнуты врасплох, последствия могут быть плачевными. Имею честь, с величайшим почтением и уважением, джентльмены. Ваш покорный слуга Джордж Вашингтон».

Из показаний Джона Лимбернера мировому судье Джозефу Хибберту, 12 мая 1788 года: «Меня взяли в плен американцы при осаде Пенобскота и я находился в тюремном заключении. ...с нами очень жестоко ообращались за то, что присоединились к британским войскам, называли тори и беженцами, угрожали повесить, как только они захватят форт Георга».

Глава девятая

— Где, черт подери, Ревир? — спросил Ловелл. За два дня, прошедшие с тех пор, как он захватил высоты Маябигвадьюса, генерал задал этот вопрос раз десять, и с каждым разом его обычно спокойный голос становился все более раздраженным. — Он присутствовал хоть на одном военном совете?

— Он любит спать на борту «Самуила», — заметил Уильям Тодд.

— Спать? Сейчас белый день!
Это было преувеличением, потому что прошло всего несколько минут с момента, когда солнце ярко осветило восточный туман.

— Мне кажется, — осторожно сказал Тодд, — он считает, что апартаменты на «Самуиле» больше подходят для его отдыха.
Тодд протирал очки полой своего мундира, и его лицо казалось странно уязвимым без них.

— Мы здесь не для отдыха, — возразил Ловелл.

— Безусловно, не для отдыха, — согласился Тодд.

— А его люди?

— Они тоже ночуют на «Самуиле», сэр, — сказал Тодд, аккуратно надевая протёртые очки.

— Это не дело, — взорвался Ловелл, — так не пойдет!

— Действительно, генерал, — согласился майор Тодд, затем неуверенно помолчал. Туман делал верхушки деревьев неясными и мешал артиллеристам на Кросс-Айленде и на борту британских кораблей, так что подобие тишины окутало Маябигвадьюс. Среди деревьев вился дым от костров, на которых солдаты кипятили воду для чая. — Если вы разрешите, сэр, — осторожно произнёс Тодд, наблюдая, как Ловелл шагает взад-вперёд перед грубым укрытием из веток и дёрна, которое служило ему местом для сна, — я мог бы объявить об отсутствии подполковника Ревира в ежедневных приказах.

— Могли бы объявить? — резко спросил Ловелл. Он перестал шагать и повернулся к майору. — Объявить?

— Вы могли бы включить в ежедневные приказы требование, чтобы подполковник и его люди ночевали на берегу, — предложил Тодд. Он сомневался, что Ловелл согласится, потому что любой такой приказ воспримут во всей армии как публичный выговор.

— Очень хорошая идея, — сказал Ловелл, — отличная идея. Сделайте это. И напишите для меня письмо подполковнику!

Прежде чем Ловелл успел передумать, на поляну вышел Пелег Уодсворт. Холодный рассветный воздух заставил молодого генерала застегнуться на все пуговицы.
— Доброе утро! — весело приветствовал он Ловелла и Тодда.

— Мундир не по размеру, — с задумчивым весельем заметил майор Тодд.

— Он принадлежал моему отцу, майор. Он был крупным мужчиной.

— Вы знали, что Ревир ночует на своем корабле? — возмущенно спросил Ловелл.

— Знал, — ответил Уодсворт, — но я думал, что это вы ему разрешили, сэр.

— Ничего подобного. Мы здесь не на прогулке! Хотите чаю? - Ловелл махнул рукой на костер, где его слуга склонился над котлом. — Вода, кажется, закипела.

— Сначала я бы предпочел переговорить, сэр.

— Конечно, конечно. С глазу на глаз?

— Если позволите, сэр. — сказал Уодсворт, и два генерала прошли несколько шагов на запад, туда, где деревья редели, и откуда они могли смотреть на окутанные туманом воды залива Пенобскот. Мачты транспортных кораблей торчали над самым низким и густым слоем тумана, словно щепки из сугроба. — Что бы произошло, если мы все спали на борту наших кораблей, а? — все еще раздраженно спросил Ловелл.

— Я задавал этот вопрос подполковнику Ревиру, — сказал Уодсворт.

— Задавали?

— Вчера, сэр. Я сказал, что он должен перенести свои апартаменты на берег.

— И что он ответил?

«Разозлился», — подумал Уодсворт. Ревир ответил так, будто его оскорбили.
— Пушки не стреляют по ночам, — набросился он на Уодсворта, — так зачем им ночью артиллеристы? Я знаю, как командовать своим полком! — Уодсворт корил себя за то, что не довел этот вопрос до конца, но сейчас его беспокоило нечто большее. — Подполковник не согласен со мной, сэр, — бесстрастно сказал он, — но я хотел бы поговорить о другом.

— Да, конечно, о чем угодно. — Ловелл хмурился, глядя на стеньги. — Спит на борту своего корабля!

Уодсворт посмотрел на юг, туда, где туман теперь стелился широкой белой рекой между холмами, окаймлявшими реку Пенобскот.
— Если враг пришлет подкрепление, сэр, — начал он.

— Конечно, они поднимутся вверх по реке, — прервал Ловелл, проследив за взглядом Уодсворта.

— И обнаружат наш флот, сэр, — продолжил Уодсворт.

— Конечно, обнаружат, — сказал Ловелл так, будто это пустяки.

— Сэр, — настойчиво продолжал Уодсворт. — Если вражеские силы окажутся значительными, они будут среди нашего флота как волки в овчарне. Могу ли я предложить меры предосторожности?

— Меры предосторожности, — повторил Ловелл, будто слово было незнакомым.

— Позвольте мне провести разведку вверх по реке, сэр, — Уодсворт указал на север, где река Пенобскот впадала в более широкий залив. — Позвольте мне найти и укрепить место, куда мы сможем отступить, если придёт враг. Молодой Флетчер знает верховья реки. Он говорит, сэр, что река сужается и петляет между высокими берегами. При необходимости, сэр, мы сможем отвести флот вверх по реке и укрыться за утёсом. Орудия в излучине реки сдержат любое продвижение противника.

— Найти и укрепить? — переспросил Ловелл, скорее, чтобы просто выиграть время. Он повернулся и уставился в северный туман. — Вы хотите построить форт?

— Несомненно, я бы установил несколько орудий, сэр.

— В земляных укреплениях?

— Батареи нужно защитить. Враг обязательно высадит войска.

— Если он придет, — с сомнением сказал Ловелл.

— Благоразумно, сэр, готовиться к наименее желательному исходу.

Ловелл поморщился, затем по-отечески положил руку на плечо Уодсворта.
— Вы слишком волнуетесь, Уодсворт. Это правильно! Нам нужно учитывать все возможности, - он важно кивнул. — Но уверяю вас, мы захватим форт задолго до того, как появятся новые красные мундиры. — Он увидел, что Уодсворт собрался заговорить, и поспешно продолжил. — Вам потребуются люди, а мы не можем позволить себе отрядить людей для рытья форта, который нам никогда не понадобится! Как только коммодор согласится войти в гавань, нам потребуются все силы для атаки .

— Если он согласится, — сухо заметил Уодсворт.

— Конечно, согласится. Вы разве не видели? Враг снова отброшен! Это всего лишь вопрос времени!

— Отброшен? — переспросил Уодсворт.

— Дозорные так говорят, — ликовал Ловелл, — так они говорят. — Три корабля Моуэта, постоянно обстреливаемые пушками полковника Ревира на Кросс-Айленде, ночью отошли ещё дальше на восток. Теперь виднелись лишь стеньги, увешанные британскими флагами, и дозорные на Дайс-Хэд посчитали, что эти стеньги теперь почти в миле от входа в гавань. — Коммодору теперь не нужно пробиваться в гавань, — радостно сказал Ловелл, — потому что мы их отогнали. Клянусь богом! Почти вся гавань теперь наша!

— Но даже если коммодор не войдёт в гавань, сэр, — начал Уодсворт.

— О, я знаю! — перебил Ловелл. — Вы думаете, что мы сможем взять форт без помощи флота, но мы не сможем, Уодсворт, не сможем. — Ловелл повторил все свои старые аргументы, как британские корабли будут обстреливать атакующие войска и как британские морские пехотинцы укрепят гарнизон, и Уодсворт вежливо кивал, хотя ни во что из этого не верил. Он наблюдал за серьезным лицом Ловелла. Ныне это был выдающийся человек, землевладелец, член городского управления, церковный староста и законодатель. Но учитель в Уодсворте пытался представить Соломона Ловелла мальчиком, и у него перед глазами вставал образ большого неуклюжего парня, который искренне пытался быть полезным, но никогда не нарушал правила. Ловелл верил в то, что люди бригадного генерала Маклина превосходят его числом. — О, я понимаю, что вы не согласны, Уодсворт, — сказал Ловелл, — но вы, молодые люди, бываете упрямы. На самом деле, перед нами злобный и могущественный враг, и чтобы победить его, мы должны запрячь всех наших волов разом!

— Мы должны атаковать, сэр, — настаивал Уодсворт.

Ловелл невесело рассмеялся.
— То вы говорите мне готовиться к поражению, и тут же хотите, чтобы я атаковал!

— Одно другого не исключает, сэр.

Ловелл нахмурился, обдумывая слова Уодсворта, затем пренебрежительно покачал головой.
— Мы победим! — сказал он, а затем описал свою грандиозную идею: корабли коммодора величественно входят в гавань, их орудия сверкают, и в это же время вдоль всего хребта армия повстанцев наступает на форт, обстреливаемый флотской артиллерией. — Только представьте, — восторженно говорил он, — все наши военные корабли бомбардируют форт! Боже мой, да мы просто перемахнем через эти валы!

— Я бы предпочел атаковать завтра на рассвете, — сказал Уодсворт, — под прикрытием тумана. Мы можем подобраться к врагу в тумане, сэр, и застать врасплох.

— Коммодор не может двигаться в тумане, — отмахнулся Ловелл. — Это абсолютно невозможно!

Уодсворт посмотрел на восток. Туман как будто сгущался, виднелись стеньги только одного корабля, и это был именно корабль, поскольку у него было три стеньги, каждая из которых пересекалась реем брам-стеньги. Три креста. Уодсворт считал, что не имеет значения, атакует коммодор или нет, скорее, он думал, что это не важно, потому что у Ловелла хватало людей для атаки на форт вне зависимости от намерений коммодора. «Напоминает шахматы», — подумал Уодсворт и вдруг представил, как его жена улыбается, когда берет его ладью слоном.

Форт был королем, и Ловеллу требовалось передвинуть лишь одну фигуру, чтобы поставить мат, но генерал и Сэлтонстолл настаивали на более сложном плане. Они хотели, чтобы слоны и кони ходили зигзагами по всей доске, и Уодсворт знал, что никогда не сможет убедить их обоих пойти простым путем. «Так что, — подумал он, — пусть их запутанные ходы приведут к успеху, и поскорее, до того, как англичане добавят на доску новые фигуры».
— Согласился ли коммодор войти в гавань? — спросил он Ловелла.

— Пока еще нет, — неловко ответил Ловелл, — не вполне.

— Но вы полагаете, он согласится, сэр?

— Я убеждён, что согласится, — сказал Ловелл, — со временем он согласится.

Именно времени и не хватало повстанцам, во всяком случае, так полагал Уодсворт.
— Если мы контролируем вход в гавань, — начал он, и его снова прервал Ловелл.

— Это всё та мерзкая батарея на берегу, — сказал генерал, и Уодсворт понял, что он имел в виду полукруглое земляное укрепление, возведенное англичанами для защиты входа в гавань. Эта батарея теперь ближайшая вражеская позиция.

— То есть, если батарею захватят, сэр, — предположил Уодсворт, — то коммодор воспользуется данным преимуществом?

— Надеюсь на это.

— Так почему бы мне не разработать план по её захвату? — спросил Уодсворт.

Ловелл изумленно уставился на него, как будто молодой человек только что сотворил чудо.
— Вы это сделаете? — спросил безумно довольный генерал. — Да, разработайте! Тогда мы сможем наступать вместе. Солдаты и матросы, морские пехотинцы и ополченцы, все вместе! Как скоро вы сможете разработать такой план? К полудню, может быть?

— Уверен, я успею, сэр.

— Тогда я представлю ваш план на сегодняшнем дневном совете, — сказал Ловелл, — и призову всех присутствующих голосовать за него. Боже мой, если мы захватим эту батарею, то коммодор... — Ловелл не успел договорить, его прервал резкий треск мушкетных выстрелов. Звук усилился, ему ответили пушки. — Черт возьми, что там придумали эти разбойники? — жалобно спросил Ловелл и поспешил на восток, чтобы выяснить это. Уодсворт последовал за ним.

Утро взорвалось пушечным огнем.

— Нельзя давать врагу передышку, — призывал бригадный генерал Маклин. Шотландец весьма удивился, когда мятежники не напали на форт, и поразился еще больше, когда стало ясно, что генерал Ловелл строит укрепления на возвышенности. Маклин узнал имя своего противника от американского дезертира, который ночью прокрался по хребту и окликнул часовых с засеки. Маклин допросил его. Пытаясь быть полезным, американец выразил уверенность, что Ловелл доставил на полуостров две тысячи солдат.
— Может, даже больше, сэр, — сказал дезертир.

— Или меньше, — ответил Маклин.

— Да, сэр, — сказал несчастный, — но в Таунсенде казалось, что их достаточно много, сэр, - что никак не помогло.
Дезертиру было за сорок, он утверждал, что его призвали в ряды ополчения против воли и он не хотел воевать. — Я просто хочу домой, сэр, — жалобно сказал он.

— Как и все мы, — ответил Маклин и отправил перебежчика на работу в походную кухню госпиталя.

Орудия мятежников открыли огонь на следующий день после потери высоты. Скорострельность была невысокой, и многие ядра потратили впустую, но форт был крупной и близкой мишенью, и поэтому большие восемнадцатифунтовые ядра врезались в недавно построенный вал, разбрасывая грязь и щепки. Новое хранилище неоднократно подвергалось ударам, пока его двускатная крыша не была практически снесена. Но до сих пор ни один выстрел не смог поразить ни одну из пушек Маклина. Шесть установили на западной стене, и капитан Филдинг вел непрерывный огонь по дальним деревьям. Мятежники установили свои пушки не на краю леса, а в глубине, а затем прорубили коридоры, чтобы иметь возможность стрелять.
— Может, вы будете бить не слишком точно, — сказал Маклин Филдингу, — но заставите их поволноваться и скроете нас в дыму.

Просто беспокоить врага было недостаточно. Маклин понимал, что его нужно вывести из равновесия, и поэтому он приказал лейтенанту Каффре собрать сорок самых шустрых бойцов в диверсионный отряд. Каффре был разумным и толковым молодым человеком, ему понравились новые приказы. Он добавил к своему подразделению пару барабанщиков и четверых флейтистов, и отряд использовал туман и деревья на севере полуострова, чтобы подобраться к позициям противника.

Оказавшись там, маленький оркестр сыграл «Янки-дудл»[27], мелодию, которая почему-то раздражала мятежников. Диверсанты выкрикивали приказы воображаемым людям и стреляли по окопам повстанцев. И всякий раз, когда большая группа врагов приходила бросить вызов роте Каффре, он скрывался, чтобы снова где-нибудь появиться, дразнить и стрелять. Временно назначенный капитаном Каффре танцевал перед людьми Ловелла. Он провоцировал, он бросал вызов. Иногда он приходил ночью, нарушая сон мятежников. Людям Ловелла не давали ни отдыха, ни покоя, а постоянно донимали и тревожили.

— Позвольте мне пойти, сэр, — упрашивал Маклина лейтенант Мур.

— Еще успеете, Джон, еще успеете, — пообещал Маклин. Каффре находился на ничейной земле между обороняющимися и атакующими, и его люди только что дали залп, чтобы оживить утро. Флейты застрельщиков выдали насмешливую мелодию, которая всегда вызывала безудержную неприцельную стрельбу из-под деревьев, за которыми укрывались мятежники. Маклин пристально вглядывался в западную сторону, пытаясь обнаружить позицию Каффре среди тумана, медленно рассеивающегося вверху, и вместо этого увидел, как пушечные коридоры мятежников внезапно заволокло дымом, когда вражеские орудия начали свой ежедневный обстрел. Первые выстрелы не достигли цели и угодили в гребень, взметнув вверх столбы земли и щепок.

Стрельба мятежников доставляла неудобства, но не более того, и Маклин был благодарен за это. Если бы шотландец командовал осаждающими, он приказал бы своим артиллеристам бить в одну точку, и когда это место было бы полностью разрушено, немного сместить цель влево или вправо и систематически разрушать форт. Вместо этого вражеские артиллеристы стреляли куда попало, или просто целились в форт, а Маклин с легкостью устранял ущерб, нанесенный ядрами западной стенке и окружающим ее бастионам. Тем не менее, хоть стрельба оказалась не столь разрушительной, как он опасался, это подрывало уверенность его людей.

Часовым приходилось стоять на виду над валом, чтобы следить за врагом и в самый первый день в одного из них попало пушечное ядро повстанцев и превратило его голову в кровавое месиво. Затем ядро ударило по остаткам фронтона крыши хранилища и, облепленное окровавленными волосами, остановилось у бочки для дождевой воды. Других солдат в основном ранило камнями или щепками, выбитыми из вала пушечным ядром. Мятежники также использовали гаубицу, оружие, которого Маклин боялся больше, чем их самую большую пушку, но артиллеристы оказались неопытными, и снаряды гаубицы беспорядочно взрывались на вершине хребта.

— У меня для вас задание, лейтенант, — сказал Муру Маклин.

— Слушаю, сэр.

— Идёмте со мной, — Маклин пошёл к воротам форта, с каждым шагом втыкая свою терновую трость в землю. Он знал, что первый день, когда мятежники начали обстрел из пушек, заставит его людей нервничать и хотел развеять их страхи.
— Капитан Филдинг!

— Сэр? — откликнулся английский артиллерист.

— Прекратите свой огонь ненадолго!

— Будет исполнено, сэр.

Маклин вышел из форта, затем повел Мура на запад и на север, пока они не оказались примерно в двадцати шагах впереди рва форта Георга и на виду у повстанцев.
— Наша задача - просто стоять здесь, лейтенант, — объяснил Маклин.

Мур был удивлён.
— Стоять здесь, сэр?

— Показать людям, что им нечего бояться.

— А если нас убьют, сэр?

— Тогда им будет, чего бояться, — улыбнулся Маклин. — Это очень важная часть офицерских обязанностей, лейтенант.

— Умереть на глазах у всех, сэр?

— Подавать пример, — сказал Маклин. — Я хочу, чтобы наши люди увидели, что ни вы, ни я не боимся канонады. — Он повернулся и посмотрел на дальние деревья. — Почему, во имя господа, они не идут в наступление?

— Возможно, нам следует атаковать самим, сэр? — предположил Мур.

Маклин улыбнулся.
— Я думаю, мы могли бы сделать это, — медленно произнес он, — но с какой целью?

— Чтобы разбить их, сэр?

— Они делают это и без нашей помощи, лейтенант.

— Они скоро осознают это, не так ли, сэр?

— Да, осознают. И когда они поймут, насколько превосходят нас по численности, то попробуют массированно прорвать этот рубеж, — он повел тростью вдоль верхушки вала, — но мы установили несколько хороших орудий и вал стал выше, им придется признать, что мы намного более крепкий орешек. — Бригадный генерал был по-прежнему уверен, что мятежников не менее трех тысяч человек. Иначе зачем им понадобилось столько транспортных кораблей? — Но они должны сделать это быстро, лейтенант, потому что, как я смею надеяться, к нам идет подкрепление. — Он протянул Муру терновую трость. — Вы не подержите это? — спросил он, затем достал из кармана огниво и набитую табаком глиняную трубку. Мур, зная, что раненая правая рука генерала сделала Маклина неуклюжим, взял огниво и высек пламя из обугленного трута.

Маклин наклонился вперед, чтобы зажечь трубку, затем принял обратно огниво и трость. — Спасибо, Джон, — сказал он, удовлетворенно затянувшись. А в это время пушечное ядро взметнуло землю в пятнадцати шагах и, отскочив, пролетело над фортом. — И осмелюсь сказать, мы могли бы атаковать их, — продолжил Маклин начатую ранее цепь рассуждений, — но не вижу причин для этого. Сражение между деревьев слишком затруднительно, и как только они увидят, что нас мало, они скорее всего перегруппируются и контратакуют. Это может закончиться для нас очень прискорбно. Нет, сейчас лучше пусть умирают под пушками капитана Филдинга, а? И каждый минувший день, лейтенант, стоит тысячи человек для нас. Ров становится глубже, а стена выше. Видите? — Он повернулся, чтобы посмотреть, как вол тянет из деревни очередной дубовый ствол вверх по склону. Большой ствол пригодится для наращивания западного вала.

Маклин обернулся назад, когда очередное крещендо мушкетной стрельбы донеслось со стороны, где капитан Каффре, вне всякого сомнения, разворошил осиное гнездо.
— Пожалуйста, позвольте мне присоединиться к Каффре, сэр, — снова попросил Мур.

— Он знает, когда отступать, лейтенант, — строго сказал Маклин.

Мура этот мягкий выговор от генерала сильно задел.
— Простите, сэр.

— Нет-нет, вы усвоили урок. И вы показали, что у вас верные помыслы, признаю это. Работа солдата — сражаться, помоги ему бог, и вы сражались хорошо. Я позволю вам присоединиться к Каффре, но командовать будет он!

— Разумеется, сэр. И, сэр... — что бы Мур ни хотел сказать, оно осталось невысказанным, потому что внезапный удар отбросил его назад. Ощущение было, как будто его ударили кулаком в живот. Он отшатнулся на полшага и инстинктивно схватился рукой за место, куда угодил удар, но обнаружил, что он не ранен, и мундир его цел. Маклина также отбросило назад, удержался на ногах он только благодаря своей терновой трости, но и генерал остался невредим.
— Что... — начал Мур. Он осознавал, что в его ушах стоял невыносимый звон, но что его вызвало, он не понимал.

— Не двигайтесь, — сказал Маклин, — и приободртесь.

Мур натужно улыбнулся.
— Это было пушечное ядро?

— Разумеется, — ответил Маклин, — и оно пролетело между нами. — Он посмотрел в сторону форта, где заревел бык, в которого угодило ядро, свободно пролетевшее между двумя красномундирниками. Животное ревело и истекало кровью на тропинке в нескольких шагах от входа в форт Георга. Часовой выбежал из ворот, вскинул мушкет и всадил пулю ему между глаз. Бык дернулся и затих.
— Свежая говядина! — сказал Маклин.

— Господи боже, — произнес Мур.

— Вы были на волосок от смерти, мистер Мур, — сказал Маклин, — но я верю, что вы родились под счастливой звездой.

— Вы тоже, сэр.

— Теперь подождем еще четырех выстрелов, — сказал Маклин.

— Четырех, сэр?

— Они стреляют в нас четырьмя пушками, — сказал Маклин, — двумя восемнадцатифунтовыми, двенадцатифунтовой, — он сделал паузу, когда выстрелила пушка мятежников, — и гаубицей. — Выстрел прогремел высоко над головой, и ядро упало где-то далеко на востоке. — Итак, четвертый выстрел, Джон, почти наверняка будет от тех же самых джентльменов, которые едва не убили нас, и я хочу посмотреть, станут ли они снова в нас стрелять.

— Весьма естественное любопытство, сэр, — сказал Мур, рассмешив бригадного генерала.

Затем выстрелила гаубица, и ее снаряд приземлился неподалеку от форта, где и лежал, пуская струйки дыма от взрывателя, пока благополучно не разорвался. Двенадцатифунтовое ядро угодило в юго-западный бастион, а затем снова выстрелила восемнадцатифунтовка, которая едва не убила Маклина с Муром. Ядро ударило по засеке к северу от генерала, отскочило от рва, перелетело через укрепления и врезалось в ель возле дома доктора Калефа.
— Видите, — сказал Маклин, — они целятся не точно. Им не достает последовательности. Капитан Филдинг!

— Сэр?

— Вы можете снова заняться врагом! — крикнул Маклин и повел Мура обратно в форт.

Британские пушки открыли огонь. В течение всего дня противоборствующая артиллерия перестреливалась, капитан Каффре дразнил врага, крепостные валы форта Георга росли, а генерал Ловелл ждал коммодора Сэлтонстолла.

Пелег Уодсворт нуждался в морских пехотинцах, моряках и ополченцах для своей атаки на батарею Полумесяца. Он решил атаковать под покровом темноты сегодня же ночью. Повстанцы уже захватили британские батареи на Кросс-Айленде и на Дайс-Хэд, теперь они возьмут последнее из британских оборонительных сооружений, и как только это будет сделано, останется только форт.

— Вы не понимаете, что форт весьма грозен, — сказал Уодсворту коммодор Сэлтонстолл.

Уодсворт, пытаясь заручиться поддержкой морских пехотинцев, в тот же день отправился на «Уоррен», где обнаружил Сэлтонстолла за осмотром четырех железных обручей, которыми была стянута поврежденная грот-мачта фрегата. Коммодор приветствовал Уодсворта ворчанием, а затем пригласил его на шкафут.
— Полагаю, вам снова потребовались мои морские пехотинцы?

— Именно так, сэр. Совет армии проголосовал за атаку этой ночью, сэр, и просит содействия ваших морских пехотинцев.

— Вы можете взять Карнса, Денниса и пятьдесят человек, — поспешно сказал Сэлтонстолл, как будто быстрым согласием мог избавиться от общества Уодсворта.

— И я также буду благодарен за ваш совет, коммодор, — сказал Уодсворт.

— Мой совет? — Голос Сэлтонстолла звучал подозрительно, но тон его смягчился. Он внимательно посмотрел на Уодсворта, но лицо молодого человека было настолько открытым и честным, что коммодор решил, что просьба не содержит никакой подоплёки. — Ладно, совет бесплатный, — сказал он с мрачным юмором.

— Генерал Ловелл убеждён, что форт не падет, пока остаются вражеские корабли, — сказал Уодсворт.

— Но ведь вы с этим не согласны? — проницательно предположил Сэлтонстолл.

— Я заместитель генерала Ловелла, сэр, — тактично сказал Уодсворт.

Сэлтонстолл хмыкнул.

— Возможно ли захватить вражеские корабли, сэр? — прямо спросил Уодсворт.

— О, их можно захватить! — пренебрежительно сказал Сэлтонстолл. Он смотрел куда-то за левое ухо бригадного генерала, вызывая у того замешательство. — Разумеется, их можно захватить.

— В таком случае...

— Но какой ценой, Уодсворт? Скажите мне! Какой ценой?

— Вы должны мне сказать, сэр.

Сэлтонстолл задержал взгляд на Уодсворте, как будто решая, стоит ли отвечать такому человеку. Очевидно, он решил, что стоит, потому что тяжело вздохнул, как будто устал объяснять очевидное.
— Ветер дует с юго-запада, — сказал он, снова глядя мимо Уодсворта, — это значит, что мы можем зайти в гавань, но не можем выйти оттуда. Оказавшись внутри, мы попадём под вражеский обстрел. У них, Уодсворт, как вы могли заметить, отлично обученные артиллеристы. — Он сделал паузу, явно желая сравнить с артиллерией ополчения, но удержался от комментария. — Гавань узкая, — продолжал он, — что диктует нам идти строем, а это, в свою очередь, означает, что ведущий корабль неизбежно получит тяжелые повреждения от огня противника.

Он быстро махнул в сторону носовой части «Уоррена», где все еще виднелись следы поспешного ремонта бушприта и полубака.
— Как только окажемся внутри, у нас не будет пространства для маневра, поэтому придется встать на якорь, чтобы сохранить свою позицию напротив вражеских кораблей. Либо так, либо идти прямо на них и брать на абордаж. И все это время, Уодсворт, мы будем находиться под прицелом пушек форта, а вы не понимаете, что форт весьма грозный.

Уодсворт задумался, стоит ли спорить, но решил, что спор лишь подогреет упрямство Сэлтонстолла.
— Кажется, вы хотите сказать, сэр, — произнёс он, — что корабли не сдадутся, пока не будет взят форт?

— Точно! — с облегчением сказал Сэлтонстол, словно Уодсворт был туповатым учеником, который наконец-то понял простейшие предложения.

— В то время как генарал Ловелл убежден, что форт нельзя захватить, пока не уничтожены корабли.

— Генерал Ловелл имеет право на своё мнение, — сказал Сэлтонстолл.

— Если нам удастся захватить оставшуюся береговую батарею противника, — выдвинул предложение Уодсворт, — это облегчит вашу задачу, сэр?

— Мою задачу?

— Захватить вражеские суда, сэр.

— Моя задача, Уодсворт, поддержать ваши войска при захвате форта.

— Благодарю, сэр, — ответил Уодсворт, скрывая свое раздражение, — но могу ли я заверить генерала Ловелла, что вы атакуете вражеские корабли, если мы начнём штурм форта?

— Подразумевает ли это уничтожение вами вражеской береговой батареи?

— Разумеется, сэр.

— Совместная атака, а? — в голосе Сэлтонстолла по-прежнему чувствовалась подозрительность, но после недолгого колебания он осторожно кивнул. — Я подумаю о совместном нападении, — неохотно произнёс он, — но вы, я надеюсь, понимаете, что позиции кораблей Моуэта станут непригодными для обороны как только форт будет взят?

— Я понимаю, сэр.

— Но позиции Маклина будут крепки, независимо от того, захвачены корабли или нет?

— Я это тоже понимаю, сэр.

Сэлтонстолл бросил на шкафут «Уоррена» сердитый взгляд, но не заметил ничего, что могло бы вызвать его недовольство.
— Конгресс, Уодсворт, потратил драгоценные народные деньги на строительство дюжины фрегатов.

— Это действительно так, сэр, — согласился Уодсворт, задаваясь вопросом, как это связано с фортом на полуострове Маябигвадьюс.

— «Вашингтон», «Эффингем», «Конгресс» и «Монтгомери» затоплены, Уодстворт. Мы потеряли их всех.

— Как ни прискорбно, сэр, но это так, — подтвердил Уодсворт. Четыре фрегата пришлось уничтожить, чтобы не допустить захвата врагом.

— «Вирджиния» захвачена, — безжалостно продолжал Сэлтонстолл, — «Хэнкок» захвачен. «Роли» захвачен. «Рэндольф» затонул. Вы хотите, чтобы я занёс «Уоррен» в этот печальный список?

— Конечно нет, сэр, — Уодсворт взглянул на украшенный изображением змеи флаг, развевающийся над кормой «Уоррена». На нем красовался гордый девиз «Не наступи на меня», но как англичане могли хотя бы попытаться, если единственное стремление змеи — избежать сражения?

— Захватите береговую батарею, — резюмировал Сэлтонстолл самым величественным тоном, на какой был способен, — и флот пересмотрит свои возможности.

— Благодарю, сэр, — произнес Уодсворт.

Он не проронил ни слова, пока шлюпка везла его с фрегата на берег. Сэлтонстолл прав, Уодсворт был не согласен с Ловеллом. Уодсворт знал, что на шахматной доске Маябигвадьюса форт — король, а три британских корабля — пешки. Стоит захватить форт, и пешки сдадутся, но захватив пешки, короля с доски не смахнешь, однако Ловелла не удастся убедить штурмовать форт, так же как не удастся уговорить Сэлтонстолла пустить предосторожности по юго-западному ветру и уничтожить три шлюпа Моуэта. Следовательно, нужно атаковать батарею в надежде, что успех придаст смелости обоим командующим.

А время было на исходе, и оно неумолимо сокращалось, поэтому Пелег Уодсворт атакует этой ночью. Во тьме.

Джеймс Флетчер направил «Удачу» к югу от мыса Васаумкиг, где повстанцы захватили оставшиеся здания форта Паунолл, обветшавшей деревянной и земляной крепости, возведенной около тридцати лет назад для защиты от набегов французских рейдеров вверх по течению реки. На высотах Маябигвадьюса не было надлежащего укрытия для раненых, поэтому дом и складские помещения старого форта превратились в госпиталь. Мыс Васаумкиг находился на дальнем берегу залива Пенобскот, к югу от места, где стремительный и узкий проток между высокими лесистыми берегами расширялся и превращался в реку. Джеймс, когда был не нужен Уодсворту, использовал «Удачу» для транспортировки раненых в госпиталь, и теперь он изо всех сил спешил назад, стремясь присоединиться к Уодсворту до наступления темноты и начала атаки на британскую батарею.

«Удача» сбивалась с курса. Она достаточно хорошо продвигалась вперед с каждым правым галсом, но ветер неизбежно подгонял маленькую лодку все ближе и ближе к восточному берегу, и затем Джеймсу пришлось долго держать левый галс, который в приливном течении, казалось, уносил его все дальше и дальше от утеса Маябигвадьюса, под которым он хотел поставить «Удачу» на якорь. Но Джеймс привык к юго-западному ветру. «Бриз нельзя поторопить, — говорил его отец, — и невозможно его переубедить, поэтому нет никакого смысла раздражаться из-за этого». Джеймс задумался, что отец сказал бы о восстании. Ничего хорошего, предположил он. Как многие из тех, кто жил у реки, отец гордился, что был англичанином.

Для него не имело значения, что Флетчеры жили в Массачусетсе более ста лет, они по-прежнему оставались англичанами. Старый, пожелтевший портрет короля Карла I висел в бревенчатом доме на протяжении всего детства Джеймса и теперь был прикреплен над постелью его матери. Король выглядел надменным, но каким-то печальным, как будто знал, что однажды восстание свергнет его и приведёт на плаху. Джеймс слышал, что в Бостоне существовала таверна под названием «Голова Кромвеля». Вывеска над дверью располагалась так низко, что людям приходилось склонять головы перед убийцей короля при каждом входе. Эта история злила его отца.

Джеймс привёл «Удачу» в бухту к северу от утёса. Между фортом и позициями повстанцев гремела канонада, дым от орудий облаком расползался над полуостровом. Джеймс снова лег на левый галс, но ненадолго, и знал, что доберётся до берега задолго до наступления темноты. Он проплыл под кормой «Индустрии», транспортного шлюпа, и махнул капитану Уиллу Янгу, выкрикнувшему какое-то добродушное замечание, которое потерялось в грохоте пушек.

Джеймс взял галс, чтобы обойти "Индустрию" с того борта, где был закреплен баркас. В баркасе сидели трое, а над ними, у планшира шлюпа двое мужчин держали их под прицелом мушкетов. Пораженный Джеймс узнал троих пленников: Арчибальда Хейни, Джона Лимбурнера и Уильяма Гринлоу из Маябигвадьюса. Хейни и Лимбурнер были друзьями его отца, а Уильям Гринлоу часто сопровождал Джеймса в поездках на рыбалку вниз по реке и пару раз пытался поухаживать за Бет, но всё безуспешно. Все трое были тори, лоялистами, и теперь они, очевидно, стали пленниками. Джеймс ослабил паруса так, что «Удача» замедлилась и вздрогнула.
— Что, чёрт возьми, ты делаешь с ублюдками? — крикнул Арчибальд Хейни. Он был Джеймсу как дядя.

Прежде чем Джеймс смог произнести хоть слово в ответ, у борта над баркасом появился матрос с деревянной бадьей в руках.
— Эй, тори! — крикнул он и перевернул ведро, на головы пленных обрушился водопад мочи и дерьма. Часовые рассмеялись.

— Какого черта ты это сделал? — крикнул Джеймс.

Моряк произнёс что-то в ответ и отвернулся.
— Они сажают нас сюда на один час в день, — с горечью сказал Уилл Гринлоу, — и поливают нас своими помоями.

Прилив относил «Удачу» на север, и Джеймс натянул кливер-шкот, чтобы как-то на неё повлиять.
— Мне жаль, — крикнул он.

— Будешь жалеть, когда король спросит, кто был ему верен! — сердито закричал Арчибальд Хейни.

— Англичане относятся к нашим пленным гораздо хуже! — взревел Уилл Янг с кормы «Индустрии».

Джеймс снова лег на левый галс, и ветер отнес его от шлюпа. Арчибальд Хейни что-то крикнул, но слова подхватил ветер, все, кроме одного. Предатель.

Джеймс снова взялся за лодку и повел ее к берегу. Он бросил якорь, свернул грот и убрал фоки, затем окликнул проходящий лихтер доставить его посуху на берег. Предатель, мятежник, тори, лоялист? Интересно, если бы отец был еще жив, осмелился бы он стать мятежником?

Он поднялся на утес, забрал мушкет из своего убежища и направился на юг, к Дайс-Хэд, чтобы найти Пелега Уодсворта. Солнце уже садилось, отбрасывая длинную тень на утес и берег гавани. Люди Уодсворта собирались среди деревьев, где их не было видно из форта.
— Ты выглядишь задумчивым, юный Джеймс, — поприветствовал его Уодсворт.

— Я в порядке, сэр, — ответил Джеймс.

Уодсворт присмотрелся к нему.
— Так в чем дело?

— Вы знаете, что они делают с пленными? — спросил Джеймс, затем выпалил всю историю. — Они мои соседи, сэр, — сказал он, — и назвали меня предателем.

Уодсворт терпеливо слушал.
— Это война, Джеймс, — мягко сказал он, — и она порождает страсти, о которых мы даже не догадывались, что они нам присущи.

— Они хорошие люди, сэр!

— Но если мы отпустим их, они начнут помогать нашим врагам.

— Начнут, — согласился Джеймс.

— Однако не нужно издеваться над ними, — твердо сказал Уодсворт, — я поговорю с генералом, обещаю.
При этом он конечно, понимал, что любой его протест ничего не изменит. Люди разочарованы. Они хотят закончить поход. Они хотят домой.
— И ты не предатель, Джеймс. — добавил он.

— Нет? А вот мой отец сказал бы, что я предатель.

— Твой отец был англичанином, — ответил Уодсворт, — и ты и я, мы тоже были рождены англичанами, но теперь все изменилось. Теперь мы — американцы. — Он произнес это слово так, будто не привык к нему, но почувствовал острую гордость. "И уже этой ночью, - подумал он, - американцы сделают шажок к своей свободе". Они атакуют батарею.

Во тьме.

Индейцы присоединились к ополченцам Уодсворта после заката. Они появились бесшумно, и, как всегда, Уодсворт нашел их присутствие тревожащим. Его не отпускало ощущение, что темнокожие воины оценили его и сочли неполноценным, но он заставил себя приветственно улыбнуться в темноте ночи.
— Я рад, что вы здесь, — сказал он Джонни Перу, который, по всей видимости, был предводителем индейцев. Перо, получивший своё прозвище от Джона Пребла, который от имени штата вел переговоры с племенем Пенобскот, ничего не сказал и даже не ответил на приветствие. Перо и его люди (а он привел шестнадцать человек этой ночью) присели на корточки у кромки леса и принялись водить оселками по лезвиям своих коротких топоров.

«Томагавки», — подумал Уодсворт. Он задавал себе вопрос, не пьяны ли они. Приказ генерала не давать индейцам спиртное не имел особого успеха, но, насколько Уодсворт мог судить, эти люди были трезвее церковного старосты. Его это не особенно заботило, пьяные или трезвые, индейцы все равно оставались одними из лучших его воинов, хотя Соломон Ловелл скептически оценивал их верность.
— Они захотят чего-нибудь за свою помощь нам, — говорил он Уодсворту, — и это не только ва́мпум. Ружья, скорее всего, и одному богу известно, что они с ними будут делать.

— Охотиться?

— Охотиться на кого?

Однако индейцы были здесь. У всех семнадцати храбрецов были мушкеты, но в качестве основного оружия они выбрали томагавки. Ополченцы и морские пехотинцы были вооружены мушкетами с примкнутыми штыками.
— Я не хочу, чтобы кто-либо выстрелил раньше времени, — сказал Уодсворт своим ополченцам и при слабом свете убывающей луны увидел чересчур много недоуменных лиц. — Не взводите курки мушкетов, пока не понадобится стрелять, — объяснил он им. — Если споткнетесь и упадете, я не хочу, чтобы выстрел всполошил врага. И ты, — он указал на вооруженного штыком в ножнах мальчугана с огромным барабаном, — чтобы ни звука от твоего барабана, пока мы не победим!

— Есть, сэр.

Уодсворт подошел к мальчику, которому с трудом можно было дать больше одиннадцати-двенадцати лет.
— Как тебя зовут?

— Джон, сэр.

— А фамилия?

— Джон Фрир, сэр. — Голос Джона Фрира еще не сломался. Худой, кожа да кости и большие глаза, но эти глаза были яркими, а спина прямой.

— Славное имя, — заметил Уодсворт. — Скажи мне, Джон Фрир, ты знаешь буквы?

— Буквы, сэр?

— Ты умеешь читать или писать?

Мальчик смутился.
— Я немного умею читать, сэр.

— В таком случае, когда всё это закончится, — сказал Уодсворт, — мы должны научить тебя всему остальному, а?

— Хорошо, сэр, — ответил Фрир без особого энтузиазма.

— Он приносит нам удачу, генерал, — вставил пожилой солдат и покровительственно положил руку на плечо мальчика. — Мы не можем проиграть, если с нами Джонни Фрир, сэр.

— Где твои родители, Джон? — спросил Уодсворт.

— Оба умерли, — ответил пожилой мужчина. — Я его дед.

— Я хочу остаться в роте, сэр! — нетерпеливо заявил Джон Фрир. Он догадался, что Уодсворт обдумывает, не приказать ли ему остаться в тылу.

— Мы присмотрим за ним, сэр, — пообещал дед, — как всегда.

— Пусть твой барабан помолчит, пока мы не победим, Джон Фрир, — сказал Уодсворт и потрепал мальчишку по голове, — После этого можешь хоть мертвых разбудить, если хочешь.

У Уодсворта имелось три сотни ополченцев, точнее двести девяносто девять ополченцев и один мальчишка-барабанщик. Сэлтонстолл сдержал слово и прислал пятьдесят морпехов, а также добавил два десятка матросов с «Уоррена», вооружённых абордажными саблями, пиками и мушкетами.
— Парни тоже хотят драться, — объяснил появление моряков Карнс.

— Мы рады их видеть, — ответил Уодсворт.

— И они будут драться! — с энтузиазмом сказал Карнс. — Как демоны.

Моряки были справа, ополченцы и индейцы в центре, а капитан Карнс и его морпехи слева. Лейтенант Деннис был заместителем командира морских пехотинцев. Все они выстроились на краю леса у Дайс-Хэд, недалеко от могилы капитана Уэлча, где с востока уклон плавно понижался в сторону батареи Полумесяца. Уодсворт видел вражеские земляные укрепления в слабом лунном свете, но даже в полнейшей тьме их расположение выдали бы два небольших костра за орудийным окопом. Форт казался тёмным силуэтом на горизонте.

Сразу за вражеской батареей находились самые западные дома деревни. Ближайший, казавшийся маленьким по сравнению с большим сараем, стоял всего в нескольких шагах от британских орудий.
— Это дом Джейкоба Дайса, — сказал Джеймс Флетчер Уодсворту, — он голландец.

— И не любит англичан?

— О, он любит англичан, Джейкоб любит. Как бы старина Джейкоб не начал стрелять в нас.

— Будем надеяться, что он спит, — сказал Уодсворт и понадеялся, что все враги спят. Было уже за полночь, настало воскресенье, и полуостров при свете луны казался черно-серебристым. Маленькие струйки дыма поднимались из дымоходов и от костров

Британские шлюпы казались чёрными на фоне далекой воды, и на борту не было никаких огней.

Два транспортных корабля причалили к берегу на восточной оконечности Маябигвадьюса, а третий добавился к линии шлюпов, потому что в новом расположении англичане пытались блокировать гораздо большую ширину воды. Транспортное судно, стоявшее на якоре на южном конце линии, выглядело намного больше, чем три шлюпа, но Карнс, осмотревший его в подзорную трубу при дневном свете, считал, что оно вооружено лишь шестью маленькими пушками.
— Кажется большим и грозным, — произнес он сейчас, наблюдая за вражескими кораблями в темноте, — но он слабый.

— Как форт, — вставил лейтенант Деннис.

— Форт становится всё более грозным с каждым днём, — заметил Уодсворт, — поэтому нам нужно торопиться.
Он был потрясен, когда на дневном военном совете генерал Ловелл рассматривал идею заморить британцев в форте Георга голодом. Военный совет высказался против такого плана, убежденный Уодсвортом в том, что британцы наверняка будут готовить подкрепление для осажденного гарнизона. Но Уодсворт знал, что Ловелл так легко от этой идеи не откажется, поэтому сегодняшние действия станут решающими. Чистая победа убедит Ловелла, что его войска смогут победить красномундирников, а Уодсворт, глядя на морскую пехоту, не сомневался, что смогут. Томясь в ожидании, люди в зелёных мундирах выглядели серьезными, подтянутыми и пугающими. «С такими войсками, — подумал Уодсворт, — можно завоевать мир».

Ополчение было совсем не таким грозным. Некоторые казались воодушевленными, но большинство выглядело испуганно, а кое-кто даже молился, встав на колени, хотя полковник Маккоб с очень светлыми усами на загорелом лице был уверен в своих людях.
— Они справятся, — уверил он Уодсворта. — Сколько там врагов, как вы считаете?

— Не больше шестидесяти. По крайней мере, больше мы не видели.

— Мы накрутим им хвосты как следует, — радостно сказал Маккоб.

Уодсворт похлопал в ладоши, чтобы снова привлечь внимание ополченцев.
— По моей команде, — обратился он к притаившимся у края леса людям, — наступаем цепью. Не бежим, а идем! Когда подберемся к врагу, я отдам приказ атаковать, и тогда мы побежим прямо к укреплениям. — Уодсворт считал, что говорит достаточно уверенно, но чувствовал себя неуютно, его мучила мысль, что он просто разыгрывает роль солдата. Элизабет и дети уже наверняка спали. Он вытащил саблю.
— Подъём! «Пусть спит и враг», — подумал он, ожидая, когда шеренга построится. — За Америку! — призвал он. — И за свободу, вперёд!

Вдоль всего края леса в лунном свете шли люди. Уодсворт посмотрел влево и вправо и поразился, насколько они заметны. Серебристый свет отражался от штыков и освещал белые портупеи морских пехотинцев. Длинный неровный строй спускался по пастбищу с рассыпанными по нему редкими деревьями. Враг молчал. Свечение костров отмечало батарею. Ее пушки направлены на вход в гавань, но как скоро англичане смогут развернуть их в сторону приближающихся патриотов? Или артиллеристы крепко спят? Мысли Уодсворта путались, и он знал, это из-за нервозности. Живот скрутило, противно засосало под ложечкой. Он крепче сжал саблю и посмотрел на форт, который отсюда, снизу, казался грозным.

«Вот что мы должны атаковать», — думал Уодсворт. Ловеллу следовало заставить всех людей под его командованием штурмовать форт, одна шумная атака в темноте, и всё закончится. Но вместо этого они шли на батарею, и, возможно, это хотя бы ускорит конец операции. Как только захватят батарею, американцы смогут установить свои пушки на северном берегу гавани и обстреливать корабли, а когда корабли уйдут, у Ловелла не останется предлогов откладывать штурм форта.

Уодсворт перепрыгнул небольшую канаву. Он слышал, как справа от него волны разбиваются о гальку. Длинная шеренга нападающих теперь была очень неровной, и он вспомнил, как дома пытался тренировать перестроение из колонны в шеренгу с детьми. Может, ему стоило продвигаться в колонне? Батарея была всего в двухстах ярдах, так что уже слишком поздно перестраиваться. Джеймс Флетчер шел рядом с Уодсвортом и крепко сжимал свой мушкет.
— Они спят, сэр, — сдавленно сказал Флетчер.

— Надеюсь на это, — произнёс Уодсворт.

И ночь взорвалась.

Первая пушка выстрелила из форта. Вырвавшееся пламя взметнулось в ночное небо, яркая вспышка осветила даже южный берег гавани, а затем очертания форта заволокло дымом. Пушечное ядро приземлилось где-то справа от Уодсворта, подскочило и врезалось в луга позади него, а затем ещё две пушки разорвали ночь, и Уодсворт услышал собственный крик:
— Заряжай! Заряжай!

Впереди вспыхнуло пламя, затем ослепленный Уодсворт услышал пушечный выстрел и свист картечи. Закричал человек. Другие с громкими возгласами побежали вперед. Уодсворт споткнулся на неровной земле. Слева мелькнули темные силуэты морских пехотинцев. Очередное ядро упало в траву, отскочило и полетело дальше. Вспышка света вырвалась из вражеского мушкета на орудийной позиции, затем громыхнула еще одна пушка, и вокруг Уодсворта разлетелась картечь. Джеймс Флетчер был рядом, но когда Уодсворт огляделся, то увидел очень мало ополченцев. Где же они? Мушкеты с батареи изрыгнули ещё больше пламени, дыма и металла.

Стоявшие на валу люди исчезли в облаке дыма, когда ночь разорвал новый мушкетный залп. Впереди Уодсворта с криками бежали морские пехотинцы, с берега подходили моряки, и батарея была уже рядом, совсем рядом. Уодсворт не мог кричать, сбилось дыхание, но атакующие не нуждались в приказах. Индейцы тоже обогнали его, пушечный выстрел оглушил Уодсворта, подхватил ударной волной, закружил голову, окутал зловонием густого как туман порохового дыма. Впереди слышались крики людей, звон клинков и чей-то внезапно оборвавшийся приказ, а затем Уодсворт оказался у земляной насыпи и, когда Флетчер подтолкнул его наверх, увидел прямо справа от себя дымящееся пушечное дуло.

Внутри позиций шла резня, морские пехотинцы, индейцы и моряки безжалостно убивали британцев. Из форта выстрелила пушка, но ядро пролетело высоко и, не причинив вреда, подняло брызги в гавани. Лейтенант Деннис вонзил палаш в британского сержанта и тот согнулся, загоняя сталь глубже в плоть. Морпех ударил его по голове прикладом мушкета. Индейцы убивали с пронзительными криками. Уодсворт увидел как яркая, похожая на пламя, кровь струёй хлынула из черепа, разрубленного томагавком.

Пелег Уодсворт повернулся к британскому офицеру, на лице которого застыла маска ужаса, и полоснул саблей красный мундир. Клинок со свистом рассек воздух: морской пехотинец вонзил штык глубоко в нижнюю часть живота британца и дёрнул вверх, сбивая с ног, а индеец разрубил топором его позвоночник. Другой красный мундир с поднятыми руками отступал к кострам, но морской пехотинец все равно выстрелил в него, а затем двинул ему по лицу прикладом своего мушкета. Остальные англичане бежали. Они бежали! Они исчезали в зарослях кукурузы Джейкоба Дайса и отступали к форту.

— Берите пленных! — крикнул Уодсворт. Больше не было нужды убивать. Батарею взяли, и с огромной радостью Уодсворт понял, что она расположена слишком низко на берегу, чтобы ее доставали орудия форта. Они пытались, но ядра пролетали прямо над головой и с брызгами падали в воду.
— Давай-ка послушаем твой барабан, Джон Фрир! — закричал Уодсворт. — Теперь можешь стучать так громко, как захочешь!

Но двенадцатилетнего Джона Фрира забил до смерти латунным прикладом мушкета один из красных мундиров.
— О, боже, — сказал Уодсворт, глядя на маленькое тело. Окровавленный череп чернел в лунном свете. — Я не должен был брать его, — он почувствовал, как на один глаз наворачивается слеза.

— Это тот ублюдок, — сказал морской пехотинец, указывая на дергающееся тело британца, который пытался сдаться и в которого сначала выстрелил, а потом разбил лицо морпех. — Я видел, как ублюдок ударил парня. — Моряк подошёл к упавшему красному мундиру и пнул его ногой в живот. — Ты, чертов трус.

Уодсворт наклонился к Фриру и потрогал шею барабанщика, но пульса не было. Генерал посмотрел на Джеймса Флетчера.
— Бегите обратно наверх и скажите генералу Ловеллу, что мы завладели батареей, — Уодсворт поднял руку, чтобы остановить Флетчера, и посмотрел на британские корабли на востоке. Тёмные фигуры теперь казались такими близкими. — Передайте генералу, что мы должны установить здесь свои орудия, — Уодсворт захватил британские пушки, но они оказались меньше, чем он ожидал. Двенадцатифунтовые пушки перенесли обратно в форт и заменили на шестифунтовые. — Скажите генералу, что нам нужна пара восемнадцатифунтовых, — продолжил он, — и что они нужны нам здесь к рассвету.

— Есть, сэр, — произнёс Флетчер и побежал обратно к возвышенности, а Уодсворт, наблюдая, как он удаляется, увидел рассыпавшихся по этому длинному склону, ведущему к Дайс-Хэд, ополченцев. Слишком много ополченцев. По крайней мере, половина из них отказалась атаковать, очевидно, напуганная британскими пушками. Некоторые продолжали двигаться вперед и теперь стояли на батарее, наблюдая за обыском пятнадцати пленных, но большинство просто убежали. Уодсворт содрогнулся от гнева. Морские пехотинцы, индейцы и моряки выполнили работу этой ночи, а большинство ополченцев в страхе отступили. Джон Фрир оказался храбрее всех своих товарищей, и получил за это проломленный череп.

— Мои поздравления, сэр, — улыбнулся Уодсворту лейтенант Деннис.

— Это сделали вы и ваши бойцы, — ответил Уодсворт, продолжая разглядывать ополченцев.

— Мы побили их пехоту, сэр, — весело сказал Деннис. Огневая позиция орудий охранялась королевскими морскими пехотинцами. Деннис почувствовал досаду Уодсворта и проследил за взглядом генерала. — Они не солдаты, сэр, — добавил он, кивая в сторону ополченцев, которые отказались атаковать. Большая часть этих увальней теперь брели в направлении батареи, подгоняемые своими офицерами.

— Но они солдаты! — горько произнес Уодсворт. — Мы все солдаты!

— Они хотят вернуться на свои фермы к семьям, — ответил Деннис.

— Тогда как нам захватить форт? — спросил Уодсворт.

— Нужно их вдохновить, сэр, — сказал Деннис.

— Вдохновить! — невесело рассмеялся Уодсворт.

— Они последуют за вами, сэр.

— Как сегодня вечером?

— В следующий раз вы выступите перед ними с речью, сэр, — сказал Деннис, и Уодсворт почувствовал легкий укор в словах бывшего ученика. Деннис прав, подумал он. Нужно было подбодрить их, напомнить ополченцам, за что они сражаются, но затем странный рвущийся звук прервал его сожаления. Генерал повернулся и увидел индейца, присевшего возле трупа. С мёртвого морского пехотинца сняли красный мундир, а теперь снимали скальп. Индеец разрезал кожу вокруг макушки и теперь отрывал ее, вцепившись в волосы. Почувствовав взгляд Уодсворта, он повернулся. Глаза и зубы индейца блестели в лунном свете. У четырёх других трупов скальпы уже были сняты.

Морские пехотинцы обыскивали помещения, находя табак и еду. Ополченцы просто наблюдали. Полковник Маккоб распекал триста человек, говоря, что им следовало показать себя лучше. Морской пехотинец сбил крышку с одной из двух огромных бочек, стоявших в дальней части орудийного окопа, и Уодсворт заинтересовался, что там внутри. Но его отвлекла собака, яростно лаявшая на южном краю батареи. Моряк попытался успокоить собаку, но она зарычала на него, и морской пехотинец просто пристрелил животное. Другой морской пехотинец засмеялся.

Это был последний выстрел той ночи. Над гаванью сгустился туман. Джеймс Флетчер вернулся в захваченную батарею незадолго до рассвета и сообщил, что генерал Ловелл просит Уодсворта подняться к нему.
— Он собирается прислать пушки? — спросил Уодсворт.

— Думаю, он хочет, чтобы вы это организовали, сэр.

Значит, Ловелл хотел, чтобы Уодсворт сам разбирался с подполковником Ревиром. Моряки уже отправились на свои корабли, и капитану Карнсу было приказано как можно скорее вернуться со своими морскими пехотинцами, но Уодсворту не хотелось, чтобы захваченную батарею охраняли одни ополченцы. Карнс согласился, что следует оставить дюжину морских пехотинцев под командованием лейтенанта Денниса.
— Я оставлю с молодым Деннисом способного сержанта, — сказал он.

— Ему это нужно?

— Нам всем это нужно, — ответил Карнс и крикнул сержанту Сайксу отобрать дюжину хороших парней.

Отвечать за батарею назначили полковника Маккоба.
— Вы можете начать с возведения вала, — предложил ему Уодсворт. Существующий полукруглый вал смотрел на вход в гавань, а Уодсворт хотел построить укрепления, обращенные к форту. — Я доставлю пушки, как только смогу.

— Я буду ждать, сэр, — пообещал Маккоб.

Три сотни человек теперь охраняли захваченную батарею, которую можно использовать, чтобы уничтожить корабли. Тогда Ловелл сможет атаковать форт. И тогда британцы уйдут.

Бригадный генерал Маклин появился в ночном колпаке. Он был в мундире и в сером плаще, но ему не дали времени прибрать волосы, поэтому он надел красную шапку с длинной синей кисточкой. Он стоял на юго-западном бастионе форта Георга и смотрел на низину, где за кукурузным полем скрывалось расположение батареи Полумесяца.
— Я думаю, мы зря тратим ядра, — сказал он Филдингу, которого тоже разбудила внезапная стрельба.

— Прекратить огонь! — прокричал Филдинг.

Бдительный артиллерийский сержант увидел, как мятежники атакуют по открытому склону с Дайс-Хэд, и начал стрелять.
— Передайте ему дополнительную порцию рома, — сказал Маклин, — и мою благодарность.

«Артиллеристы не сплоховали, — подумал Маклин, — но их усилия не спасли батарею Полумесяца». Стягивавшиеся в форт королевские морские пехотинцы и артиллеристы, выбитые с батареи, рассказывали о наводнивших валы мятежниках. Они утверждали, что видели сотни нападавших, а защитников насчитывалось всего пятьдесят.
— Чай, — сказал Маклин.

— Чай? — переспросил Филдинг.

— Им следует заварить чай, — Маклин указал на побеждённых.

Сотни? Сомнительно. От силы двести. Часовые на стенах форта Георга ясно видели нападавших и надёжнейшие люди сочли, что мятежников было две или три сотни. Многие из них не слишком старались атаковать. Теперь же усиливающимся туманом затягивало низину.

— Вы посылали за мной, сэр? — к генералу присоединился капитан Иэн Кэмпбелл, один из лучших офицеров 74-го полка.

— Доброе утро, Кэмпбелл.

— Доброе утро, сэр.

— Только это утро не доброе. Наш враг проявил инициативу.

— Я слышал, сэр.
Иэн Кэмпбелл одевался в спешке, и одна из его пуговиц была расстегнута.

— Вы когда-нибудь захватывали вражеские земляные укрепления, Кэмпбелл?

— Нет, сэр.

— Если у ваших людей не очень хорошая дисциплина, это ведет к дезорганизации, — сказал Маклин, — и это заставляет меня полагать, что наш враг сейчас несколько дезорганизован.

— Да, сэр, — с улыбкой сказал горец - он понял намек бригадного генерала.

— И капитану Моуэту не понравится, если противник обоснуется на батарее Полумесяца, совсем не понравится.

— А мы должны помогать королевскому флоту, сэр, — сказал Кэмпбелл, продолжая улыбаться.

— Несомненно, должны. Это наша святая обязанность. Так что прихватите своих парней, капитан, — сказал Маклин, — и прогоните этих разбойников.

Пятьдесят морских пехотинцев были застигнуты врасплох и изгнаны с батареи Полумесяца, поэтому Маклин послал пятьдесят шотландцев забрать ее обратно.

А сам отправился причесываться.

Выдержка из письма бригадного генерала Соломона Ловелла к Джеремии Пауэллу, председателю Совета штата Массачусетский залив, 1 августа 1779 года:«...касаемо войск, в настоящее время составляющих мою армию: практически невозможно завоевать штурмом и маловероятно без долгого времени ослабить их путем регулярной осады. Для достижения первого, я должен попросить некоторое количество регулярных вышколенных войск и пятьсот ручных гранат... по крайней мере, четыре девятифунтовых мортиры или сколько позволит ваша артиллерия с достаточным запасом огневых снарядов».

Выдержка из письма военного совета Совету штата Массачусетс от 3 августа 1779 года: «Военный совет представляет вашей чести, что из-за больших расходов, понесенных экспедицией на Пенобскот, у них так мало денег, что они испытывают большие затруднения при выполнении общего дела управления, и в настоящее время требуется выплатить 100 000 фунтов стерлингов за провизию, отправленную для этой экспедиции. Нынешний дефицит хлеба на общественных складах, как государственных, так и континентальных, вызывает тревогу и может привести к фатальным последствиям...»

Выдержка из письма Сэмюэла Сэвиджа, президента Военного совета, Бостон, генерал-майору Натаниэлю Гейтсу, 3 августа 1779 года: «В донесениях говорится, что наши войска на Пенобскоте после решительного сопротивления вынудили и военно-морские, и сухопутные вражеские войска сдаться, и что это славное событие произошло в прошлую субботу».

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74522/417119

Переводчики: victoria_vn, koenig88, zloyzebr, CenturionAquilla