Готовый перевод Bernard Cornwell. The Fort / Бернард Корнуэлл. Форт: Главы 10-12

Глава десятая

Солнце ещё не взошло, когда Пелег Уодсворт разбудил подполковника Ревира, который, публично получив приказ ночевать на берегу, поставил захваченные на Кросс-Айленде палатки и сделал их своим новым жилищем. Это были единственные палатки в армии Ловелла, и некоторые удивлялись, почему их не предложили самому генералу.

— Я только что заснул, — проворчал Ревир, откидывая створку. Как и большая часть армии, он наблюдал за вспышками выстрелов в ночи.

— Батарея противника захвачена, подполковник, — сказал Уодсворт.

— Я видел это. Очень похвально. — Ревир обернул шерстяным одеялом плечи. — Фрайер!

Из укрытия из бревен и дерна вылез человек.
— Сэр?

— Разожги костёр, холодно.

— Есть, сэр.

— Очень похвально, — Ревир снова посмотрел на Уодсворта.

— Захваченная батарея укреплена траншеями, — сказал Уодсворт, — и нам нужно переместить туда самые тяжёлые пушки.

— Самые тяжёлые пушки, — повторил Ревир. — И вскипяти чаю, Фрайер.

— Чаю, сэр, есть, сэр.

— Самые тяжёлые пушки, — опять повторил Ревир. — Полагаю, вы имеете в виду восемнадцатифунтовые?

— У нас таких шесть, разве нет?

— Да.

— Новая батарея близка к вражеским судам. Я хочу, чтобы по ним ударили изо всех сил, подполковник.

— Мы все хотим этого, — Ревир подошёл поближе к возрождённому и теперь ярко разгоревшемуся походному костру. Подполковник дрожал. Стоял разгар лета, но ночи в восточном Массачусетсе были на удивление холодными. Он стоял у пламени, освещавшем его упрямое лицо.
— Нам не хватает восемнадцатифунтовых пушечных ядер, — сказал он, — разве что коммодор сможет их предоставить?

— Уверен, он это сделает, — заверил Уодсворт. — Ядра предназначены для вражеских кораблей, он, вероятно, не сможет возразить.

— Вероятно, — сказал Ревир с явным весельем, затем покачал головой, словно очищая разум от каких-то нежелательных мыслей. — У вас есть дети, генерал?

Уодсворт был озадачен вопросом.
— Да, — сказал он после паузы, — трое. Ещё один очень скоро родится.

— Я скучаю по детям, — нежно сказал Ревир. — Я очень скучаю по ним. — Он уставился в огонь. — Чайники и пряжки, — сказал он с сожалением.

— Чайники и пряжки? — переспросил Уодсворт, предполагая, что это прозвища детей Ревира.

— Как человек зарабатывает на жизнь, генерал. Чайники и пряжки, кувшины для сливок и столовые приборы. — Ревир улыбнулся, затем отмахнулся от мыслей о доме. — Итак, — вздохнул он, — вы хотите взять две восемнадцатифунтовки с наших здешних позиций?

— Если они ближе всех. Когда потопим корабли, их можно вернуть.

Ревир поморщился.
— Если я поставлю туда две восемнадцатифунтовки, — сказал он, — британцам это не понравится. Как мы защитим пушки?

Это был хороший вопрос. Бригадный генерал Маклин едва ли станет бездействовать, пока две восемнадцатифунтовки превращают в осколки три шлюпа.
— У полковника Маккоба на батарее триста человек, — сказал Уодсворт Ревиру, — и они останутся там, пока корабли не будут уничтожены.

— Триста человек, — с сомнением повторил Ревир.

— А вы можете поставить меньшую пушку для вашей защиты, — предложил Уодсворт, — и к настоящему времени окопы должны быть почти готовы. Уверен, что батарея будет в безопасности.

— Я могу спустить пушки в тумане, — предложил Ревир. Воздух казался липким, и клочья тумана уже показались среди высоких деревьев.

— Тогда давайте так и сделаем, — энергично сказал Уодсворт. Если установить пушки к полудню, то к сумеркам можно подбить вражеские корабли. Расстояние было небольшим, и восемнадцатифунтовые ядра ударили бы со страшной силой. Потопить корабли, и гавань будет принадлежать патриотам, а после этого у Ловелла закончатся причины не штурмовать форт. Впервые с тех пор, как повстанцы взяли высоты Маябигвадьюса, Уодсворт почувствовал оптимизм.

«Сделайте это, — подумал он. — Опустите вражеский флаг. Выиграйте».

И тут загремели мушкеты.

Капитан Иэн Кэмпбелл привел пятьдесят своих горцев в деревню, а затем проследовал по проселочной дороге на запад, пока рота не достигла края земли Джейкоба Дайса. За ставнями голландца мерцал тусклый свет, свидетельствующий о том, что он не спит.

Горцы притаились у края кукурузного поля, а Кэмпбелл встал над ними.
— Вы все хорошо слушаете? — спросил он их, — Мне нужно кое-что вам сказать.

Они слушали. Молодежь, большинству не исполнилось и двадцати, и они доверяли Иэну Кэмпбеллу, потому что он был и джентльменом, и хорошим офицером. Многие из этих людей выросли на землях отца капитана Кэмпбелла, лэрда, и большинство носили ту же фамилию. На самом деле, некоторые доводились капитану единокровными братьями, хотя этого не признавала ни одна сторона.

Родители рассказывали им, что Кэмпбеллы из Баллахулиш хорошие люди, и что лэрд человек жёсткий, но справедливый. Большинство знали Иэна Кэмпбелла ещё до того, как он стал мужчиной, и большинство полагало, что будут знать его, пока не последуют за его гробом к церкви. Однажды Иэн Кэмпбелл станет жить в большом доме, и эти люди и их дети будут снимать шляпы перед ним и просить помощи, когда у них возникнут проблемы.Они скажут своим детям, что Иэн Кэмпбелл был жёстким человеком, но справедливым, и скажут это не потому, что он был их лэрдом, а потому, что они будут помнить ночь, когда капитан Кэмпбелл разделил с ними риск, на который просил их пойти. Он был привилегированным человеком, и смелым, и очень хорошим офицером.

— Мятежники, — Кэмпбелл говорил тихо и решительно, — захватили батарею Полумесяца прошлой ночью. Они теперь там, а мы собираемся ее отвоевать. Я говорил с несколькими людьми, которых они выгнали, и они слышали, как мятежники кричали друг на друга. Они узнали имя лидера мятежников, их офицера. Его зовут Макдональд.

Притаившаяся компания издала шум, похожий на низкий рык. Иэн Кэмпбелл мог бы произнести воодушевляющую речь, речь о борьбе за своего короля, и если бы ему дали язык ангела и красноречие дьявола, эта речь не сработала бы так хорошо, как имя "Макдональд".

Конечно, он выдумал Макдональда. Он понятия не имел, кто возглавляет повстанцев, но он знал, что Кэмпбеллы ненавидят Макдональдов, а Макдональды боятся Кэмпбеллов, и, рассказав своим людям, что Макдональд их враг, он пробудил в них древнюю ярость. Это была уже не война для подавления восстания, а кровная вражда предков.

— Мы пройдем через кукурузное поле, — сказал капитан Кэмпбелл, — сформируем шеренгу на другой стороне, и вы атакуете со штыками. Мы пойдем быстро. Мы победим.

Он больше ничего не сказал, только отдал необходимые приказы, а затем повел пятьдесят человек мимо поля с кукурузой выше человеческого роста. С воды поднимался туман, сгущаясь над батареей и скрывая темные фигуры горцев.

Небо позади Кэмпбелла посветлело до волчье-серого, но высокая кукуруза заслоняла растянувшихся в линию людей. Их мушкеты были заряжены, но не взведены. Металл скрежетал по металлу, когда бойцы прилаживали штыки на дула мушкетов. Семнадцатидюймовые штыки были наточены до предела. Батарея располагалась всего в сотне шагов, но повстанцы пока не видели горцев в килтах. Иэн Кэмпбелл обнажил свой палаш и ухмыльнулся в полутьме.
— Давайте покажем клану Дональда, кто здесь хозяин, — сказал он своим людям, — а теперь давайте убьем мерзавцев.

Они бросились в атаку.

Это были горцы из суровой земли на западном побережье Шотландии. Война была у них в крови, они впитали рассказы о битвах с молоком матери, а сейчас они верили, что их ждет Макдональд, и они атаковали со всей свирепостью своего рода. Они мчались с криками, чтобы оказаться первыми среди врагов, и их преимуществом была внезапность.

И все же Иэн Кэмпбелл не мог поверить в то, как быстро был сломлен враг. Когда он приблизился к батарее и смог что-нибудь разглядеть сквозь темный туман, то на мгновение встревожился. Казалось, мятежников сотни, гораздо больше, чем шотландцев, и он подумал, как же глупо встретить здесь свою смерть. На батарее было многолюднее, чем на собрании членов методистской церкви.

Не больше двадцати человек рыли траншеи, и было очевидно, что они не ставили часовых или караульные уснули. Удивленные лица повернулись и уставились на вопящих горцев. «Слишком много лиц», — думал Кэмпбелл. В церкви появится мраморная табличка с его именем и сегодняшней датой и достойной эпитафией. Но это видение быстро исчезло, потому что враг уже побежал.
— Убью! — услышал Кэмпбелл свой крик. —Убью!
От этого крика еще больше мятежников побежали на запад. Они бросали свои кирки и лопаты, перебирались через западный вал и бежали. Некоторые, очень немногие, стреляли в приближающихся горцев, но большинство забыли, что вооружены мушкетами, и просто бросили батарею, побежав к возвышенностям.

Однако группа людей в темных мундирах со скрещенными белыми портупеями не бежала. Они попытались сформировать шеренгу, выставили мушкеты и дали нестройный залп по людям Кэмпбелла, когда горцы прыгали через свежевырытый ров. Иэн Кэмпбелл почувствовал, как у щеки просвистела пуля, с размаху ударил тяжелым клинком по дымящемуся мушкету, отбросив его в сторону,
и снова занес палаш, чтобы ударить низко и быстро. Сталь проткнула ткань, кожу, плоть и мускулы, а затем его Кэмпбеллы оказались вокруг него, крича от ненависти и ощетинившись штыками, и превосходящий числом противник сломался.
— Дайте по ним залп! — закричал Кэмпбелл. Он вонзил клинок в живот врага, а левой рукой нанес удар по лицу. Капрал Кэмпбелл ударил мятежника штыком, и тот упал. Капитан Кэмпбелл вырвал из рук врага мушкет и вытащил клинок из цепкой плоти. Вспышки мушкетов освещали кровь, хаос и ярость Кэмпбелла.

Одинокий американский офицер пытался собрать своих людей. Он бросился с саблей на Кэмпбелла, но сын лэрда изучал фехтование в Академии майора Тига на Грассмаркет в Эдинбурге, и без труда парировал удар, развернулся, повернул запястье и вонзил клинок в грудь офицера. Он почувствовал, как сталь царапает ребро, поморщился и нажал сильнее. Человек стал задыхаться, ахнул, хлынула кровь и он упал.
— Дайте по ним залп! — снова закричал Кэмпбелл. Он победил офицера мятежников почти не думая, на одних инстинктах. Он высвободил палаш и увидел, как американский сержант в зелёном мундире пошатнулся и упал. Сержант не был ранен, но горец ударил его по голове прикладом мушкета, и он чуть не потерял сознание. — Забери у него мушкет! — резко крикнул Кэмпбелл. — Не убивай его! Просто возьми его в плен!

— Может, он Макдональд, — сказал рядовой Кэмпбелл, почти готовый воткнуть свой штык в живот сержанта.

— Возьми его в плен! — рявкнул Кэмпбелл. Он повернулся и посмотрел на высоты, где рассвет освещал склон, но туман скрывал убегающих мятежников. Шотландские мушкеты кашляли дымом, мелькали вспышками в тумане и стреляли вверх по склону, туда, где отступали американцы. — Сержант Маккеллан! — позвал Кэмпбелл. — Организуйте дозор! Да поживее!

— А этот ублюдок точно не Макдональд? — спросил солдат, стоящий над оглушенным сержантом мятежников.

— Его фамилия Сайкс, — произнес голос. Кэмпбелл обернулся и увидел, что это сказал, приподнявшись на локте, раненый офицер. Его лицо, очень белое в блеклом утреннем свете, было испачкано кровью, капавшей изо рта. Он посмотрел на сержанта в зеленом мундире. — Его зовут не Макдональд, — смог произнести он, — его фамилия Сайкс.

Кэмпбелл был впечатлен, что молодой офицер, несмотря на ранение в грудь, пытается спасти жизнь своего сержанта. Этот сержант сидел сейчас под охраной Джейми Кэмпбелла, младшего сына кузнеца Баллакулиша. Раненый офицер сплюнул кровью.
— Его зовут Сайкс, — сказал он снова, — и они напились.

Кэмпбелл присел рядом с раненым.
— Кто напился? — спросил он.

— Они нашли бочки с ромом, — сказал пленный, — и я не смог их остановить. Ополченцы. — Горцы до сих пор стреляли в туман, ускоряя отступление мятежников, которые теперь исчезли в неумолимо расползавшемся по длинному склону тумане. — Я рассказал Маккобу, но он ответил, что они заслужили ром.

— Отдыхайте, — сказал ему Кэмпбелл. В задней части батареи валялись два больших бочонка, очевидно, некогда полные рома, и бунтовщики, отмечая победу, праздновали слишком бурно. Кэмпбелл нашел брошенный ранец и подложил под голову раненого офицера. — Отдыхайте, — снова сказал он. — Как вас зовут?

— Лейтенант Деннис.

Кровь на мундире Денниса выглядела черной, и Кэмпбелл даже не догадался бы, что это кровь, если бы она не поблескивала в слабом свете. — Вы морской пехотинец?

— Да, — Деннис подавился словом, и кровь хлынула по губам и побежала по щеке. Его дыхание стало хриплым. — Мы сменили часовых, — сказал он и застонал от внезапной боли. Он хотел объяснить, что поражение - не его вина, что его морские пехотинцы сделали свою работу, но сменивший их дозор ополчения всех подвел.

— Не разговаривайте, — сказал Кэмпбелл. Он увидел рядом упавшую саблю Денниса и вложил клинок в ножны. Пленным офицерам дозволялось оставлять оружие, и Кэмпбелл решил, что лейтенант Деннис заслужил такую награду за свою храбрость. Он похлопал Денниса по мокрому от крови плечу и встал. Робби Кэмпбелл, капрал и почти такой же дурак, как и его отец, пьяница-погонщик, нашел барабан, на котором был нарисован орел и написано «Свобода», бил в него кулаками и приплясывал, как полагается дураку.
— Прекрати этот шум, Робби Кэмпбелл! — закричал Кэмпбелл и был вознагражден тишиной. Тело мальчика-барабанщика лежало рядом с недавно вырытой могилой. — Джейми Кэмпбелл! Сделайте с братом носилки. Два мушкета, два мундира! - Самый быстрый способ соорудить носилки — это намотать рукава двух мундиров на пару мушкетов. — Отнесите лейтенанта Денниса в госпиталь.

— Мы убили Макдональда, сэр?

— Макдональд сбежал, — пренебрежительно сказал Кэмпбелл. — А что вы ожидали от Макдональда?

— Вот ублюдки! — зло сказал рядовой. Кэмпбелл обернулся и увидел окровавленные головы солдат Королевской морской пехоты со снятыми скальпами. — Чертовы язычники, дикари, богом проклятые ублюдки, — прорычал рядовой.

— Отнесите лейтенанта Денниса к хирургам, — приказал Кэмпбелл, — а пленного отведите в форт. - Он нашел тряпку в углу батареи и начисто вытер свой палаш. Почти полностью рассвело. Начался дождь, проливной дождь, он хлестал по остаткам батареи и разбавлял кровь.

Батарея Полумесяца вернулась в руки британцев, и на возвышенности Пелег Уодсворт впал в отчаянье.

— Они же патриоты! — жаловался генерал Ловелл. — Они должны бороться за свою свободу!

— Они фермеры, — устало сказал Уодсворт, — и плотники, и рабочие, и эти люди не добровольцы Континентальной армии, во всяком случае половина из них не хотела воевать. Их вынудили отряды вербовщиков.

— Массачусетское ополчение, — обиженно сказал Ловелл. Он стоял под навесом из паруса, натянутого между двумя деревьями в качестве штабной палатки. Дождь барабанил по парусине и шипел в огне костра снаружи.

— Это не те же ополченцы, которые сражались в Лексингтоне, — сказал Уодсворт, — или которые штурмовали Бридский холм. Все те люди ушли в армию, - "или в могилы", — подумал он. — Нам достались остатки.

— Еще восемнадцать исчезли прошлой ночью, — в отчаянии сказал Ловелл. Он поставил пикет на перешеек, но этот пост не помешал солдатам ускользнуть в темноте. Как он предполагал, некоторые из них примкнули к британцам, но большинство отправились на север в дикие леса, надеясь найти дорогу домой. Пойманных приговорили к «коню» — жестокому наказанию, когда человека с привязанными к ногам мушкетами усаживали верхом на узкую балку, но, по всей видимости, недостаточно жестокому, поскольку ополченцы по-прежнему дезертировали. — Мне стыдно, — сказал Ловелл.

— У нас еще достаточно людей, чтобы напасть на форт, — сказал Уодсворт, сам толком не веря своим словам.

Ловелл все равно проигнорировал их.
— Что мы можем сделать? — беспомощно спросил он.

Уодсворту хотелось пнуть генерала.
"Ты можешь вести нас, - думал он, - ты можешь командовать", но, справедливости ради, а Пелег Уодсворт был человеком, склонным к честности перед самим собой, он не считал, что и сам проявляет лидерские качества. Он вздохнул. Рассветный туман рассеялся, и обнаружилось, что британцы покинули захваченную батарею Полумесяца, оставив земляные укрепления пустыми, и в этом было что-то оскорбительное. Они как будто говорили, что могут забрать батарею, когда пожелают, хотя Ловелл не проявил желания принять вызов. — Мы не можем удерживать батарею, — сказал генерал в отчаянии.

— Конечно, можем, сэр, — настаивал Уодсворт.

— Вы видели, что произошло! Они бежали! Негодяи побежали! Вы хотите, чтобы я штурмовал форт с такими людьми?

— Думаю, мы должны, сэр, — сказал Уодсворт, но Ловелл ничего не ответил на это. Дождь усилился, вынуждая Уодсворта повысить голос. — И вот что, сэр, — продолжил он, — по крайней мере, мы избавились от батареи противника. Коммодор может идти в гавань.

— Может, — сказал Ловелл тоном, предполагающим, что свиньи могут обзавестись крыльями и кружить над высотами Маябигвадьюса, распевая "аллилуйя". — Но боюсь... — начал он и остановился.

— Боитесь, сэр?

— Нам нужны обученные войска, Уодсворт. Нам нужны люди генерала Вашингтона.

«Слава Господу», — подумал Уодсворт, но не подал вида. Он знал, как трудно Ловеллу сделать такое признание. Ловелл хотел, чтобы слава этой экспедиции принадлежала Массачусетсу, но теперь генералу придется делиться этой славой с другими мятежными штатами, вызвав части Континентальной армии. В этой армии были настоящие солдаты, дисциплинированные и обученные.

— Одного полка хватило бы, — сказал Ловелл.

— Позвольте мне передать запрос в Бостон, — предложил преподобный Джонатан Мюррей.

— Вы это сделаете? — с горячностью спросил Ловелл. Он уже ощутимо устал от благочестивой уверенности преподобного Мюррея. Бог действительно мог желать американцам победы, но даже Всевышний до сих пор не смог продвинуть корабли коммодора за Дайс-Хэд. Священник не был военным, но обладал даром убеждения, и Бостон, несомненно, прислушается к его просьбам. — Что вы им скажете?

— Что враг слишком силен, — сказал Мюррей, — и что наши люди, хотя и полны рвения и преисполнены любви к свободе, однако лишены дисциплины, чтобы разрушить стены Иерихона [28].

— И попросите мортиры, — сказал Уодсворт.

— Мортиры? — переспросил Ловелл.

— Труб у нас нет, — сказал Уодсворт, — но мы можем обрушить на их головы огонь и серу.

— Да, мортиры, — сказал Ловелл. Мортиры еще разрушительнее для осады, чем гаубицы, и, в любом случае, гаубица у Ловелла была только одна. Мортиры стреляют так высоко, что ядра будут сыпаться на форт сверху. — Я напишу письмо, — тяжело сказал он.

Повстанцам требовалось подкрепление.

На следующий день Пелег Уодсворт привязал большой кусок белой ткани к длинной палке и направился к вражескому форту. Пушки подполковника Ревира уже смолкли, и вскоре британские пушки тоже затихли.

Уодсворт пошёл один. Он попросил Джеймса Флетчера сопровождать его, но Флетчер уклонился.
— Они знают меня, сэр.

— И кое-кто из них вам нравится?

— Да, сэр.

— Тогда оставайтесь, — разрешил Уодсворт и зашагал вниз по пологому склону, пробираясь между развороченными пнями. Он увидел, что из форта к нему направляются два офицера в красных мундирах. Уодсворт думал, что они не захотят, чтобы он слишком приближался к форту и видел состояние стен, но, похоже, ошибся, поскольку британцы ждали его внутри засеки. Их как будто не волновало, что он сможет хорошо рассмотреть укрепления. Стены форта беспрерывно обстреливали пушки Ревира, однако, на взгляд Уодсворта, они выглядели на удивление неповрежденными. Может, поэтому британские офицеры и не возражали, чтобы он увидел стены. Они насмехались над ним.

Тем утром опять шел дождь. Он уже прекратился, но ветер был влажным, тучи висели низко и выглядели угрожающе. От сырой погоды промокли расположившиеся на высотах люди и запасы патронов, и ополчение выглядело еще более жалким. Некоторые люди злобно шипели в след Ловеллу, когда генерал провожал Уодсворта к краю леса, но тот притворился, что не слышит.

Засеку разнесли пушечным огнем, и найти проход сквозь спутанные ветки стало несложно. Уодсворт чувствовал себя глупо с белым флагом над головой, поэтому, подходя к двум вражеским офицерам, опустил его. Тот из британцев, что пониже, с седыми волосами под двууголкой, оперся на палку и улыбнулся.
— Доброе утро, — радушно поприветствовал он.

— Доброе утро, — ответил Уодсворт.

— Хотя на самом деле не такое уж доброе, правда? - британец как-то неестественно держал правую руку. — Холодное и сырое утро. Сырость! Я бригадный генерал Маклин, а вы?

— Бригадный генерал Уодсворт, — ответил Уодсворт, почувствовав себя самозванцем.

— Позвольте представить вам лейтенанта Мура, генерал, — произнес Маклин, указывая на сопровождавшего его красивого молодого человека.

— Сэр, — Мур встал по стойке смирно и коротко кивнул.

— Лейтенант, — поприветствовал его Уодсворт.

— Лейтенант Мур настойчиво предложил составить мне компанию на случай, если вы планируете меня убить, — сказал Маклин.

— Под флагом перемирия? — строго спросил Уодсворт.

— Простите меня, генерал, — сказал Маклин, — шучу. Я бы не подумал, что вы способны на такое вероломство. Позвольте спросить, что привело вас к нам?

— Один молодой человек, — сказал Уодсворт, — офицер морской пехоты по фамилии Деннис. Я знаком с его семьей, — он сделал паузу, — я научил его читать и писать. Полагаю, он ваш пленник?

— Думаю, да, — мягко ответил Маклин.

— И я слышал, что его вчера ранили. Я надеюсь... — Уодсворт замолчал, потому что чуть было не назвал Маклина «сэром», но вовремя успел подавить этот глупый порыв. — Я надеялся, что вы сможете сообщить мне о его состоянии.

— Конечно, — сказал Маклин и повернулся к Муру. — Лейтенант, будьте другом и сбегайте в госпиталь, ладно?

Мур ушел, а Маклин указал на два пня.
— Пока ждем, можно удобно устроиться, — сказал он. — Надеюсь, вы простите, что я не приглашаю вас в форт?

— Я этого и не ожидал.

— Тогда присаживайтесь, пожалуйста, — сказал Маклин и сел сам. — Расскажите мне о молодом Деннисе.

Уодсворт устроился на соседнем пне. Сначала он говорил неловко, просто рассказал, как познакомился с семьей Денниса, но когда он заговорил о жизнерадостности и честности Уильяма Денниса, его голос потеплел.
— Он всегда был отличным парнем, и стал настоящим мужчиной. Хороший молодой человек, — Уодсворт подчеркнул слово «хороший». — Он надеется стать адвокатом, когда все это закончится.

— Я слышал, что бывают честные адвокаты, — улыбнулся Маклин.

— Он станет честнейшим адвокатом, — твердо произнес Уодсворт.

— Значит, принесет пользу миру, — заключил Маклин. — А вы, генерал? Полагаю, вы были школьным учителем?

— Да.

— Значит, и вы принесли пользу миру, — сказал Маклин. — А что я? Я стал солдатом сорок лет назад, и после двадцати сражений я по-прежнему солдат.

— Не принесли пользы миру? — не удержался от вопроса Уодсворт.

Маклин не обиделся.
— Я командовал войсками короля Португалии, — улыбнулся он, — и каждый год на День всех Святых проходил большой парад. Это было великолепно! Верблюды и лошади! Ладно, всего два верблюда, жалкие паршивые животные, — он сделал паузу, вспоминая, — и после шествия на площади, по которой королю предстояло пройти в собор, всегда оставался навоз. Поэтому группу мужчин и женщин отряжали убирать площадь метлами и лопатами. Они подметали навоз. Задача солдата, генерал, подметать навоз, который оставляют политики.

— Вы этим здесь занимаетесь?

— Конечно, — ответил Маклин. Он достал из кармана мундира глиняную трубку и зажал её зубами. Неловко держа огниво изуродованной правой рукой, левой он ударил по стали. Лен вспыхнул, и Маклин зажёг трубку, затем закрыл огниво, чтобы погасить пламя. — Ваши люди, — сказал он, когда трубка разгорелась, — имели разногласия с моими людьми, и вы или я, генерал, вполне могли бы прийти к соглашению, но наши лорды и хозяева не смогли договориться. Поэтому теперь мы с вами должны разрешить их спор по-другому.

— Нет, — возразил Уодсворт. — Я считаю, генерал, что вы верблюд, а не уборщик.

Маклин рассмеялся при этих словах.
— Я достаточно паршив, видит бог. Но нет, генерал, это не мой навоз, но я верен своему королю, а это его земля. И он хочет, чтобы я сохранил её для него.

— Король мог бы сохранить ее, — сказал Уодсворт, — если бы не ударился в тиранию.

— О, да, он еще тот тиран! — произнес Маклин, по-прежнему забавляясь. — Кажется, ваши предводители - люди состоятельные? Землевладельцы, не так ли? Торговцы? Юристы? Это восстание возглавляют богатые. Странно, насколько такие люди процветают при тирании.

— Свобода — это не свобода процветать, — сказал Уодсворт, — а свобода делать выбор, который влияет на нашу собственную судьбу.

— Но разве тирания позволила бы вам процветать?

— Вы ограничили нашу торговлю и взимали налоги без нашего согласия, — сказал Уодсворт, жалея, что его слова прозвучали столь назидательно.

— А! Значит, наша тирания заключается в том, что мы не позволяем вам стать еще богаче?

— Не все из нас богатые люди, — горячился Уодсворт, — и как вы прекрасно знаете, генерал, тирания - это отрицание свободы.

— И сколько у вас рабов? — спросил Маклин.

Уодсворт хотел парировать, что подобный вопрос — дешевая колкость, однако он был уязвлен.
— Ни одного, — сухо ответил он. — Содержание негров в Массачусетсе не слишком распространено.
Уодсворт чувствовал себя крайне неловко. Он знал, что не слишком удачно ведет спор, но оппонент застал его врасплох. Он ожидал увидеть напыщенного, высокомерного британского офицера, а вместо этого обнаружил вежливого человека, по возрасту годящегося ему в отцы, который казался очень расслабленным в этой неестественной схватке.

— Ну, вот мы и встретились, — радостно сказал Маклин, — тиран и его угнетенная жертва, беседуем друг с другом, — он указал своей трубкой на форт, куда Джон Мур направился в госпиталь. — Молодой Мур читает историю. Он тоже хороший молодой человек. Ему нравится история, и вот он здесь, мы оба пишем новую главу. Иногда мне хочется заглянуть в будущее и прочитать главу, которую мы напишем.

— Вам она может не понравиться, — сказал Уодсворт.

— Думаю, кому-то из нас двоих она не понравится определённо, — ответил Маклин.

Разговор сошел на нет. Маклин дымил трубкой, а Уодсворт разглядывал близлежащие валы. Он видел деревянные шипы во рву, а над ними — землю и бревенчатую стену, которая стала выше человеческого роста. Теперь никто не сможет перепрыгнуть через крепостной вал, нужно будет взобраться на стену и бороться за нее. Это будет тяжелый и кровавый бой, и он сомневался, что даже войска Континентальной армии справятся с этим.

Они смогли бы, если в стене пробить брешь, и Уодсворт искал доказательства того, что пушки подполковника Ревира возымели какой-либо эффект, но кроме изуродованной крыши склада внутри форта, следов от пушечной стрельбы почти не наблюдалось. Были места, где в стену попало ядро, но все их отремонтировали. «Мортиры, — подумал он, — мортиры. Нам нужно превратить внутреннюю часть форта в котел с ревущим металлом и жгучим пламенем». Навесная стена между выступающими угловыми бастионами пестрела от красных мундиров, заинтригованно глазевших на Уодсворта. Генерал попытался сосчитать людей, но их было слишком много.

— Я скрываю большую часть своих людей, — сказал Маклин.

Уодсворт почувствовал вину, хотя это было нелепо, ведь изучать врага - его долг. На самом деле генерал Ловелл согласился на расследование судьбы лейтенанта Денниса только из-за того, что оно давало Уодсворту возможность осмотреть оборону противника.
— Мы тоже скрываем своих, — ответил Уодсворт.

— Это разумно, — сказал Маклин. — Я вижу по вашему мундиру, что вы служили в армии мистера Вашингтона?

— Да, я служил адъютантом при генерале, — сказал Уодсворт, оскорбленный английской привычкой называть Джорджа Вашингтона «мистером».

— Неимоверный человек, — продолжал Маклин. — Прошу прощения за задержку юного Мура. — Уодсворт не ответил, и шотландец криво усмехнулся. — Вы почти убили его.

— Лейтенанта Мура?

— Он настоял на том, чтобы воевать в одиночку, что, как мне кажется, неплохой недостаток для молодого офицера, но я очень рад, что он выжил. Он подает большие надежды.

— Как солдат?

— Как солдат и как человек. Как и ваш лейтенант Деннис, он прекрасный юноша. Если бы у меня был сын, генерал, я хотел бы, чтобы он был похож на Мура. У вас есть дети?

— Два сына и дочь, и еще один ребенок скоро появится на свет.

Маклин услышал теплоту в голосе Уодсворта.
— Вы везучий человек, генерал.

— Согласен.

Маклин затянулся трубкой, затем выдохнул струю дыма во влажный воздух.
— Если разрешите врагу, генерал, то я помолюсь за то, чтобы вы снова встретились со своей семьей.

— Благодарю.

— Кстати, — вежливо добавил Маклин, — вы могли бы ускорить процесс, отступив как можно скорее.

— Но у нас есть приказ сначала победить вас, — сказал Уодсворт с некоторым весельем в голосе.

— За такое я молиться не стану, — ответил Маклин.

— Возможно, нам следовало попытаться сделать это неделю назад, — уныло сказал Уодсворт и сразу пожалел о сказанном. Маклин ничего не ответил, просто наклонил голову, и этот маленький жест мог быть истолкован как согласие. — Но мы попробуем ещё раз, — закончил Уодсворт.

— Конечно, генерал, ведь вы должны выполнять свой долг, — сказал Маклин, затем повернулся, потому что Уодсворт смотрел на юго-западный угол форта. Оттуда к ним шел Джон Мур с вложенной в ножны саблей в одной руке. Лейтенант взглянул на Уодсворта, затем наклонился и что-то прошептал Маклину на ухо. Генерал поморщился и на мгновение закрыл глаза. — Сожалею, генерал Уодсворт, — произнес он, — но лейтенант Деннис умер сегодня утром. Уверяю вас, он получил лучшее лечение, которое мы могли предложить, но, увы, помощь оказалось недостаточной. — Маклин встал.

Уодсворт тоже встал. Он взглянул на мрачное лицо Маклина и вдруг, к своему стыду, почувствовал как по лицу текут слезы. Он резко отвернулся.

— Здесь нечего стыдиться, — сказал Маклин.

— Он был хорошим человеком,— произнес Уодсворт и понял, что плачет не из-за смерти Денниса, а из-за нерешительности и ненужности кампании. Он шмыгнул носом, собрался с духом и повернулся к Маклину.
— Пожалуйста, поблагодарите доктора за все его старания.

— Так и сделаю, — ответил Маклин, — и будьте уверены, что мы похороним лейтенанта Денниса по-христиански.

— Пожалуйста, похороните его в форме.

— Конечно, мы так и сделаем, — пообещал Маклин. Он взял у Мура саблю в ножнах. — Полагаю, вы принесли ее, потому что она принадлежала лейтенанту? — спросил он Мура.

— Да, сэр.

Маклин отдал саблю Уодсворту.
— Возможно, вы захотите вернуть это его семье, генерал, и можете передать им от его врага, что их сын погиб, героически сражаясь. Они могут гордиться им.

— Я передам, — сказал Уодсворт и взял саблю. — Спасибо, что выполнили мою просьбу, — сказал он Маклину.

— Мне понравилась большая часть нашего разговора, — ответил Маклин и показал рукой в сторону засеки, словно хозяин, провожающий почетного гостя до парадной двери. — Я искренне сожалею о лейтенанте Деннисе, — сказал он, шагая на запад рядом с гораздо более высоким американцем. — Может быть, однажды, генерал, мы с вами сможем спокойно посидеть и поговорить.

— Мне бы этого хотелось.

— Мне бы тоже, — ответил Маклин, ненадолго остановившись у засеки. Он озорно улыбнулся.
— И пожалуйста, передайте от меня привет Джеймсу Флетчеру.

— Флетчеру, — повторил Уодсворт, как будто бы впервые слышал это имя.

— У нас есть подзорные трубы, генерал, — шутливо ответил Маклин. — Я сожалею, что он выбрал ту сторону, которую выбрал. Я очень сожалею об этом, но передайте ему, что с его сестрой все в порядке, и что тираны дают ей и ее матери пайки. — Он протянул руку для прощания. — Мы не станем стрелять из пушек, пока вы не скроетесь среди деревьев, — сказал он.

Уодсворт поколебался, затем пожал протянутую руку.
— Спасибо, генерал, — поблагодарил он и начал долгий одинокий путь обратно наверх.

Маклин остановился у засеки, наблюдая за тем, как удаляется Уодсворт.
— Кажется, он неплохой человек, — произнес он, когда американец отошел подальше и не мог его услышать.

— Он мятежник, — неодобрительно сказал Мур.

— Если бы мы с вами родились здесь, — заметил Маклин, — вероятно, тоже стали бы мятежниками.

— Сэр! — в голосе Джона Мура слышалось потрясение.

Маклин рассмеялся.
— Но мы родились за морем, и прошло не так уж много лет с тех пор, как у нас в Шотландии были свои мятежники. И мне он понравился. — Он все еще наблюдал за Уодсвортом. — Он человек, носящий честность как значок, но к счастью для меня и вас он не солдат. Он - школьный учитель, и нам повезло с врагами. А теперь вернёмся внутрь, пока они снова не начали в нас стрелять.

В тот же день в сумерках лейтенанта Денниса похоронили в его зеленом мундире. Четверо горцев дали залп в тусклом свете, затем в землю вбили деревянный крест. На кресте углем нацарапали имя Денниса, но через два дня капрал взял крест на растопку.

Осада продолжалась.

Три красномундирника выскользнули из палаточного городка в полдень того дня, когда вражеский офицер пришел в форт под флагом перемирия. Они понятия не имели, зачем он явился, да и не интересовались этим. Их беспокоили часовые, расставленные, чтобы не давать людям улизнуть из лагеря в лес, но пикет было достаточно легко обойти, и эта троица скрылась среди деревьев, а затем повернула на запад к врагу.

Двое были братьями по фамилии Кэмпбелл, третий — Маккензи. Все они носили темные килты Аргайла и имели при себе мушкеты. Слева от них стреляли пушки - редкий, внезапный, гулкий звук, ставший частью их повседневной жизни.
— Туда, — указал Джейми Кэмпбелл, и они пошли по размытой тропе, ведущей вниз сквозь лес. Все трое взволнованно улыбались. День был серый, и с юго-запада накрапывал мелкий дождь.

Тропа вела к болотистому перешейку, который соединял полуостров Маябигвадьюс с материком. Джейми, самый старший из братьев и признанный лидер среди троих, не хотел добираться до перешейка, скорее он надеялся пробраться по лесистому склону прямо над болотом, где патрулировали пикеты мятежников. Он видел их там. Иногда рота капитана Каффре устраивала там засаду или дразнила американцев игрой на флейте и улюлюканьем. Однако сегодня днем ​​лес над болотом казался пустынным. Троица припала к земле в кустах, не сводя глаз с позиций противника на западе. Справа от них деревья росли реже, а впереди открывалась небольшая поляна, на которой журчал родник.
— Ни единой треклятой души, — буркнул Маккензи.

— Они точно придут, — сказал девятнадцатилетний Джейми, темноглазый, черноволосый, с настороженным лицом охотника. — Следи за склоном, — велел он брату, — нам ни к чему, чтобы чёртов Каффре нас тут застукал.

Они ждали. На деревьях распевали птицы, привыкшие к пушечному огню не меньше солдат. По поляне промелькнул какой-то незнакомый полосатый зверек. Джейми Кэмпбелл погладил приклад мушкета. Он любил свой мушкет и обработал приклад маслом и ваксой, так что дерево стало гладким, как шёлк, и тёмные изгибы напоминали ему вдову сержанта в Галифаксе. Он улыбнулся.

— Вон они! — прошептал его брат Робби.

На дальней стороне поляны появились четверо мятежников в унылых коричневых плащах, клетчатых шотландских штанах и шапках, обвешанные портупеями, патронташами и штыковыми ножнами. Трое несли по два ведра, у четвёртого в руках был мушкет. Они добрались до источника и нагнулись, чтобы наполнить вёдра.

— Давай! — сказал Джейми, и три мушкета громко выстрелили. Одного из мятежников у источника отбросило в сторону, его кровь сверкнула красным в сером дожде. Четвёртый мятежник выстрелил в ответ в дым среди деревьев, но Маккензи и братья Кэмпбеллы уже убегали с улюлюканьем и смехом.

Это был спорт. Генерал запрещал и грозил суровым наказанием любому, кто оставит позиции, чтобы стрелять по врагу без разрешения, но молодые шотландцы любили риск. Если мятежники не идут к ним, значит, они пойдут к мятежникам, мало ли чего хотел генерал.
Теперь им нужно лишь незаметно вернуться в палатки.

А завтра все повторится снова.

Сэмюэл Адамс прибыл в штаб-квартиру генерал-майора Горацио Гейтса в Провиденсе на Род-Айленде под вечер. Сгущались тучи, и на западе уже грохотал гром. Было жарко и влажно, Адамса проводили в маленькую гостиную, где, несмотря на открытые окна, ни единого намека на ветерок не приносило облегчения. Он вытер лицо большим запачканным платком.
— Хотите чаю, сэр? — спросил бледный лейтенант в форме Континентальной армии.

— Эля, — твёрдо сказал Сэмюэл Адамс.

— Эля, сэр?

— Эля, — ещё твёрже повторил Адамс.

— Генерал Гейтс подойдет прямо сейчас, сэр, — рассеянно, и, как подозревал Адамс, неверно сообщил лейтенант и исчез в глубине дома.

Принесли эль, кислый, но пить можно. Гром гремел все сильнее, но дождь так и не шёл и ветер не дул в открытые оконные створки. Адамс подумал, не звук ли бьющих по британцам в Ньюпорте осадных орудий он слышит, но все донесения сообщали, что попытки выбить этот гарнизон оказались безнадежными, и мгновение спустя отдалённая вспышка молнии подтвердила, что это действительно гром. Завыла собака, и раздался разгневанный женский голос. Сэмюэл Адамс закрыл глаза и задремал.

Его разбудил стук подбитых гвоздями сапог по деревянному полу в коридоре. Он выпрямился, когда генерал-майор Горацио Гейтс зашёл в гостиную.
— Вы прискакали из Бостона, мистер Адамс? — в качестве приветствия прогудел генерал.

— Разумеется, да.

Несмотря на жару на Гейтсе была шинель, которую он бросил лейтенанту.
— Чаю, — сказал он, — чаю, чаю, чаю.

— Очень хорошо, ваша честь, — сказал лейтенант.

— Чаю для мистера Адамса!

— Эля! — поправил его Адамс, но лейтенант уже ушёл.

Гейтс отстегнул ножны с саблей, которые он носил поверх мундира Континентальной армии, и швырнул на заваленный бумагами стол.
— И как дела в Бостоне, Адамс?

— Вашими молитвами, — мягко сказал Адамс, но Гейтс совсем не уловил иронии. Генерал был высоким мужчиной на несколько лет моложе Сэмюэла Адамса, который, после долгой езды по Бостон Пост-роуд[29] чувствовал все свои пятьдесят семь лет. Гейтс свирепо воззрился на бумаги, лежащие под его саблей. Адамс решил, что генерал - большой любитель свирепых взоров. У Гейтса была тяжёлая челюсть и напудренный парик, который не мог скрыть седые волосы. Из-под парика струился пот.
— А как вы поживаете на этом прекрасном острове? — спросил Адамс.

— На острове? — спросил Гейтс, бросив на гостя подозрительный взгляд. — А, на Род-Айленде. Чертовски глупое название. Это всё вина французов, Адамс, французов. Если бы проклятые французы сдержали слово, мы бы вытеснили врага из Ньюпорта. Но французы, чёрт побери, не приведут свои корабли. Проклятые лакеи, все до последнего.

— И всё же они наши ценные союзники.

— Как и проклятые испанцы, — пренебрежительно сказал Гейтс.

— Как и проклятые испанцы, — согласился Адамс.

— Лакеи и паписты, что это за союзники, а?— спросил Гейтс. Он сидел напротив Адамса, вытянув длинные ноги на выцветшем ковре. К подошвам его сапог прилипла грязь и конский навоз. Он сцепил пальцы и уставился на своего гостя. — Что привело вас в Провиденс? — спросил он. — Нет, не рассказывайте мне пока. На стол. Обслужите нас. — Последние слова были обращены к бледному лейтенанту, который поставил поднос на стол, а затем в неловком молчании налил две чашки чая. — Можете идти, — сказал Гейтс несчастному лейтенанту. — Человек не может жить без чая, — заявил он Адамсу.

— Восхваляете британскую империю? — ехидно намекнул Адамс.

— Гром, — прокомментировал Гейтс громкий и близкий раскат, — но он сюда не доберётся, а затихнет вместе с уходом дня, - он шумно отхлебнул чай. — Много слышно из Филадельфии?

— Немного сверх того, что можно узнать из газетных новостей.

— Мы размышляем, — сказал Гейтс, — колеблемся и теряем время попусту. Нам нужно гораздо больше энергии, Адамс.

— Уверен, что ваша честь правы, — произнёс Адамс,
взяв за основу уважительное обращение лейтенанта. Гейтса прозвали «Бабулей», хотя Адамс считал прозвище слишком добрым для человека, настолько обидчивого и чувствительного относительно своего достоинства. «Бабуля» родился и вырос в Англии и много лет служил в британской армии до того, как из-за нехватки денег и медленного продвижения по службе амбициозная жена заставила его обосноваться в Вирджинии. Его несомненная компетентность как руководителя принесла ему высокое положение в Континентальной армии, но не секрет, что Горацио Гейтс считал себя достойным большего. Он открыто презирал генерала Вашингтона, полагая, что победа наступит только тогда, когда армиями патриотов станет командовать генерал-майор Горацио Гейтс. — И как ваша честь предлагает нам провести кампанию? — спросил Адамс.

— Ну, нет ни черта толку в том, чтобы сидеть на толстой заднице, пялясь на врага в Нью-Йорке, — энергично сказал Гейтс, — ни черта толку!

Адамс неопределенно взмахнул руками, что могло быть истолковано как согласие. Когда он снова опустил их на колени, то заметил лёгкую дрожь в пальцах. Она не проходила. «Возраст», — предположил он и молча вздохнул.

— Конгресс должен прийти в себя, — заявил Гейтс.

— Конгресс, конечно же, внимательно следит за настроениями Массачусетса, — сказал Адамс, помахивая большой жирной морковкой перед жадным ртом Гейтса. Генерал хотел, чтобы Массачусетс потребовал отставки Джорджа Вашингтона и назначения Горацио Гейтса командующим Континентальной армией.

— А вы согласны со мной? — спросил Гейтс.

— Как я могу не согласиться с человеком, обладающим вашим военным опытом, генерал?

Гейтс услышал то, что хотел в этом ответе. Он встал и налил себе ещё чаю.
— Значит, штат Массачусетс жаждет моей помощи? — спросил он.

— А я ведь даже не заявил о цели своего визита, — сказал Адамс с притворным восхищением.

— Не трудно понять, не так ли? Вы послали своих нытиков в бухту Пенобскот, и они не могут выполнить свою работу. — Он с презрением посмотрел на Адамса. — Сэм Сэвидж написал мне, что англичане сдались. Не совсем так, да?

— Увы, совсем не так, — со вздохом сказал Адамс. — Похоже, что гарнизон — орешек покрепче, чем мы предполагали.

— Маклин, верно? Компетентный человек. Не выдающийся, но компетентный. Хотите ещё чая?

— Этого достаточно, он восхитительный, — сказал Адамс, касаясь пальцем нетронутой чашки.

— Вы послали своих ополченцев. Сколько?

— Под командованием генерала Ловелла около тысячи человек.

— Что он хочет?

— Регулярные войска.

— Вот как! Он хочет настоящих солдат, да? — Гейтс выпил вторую чашку чая, налил третью и снова сел. — Кто платит за это?

— Массачусетс, — сказал Адамс. Бог свидетель, Массачусетс уже потратил целое состояние на экспедицию, но, похоже, теперь нужно потратить ещё одно, и он молился, чтобы бригадный генерал Маклин спрятал огромный сундук с сокровищами в своей игрушечной крепости, иначе долг штата может стать непосильным.

— Пайки, транспорт, — настаивал Гейтс, — за всё нужно платить!

— Разумеется.

— А как вы доставите мои войска к реке Пенобскот?

— В Бостоне есть судоходство, — сказал Адамс.

— Следовало бы спросить меня месяц назад, — сказал Гейтс.

— Действительно, следовало.

— Но я полагаю, что Массачусетс хотел присвоить всю славу себе, а?

Адамс слегка наклонил голову в знак согласия, и, попытавшись представить как этот раздражительный, гневливый и обидчивый англичанин командует Континентальной армией, ощутил глубокую благодарность по отношению к Джорджу Вашингтону.

— Лейтенант! — рявкнул Гейтс.

Бледный лейтенант появился у двери.
— Ваша честь?

— Мое почтение полковнику Джексону. Его люди должны отправиться в Бостон на рассвете. Они отправятся с оружием, боеприпасами и дневными пайками. Подробные приказы последуют сегодня вечером. Скажите полковнику, что он должен вести подробный, отметьте это, подробный список всех расходов. Идите.

Лейтенант ушёл.

— Ни к чему медлить, — сказал Гейтс Адамсу. — Генри Джексон — хороший человек, и его полк не хуже любого другого. Они покончат с этой маклиновской чепухой.

— Вы очень добры, генерал, — сказал Адамс.

— При чем тут доброта, это результативность. Мы должны выиграть войну! Бесполезно посылать лакеев и нытиков выполнять солдатскую работу. Вы окажете мне честь отобедать со мной?

Сэмюэл Адамс молча вздохнул от такой перспективы, но свобода не дается даром.
— Это было бы особой привилегией, ваша честь, — сказал он.

Потому что, наконец, полк обученных американских солдат направлялся к заливу Пенобскот.

Письмо от бригадного генерала Ловелла коммодору Сэлтонстоллу, 5 августа 1779: «Я действовал насколько возможно по настоящему плану и считаю его неэффективным для вытеснения или уничтожения флота. Поэтому прошу вас ответить, отправите ли вы свой флот вверх по реке, чтобы уничтожить их или нет, чтобы я мог принять соответствующие решения».

Из протокола военного совета бригадного генерала Ловелла, Маябигвадьюс, 11 августа 1779 года: «Из-за сильной нехватки дисциплины и субординации многие из офицеров так небрежно относятся к своим обязанностям, солдаты с таким отвращением относятся к службе, а лес, в котором мы расположились, настолько густой, что при каждом случае почти четверть армии сбегает и прячется».

Из журнала сержанта Лоуренса, королевская артиллерия. Форт Георга, Маябигвадьюс, 5 и 12 августа 1779 года: «Генерал был очень удивлён, увидев, как много людей нынче покидают форт, чтобы стрелять во врага без разрешения. Он заверяет, что любой, повторно совершивший подобное нарушение, будет наказан самым суровым образом за неповиновение приказам».

Глава одиннадцатая

Среда, 11 августа, началась с густого тумана и неподвижного воздуха. У берега лениво плескались слабые волны, кричала одинокая чайка. Стоя на Дайс-Хэд, Пелег Уодсворт не видел ни вражеского форта, ни кораблей. Туман словно одеялом укрыл мир. Ни одна пушка не стреляла, потому что белая пелена скрывала цели и от мятежников, и от людей короля.

Полковник Сэмюэл Маккоб привел двести человек из своего ополчения округа Линкольн на луг прямо под Дайс-Хэд. Это были те самые люди, что сбежали с батареи Полумесяца, и теперь они ждали генерала Ловелла, решившего отправить их обратно на батарею.
— Если упали с лошади, что вы делаете? — спросил Ловелл Пелега Уодсворта прошлой ночью.

— Снова взбираюсь в седло?

— Мои мысли, мои мысли, — заявил Ловелл. Генерал, всего пару дней назад пребывавший в отчаянии, по-видимому, вернулся в свое седло уверенности. — Отряхиваешься, и карабкаешься обратно! Нашим парням нужно показать, что они могут победить врага.

Джеймс Флетчер ждал с Пелегом Уодсвортом. Флетчер поведет людей Маккоба к кукурузному полю Джейкоба Дайса, которое лежало примерно в ста шагах выше по склону от покинутой батареи. Там спрячется ополчение. Это была ловушка, придуманная Ловеллом, который был уверен, что Маклин не сможет устоять перед приманкой. Уодсворт призывал Ловелла напасть на форт напрямую, но генерал настаивал, что людей Маккоба нужно подбодрить.
— Им нужна победа, Уодсворт, — говорил Ловелл.

— Конечно же нужна, сэр.

— Как бы то ни было, — признался Ловелл с мрачной честностью, — мы не готовы атаковать форт, но если уверенность ополченцев восстановится, если их патриотический пыл пробудится, то они смогут всего достичь.

Пелег Уодсворт надеялся, что это правда. Из Бостона пришло письмо, предупреждавшее, что британский военный флот покинул гавань Нью-Йорка, и предполагалось, хотя никто не мог сказать точно, что пункт назначения флота — залив Пенобскот. Времени было мало. Вполне возможно, что вражеский флот идет в другое место, в Галифакс или, может быть, вниз по побережью в сторону Каролин, но Уодсворт боялся, что в любой день над ближайшими к морю островами на реке Пенобскот появятся топсели. Кое-кто уже настаивал на отказе от осады, но Ловелл не желал думать о поражении, а хотел, чтобы его ополчение одержало небольшую победу, которая приведёт к великому триумфу.

Так и была придумана эта засада. Маккобу полагалось отвести своих людей под прикрытие кукурузного поля, откуда он отправит небольшой патруль, чтобы занять покинутую батарею. Эти люди понесут кирки и лопаты, как будто собираются строить новые укрепления, чтобы противостоять британцам - Ловелл был уверен, что форт Георга ответит на этот вызов. Маклин отправит людей прогнать патруль, и засада сработает. Когда британцы атакуют землекопов, люди Маккоба выскочат с кукурузного поля и нападут на фланг врага.
— Вы дадите по ним залп, — подбадривал Ловелл прошлой ночью Маккоба, — а затем отгоните штыками. Пули и штыки! Это даст нужный эффект.

Генерал Ловелл появился в рассветном тумане.
— Доброе утро, полковник! — весело воскликнул генерал.

— Доброе утро, — ответил Маккоб.

— Доброе утро, доброе утро, доброе утро! — приветствовал Ловелл собравшихся людей, которые в основном игнорировали его. Один или двое ответили на приветствие, но без энтузиазма. — Ваши люди в бодром расположении духа? — спросил генерал Маккоба.

— Бодры и веселы, сэр, — ответил Маккоб, хотя на самом деле его люди выглядели потрепанными, угрюмыми и подавленными. От долгого проживания в палатках в лесу они были грязными, а дождь разъел их обувь, хотя оружие было вполне чистым. Маккоб осмотрел оружие, поддевая кремни, вытаскивая штыки из ножен или проводя пальцем внутри ствола, проверяя, не осталось ли следов пороха на металле. — Мы будем ими гордиться, сэр, — сказал Маккоб.

— Будем надеяться, что враг сыграет свою роль! — заявил Ловелл. Он посмотрел вверх. — Туман рассеивается?

— Немного, — ответил Уодсворт.

— Тогда вам лучше идти, полковник, — сказал Ловелл, — но позвольте мне сначала сказать людям пару слов.

Ловелл хотел вдохновить их. Он знал, что настроение было до опасного упадническим, он слышал ежедневные рапорты о дезертирстве или о скрывающихся в лесу и уклоняющихся от своих обязанностей, и поэтому предстал перед людьми Маккоба и сказал им, что они американцы, что их дети и внуки хотят услышать об их доблести, что они должны вернуться домой, увенчанные лаврами. Некоторые кивали, но большинство слушало с невыразительными лицами, а тем временем Ловелл подошел к тщательно подготовленной кульминации. — Пусть спустя века скажут, — провозгласил он с ораторским пылом, — что они стойко и вдохновенно сражались, и некоторые из них пали в сражении, но остальные выстояли и победили, твердые, несгибаемые!

Он резко остановился, словно ожидая одобрительных возгласов, но люди просто тупо смотрели на него, и расстроенный Ловелл жестом приказал Маккобу вести их вниз по склону. Уодсворт смотрел им вслед. Один ополченец привязал подошвы своих сапог шпагатом. Другой хромал. Кое-кто шел босиком. Некоторые были седовласыми, а другие выглядели до нелепости юными. Уодсворт хотел, чтобы Ловелл попросил у Сэлтонстолла роту морской пехоты, но генерал и коммодор сейчас почти не разговаривали. Они обменивались жесткими письмами, коммодор настаивал на том, что корабли нельзя атаковать, пока существует форт, а генерал уверял, что форт неприступен, пока британские корабли на плаву.

— Я думаю, что все прошло хорошо, — сказал Ловелл Уодсворту, — а вы?

— Ваша речь, сэр? Она была вдохновляющей.

— Просто напомнил об их долге и нашей судьбе, — Ловелл смотрел, как последние ополченцы исчезают в тумане. — Когда день прояснится, — продолжал он, — может быть, вы посмотрите на эти новые батареи?

— Да, сэр, — без энтузиазма согласился Уодсворт. Ловелл хотел, чтобы он установил новые пушечные батареи для обстрела британских кораблей. Ловелл настаивал, что эти новые батареи - ключ к успеху армии, но Уодсворту эта идея не казалась целесообразной. Постройка новых батарей отвлечёт пушки от основной работы по обстрелу форта, и кроме того, артиллеристы уже предупредили Ловелла, что у них заканчиваются боеприпасы.

Двенадцатифунтовые ядра почти полностью израсходовали, а восемнадцатифунтовых осталось меньше двухсот. В нехватке пороха и дроби винили подполковника Ревира, но, справедливости ради, все ожидали, что британцы будут разбиты в течение недели после прибытия флота, а теперь армия стояла лагерем перед фортом Георга почти три недели. Не хватало даже мушкетных патронов, потому что запасные боеприпасы должным образом не защитили от дождя. «Генерал Маклин, — с горечью подумал Уодсворт, — никогда бы не допустил порчи патронов». Встреча с шотландцем выбила его из колеи. Было странно чувствовать такую ​​симпатию к врагу, а непринужденная уверенность Маклина подрывала надежды Уодсворта.

Ловелл услышал отсутствие энтузиазма в голосе Уодсворта.
— Мы должны избавиться от этих кораблей, — энергично сказал он. Стеньги четырех британских кораблей виднелись над туманом, и Уодсворт инстинктивно посмотрел на юг, туда, где опасался увидеть прибывающее подкрепление противника, но длинный эстуарий реки Пенобскот был полностью окутан туманом.
— Если мы установим эти новые батареи, — Ловелл продолжал говорить так, будто выступал на предвыборном собрании, а не делился со своим заместителем, — то сможем нанести такой урон врагу, что коммодор сочтет безопасным войти в гавань.

Уодсворту внезапно захотелось совершить убийство. Ответственность за захват форта нёс не Сэлтонстолл, а Ловелл. И Ловелл делал всё что угодно, только не выполнял эту обязанность.

Это ощущение было настолько странным для Пелега Уодсворта, что он на несколько секунд замолчал.
— Сэр, — наконец сказал он, совладав со злостью, — корабли небоеспособны.

— Корабли это ключ! — парировал Ловелл раньше, чем возражение было произнесено. — Как я могу бросить своих людей вперед, если у них на фланге будут корабли? — «Легко», — подумал Уодсворт, но он понимал, что, сказав это вслух, ничего не добьется. — И если коммодор не избавит меня от кораблей, — продолжал Ловелл, — нам придется всё делать самим. Больше батарей, Уодсворт, больше батарей, — он ткнул в своего заместителя пальцем. — Сегодня ваша задача, генерал, обеспечить меня пушечными огневыми точками.

Уодсворту было ясно, что Ловелл будет делать что угодно, но не нападёт на форт. Станет обгладывать края, но не укусит середину. Пожилой человек боялся неудачи в великих начинаниях и поэтому стремился к меньшим успехам, и при этом рисковал потерпеть поражение, если британское подкрепление прибудет раньше, чем появятся американские войска. Однако Ловелла было не переубедить, и Уодсворт подождал, пока рассеется туман, и спустился на берег, где обнаружил капитана морской пехоты Карнса, стоявшего рядом с двумя большими ящиками. Орудия на утесе начали стрелять, и Уодсворт услышал более отдалённый звук ответивших им британских пушек.
— Боеприпасы для двенадцатифунтовок, — бодро встретил Карнс Уодсворта, указывая на два ящика, — любезно предоставлены «Уорреном».

— Они нам очень нужны, спасибо, — поблагодарил Уодсворт.

Карнс кивнул на свой баркас на берегу.
— Мои ребята относят первые ящики к батареям, а я охраняю остальные, чтобы ни один бесчестный капер не смог их украсть. — Он пнул ногой по гальке. — Я слышал, ваши ополченцы планируют удивить врага?

— Надеюсь, хотя бы враг этого не слышал.

— Враг, вероятно, рад побездельничать, — сказал Карнс, — пока мы валяем дурака.

— Мы все же кое-что делаем, — возразил Уодсворт, вскинувшись от критического намека, с которым, если говорить честно, был согласен.

— Мы должны атаковать форт, — сказал Карнс.

— Конечно, должны.

Карнс бросил на генерала проницательный взгляд.
— Вы считаете, что ополчение способно на это, сэр?

— Если им сказать, что скорейший путь домой лежит через форт, да. Но я бы предпочёл, чтобы путь им показывали несколько морских пехотинцев.

Карнс улыбнулся.
— А я бы хотел, чтобы ваша артиллерия сосредоточила огонь.

Уодсворт вспомнил свой осмотр западной стены форта Георга и понял, что морской пехотинец прав. Хуже того, Карнс был офицером артиллерии Континентальной армии, поэтому знал, о чём говорит.
— Вы обсуждали это с подполковником Ревиром? — спросил он.

— С подполковником Ревиром невозможно ничего обсуждать, — с горечью произнёс Карнс.

— Возможно, нам обоим следует поговорить с ним, — сказал Уодсворт, как ни страшился он такого разговора. Подполковник Ревир реагировал на критику воинственно, но оставшиеся боеприпасы нужно было использовать с умом. Уодсворт почувствовал укол вины за свою роль в назначении Ревира в экспедицию, затем подавил горькие мысли. В экспедиции уже и так слишком много обвинений. Армия обвиняла флот, флот презирал армию, и почти все жаловались на артиллерию.

— Мы можем поговорить с ним, — сказал Карнс, — но при всём уважении, сэр, вам лучше заменить его.

— О, конечно же нет, — сказал Уодсворт, пытаясь предотвратить унижение, которое, как он чувствовал, приближалось.

— Он наблюдает за обстрелом в сотне шагов от своих пушек, — сказал Карнс, — и считает выстрел хорошим, если он просто попал в форт. Я ни разу не видел, чтобы он поправил прицел! Я сказал ему, что он должен молотить по одному участку стены всеми чёртовыми пушками, которые у него есть, но он лишь ответил, чтобы я прекратил дерзить.

— Он может вспылить, — сочувственно произнёс Уодсворт.

— Он потерял надежду, — мрачно сказал Карнс.

— Я сомневаюсь в этом, — убежденно сказал Уодсворт. — Он ненавидит британцев.

— Тогда он должен чертовски хорошо их убивать, — мстительно сказал Карнс, — но я слышал, что он голосует за отказ от осады на ваших военных советах?

— Как и ваш брат, — улыбнулся Уодсворт.

Карнс усмехнулся.
— Джон может потерять свой корабль, генерал! Он не зарабатывает, стоя на якоре в этой реке. Он хочет, чтобы «Гектор» вышел в море и прибрал к рукам британские грузы. А что может потерять подполковник Ревир, оставаясь? — Он не стал ждать ответа, но кивнул на якорную стоянку, где выкрашенная в белый цвет баржа Касл-Айленда только что отчалила от "Самуила". — Лёгок на помине, — мрачно сказал он. Подполковник Ревир, возможно и выполнял приказ ночевать на берегу, но продолжал посещать «Самуил» два или три раза в день, и сейчас его, очевидно, везли на берег после такого визита. — Он ходит на «Самуил» завтракать, — сказал Карнс.

Уодсворт промолчал.

— Затем снова, обедать, — упорно продолжал Карнс.

Уодсворт по-прежнему молчал.

— И обычно ужинать тоже, — сказал Карнс.

— Мне нужна лодка, — резко сказал Уодсворт, пытаясь предотвратить дальнейшие препирательства, — уверен, что подполковник обяжет меня. — Обычно на гальке лежало пять баркасов, их экипажи дремали выше линии прилива, но сейчас там находилась единственная лодка, доставившая Карнса и боеприпасы, и ее гребцы несли эти боеприпасы вверх по утесу. Поэтому Уодсворт пошёл туда, где баржа Ревира подошла к берегу.
— Доброе утро, подполковник! — поприветствовал он Ревира. — У вас новые боеприпасы для двенадцатифунтовок!

— Маккоб ушёл? — последовал ответ Ревира.

— Ушёл полтора часа назад.

— Мы должны были послать с ним четырёхфунтовку, — сказал Ревир. Его баржа причалила к галечному берегу, и он шагнул вперёд через скамьи гребцов.

— Боюсь, уже слишком поздно, — сказал Уодсворт и протянул руку перелезавшему через борт Ревиру. Тот проигнорировал этот жест. — Вы ещё побудете на берегу? — спросил Уодсворт.

— Конечно, — ответил Ревир, — у меня здесь есть работа.

— Тогда не позволите ли мне использовать вашу лодку? Мне нужно посетить Кросс-Айленд.

Ревир возмутился такой просьбой.
— Эта баржа для артиллерии! — с негодованием сказал он, — её нельзя одалживать другим.

Уодсворт не поверил своим ушам.
— Вы не одолжите её на час или меньше?

— Ни на минуту, — резко ответил Ревир. — Хорошего вам дня.

Уодсворт наблюдал, как подполковник уходит.
— Даже если эта война продлится еще двадцать лет, — сказал он, его горечь наконец проявила себя, — я больше ни дня не буду служить с этим человеком!

— Моя команда скоро вернётся, — сказал капитан Карнс. Он улыбался, услышав замечание Уодсворта. — Вы можете воспользоваться моей лодкой. Куда мы направимся?

— Пролив к югу от Кросс-Айленда.

Морские пехотинцы Карнса гребли на юг к проливу за Кросс-Айлендом с Уодсвортом и капитаном на борту. Этот остров был одним из целого ожерелья скал и островков, которые ограничивали бухту к югу от гавани Маябигвадьюса. Узкий перешеек отделял бухту от самой гавани. Уодсворт вышел на берег на полосе каменистой отмели, где развернул грубую карту, нарисованную для него Джеймсом Флетчером. Он указал через спокойные воды внутренней бухты Маябигвадьюса на густой лесистый восточный берег.
— Человек по имени Хейни пашет землю вон там, — сказал он Карнсу, — а генерал Ловелл хочет там батарею.

Батарея на земле Хейни будет бить британские корабли с востока. Уодсворт поднялся на один из крутых заросших пригорков, окружавших перешеек, и на вершине воспользовался мощной подзорной трубой капитана Карнса, чтобы посмотреть на врага. Сначала он осмотрел четыре британских корабля. Ближайшим судном был транспортник "Святая Елена", превосходивший размером шлюпы, но те были намного лучше вооружены. Их обращённые на восток орудийные порты были закрыты, но Уодсворт рассудил, что за этими пустыми деревянными квадратами нет пушек. Повстанцы видели, как британские моряки забирали пушки на берег, и посчитали, что капитан Моуэт предложил орудия левого борта своего корабля для защиты форта. Если Уодсворт нуждался в подтверждении этого умозаключения, он получил его, увидев, что шлюпы слегка наклонены к правому борту. Он передал подзорную трубу Карнсу и попросил его осмотреть корабли.
— Вы правы, сэр, — сказал морской пехотинец, — они накренились.

— Орудия только на одном борту?

— Поэтому и крен.

Значит, любой пушке на земле Хейни не будет оказано никакого сопротивления, по крайней мере, до тех пор, пока Моуэту не удастся переместить какое-нибудь орудие с обращённого на запад борта. Если разместить пушки на земле Хейни, то повстанцы будут находиться всего в тысяче ярдов от шлюпов, расстояние, на котором удар восемнадцатифунтовок окажется смертельным.
— Но как нам доставить туда людей и оружие? — вслух задумался Уодсворт.

— Тем же путём, как мы попали сюда, сэр, — сказал Карнс. — Перенесём лодки через эту полосу земли и спустим их на воду.

Уодсворт почувствовал тупую злость из-за пустой траты сил. Сотне человек понадобится два дня, чтобы разместить батарею на земле Хейни, и что потом? Даже если потопить или захватить британские корабли, будет ли легче захватить форт? Да, американские корабли смогут безопасно войти в гавань и обстрелять форт, но какой урон смогут нанести их бортовые орудия стене, которая была так высоко над ними?

Уодсворт направил подзорную трубу на форт Георга. Сначала он неверно навел ее и поразился, что форт выглядит таким маленьким, затем оторвал взгляд от окуляра и увидел, что строится новый форт, и он рассматривал именно его. Новый форт, намного меньше форта Георга, располагался на гребне к востоку. Уодсворт снова настроил подзорную трубу и увидел флотских офицеров в синих мундирах, а на копающих землю людях не было никакой формы.
— Матросы, — сказал он вслух.

— Матросы?

— Они строят новый редут. Зачем?

— Они делают убежище, — сказал Карнс.

— Убежище?

— Если их корабли разгромят, экипажи сойдут на берег. Вот куда они пойдут.

— Почему не пойти в основной форт?

— Потому что Маклин хочет внешнее укрепление, — сказал Карнс. — Посмотрите на форт, сэр.

Уодсворт переместил подзорную трубу на запад. Мимо скользнули деревья и дома, затем он навел трубу на форт Георга.
— Господи помилуй, — произнёс он.

Он смотрел на восточную стену форта, спрятанную от посторонних глаз на возвышенности к западу. И эта восточная стена была недостроена. Она по-прежнему низкая. Уодсворт не увидел там пушек, только невысокий гребень земли, как он предполагал, расположенный позади рва. Но главное, от чего надежда выросла и сердце забилось быстрее, заключалось в том, что стена по-прежнему была достаточно низкой, и ее можно было легко преодолеть. Он опустил трубу ниже, осмотрел деревню с кукурузными полями, зарослями, сараями и фруктовыми садами. Если ему удастся добраться до этой низины, то он сможет спрятать своих людей от кораблей и форта. Они соберутся вне поля зрения, а затем атакуют эту низкую стену. Дерзкий флаг над фортом ещё можно спустить.

— Маклин знает, что уязвим с востока, — рассуждал Карнс, — и этот новый редут защищает его. Он установит там пушки.

— Когда его закончит, — сказал Уодсворт, а было ясно, что новый редут далёк от завершения. "Мы должны атаковать с востока, — подумал он, — потому что именно там англичане уязвимы".

Уодсворт нацелил подзорную трубу на Дайс-Хэд, но британские корабли загораживали обзор, и он не мог разглядеть засаду, действительно ли она сработала. Никакого порохового дыма не видно в небе над заброшенной батареей. Уодсворт снова повернул подзорную трубу и взглянул на землю к востоку от полуострова Маябигвадьюс. Он смотрел долго, потом вернул трубу Карнсу. — Взгляните туда, — указал он. — У воды луг. Над ним виден дом. Это единственный дом, который я там вижу.

Карнс настроил трубу.
— Я вижу его.

— Дом принадлежит человеку по фамилии Весткот. Генералу Ловеллу тоже нужна там батарея, но достанут ли пушки британские корабли?

— Выстрел из восемнадцатифунтовки достанет, — заверил Карнс, — но для чего-то поменьше это слишком далеко. Там мили полторы, так что понадобятся восемнадцатифунтовки.

— Генерал Ловелл настаивает на том, что корабли нужно уничтожить, — объяснил Уодсворт, — и единственный способ это сделать — потопить их огнём пушек.

— Или ввести наши корабли, — добавил Карнс.

— А это возможно?

Карнс улыбнулся.
— Коммодор так высоко над мной, сэр, что мне не слышно ни одного его слова. Но если вы ослабите британские корабли, думаю, в конце концов он согласится. — Он переместил подзорную трубу, чтобы осмотреть шлюпы. — Этот ближайший к берегу шлюп не переставая откачивает воду из трюмов с того дня, как мы прибыли. Он достаточно быстро утонет.

— Тогда мы построим батареи, — сказал Уодсворт, — и надеюсь, сможем изрешетить их ядрами.

— В одном генерал Ловелл прав, сэр, — сказал Карнс. — Вам нужно избавиться от кораблей.

— Корабли сдадутся, если мы захватим форт, — возразил Уодсворт.

— Не сомневаюсь, что сдадутся, — заявил Карнс, — но если на помощь придёт британский флот, сэр, тогда необходимо, чтобы все наши корабли были в гавани.

Потому что положение изменится, и британцам придётся прорываться сквозь огонь пушек, чтобы атаковать гавань, но только если гавань будет принадлежать повстанцам, а единственная возможность для американцев захватить гавань — это штурмовать форт.

«Всё так просто, — думал Уодсворт, — очень просто, а Ловелл и коммодор так всё усложняют».

Уодсворт и Карнс гребли обратно к отмели под утёсом Маябигвадьюс. Пока баркас обходил стоящие на якоре военные корабли, Уодсворт пристально смотрел на юг, в сторону моря, откуда прибудет британское или американское подкрепление.

Но на реке было пусто.

— Полагаю, — Маклин смотрел на юг в подзорную трубу, — что это мой друг, бригадный генерал Уодсворт. — Он рассматривал двух мужчин на южном берегу гавани, один из них был в зелёном мундире. — Сомневаюсь, что они дышат воздухом. Думаете, они раздумывают о новых батареях?

— Было бы разумно с их стороны, сэр, — ответил лейтенант Мур.

— Уверен, что Моуэт видел их, но все же дам ему знать. — Маклин опустил подзорную трубу и повернулся на запад. — Если негодяи осмелятся строить батарею на берегу гавани, мы устроим им весёленький танец. А что за коленца выплясывают эти мошенники? — Он указал вниз на заброшенную батарею Полумесяца, где десяток мятежников как будто копал ров. Разглядеть было трудно, поскольку обзор частично загораживали дом, сарай и кукурузное поле Джейкоба Дайса.

— Вы позволите, сэр? — попросил Мур, протягивая руку за подзорной трубой.

— Конечно. Ваши глаза помоложе моих.

Мур уставился на мятежников.
— Они не особенно усердно работают, сэр, — сказал он, понаблюдав некоторое время. Шесть человек копали, остальные бездельничали среди обломков батареи.

— Так что они делают?

— Пытаются защитить батарею?

— Но если бы они хотели это сделать, — спросил Маклин, — почему не послать сотню человек? Две сотни! Три! Быстренько выстроить стену. Почему послали так мало людей?

Мур не ответил, потому что не знал ответа. Маклин снова взял трубу и воспользовался плечом лейтенанта для опоры. Он быстро взглянул на беззаботную рабочую группу и поднял трубу, чтобы посмотреть на деревья Дайс-Хэд.
— А, — сказал он через некоторое время.

— Что, сэр?

— Там наверху много людей. Обычно их там нет. Они наблюдают и ждут. — Он сложил трубу. — Думается мне, лейтенант, враг приготовил нам ловушку.

Мур улыбнулся.
— Правда, сэр?

— За чем эти ребята наблюдают? Не может же быть, что они смотрят, как копают ров! — Маклин нахмурился, глядя на запад. Над их головами пролетело вражеское ядро. Грохот пушек стал привычным и генерал едва ли замечал его, хотя тщательно оценивал эффективность пушечного огня мятежников, большая часть которого тратилась впустую, и Маклина забавляло, что это ужасно обижало капитана Филдинга. Как артиллерист, капитан ожидал большего от артиллеристов противника, хотя Маклин радовался, что канониры противника оказались так расточительны. Если бы они потратили лишнюю минуту, устанавливая каждое орудие, то могли бы уже снести большую часть западной стены форта Георга, но их как будто удовлетворяла стрельба вслепую. Так что же эти люди делали на Дайс-Хэд? Они явно смотрели в сторону форта, но что хотели увидеть? И почему так мало людей на батарее Полумесяца? — Они там, чтобы выманить нас, — решил Маклин.

— Копающие ров?

— Они хотят, чтобы мы их атаковали. А почему они этого хотят?

— Потому что у них там еще люди?

Маклин кивнул. Он считал, что половина искусства ведения войны — предугадать мысли противника, и этот навык стал неотъемлемой частью шотландца. Маклин воевал во Фландрии и в Португалии, он всю жизнь наблюдал за своими врагами и учился разгадывать малейшее их движение и расшифровывать увиденное, зная, что очень часто эти движения рассчитаны на обман. Поначалу мятежники озадачивали Маклина. Они почти захватили форт, потом решились на осаду вместо штурма, и он все пытался понять, какая хитрость скрывается в этой тактике, но теперь почти уверился, что никакой хитрости нет. Его враг просто осторожничал, а лучший способом держать его настороже — причинить ему боль.
— Нас приглашают танцевать под музыку мятежников, лейтенант.

— И мы откажемся от такой чести, сэр?

— О, господи, нет, нет! Вовсе нет! — сказал довольный Маклин. — Где-то там внизу врагов побольше. Думаю, нужно пойти потанцевать с ними!

— Если так, сэр, можно...

— Хотите потанцевать? — прервал Мура Маклин. — Конечно, лейтенант. — «Пришло время спустить Мура с поводка», — решил генерал. Молодой человек всё ещё винил себя, и справедливо, в своей храброй глупости в тот день, когда мятежники захватили возвышенность, но пришло время дать Муру право искупить эту ошибку. — Вы пойдёте с капитаном Каффре, — сказал Маклин, — и потанцуете.

Коммодор Сэлтонстолл заявил, что будет отвечать за строительство батареи на земле Хейни, если генерал Ловелл отправит туда пару восемнадцатифунтовых пушек. Сэлтонстолл не связывался напрямую с Ловеллом, а послал с предложением Хойстеда Хакера, капитана континентального шлюпа «Провидение». Хакер вернулся с согласием Ловелла, и во второй половине дня восемь баркасов покинули стоящие на якоре военные корабли и погребли к югу от Кросс-Айленда к узкому перешейку. Баркасы везли более сотни моряков, вооруженных лопатами и кирками, которые они перенесли вместе с лодками по узкому перешейку земли, снова спустили лодки на воду и направились к восточной стороне гавани Маябигвадьюс. Их возглавлял коммодор Сэлтонстолл, который хотел лично разместить батарею.

Он обнаружил идеальное место: низкий мыс, который словно палец указывал прямо на британские корабли, и где было достаточно места для двух орудий.
— Копать здесь, — приказал он. Он возведет вал вокруг мыса. Коммодор понимал, что рано или поздно Моуэт перетащит орудия на другой борт шлюпов для ответного огня, поэтому для защиты артиллеристов требовался высокий и достаточно крепкий вал.

Моуэт был явно занят, потому что Сэлтонстолл видел, как лодки постоянно снуют между шлюпами и берегом. Новый форт поменьше строился к востоку от форта Георга, и Сэлтонстолл подозревал, что его расположили там, чтобы добавить огневой мощи для защиты гавани.
— Мы приведём сюда наши корабли, — сказал он своему первому лейтенанту, — и они нас обстреляют.

— Обстреляют, сэр, — преданно согласился лейтенант Фенвик.

Сэлтонстолл указал на новые земляные укрепления, которые делали англичане.
— Они ставят больше орудий и только и ждут, чтобы наши корабли оказались под их пушками. Это смертельная ловушка.

— Если только Ловелл не захватит форт, сэр.

— Захватит форт! — язвительно буркнул Сэлтонстолл. — Да он обделается от страха, ведь он чёртов фермер.

— Что они делают? — Фенвик указал на британские шлюпы, от которых гребли на северо-восток к реке Маябигвадьюс четыре баркаса, каждый из которых кишел красными мундирами королевской морской пехоты.

— Они идут другим путём, — сказал Сэлтонстолл.

— Полагаю, мы поставим здесь морских пехотинцев, сэр? — спросил Фенвик.

— Нам придётся. — Новая батарея располагалась изолированно и если британцы захотят, то смогут с легкостью её атаковать. Но пушки здесь нужны недолго. Как только огонь повстанцев становился слишком сильным, британские корабли меняли позиции, и Сэлтонстолл считал, что батареи здесь и на севере способны заставить Моуэта отойти с текущей позиции. Вероятнее всего, шотландец поведёт свои корабли на север к узкому руслу реки Маябигвадьюс или на самый юг гавани и постарается укрыться там, но в любом случае не сможет поддержать форт бортовыми залпами. Как только корабли уйдут, Сэлтонстолл сможет завести в гавань свой флот и использовать орудия для обстрела форта на горе. Но только если одновременно с ним атакует и Ловелл. Он посмотрел, как морские пехотинцы гребут вверх по реке. «Наверное, занимаются поиском продовольствия», — подумал он. Лодки скрылись из виду за отдалённым поворотом реки.

Морякам приходилось нелегко из-за тонкого слоя почвы. Коммодор, уставший и заскучавший от тупой работы, оставил лейтенанта Фенвика следить за землекопами, а сам пошёл прогуляться по тропе, ведущей в сторону фермы. Это была убогая ферма, просто-напросто покрытый лишайником сруб с каменным дымоходом, ветхий сарай, кукурузные поля и каменистое пастбище с парой тощих коров, и всё это на расчищенном участке леса. Гора дров высилась выше домика, а гора навоза даже и ещё выше. Из трубы струился дым, намекая, что в доме кто-то есть, но Сэлтонстолл не желал общаться с каким-то грязным бедняком-фермером и обошёл домик, пройдя по краю пастбища, и начал подниматься на холм к востоку от дома, откуда должен был открываться прекрасный вид на новый вражеский форт.

Он знал, что Соломон Ловелл обвиняет его в оттягивании атаки на британские корабли, и Сэлтонстолл презирал Ловелла за эти обвинения. Этот человек — массачусетский фермер, а не солдат, и понятия не имеет, как действует военно-морской флот. Соломон Ловелл считал, что это очень просто. Американские корабли должны смело ворваться в гавань и бортовыми залпами разнести вражеский флот. Но Сэлтонстолл знал, чем закончится такой манёвр.

Ветер и прилив понесут «Уоррен» медленно, и его нос будет открыт всем орудиям Моуэта, а пушка из форта будет молотить тяжелыми ядрами его корпус, и к тому моменту, когда его дотянет ветер и он сможет пустить в ход собственные бортовые орудия, из шпигатов польется кровь. Потом, правда, он может побить один из шлюпов, и на подмогу придут более крупные корабли повстанцев, но даже если захватить все британские корабли, форт продолжить бить вниз по склону. И, скорее всего, калеными ядрами. Маклин был не дурак, и уже наверняка построил печь, чтобы разогревать ядра докрасна. Такое ядро, попав во фрегат, может вызвать пожар, который доберется до артиллерийского погреба, и тогда «Уоррен» взорвётся, разбросав свои драгоценные обломки по всей гавани.

Так что Сэлтонстолл не собирался атаковать, пока форт не отвлекут нападением с суши, но генерал Ловелл не выказывал желания к такому штурму. «И неудивительно», — подумал коммодор, поскольку считал ополчение Ловелла сбродом. Если бы пришли настоящие солдаты, атака была бы возможна, но пока не случилось такое чудо, Сэлтонстолл будет держать свой драгоценный флот далеко за пределами досягаемости вражеских пушек. К настоящему времени коммодор достиг невысокой вершины холма, где достал из кармана в фалде мундира подзорную трубу. Он хотел посчитать орудия в форте Георга и поискать характерное мерцание горячего воздуха, исходящее от печи для разогрева ядер.

Он использовал ель в качестве подставки для трубы. Потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать линзы, затем он увидел, как красные мундиры покидают форт и спускаются по дороге в деревню. Он приподнял трубу и направил на форт. Линзы были мощными, и Сэлтонстолл увидел крупным планом, как выстрелила пушка. Он увидел, как каретка подпрыгнула и отскочила, увидел клубы дыма и наблюдал, как артиллеристы приблизились к орудию, чтобы подготовить его к следующему выстрелу. Он ждал, когда до него долетит звук.

А вместо этого услышал треск мушкетов.

* * *

Люди капитана Каффре не покинули форт все вместе, а пошли в деревню небольшими группами, чтобы никто из наблюдающих с западных высот мятежников не заметил выдвижения роты.

Каффре собрал всех возле дома Перкинса, где плакала новорожденная Темперанс. Он осмотрел оружие, велел своим двум барабанщикам и трём флейтистам не издавать ни звука, а затем повёл роту на запад. Придерживались троп, не видных с возвышенности, они добрались до дома Аарона Бэнкса, где убежищем послужил большой сарай.
— Спрячьте пикет в кукурузе, — приказал Каффре лейтенанту Муру, — и чтобы никаких геройств, мистер Мур!

— Мы будем просто наблюдать, — сказал Джон Мур.

— Наблюдать, — подтвердил Каффре, — и молиться, если хотите, только глаза не закрывайте.

Мур взял шесть человек. Они прошли мимо сарая и через небольшую грядку репы рядом с домом. Две хорошенькие дочери Аарона Бэнкса, Оливия и Эстер, смотрели из окна широко открытыми глазами. Увидев их, Мур приложил палец к губам. Оливия ухмыльнулась, а Эстер кивнула.

Пикет скрылся в высокой кукурузе.
— Не курить, — сказал Мур своим людям, потому что не хотел, чтобы их выдал дым из трубок. Солдаты пригнулись и стали незаметно продвигаться вперёд, изо всех сил стараясь не задевать высокие стебли. Оказавшись на западном краю поля, они замерли. Их задача заключалась в том, чтобы следить за любым движением мятежников, угрожающим спрятавшимся бойцам Каффре, однако пока повстанцы не предпринимали никаких энергичных действий. Мур ясно разглядел шестнадцать ополченцев на батарее Полумесяца. Показной энтузиазм при рытье траншей развеялся, и теперь они сидели внутри старого земляного укрепления. Пара человек крепко спала.

Слева от Мура находился дом Джейкоба Дайса, а справа от него, в ста шагах выше по склону, раскинулось кукурузное поле. Перед ним длинный холм поднимался к далёкому обрыву. На самой вершине находились люди, очевидно, наблюдающие за тем, что произойдёт на батарее. Орудия мятежников спрятались среди деревьев за горизонтом, но оттуда доносился их грохот, и белый дым застилал небо.

Через некоторое время из дома вышел Джейкоб Дайс, приземистый мужчина средних лет с бородой как у пророка. В руках у него была мотыга, и он начал пропалывать бобы. Он работал медленно, постепенно приближаясь к кукурузному полю соседа.
— Негодяи в моей кукурузе, — вдруг сказал он, не отрываясь от работы. Он наклонился, чтобы выдернуть траву. — Много ублюдков там прячется. Вы меня слышите? — Он по-прежнему не смотрел на Мура и его людей.

— Я слышу, — тихо сказал Мур, — сколько?

— Много, — сказал голландец и свирепо рубанул мотыгой. — Много! Они de duivelsgebroed![30] — Он быстро посмотрел туда, где прятался Мур. — De duivelsgebroed! — повторил он, затем вернулся в дом.

Мур послал капрала Макрея, надежного человека, сказать Каффре, что дьявольское отродье действительно прячется наверху. Мур посмотрел на кукурузное поле голландца, и ему показалось, что он увидел движение, но уверенности не было. Сам Каффре присоединился к Муру и посмотрел на кукурузу.
— Ублюдки хотят обойти нас с фланга, — сказал он.

— Если мы выступим, — ответил Мур.

— О, мы должны выступить, — яростно сказал Каффре, — иначе зачем мы пришли сюда?

— Там могут прятаться триста человек, — предупредил Мур.

— Скорее, не более сотни, которая нуждается в хорошей трёпке.

Такова была тактика бригадного генерала Маклина. Всякий раз, когда мятежники пытались выполнить маневр, они получали такую сильную пощечину, что их боевой дух падал еще ниже. Маклин знал, что ему в основном противостоят ополченцы, и он вбил этот факт в своих офицеров.
— Вы профессионалы, вы солдаты, а они нет, — повторял он. —Заставьте их бояться себя!
— С ними могут быть морские пехотинцы, — предупредил Мур.

— Значит, их тоже побьём, — уверенно сказал Каффре, — точнее, вы побьёте.

— Я?

— Я выведу роту вперёд, а вы командуйте. Выдвигайтесь в сторону батареи, но следите за правым флангом. Если они там, то нападут, так что будьте готовы ударить во фланг, дать по ним залп и контратаковать.

У Мура ёкнуло сердце. Он понимал, что, скорее всего это Маклин предложил Каффре разрешить ему командовать ротой, и понимал, что это его шанс на искупление. Сделать всё правильно, и ему простят грехи в день высадки мятежников.

— Мы сделаем это шумно, — сказал Каффре, — с барабанами и криками. Покажем им, что мы здесь хозяева.

Что же могло пойти не так? Мур полагал, что если врагов окажется пара сотен, это будет катастрофой, но Маклин ожидал, что Мур проявит смекалку. Его задачей было бить врагов, а не выигрывать войну.
— С барабанами и криками, — повторил он.

— И штыками, — сказал Каффре с улыбкой. — Удачной охоты, лейтенант. Я приведу гончих, а вы их выкуривайте.

Пришло время танцевать.

Мушкеты были так близко, что Сэлтонстолл невольно подпрыгнул от шока и едва не выронил подзорную трубу.

У подножия холма, между ним и гаванью, были красные мундиры. Они бежали свободным строем. Очевидно, это они дали залп, потому что сзади тянулся дым. Они не остановились перезарядить мушкеты, но перешли в штыковую атаку, и Сэлтонстолл понял, что это, должно быть, королевские морские пехотинцы, которых он видел уплывающими вверх по реке Маябигвадьюс. Тогда он посчитал, что они отправились за продовольствием на север, но вместо этого они высадились на берегу реки, затем двинулись на юг через лес, и теперь с криками "ура" отгоняли людей, строивших батарею на земле Хейни. Солнечный свет отражался от их длинных штыков. Сэлтонстолл увидел, как его люди бегут на юг, затем ближайшие британские морские пехотинцы заметили коммодора на вершине холма, и полдюжины из них повернули к нему. Выстрелил мушкет, и пуля пронеслась сквозь листву.

Сэлтонстолл побежал. Он спускался с холма на восток, перепрыгивая более крутые участки, продираясь сквозь кусты и продвигаясь так быстро, как только мог. Впереди него бежала лань, встревоженная криками и выстрелами. Сэлтонстолл перешёл через ручей, повернул на юг и бежал до тех пор, пока не увидел участок густого подлеска. В левом боку кололо, задыхаясь, он скрючился среди тёмной листвы и попытался успокоиться.

Его преследователи молчали. Или же они прекратили охоту. Снова зазвучали мушкеты, их характерный треск казался теперь очень далеким, злой дискант на фоне более глубокого басового ритма больших пушек за гаванью.

Сэлтонстолл не посмел двигаться, пока не померк свет. Затем, в одиночку, если не считать облака москитов, он осторожно двинулся на запад. Он шел очень медленно, всё время помня о противнике, но, достигнув берега гавани, увидел, что красномундирников там нет.

Как и его баркасов. Он видел их. Все были захвачены и отведены к вражеским шлюпам. Британцы даже проигнорировали новые укрепления, которые возвели солдаты Сэлтонстолла. Они знали, что могут снова захватить батарею, когда пожелают. Оставив низкую стену, они тем самым приглашали повстанцев вернуться, чтобы снова прогнать их.

Сэлтонстолл оказался в затруднительном положении. Между ним и его флотом лежала заполненная врагами гавань, и спасения не будет. Осталось только идти пешком. Он вспомнил карту в своей каюте на борту «Уоррена» и понял, что если пойдет по берегу гавани, то должен в конечном итоге вернуться к реке Пенобскот. Пять миль? Может быть, шесть. Свет почти исчез, свирепствовали комары, и коммодор был удручен.

Он пошёл пешком.

К северу за перешейком Пелег Уодсворт нашел уступ пастбища на ферме Весткота. Для защиты уступа не требовалось строить укрепления, поскольку его окаймлял неожиданно крутой склон. Пятьдесят ополченцев под командованием капитана Карнса из морской пехоты поставили одну из восемнадцатифунтовых пушек подполковника Ревира на лихтер, направлявшийся на север.

Орудие выгрузили, затем протащили милю по лесу, пока не достигли фермы. Вскоре после того, как Уодсворт и Карнс обнаружили это место, четыре заполненных британскими морскими пехотинцами баркаса, гребущие вверх по реке Маябигвадьюс, доставили им несколько неприятных минут. Уодсворт боялся, что британцы высадятся где-то рядом, но вместо этого они отправились на дальний берег реки, откуда не представляли угрозы для большой пушки, которую, наконец, перетащили на пастбище. Ополченцы несли для пушки тридцать ядер.
— Ствол холодный, — сказал Карнс команде артиллеристов, — поэтому пушка будет стрелять низковато.

На неискушённый взгляд Пелега Уодсворта расстояние выглядело слишком большим. Перед ним лежала полоса мелководья, а затем низкая болотистая оконечность полуострова Маябигвадьюс. Пушку направили ​​через эту оконечность на британские корабли, видневшиеся в гавани. Карнс целился в центральный шлюп, корабль его величества «Олбани», хотя Уодсворт сомневался, что он сможет поразить хоть какой-то из кораблей на таком расстоянии.

Пелег Уодсворт отошёл на восток, пока не оказался достаточно далеко от большой пушки, чтобы её дым не закрывал обзор. Он снова позаимствовал прекрасную подзорную трубу капитана Карнса, и теперь сидел на влажной земле, уперев локти в колени, чтобы держать длинную трубу ровно. Он увидел большую группу пустых баркасов, привязанных к «Олбани», и моряка, опирающегося на поручень наверху. Шлюп вздрагивал при каждом выстреле из одного из своих орудий по батарее на Кросс-Айленде, которая все еще продолжала вести беспокоящий огонь. Вдалеке послышался треск мушкетного огня, но Уодсворт не поддался искушению перевести туда трубу. Если там была засада Ловелла, её все равно скрывала тень хребта. Он продолжил наблюдать за вражеским шлюпом.

Карнс долго нацеливал пушку, но в конце концов остался доволен. Он принёс деревянные колышки и воткнул три в дерн: по одному рядом с каждым колесом, а третий — рядом с хоботом лафета.
— Если прицел взят верно, — объяснял он расчёту, — после выстрела снова выставим орудие по ним. Если же нет, то будем знать, откуда вносить поправки. Он скомандовал расчёту отойти назад и заткнуть уши, раздул пальник, склонился над орудием и поджёг набитый порохом стебель камыша, вставленный в
затравочное отверстие.

Пушка отскочила. От грохота содрогнулось небо. Клубы дыма с уступа потянулись к воде. Пламя вспыхнуло и исчезло в дыму. От неожиданно резкого звука Уодсворт подпрыгнул и на мгновение потерял фокус, потом снова настроил резкость, нашёл «Олбани» и моряка, курящего трубку у перил, а затем, к его удивлению и радости, увидел, как моряк отпрыгнул назад, когда в корпусе шлюпа чуть выше ватерлинии появилась свежая трещина.
— Прямое попадание! — выкрикнул он. — Капитан! Отлично сработано! Прямое попадание!

— Перезаряжайте и отбегайте назад! — крикнул Карнс.

Он был морским пехотинцем и не промахнулся.

Соломон Ловелл решил, что его тщательно подготовленная засада провалилась. Он всё ждал и ждал, за утром последовал полдень, потом день стал клониться к вечеру, а британцы так и не бросили вызов людям, занявшим брошенную батарею. На восточной стороне Дайс-Хэд собралась небольшая толпа, в том числе многие капитаны стоявших на якоре кораблей, узнавшие, что британцам собираются устроить серьезную взбучку, и явившиеся на берег, чтобы насладиться зрелищем. Коммодора Сэлтонстолла не было, он, очевидно, отправился устанавливать новую батарею на дальнем берегу гавани, а Пелег Уодсворт делал то же самое на северо-востоке перешейка.
— Новые батареи! — ликовал Ловелл, обращаясь к майору Тодду. — И сегодняшняя победа! Завтра мы будем в прекрасном положении.

Тодд посмотрел на юг, туда, где могли появиться новые корабли, но в устье реки ничего не было видно.
— Генерал Уодсворт послал за восемнадцатифунтовкой, — сказал он Ловеллу. — Она уже должна была до него дойти.

— Уже? — восхищённо спросил Ловелл. Он чувствовал, что вся экспедиция вышла из затруднительного положения, и надежда возродилась. — Теперь нам нужно только, чтобы Маклин клюнул на нашу наживку, — продолжил он и с нетерпением оглядел батарею, где нежились в лучах заходящего солнца ополченцы, которым полагалось притворяться, что они строят оборонительный вал.

— Он не заглотит наживку, если мы все будем таращиться, — произнёс резкий голос.

Ловелл обернулся и увидел, что на утесе появился подполковник Ревир.
— Подполковник, — настороженно поприветствовал Ловелл.

— У вас здесь толпа, будто бостонская знать глазеет на город в Папскую ночь, — сказал Ревир, демонстративно игнорируя Тодда.

— Будем надеяться, что разрушения не уступят Папской ночи, — добродушно ответил Ловелл. Каждое 5 ноября бостонцы делали гигантские чучела папы и шествовали с ними по улицам. Сторонники конкурирующих чучел сражались друг с другом, ломая кости и разбивая головы, а в конце чучела сжигались в ночи, и бывшие враги напивались до бесчувствия.

— Маклин не дурак, — заметил Ревир. — Он поймёт, что с этой толпой что-то не так!

Ловелл боялся, что его командующий артиллерией был прав, ему и самому приходила в голову мысль, что присутствие стольких зрителей может сигнализировать британцам о чем-то необычном, но он хотел, чтобы эти люди стали свидетелями успешной засады. Ему нужно было распространить по армии и флоту весть о том, что красномундирников Маклина можно победить. Люди как будто забыли свою великую победу на утесе, вся экспедиция погрузилась в пессимизм, и требовалось снова воодушевить ее.

— Маклин не дурак, значит? — язвительно спросил Тодд.

У подножия холма, между сараем и кукурузным полем, появились красные мундиры.

И Соломон Ловелл получил свою засаду.

— Они все ваши, мистер Мур! — крикнул капитан Каффре.

Пятьдесят человек, двое мальчишек-барабанщиков и три флейтиста — всё, чем на данный момент располагал Мур. Рота построилась к северу от дома Джейкоба Дайса. Они стояли в три шеренги с музыкантами позади. Прежде чем вывести своих людей из укрытия, Каффре приказал им зарядить мушкеты и примкнуть штыки.
— А ну-ка, грянем «Британского гренадёра»![31]— прокричал Мур. — Живо!

Загрохотали барабаны, флейтисты поймали ритм и заиграли бодрую мелодию.
— Без команды не стрелять! — приказал Мур. Он прошёл вдоль короткой передней шеренги, затем повернулся и увидел, что мятежники на батарее Полумесяца вскочили на ноги и наблюдают за ним. Он выхватил саблю, и сердце замерло, когда он услышал, как длинный клинок царапает узкие ножны.

Он нервничал, он был взволнован и напуган, и его обуревал восторг. Капитан Каффре встал рядом с музыкантами, готовый, без сомнения, взять на себя командование ротой, если Мур сделает что-то не то. «Или умрет, — подумал Мур и почувствовал комок в горле. Ему вдруг очень сильно захотелось помочиться. — О, боже, — подумал он, — не дай мне намочить штаны». Он подошел к правому флангу роты.
— Мы прогоним этих негодяев, — притворно-небрежно сказал он, встал в строй на правом фланге и положил саблю на плечо. — Рота, в наступление! Направо! Марш!

Играли флейтисты, гремели барабаны, и красные мундиры твёрдым шагом топтали недавно прополотую бобовую грядку Джейкоба Дайса. Первая шеренга держала свои мушкеты низко, штыки выстроились в линию сверкающей смазанной стали. Вверху на хребте гремели орудия, другие пушки грохотали в гавани, но эти столкновения казались далёкими. Мур сознательно не смотрел вправо, потому что не хотел, чтобы скрывающиеся мятежники догадались, что он знает об их присутствии. Он направился к батарее Полумесяца, и горстка повстанцев наблюдала за его приближением. Один поднял мушкет и выстрелил, пуля пролетела высоко.
— Не стрелять! — крикнул Мур своим людям. — Оттесните их сталью!

Немногочисленные повстанцы отступали. Рота превосходила их числом, и их задача заключалась в том, чтобы заманивать красномундирников, пока их не поймают в ловушку двести ополченцев Маккоба, спрятавшиеся в кукурузе, поэтому мятежники перелезли через полукруглый вал и стали подниматься по склону за ним.

— Спокойно! — крикнул Мур. Он не смог удержаться от быстрого взгляда вправо, но на возвышенности ничто не шевелилось. Неужели мятежники отказались от идеи с засадой? Возможно, голландец ошибся, и в кукурузе никого не было. На хребте грохнула пушка, выбросив облако дыма, над которым, словно клочки бумаги на ветру, закружили белые чайки. Мысли Мура кружили вместе с чайками. Что если там двести мятежников? Триста? Что, если там морские пехотинцы в зелёных мундирах?

Потом справа раздался крик, в кукурузе послышался топот, еще крики, и лейтенант Мур почувствовал странное спокойствие.
— Рота, стой! — услышал он себя. — Стой! — Он повернулся спиной к врагу и посмотрел на своих бойцов в красных мундирах. Они держали строй, их ряды были организованными и сплочёнными. — Направо! — громко приказал он. — Правое плечо вперёд! Марш! — Он стоял неподвижно, в то время как три коротких шеренги развернулись к северу. Мур повернулся и посмотрел на склон, где из высокой кукурузы появлялись полчища врагов. «Боже правый», — подумал Мур, их было гораздо больше, чем он ожидал. — Я хочу слышать барабан и флейты! — крикнул он. — Рота, в наступление! Направо! Марш!

«А теперь иди прямо на них, — подумал он. — Без колебаний. Если колебаться, враги почувствуют его страх, и это придаст им смелости. Так что просто идти в штыковую атаку под «Британского гренадёра». Враг не имел никакого строя и порядка, просто из кукурузы появлялась масса людей, слишком далеко, чтобы по ним стрелять, поэтому Мур двинулся к ним по склону. В его голове промелькнула мысль, что врагов слишком много, и его долг — дать команду к отступлению. Этого хотел Маклин? Каффре не давал никаких советов, но Мур чувствовал, что отступать не нужно.

Противник открыл огонь из мушкетов, но расстояние оставалось слишком большим. Рядом с Муром сквозь траву пролетела пуля, другая просвистела над головой. Один мятежник по ошибке выстрелил шомполом, длинный прут покружил в воздухе и упал на траву. Врагов заслоняли клубы порохового дыма, стелившиеся по вытоптанной кукурузе, но Мур видел их неорганизованность. Мятежники вертели головами, стараясь увидеть, что делают их друзья, прежде чем подчиниться пронзительным командам своих офицеров. У одного из них седые волосы ниспадали почти до пояса, у другого была седая борода, а некоторые походили на школьников, которым вручили мушкеты. Все они явно нервничали.

И Мур вдруг понял, что дисциплина его людей сама по себе являлась оружием. Уставшие и голодные после долгого дня на кукурузном поле мятежники были напуганы. Они видели не пятьдесят таких же взвинченных юнцов, а машину смерти в красных мундирах.
Они видели уверенность. И, выбежав из кукурузы, они не бросились вниз по склону, их пытались поставить в строй офицеры и сержанты. «Они совершили ошибку», — подумал Мур. Им следовало атаковать. А вместо этого теперь он атакует, а они обороняются, и пришло время напугать их еще сильнее. Только не слишком близко, думал Мур. Он решил, что не будет ждать, пока мятежники окажутся в пределах досягаемости мушкетного выстрела. Если подойти слишком близко, противник может понять, насколько легко опрокинуть его пятьдесят человек, и поэтому примерно в восьмидесяти шагах от мятежников он приказал остановиться.

— Передняя шеренга, на колено! — выкрикнул Мур.

Человек в замыкающей шеренге упал назад, лицо его внезапно окрасилось красным, когда мушкетная пуля ударила ему в щеку.
— Сомкнуть ряды! — крикнул Каффре.

— Рота! — протяжно скомандовал Мур, глядя на врага. — Целься! — Мушкеты были подняты. Дула слегка дрожали, поскольку солдаты не привыкли целиться с примкнутыми к стволам тяжелыми штыками. — Огонь! — крикнул Мур.

Из мушкетов вырвалось пламя и дым. Пыжи, вылетающие из стволов, поджигали траву. Залп врезался в повстанцев и кукурузу.
— Рота, бегом марш!

Мур не стал терять время на перезарядку.
— Марш!
На краю кукурузного поля лежали тела. Человек отползал обратно под прикрытие высоких стеблей, оставляя на траве струйку крови. Дым был густой, как туман.

— Штыки! — закричал Мур. Это был не приказ, потому что его бойцы уже примкнули штыки, а скорее команда для устрашения и так уже напуганного врага. — Виват, Шотландия! — закричал он, и его люди заулюлюкали и ринулись сквозь остатки порохового дыма. Их вели барабаны, дерзость и гордость, и мятежники бежали. Вражеское ополчение мчалось обратно к утесу, будто наперегонки. Некоторые даже побросали мушкеты, чтобы бежать быстрее. «Зеленых мундиров нет», — отметил Мур.

Его шотландцы кричали, теряли сплоченность, а Мур хотел, чтобы они сохраняли дисциплину.
— Рота, стоять, — крикнул он, — стой! — Его голос остановил британцев. — Сержант Маккензи! Выровнять шеренги! Давайте хотя бы попробуем выглядеть как солдаты его величества, а не как королевские оборванцы его величества! — голос Мура звучал строго, но он улыбался. И ничего не мог поделать. Его люди тоже улыбались. Они знали, что хорошо справились, и более опытные из них знали, что их хорошо вели. Мур подождал, когда шеренги выстроятся надлежащим образом. — Рота, нале-во! — крикнул он.

Маршируя перед зрителями на Дайс-Хэд, шотландцы по-прежнему ухмылялись. С форта Георга доносились радостные крики. Склон перед Муром был полон мятежников, которые бежали, хромали или шли. Четверо повстанцев, мёртвые или раненые, растянулись на траве. Мур вернул саблю в ножны и посмотрел на склон. «Если вам, ублюдкам, нужен наш форт, — подумал он, — так пойдите и возьмите его».

— Поздравляю, Мур, — сказал Каффре, но на этот раз не дождался от него вежливого ответа. Мур остро нуждался кое в чём другом, и поэтому подошел к краю кукурузного поля голландца, расстегнул ширинку и долго мочился. Рота рассмеялась, а Мур почувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Он был солдатом.

Выдержки из воззвания генерала Соломона Ловелла к своим войскам, 12 августа 1779 года: «Мы должны завершить часть нашего предприятия, в котором, если мы добьемся успеха, а я уверен, что мы обязательно добьёмся, будучи в превосходящем количестве и обладая этой либеральной характеристикой «сыновья свободы и добродетели», я ещё раз повторяю: мы должны победоносно проехать по грубому дьявольскому потоку рабства и чудовищ, посланных ковать его цепи... Есть ли человек, способный носить оружие в этом лагере, который спрячет своё лицо в день битвы? Есть ли американец с таким характером? Есть ли такой человек, лишенный чести? ... Пусть каждый человек встанет рядом со своим офицером, и каждый офицер воодушевится, устремится вперёд к цели, и тогда мы устрашим хвастливого врага, который хочет запугать нас маленьким парадом, тогда мы нагоним страху на гордость Британии».

Из депеши коммодору Сэлтонстоллу из Континентального военно-морского департамента, 12 августа 1779 года. «Наши опасения о вашей опасности связаны с возможным подкреплением врага. Вы не можете рассчитывать, что оно не прибудет еще долго ... Поэтому приказываем вам, как только получите депешу, принять наиболее эффективные меры для захвата или уничтожения вражеских кораблей, и с величайшей поспешностью, какую позволит природа и положение вещей».

Из приказа Совета, Бостон, 8 августа 1779 года: «Было приказано, Томасу Кушингу и Сэмюэлу Адамсу, эсквайрам, составить комитет по встрече капитана французского фрегата и узнать, согласен ли он направиться в Пенобскот со своим кораблём с целью укрепления американского флота — каковой сообщил, что они встретились с его превосходительством шевалье де ла Люцерном, проинформировавшим их, что он поговорит с капитаном упомянутого фрегата и, если возможно, повлияет на его отправку на Пенобскот».

Из донесения, полученного в Бостоне 9 августа 1779 года: «Гилберт Ричмонд, первый помощник «Арго», заявляет, что 6-го у берегов Мартас-Виньярд он встретился в море с восемью парусными судами, предположительно военными, следующими курсом на юго-восток с расчётом обойти южную отмель Нантакета с наветренной стороны. Флагман шёл с зажжёнными кормовыми огнями. Информатор думает, что они были примерно в 40 милях южнее западной оконечности Виньярда».

Глава двенадцатая

И вдруг появилась надежда.

После разочарования предыдущего дня, после позорного бегства ополченцев от вчетверо меньшей вражеской роты, внезапно открылось новое дыхание, появился второй шанс, ожидание успеха.

Причиной этому стал Хойстед Хакер. Тот самый высокий капитан Хакер, захвативший корабль его величества «Упорный». На рассвете он сошел на берег и поднялся на поляну в лесу, которая служила штаб-квартирой Ловелла.
— Коммодор исчез, — сказал он Ловеллу, завтракавшему за столом на козлах.

— Исчез? — Ловелл удивленно уставился на капитана. — То есть как это, исчез?

— Исчез, — повторил Хакер невыразительным, низким голосом, — испарился. Он был с моряками, которых вчера атаковали, и я полагаю, его взяли в плен. — Хакер сделал паузу. — Может быть, убили. — Он пожал плечами, как будто ему было все равно.

— Садитесь, капитан. Вы поели?

— Поел.

— Выпейте хотя бы чаю. Уодсворт, вы слышали эти новости?

— Только что услышал, сэр.

— Садитесь, — сказал Ловелл. — Филмер? Чашку капитану Хакеру. — Уодсворт вместе с Тоддом сидели на скамье напротив Ловелла. Хакер сел рядом с генералом, смотревшим на высокого, бесстрастного флотского офицера, словно тот - архангел Гавриил, доставивший вести с небес. Среди деревьев клубился туман.
— Боже мой, — Ловелл наконец-то осознал новости, — так коммодора захватили?
Его голос ничуть не казался встревоженным.

— Или убили, — сказал Хакер.

— Теперь вы - старший офицер флота? — спросил Ловелл.

— Да, сэр.

— Как это случилось? — спросил Уодсворт и прослушал отчет Хакера о внезапной атаке британских морских пехотинцев, прогнавших моряков на юг от батареи на земле Хейни. Коммодора отрезали от остальных, которые благополучно добрались до берега реки к югу от Кросс-Айленда.
— Значит, жертв нет? — спросил Уодсворт.

— Нет, сэр, кроме, возможно, коммодора. Его могли ранить.

— Или ещё хуже, — сказал Ловелл, затем поспешно добавил, — дай Бог, чтобы этого не случилось.

— Дай Бог, — столь же добросовестно произнёс Хакер.

Ловелл поморщился, откусывая сухарь.
— Но вы, — спросил он, — вы теперь командуете флотом?

— Думаю, да, сэр.

— Вы приняли командование «Уорреном»? — спросил Уодсворт.

— Формально нет, сэр, но я теперь старший офицер флота, и сегодня утром я перейду на «Уоррен».

— Что ж, если вы командуете флотом, — твердо сказал Ловелл, — у меня к вам просьба.

— Какая, сэр? — спросил Хакер.

— Я прошу вас, капитан, атаковать вражеский флот.

— Я за этим сюда и пришёл, — невозмутимо произнес Хакер.

— Да?
Ловел казался удивлённым.

— Мне кажется, сэр, что нам следует атаковать как можно скорее. Сегодня. — Хакер вытащил из кармана потрепанный лист бумаги и разложил его на столе. — Могу ли я предложить один вариант, сэр?

— Прошу, — сказал Ловелл.

На бумаге оказалась нарисованная карандашом схема гавани, где были отмечены четыре корабля противника, хотя Хакер и перечеркнул корпус «Святой Елены», транспортника, находившегося на южном конце линии Моуэта. Он стоял там лишь для того, чтобы исключить возможность обхода американцами фланга Моуэта, и был вооружён всего шестью малыми пушками, слишком лёгким и неспособными причинить серьёзный ущерб.

— Нам нужно атаковать эти три шлюпа, — сказал Хакер, — поэтому я предлагаю для атаки «Олбани» взять «Уоррен». — Он постучал по схеме, указывая на центральный из трёх шлюпов Моуэта. — Меня поддержат «Генерал Патнэм» и «Хэмпден». Они встанут на якорь рядом с «Севером» и «Наутилусом», сэр, и откроют по ним огонь. «Генерал Патнэм» и «Хэмпден» будут сильно повреждены, сэр, это неизбежно, но я верю, что «Уоррен» достаточно быстро сокрушит «Олбани», и тогда мы сможем использовать наши тяжёлые орудия, чтобы заставить сдаться два других шлюпа. — Хакер говорил невыразительным тоном, производя впечатление тугодума, впечатление, которое, как понял Уодсворт, было совершенно ложным. Хакер тщательно обдумал проблему. — Однако, сэр, — продолжил капитан, — коммодора всегда беспокоил форт и его орудия. Они могут нанести удар по нашим кораблям, и насколько нам известно, они могут раскалить ядра, сэр.

— Раскалить? — переспросил Ловелл.

— Неприятная мысль, сэр, — сказал Хакер. — Если раскалённое ядро застревает в древесине корабля, сэр, это может привести к пожару. Корабли и огонь — не самые лучшие друзья, поэтому я хочу отвести выстрелы врага подальше от ведущих кораблей, насколько это возможно. Я предлагаю, чтобы «Салли», «Месть», «Чёрный принц», «Гектор», «Монмут», «Ракета» и «Охотник» последовали за нами в гавань и выстроились боевым порядком вот здесь, — он указал на пунктирную линию, которую провел параллельно северному берегу гавани. — Они могут стрелять по форту, сэр. Они нанесут совсем небольшой урон, но отвлекут вражеских артиллеристов, сэр, и отведут огонь от «Уоррена», «Генерала Патнэма» и «Хэмпдена».

— Это возможно? — спросил Ловелл, едва решаясь поверить в то, что слышал.

— Прилив сегодня после полудня, — спокойно сказал Хакер. — Я полагаю, что первым трём кораблям понадобится полтора часа, чтобы занять свои позиции и час на уничтожение шлюпов. Но меня беспокоит, что в гавани у нас будет лучшая часть флота, сэр, и даже после захвата вражеских судов мы всё равно будем находиться под огнём пушек из форта.

— Так вы хотите, чтобы мы атаковали форт? — предположил Уодсворт.

— Я думаю, что это целесообразно, сэр, — почтительно сказал Хакер, — и я планирую высадить сто морских пехотинцев, сэр, чтобы помочь вам. Могу я предложить, чтобы они заняли низину с некоторым количеством ваших ополченцев? — Он указал широким, запачканным в смоле пальцем на карту, обозначая землю между фортом и британскими кораблями.

— Почему именно ее? — спросил Ловелл.

— Чтобы не дать высадиться вражеским морским пехотинцам с побежденных кораблей, — объяснил Хакер, — и если наши морские пехотинцы атакуют форт с юга, сэр, тогда остальные ваши силы могут атаковать с запада.

— Да, — с энтузиазмом согласился Уодсворт, — да!

Ловелл молчал. Туман был слишком густым, чтобы стрелять точно, поэтому пушки с обеих сторон молчали. Кричала чайка. Ловелл вспоминал позор предыдущего дня, бегущее ополчение Маккоба. Он вздрогнул от воспоминания.

— На этот раз будет по-другому, — сказал Уодсворт.
Он наблюдал за лицом Ловелла и угадал мысли генерала.

— Каким образом? — спросил Ловелл.

— Мы никогда не использовали всех наших людей для нападения на форт, сэр, — сказал Уодсворт. — Мы атаковали противника только по частям. На этот раз мы используем все свои силы! Сколько пушек мы возьмем в гавань?
Этот вопрос был задан Хойстеду Хакеру.

— Эти корабли, — Хакер ткнул в карту запачканным в смоле пальцем, — будут нести более двухсот пушек, сэр, так что, скажем, по сотне орудий на борт.

— Сто пушек, сэр, — сказал Уодсворт Ловеллу. — Сто пушек наполнят гавань! Один только шум отвлечёт противника. И морские пехотинцы, сэр, проложат путь. Мы одновременно бросим тысячу человек против врага!

— Дело будет сделано, — сказал Хакер таким тоном, как будто описывал снос топ-мачты или сдвиг тонны балласта.

— Сотня морских пехотинцев, — обиженно сказал Ловелл, и стало ясно: он предпочитает, чтобы все морские пехотинцы оказались на берегу.

— Мне требуется некоторое и количество, чтобы взять на абордаж вражеские корабли, — сказал Хакер.

— Конечно, конечно, — уступил Ловелл.

— Морпехи мечтают о хорошей драке, — прорычал Хакер, — им не терпится проявить себя. И как только корабли противника будут захвачены или уничтожены, сэр, я прикажу остальным морпехам и всем свободным матросам присоединиться к вашей атаке.

— Корабли и люди, сэр, — сказал Уодсворт, — сражаются как единое целое.

Взгляд Ловелла блуждал между Уодсвортом и Хакером.
— Вы считаете, что это можно сделать? — спросил он капитана.

— Как только начнётся прилив, — ответил Хакер, — что значит, сегодня в полдень.

— Тогда давайте сделаем это! — решил Ловелл и ударил обеими руками по столу. — Давайте закончим начатое! Одержим заслуженную победу!

— Сэр? Капитан Хакер, сэр? — на краю поляны появился мичман, — сэр?

— Мальчик! — приветствовал Хакер бездыханного парня. — Что случилось?

— Коммодор Сэлтонстолл шлет вам наилучшие пожелания, сэр, и требует, чтобы вы вернулись на «Провидение», сэр.

Все за столом уставились на мальчишку.
— Коммодор Сэлтонстолл? — наконец нарушил тишину Ловелл.

— Найден сегодня утром, сэр.

— Найден? — переспросил Ловелл упавшим голосом.

— На берегу реки, сэр! — мичман, кажется, был уверен, что принёс хорошие новости, — он в безопасности на «Уоррене», сэр.

— Скажите ему... — начал Ловелл, но не придумал, что хотел бы передать Сэлтонстоллу.

— Сэр?

— Ничего, парень, ничего.

Хойстед Хакер медленно смял нарисованную от руки карту и бросил её в костер. Раздался первый пушечный выстрел нового дня.

Лейтенант Джон Мур, казначей 82-го пехотного полка его величества нервно постучал в дверь дома. С поленницы дров за ним наблюдала кошка, за плетеной изгородью закудахтали три курицы. В саду соседнего, ближайшего к гавани дома, женщина выбивала ковёр, висевший на протянутой между двумя деревьями веревке. Она наблюдала за Муром не менее подозрительно, чем кошка. Мур приветственно приподнял шляпу, но женщина отвернулась, не оценив его вежливости, и ещё энергичнее заколотила по ковру. Со стороны форта раздался пушечный выстрел, его звук заглушили деревья, окружавшие маленькие бревенчатые дома.

Бетани Флетчер открыла дверь. На ней было поношенное коричневое платье и белый фартук, которым она вытерла покрасневшие от стирки руки. Волосы были не прибраны, но Джон Мур подумал, что она прекрасна.
— Лейтенант, — сказала она, удивлённо моргая от дневного света.

— Мисс Флетчер, — кланяясь и снимая шляпу произнёс Мур.

— Вы с новостями? — озабоченно спросила Бет.

— Нет, — ответил Мур, — без новостей. Я принёс вам это, — он протянул ей корзину. — От генерала Маклина, с наилучшими пожеланиями.
В корзине лежали ветчина, маленький мешочек соли и бутылка вина.

— Зачем? — спросила Бет, не принимая подарок.

— Вы нравитесь генералу, — Муру хватило мужества противостоять превосходящим в четыре раза силам мятежников, но не достало смелости добавить «как и мне». — Он знает, как сложна жизнь для вас и вашей матери, мисс Флетчер, — вместо этого пояснил он. — Особенно, когда отсутствует ваш брат.

— Да, — сказала Бет, но всё ещё не приняла предложенный подарок. Она никогда не отказывалась от более простых пайков, предлагаемых гарнизоном жителям Маябигвадьюса: муки, солёной говядины, сушёного гороха, риса и елового пива. Но щедрость Маклина смутила её. Она отошла на несколько шагов от дома, чтобы соседка могла ясно видеть её. Ей не хотелось давать повод для сплетен.

— Это портвейн, — сказал Мур. — Вы когда-нибудь пробовали портвейн?

— Нет, — залилась краской Бет.

— Он крепче, чем кларет, — объяснил Мур, — и слаще. Генерал его очень любит. Он служил в Португалии и приобрёл вкус к этому вину, которое, как говорят, тонизирует. Мой отец врач, и он часто прописывает портвейн. Можно я поставлю это сюда? — Мур поставил корзину на пороге дома. Внутри, за открытой внутренней дверью, он увидел мать Бет. Изможденное, неподвижное и белое лицо, темный провал открытого рта, седые волосы разметались по подушке. Она выглядела как труп, и Мур быстро отвернулся. — Вот, — произнёс он, не зная, что ещё сказать.

Бет покачала головой.
— Я не могу принять подарок, лейтенант.

— Конечно можете, мисс Флетчер, — улыбнулся Мур.

— Генерал бы не стал... — начала Бет, потом, очевидно, передумала. Она откинула выбившуюся прядь волос и спрятала её под чепец. Она смотрела куда угодно, только не на Мура.

— Генерал Маклин обидится, если вы откажетесь от подарка, — сказал Мур.

— Я благодарна ему, но... — Бет снова она замолчала, вынула напёрсток из кармана фартука и покрутила его пальцами, затем пожала плечами. — Но... — снова сказала она, по-прежнему не глядя на Мура.

— Но ваш брат сражается за мятежников, — договорил за неё Мур.

Она подняла на него глаза, и эти глаза расширились от удивления. Голубые глаза, заметил Мур, голубые, необычайно живые глаза.
— Генерал знает? — спросила она.

— Про брата и мятежников? Конечно знает. — ответил Мур с успокаивающей улыбкой. Он наклонился и поднял напёрсток, выпавший из её рук. Протянул его, но Бет не взяла и он, очень осторожно, положил напёрсток в корзину. Бет отвернулась и смотрела на бухту, видимую за деревьями. Туман рассеялся, и воды Маябигвадьюса сверкали под летним солнцем. Она молчала.
— Мисс Флетчер, — начал Мур.

— Нет! — перебила она его. — Нет, я не могу принять.

— Это подарок, — убеждал Мур, — только и всего.

Бет прикусила губу, затем вызывающе повернулась к лейтенанту в красном мундире.
— Я хотела, чтобы Джеймс присоединился к мятежникам, — сказала она, — я поддержала его! Я передавала информацию о ваших пушках и солдатах капитану Брюеру! Я предала вас! Думаете, генерал стал бы делать мне подарки, если бы знал всё это? Стал бы?

— Да, — ответил Мур.

Ответ поразил её. Она как-то съёжилась, отошла к поленнице и села там, рассеянно гладя кошку.
— Когда вы все появились здесь, я не знала, что и думать. Сначала это казалось таким волнующим, — она умолкла, задумавшись.— Всё было таким новым и каким-то другим, но оказалось, что здесь просто появилось слишком много разнообразных мундиров. Это наш дом, не ваш. Вы отняли у нас дом, — она посмотрела на него впервые с тех пор, как села. — Вы отняли у нас дом.

— Простите, — произнёс Мур, не находя слов.

Она кивнула.

— Примите подарок, — настаивал Мур, — пожалуйста.

— Зачем?

— Потому что генерал порядочный человек, мисс Флетчер. Потому что он предлагает это в знак дружбы. Потому что он хочет, чтобы вы знали, что можете рассчитывать на его защиту независимо от вашего мнения. Потому что я не хочу нести обратно корзину в форт. — Бет улыбнулась этой последней причине, а Мур стоял в ожидании. Он мог бы добавить, что подарок передан, потому что Маклин так же уязвим перед светловолосой девушкой с очаровательной улыбкой, как любой другой мужчина, но вместо этого просто пожал плечами. — Потому что, — закончил он.

— Потому что что?

— Пожалуйста, примите его, — повторил Мур.

Бет снова кивнула, затем вытерла глаза уголком передника.
— Поблагодарите генерала от меня.

— Обязательно.

Она встала и подошла к двери, потом обернулась. — До свидания, лейтенант, — сказала она, взяла корзину и ушла внутрь.

— До свидания, мисс Флетчер, — сказал Мур в закрытую дверь.

Он медленно вернулся в форт, чувствуя себя побеждённым.

Три корабля зарывались носом, подхватываемые длинными волнами, море побелело от волнения, паруса натянулись на сильном кормовом ветру. Вдалеке по левому борту буруны разбивались о скалы мыса Анны.
— Мы должны держаться у берега, — сказал капитан Авраам Берроуз полковнику Генри Джексону.

— Почему?

— Потому что эти ублюдки где-то там, — сказал капитан, кивая на правый борт, где туман отступил на юго-восток и длинным серо-коричневым облаком лежал над бесконечным океаном. — Если мы столкнемся с британским фрегатом, полковник, можете попрощаться со своим полком. Если я увижу фрегат, то побегу в порт. — Он махнул рукой в сторону двух других кораблей. — Мы не военные корабли, а всего лишь три транспортника.

Но три транспортных корабля везли тот самый, не хуже любого другого, полк Генри Джексона, и он направлялся в Маябигвадьюс.

А в далёком тумане, в море, в месте, где не было никаких примет, рыбацкая лодка с Кейп-Кода наблюдала, как из белизны вырисовываются другие корабли. Рыбаки боялись, что большие суда захватят их или, по крайней мере, отнимут их улов, но ни один из британских кораблей не заинтересовался маленькой рыбацкой лодкой, оснащенной лишь багром. Один за другим скользили мимо огромные корабли, яркая краска на носовых фигурах и позолота на корме казались тусклыми из-за тумана. На всех них развевались синие вымпелы.

Огромный «Осмотрительный» шёл впереди в сопровождении пяти фрегатов: «Вирджинии», «Светлого», «Грейхаунда», «Галатеи» и «Камиллы». Последняя из спасательного флота, миниатюрная «Выдра», оторвалась и находилась где-то на юге-востоке, но ее отсутствие едва ли уменьшило мощь военных кораблей сэра Джорджа Кольера. Рыбаки молча наблюдали за тем, как тупоносый линкор с пятью фрегатами проносятся мимо. Они почувствовали смрад от флота и вонь от сотен людей, втиснутых в набитые пушками корабли. Сто девяносто шесть пушек, среди которых несколько убийственных для кораблей тридцатидвухфунтовых, направлялись в Маябигвадьюс.

— Чёртовы сукины дети, — ругнулся капитан рыбацкого бота, когда позолоченную корму «Камиллы» поглотил туман.

И океан снова опустел.

Мятежники находились в заливе Пенобскот в течение девятнадцати дней и в течение шестнадцати из них владели высотой. Было проведено более двадцати военных советов, некоторые только для капитанов флота, некоторые для старших офицеров армии, и несколько совместных. Проходили голосования, принимались решения, но враг по-прежнему не был ни захвачен, ни уничтожен.

Возвращение воскресшего коммодора подпортило настроение Ловеллу. В последнее время они с Сэлтонстоллом общались только письменно, но Ловелл счел себя обязанным посетить «Уоррен» и поздравить Сэлтонстолла со спасением, хотя коммодор, чье длинное лицо покрылось пятнами от комариных укусов, не выглядел благодарным за беспокойство генерала.
— Это провидение божье, что вы избежали плена или ещё чего похуже, — неуклюже пробормотал Ловелл.

Сэлтонстолл хмыкнул.

Волнуясь, Ловелл затронул тему входа в гавань.
— Капитан Хакер был полон надежд, — начал он.

— Я осведомлен о чувства Хакера, — прервал его Сэлтонстолл.

— Он думал, что манёвр вполне осуществим, — сказал Ловелл.

— Пусть, чёрт побери, думает что угодно, — вспыхнул Сэлтонстолл, — но я не поведу свои корабли в эту проклятую дыру.

— И пока корабли не захвачены, — заключил Ловелл, — не думаю, что форт можно атаковать с какой-либо надеждой на успех.

— Вы можете положиться на одно, генерал, — сказал Сэлтонстолл, — мои корабли нельзя подвергать риску в гавани, пока форт остается в руках врага.

Двое мужчин уставились друг на друга. Снова грохотали пушки, хотя скорость стребльбы повстанцев стала намного ниже из-за нехватки боеприпасов. Пороховой дым окутывал Кросс-Айленд, возвышенности Маябигвадьюса и север полуострова через залив. Ещё больше дыма поднималось из низины рядом с батареей Полумесяца. Ловелл, разгневанный тем, что дом и сарай Бэнкса обеспечили прикрытие для шотландских войск, которые так позорно прогнали его людей, приказал в наказание сжечь постройки.
— И дом голландца тоже, — настоял он, и сорок человек при первых лучах солнца спустились со склона и подожгли дома и сараи. Они не стали задерживаться в низине, боясь контратаки со стороны людей Маклина, а лишь подожгли и снова отступили.

— Я изложу обстоятельства своим офицерам, — сухо сказал Ловелл, — и мы обсудим возможность атаки на форт. Можете рассчитывать, что я сообщу вам их решение в кратчайшие сроки.

Сэлтонстолл кивнул.
— Мое почтение, генерал.

В тот день Ловелл отправился на «Азарт», один из кораблей, принадлежавших военно-морскому флоту штата Массачусетс, и оттуда вызвал старших офицеров штаба бригады, командующих ополчением, подполковника Ревира и генерала Уодсворта. Военный совет будет проходить в комфорте кормовой каюты брига, где любопытные солдаты не смогут подслушать обсуждение. Капитана Джона Уильямса, командира «Азарта», любезно пригласили поприсутствовать, и Ловелл попросил его объяснить нежелание флота войти в гавань.
— Не все не хотят, — сказал Уильямс, думая о своем первом лейтенанте Джордже Литле, который пошел бы на мятеж, если бы это дало ему возможность войти на крошечном бриге в гавань Маябигвадьюса и сражаться с англичанами. — Но коммодор проявляет благоразумие.

— В каком смысле? — спросил Уодсворт.

— Достаточно легко войти на корабле в гавань, — сказал Уильямс, — но будет дьявольски сложно вывести его обратно.

— Цель, — тихо указал Уодсворт, — остаться в гавани. Занять её.

— А значит, вы должны уничтожить эти орудия в форте. И есть ещё кое-что. Флоту не хватает людей.

— Мы силой мобилизовали людей в Бостоне! - возразил Ловелл.

— И они дезертируют, сэр, — сказал Уильямс. — А капитаны каперов? Они недовольны. Каждый день, проводимый ими здесь, это день, когда они не могут захватить добычу в море. Они говорят об уходе.

— Зачем мы привели все эти корабли? — Уодсворт задал вопрос Уильямсу, но тот только пожал плечами. — Мы привели флотилию военных кораблей, и мы их не используем? — спросил Уодсворт с большей горячностью.

— Вы должны задать этот вопрос коммодору, — спокойно сказал Уильямс. Повисло молчание, нарушаемое лишь бесконечным лязганьем помпы "Азарта". Повреждения, нанесённые бригу, когда лейтенант Литтл подвёл его так близко к шлюпам Моуэта, все еще должным образом не восстановили. Бриг нужно будет вытащить на берег, заменить, законопатить и подтянуть шпангоуты, но помпа достаточно легко удерживала его на плаву.

— Значит, мы должны захватить форт, — сказал Пелег Уодсворт, нарушая мрачное молчание, а затем перекрыл хор голосов, которые жаловались на то, что такой подвиг невозможен. — Мы должны доставить людей к задней части форта, — объяснил он, — и атаковать с юга и востока. Стены там не закончены, а на восточном валу, насколько я вижу, нет пушек.

— Ваши люди не станут атаковать, — пренебрежительно бросил Ревир. Уже неделю на каждом военном совете подполковник Ревир призывал отказаться от осады, и теперь снова настаивал на этом. — Они не собираются противостоять врагу! Мы видели это вчера. Три четверти патронов к стрелковому оружию исчезли, а половина людей прячется в лесу!

— И вы сбежите? — спросил Уодсворт.

— Никто ещё не обвинял меня в трусливом бегстве!

— Тогда, чёрт побери, останьтесь и сражайтесь! — Наконец, гнев Уодсворта прорвался, и лишь одного ругательства оказалось достаточно, чтобы заставить замолчать всю каюту.
— Чёрт возьми! — выкрикнул он и ударил по столу капитана Уильямса так сильно, что упал оловянный подсвечник. Люди пораженно уставились на него. Уодсворт удивил даже самого себя своей внезапной горячностью и грубостью. Он пытался успокоиться, но все еще был на взводе. — Зачем мы здесь? — потребовал он ответа. — Не строить батареи и не стрелять по кораблям! Мы здесь, чтобы захватить форт!

— Но... — начал Ловелл.

— Мы запросим у коммодора морскую пехоту, — перебил Уодсворт своего командующего, — и мы соберём всех людей и пойдем на штурм! Мы пойдем на штурм! — Он оглядел каюту и увидел скептицизм на слишком многих лицах. Выступающие за отказ от экспедиции во главе с подполковником Ревиром, остались при своем мнении, а готовые по-прежнему продолжать осаду в лучшем случае слегка воодушевились. — Коммодор, — продолжал Уодсворт, — не желает заходить в гавань, пока орудия там могут обстрелять его корабли. Поэтому мы заверим его, что заставим орудия замолчать. Мы забросим людей в тыл противника и будем атаковать! И коммодор поддержит нас.

— Коммодор... — начал Ловелл.

Уодсворт снова прервал его.
— Мы никогда не предлагали коммодору нашу полную поддержку, — сказал он решительно. — Мы просили его уничтожить корабли до штурма, а он просил нас уничтожить форт до нападения. Тогда почему бы не пойти на компромисс? Мы атакуем одновременно. Если он будет знать, что наши сухопутные войска идут на штурм, у него не будет иного выбора, кроме как поддержать нас!

— Возможно, прибудут регулярные войска, — вставил Маккоб.

— «Упорный» ничего не сообщал, — сказал Ловелл. «Упорный», быстрый бриг континентального флота, захваченный у британцев, размещался в устье реки Пенобскот и служил сторожевым кораблем, но его капитан, Филипп Браун, не присылал никаких сообщений, что навело Ловелла на мысль, что подкрепления для любой из противоборствующих сторон в ближайшие сутки не прибудут.

— Мы не можем ждать, отправит ли Бостон войска, — настаивал Уодсворт, — и кроме того, британское подкрепление столь же вероятно! Нас послали сюда, чтобы выполнить задачу, поэтому ради бога, давайте ее выполним! И сделаем это сейчас, пока враг не укрепился.

— Сомневаюсь, что это возможно сейчас, — возразил Ловелл, — может быть, завтра?

— Тогда завтра! — раздраженно сказал Уодсворт. — Но давайте это сделаем! Давайте делать то, за чем мы пришли сюда, делать то, что наша страна ожидает от нас! Давайте сделаем это!

Наступившую тишину нарушил Ловелл, радостно оглядевший каюту.
— Нам, безусловно, есть что обсудить, — сказал он.

— Давайте уже не обсуждать, а принимать решение, — резко произнёс Уодсворт.

Ловелл был поражен напористостью своего заместителя. На мгновение показалось, что он попытается вернуть себе командование, но лицо Уодсворта было мрачным, и Ловелл подчинился требованию.
— Очень хорошо, — сухо сказал он, — мы примем решение. Прошу, проголосуйте, кто поддерживает предложение генерала Уодсворта?
Уодсворт поднял руку. Ловелл помедлил, затем поднял руку. Другие люди последовали примеру Ловелла, даже те, кто обычно поддерживал снятие осады. Все, кроме одного.

— А кто против? — спросил Ловелл. Подполковник Ревир поднял руку.

— Я объявляю предложение принятым, — сказал Ловелл, — и мы будем просить коммодора поддержать нас завтра в атаке.

Наступил следующий день, пятница, 13 августа.

Рассвет пятницы, тринадцатого, выдался ясным. Дул слабый ветер, и тумана не было, поэтому батарея мятежников на Кросс-Айленде открыла огонь с первыми лучами, как и более отдалённые восемнадцатифунтовки на северном берегу за полуостровом. Ядра безжалостно врезались в корпуса британских шлюпов.

Капитан Моуэт смирился с обстрелом. Он дважды перемещал свои корабли, и не осталось такого места, куда он мог бы отступить, не отводя их слишком далеко от форта. Помпы на всех трёх шлюпах работали непрестанно, распевавшие хором матросы качали вверх-вниз огромные рукояти. Плотник «Олбани» как мог латал корпус, но большие 18-фунтовые ядра разрывали дубовую обшивку с неистовой силой.
— Я буду держать его на плаву, сэр, — пообещал плотник Моуэту на рассвете. Он заткнул три ужасных пробоины у ватерлинии, но для должного ремонта нужно было подождать, пока шлюп не окажется на берегу или в доке.

— К счастью, они стреляют высоко, — произнёс Моуэт.

— Молю Господа, чтобы они продолжали в том же духе, сэр.

— Надеюсь, чёрт побери, что вы молитесь! — сказал Моуэт.

— Днём и ночью, ночью и днём, — плотник был методистом и хранил зачитанную до дыр Библию в плотницком фартуке. Он нахмурился, когда ядро мятежников ударило в гакаборт и осыпало осколками палубу. — Я починю надводные борта, когда закончим с нижними, сэр.

— Надводные борта могут подождать, — буркнул Моуэт. Его не волновало, насколько потрепанным выглядит корабль, пока он держится на плаву и может нести свои орудия. Эти пушки пока молчали. Моуэт считал, что его девятифунтовки не в состоянии нанести серьезный вред батарее на Кросс-Айленде, и ни одно из его орудий не могло достать до новой батареи на севере, и поэтому он не тратил порох и не стрелял по мятежникам.

Одна из двенадцатифунтовок капитанов Филдинга наверху в форте обстреливала Кросс-Айленд, не давая мятежникам выйти из леса. На берегу слышался треск мушкетов. В последние несколько дней этот шум был постоянным, так как люди Маклина наведывались в лес у перешейка или прочесывали поля и сараи поселка в поисках патрулей противника. Они делали это без приказа и Маклин, хотя одобрял их чувства, приказал прекратить эту охоту. Моуэт догадался, что шквал выстрелов исходил от роты капитана Каффре, которая продолжала терроризировать позиции врага.

— Эй, на палубе! — крикнул дозорный с фок-мачты. — Человек за бортом!

— Наш человек за бортом? — спросил Моуэт у вахтенного офицера.

— Нет, сэр.

Моуэт вышёл вперед и увидел, что действительно со стороны входа в гавань к «Олбани» плывет человек. Он выглядел измученным. Сделав несколько гребков, человек подержался на плаву, а потом снова попытался плыть. Моуэт крикнул боцману бросить линь, затем пловца подтянули к борту шлюпа и вытащили на палубу. Это был моряк со спускавшейся на голую спину длинной косичкой и с вытатуированными китами и якорями на груди и предплечьях. С него лилась вода, измученный и дрожащий, он сел на каретку одной из девятифунтовок.
— Как тебя зовут, матрос? — спросил Моуэт.

— Фримен, сэр, Малахия Фримен.

— Принесите ему одеяло, — приказал Моуэт, — и чай. Налейте в чай рому. Откуда ты, Фримен?

— Из Нантакета, сэр.

— Красивое место. Так что привело тебя сюда?

— Меня насильно мобилизовали, сэр. Мобилизовали в Бостоне.

— На какое судно?

— На «Уоррен», сэр.

Фримен был молод, по оценке Моуэта ему едва ли исполнилось двадцать. Он отплыл с «Уоррена» под покровом ночи, достиг отмели под Дайс-Хэд, где, дрожа, подождал, когда сторожевые лодки с рассветом уйдут, и поплыл к шлюпам.

— Кто ты, Фримен? — спросил Моуэт. Он увидел, что у Фримена руки черного цвета от непрерывного карабканья по просмоленной оснастке. — Марсовый?

— Так точно, сэр, уже четыре года.

— Его величество ценит хороших марсовых, — сказал Моуэт, — а ты готов служить его величеству?

— Так точно, сэр.

— Ты дашь присягу, — сказал Моуэт, затем подождал, пока на плечи дезертира накинут одеяло и сунут в руки кружку горячего чая с ромом. — Но сначала выпей это.

— Они придут за вами, сэр, — сказал Фримен, стуча зубами.

— Придут за мной?

— Коммодор придёт, сэр. Сегодня, сэр. Нам сказали прошлой ночью. И он делает фальшборты на носу «Уоррена», сэр.

— Фальшборты?

— Они укрепляют носовую часть, сэр, и кладут три слоя бревен по всему полубаку, сэр, чтобы защитить морских пехотинцев.

Моуэт посмотрел на дрожащего человека. Он обдумал вариант, что мятежники прислали Фримана с заведомо ложной информацией, но это не имело смысла. Если бы Сэлтонстолл хотел ввести в заблуждение Моуэта, то наверняка притворился бы, что уходит, а не атакует. Итак, мятежники наконец идут? Моуэт посмотрел на запад, где виднелись поставленные на якорь военные корабли за Дайс-Хэд.
— Сколько кораблей? — спросил он.

— Не знаю, сэр.

— Я и не надеялся, что знаешь, — Моуэт подошёл к грот-вантам и оперся подзорной трубой на одну из выбленок [32] и ясно увидел людей, работавших на носу «Уоррена». Похоже, они заводили новые концы к бушприту, а другие в это время тащили брёвна с баркаса. Значит, в конце концов, они идут?
— Этого не произойдёт до дневного прилива, — сказал он своему первому лейтенанту.

— Это даёт нам большую часть дня для подготовки, сэр.

— Да, точно. — Моуэт сложил подзорную трубу и посмотрел на небо. — Барометр? — спросил он.

— Ещё падает, сэр.

— Значит, идет ненастье, — Небо было прозрачным, но Моуэт полагал, что облака, туман и дождь появятся до наступления темноты, когда он будет либо мертв, либо захвачен. Он не питал никаких иллюзий. Его маленькая флотилия могла нанести тяжелый урон американским кораблям, но не победить их. Как только «Уоррен» повернет свои бортовые орудия в сторону шлюпов, он сможет бить по ним пушками, которые были в два раза тяжелее британских, и поражения не избежать. «Уоррен» получит повреждения, но «Олбани» погибнет. Это было неизбежно, поэтому Моуэт надеялся лишь на то, что сильно повредит «Уоррен», затем его люди благополучно высадятся на землю, где смогут помочь Маклину защитить форт. — Все морские пехотинцы должны вернуться на борт, — сказал он своему первому лейтенанту, — и все пушки зарядить двойным зарядом. Песок на палубы. Скажи хирургу, чтобы наточил свои проклятые ножи. Мы пойдём ко дну, оскалив зубы, но, чёрт возьми, они будут знать, что сражались против Королевского флота.

Затем он отправил донесение Маклину: «Мятежники идут».

Пелег Уодсворт искал добровольцев. По правде говоря, ополчение разочаровывало, и, за исключением первого дня на берегу, когда они поднялись на утес, чтобы отбросить вражеский пикет, сражалось неохотно. Но это не значило, что среди них не было храбрых людей, а Уодсворту требовались только смельчаки. Он прошёлся по лесу и поговорил с разными группами, говорил с пикетами, охранявшими земляные укрепления, окаймлявшие лес, рассказывая всем о своем плане.
— Мы пойдем вдоль берега гавани, и как только окажемся позади врага, между ним и его кораблями, мы атакуем. Мы будем не одни. Коммодор войдет в гавань и сразится с врагом, а его корабли будут бомбардировать форт. Мне нужны люди, желающие совершить эту атаку, люди, готовые подняться со мной на холм и штурмовать вражеские бастионы. Мне нужны смельчаки.

Четыреста сорок четыре человека вызвались добровольцами. Они собрались в лесу на вершине Дайс-Хэд, где ждали лейтенант Даунс и пятьдесят морских пехотинцев. Уодсворт разделил добровольцев на четыре отряда. Храбрецы-индейцы создали свою небольшую роту. Это было рано днем. После ясного утра небо заволокло облаками, и до моря добрался поздний туман.

— Туман поможет нам спрятаться, — отметил Уодсворт.

— Значит, Бог — американец, — сказал лейтенант Даунс, заставив Уодсворта улыбнуться, затем посмотрел куда-то за спину генерала. — Генерал Ловелл идёт, сэр, — тихо сказал он.

Уодсворт повернулся и увидел приближающихся Соломона Ловелла и майора Тодда. Плохие новости? Коммодор Сэлтонстолл передумал?
— Сэр, — настороженно поприветствовал он генерала.

Ловелл выглядел бледным и осунувшимся.
— Я решил, — медленно произнёс он, — что должен пойти с вами.

Уодсворт колебался. Он думал, что возглавит эту атаку, а Ловелл отдельно продвинется вперёд по хребту с оставшимися людьми, но что-то в лице Ловелла подсказало ему принять решение старшего. Ловелл хотел участвовать в этой атаке, потому что ему нужно было доказать себе, что он сделал всё, что мог. Или, подумал Уодсворт менее великодушно, Ловелл заботился о потомках и понимал, что слава достанется тому, кто руководил успешной атакой на форт Георга.
— Конечно, сэр, — сказал он.

Ловелл выглядел убитым горем.
— Я приказал убрать большие пушки с возвышенности, — сказал он, жестом указывая на север в сторону леса, где были размещены орудия Ревира.

— Вы приказали, — начал Уодсворт в недоумении.

— Нет боеприпасов, — холодно прервал его Ловелл.

Уодсворт собирался указать, что можно доставить боеприпасы если не из Бостона, то хотя бы из арсенала «Уоррена», затем понял, почему Ловелл отдал явно пораженческий приказ убрать пушки. Генерал, наконец, понял, что это последний шанс повстанцев. Если эта атака провалится, тогда больше ничего не сработает, по крайней мере, до тех пор, пока не прибудут американские подкрепления, и до этого дня не будет необходимости в тяжелых орудиях.
— Полковник Маккобб и полковник Митчелл возглавят атаку вдоль хребта, — продолжил Ловелл. Ни Ловелл, ни Уодсворт не ожидали многого от второй атаки, которую совершат люди, не вызвавшиеся добровольцами, однако их присутствие на утёсе должно удержать некоторое количество британцев на западной стороне форта, и именно поэтому была запланирована вторая атака.

— Для нас большая честь, что вы здесь, сэр, — великодушно сказал Уодсворт.

— Не буду мешать вам, — пообещал Ловелл.

Уодсворт улыбнулся.
— Теперь мы все в божьей милости, сэр.

И если бог будет милостив, повстанцы пойдут вниз по длинному холму в полной видимости из форта и под огнем его пушек. Они пройдут дымящиеся остатки сгоревших домов и сараев, проберутся через кукурузные поля, сады и маленькие огороды. Оказавшись под защитой деревни, они направятся к группе домов, расположенных между фортом и британскими кораблями, и там Уодсворт подождёт, пока атака коммодора не отвлечёт защитников форта и не наполнит гавань шумом, дымом и пламенем.

С присоединением морской пехоты и индейцев Уодсворт теперь возглавлял пятьсот человек. Лучшие люди. Достаточно ли этого? У Маклина в форте было по крайней мере семьсот, но войска во главе с полковником Маккобом и полковником Митчеллом будут держать какую-то часть из них лицом к западу, и, как только британские корабли захватят или потопят, на берег сойдут остальные американские морпехи. Уодсворт подумал, что силы будут примерно равны, а затем решил, что не сможет выиграть эту битву с помощью упражнений в арифметике. Он мог планировать свои действия до края гавани, но после этого дьявол бросит свои кости, и начнется дым и пламя, крики и сталь, хаос гнева и ужаса, и какая тогда польза от математики? Если внукам Уодсворта суждено узнать об этом дне и об этой победе, они должны узнать о мужестве и о людях, совершивших великое дело.

А если дело не великое, оно не запомнится. Поэтому в какой-то момент он должен отказаться от расчетов и положиться на гнев и решимость. Лёгкого пути не было. И Ловелл, и Сэлтонстолл уклонялись от боя, потому что искали надежное решение, а такого простого ответа не существовало. Экспедиция будет успешной только тогда, когда отбросит благоразумие и призовёт людей вершить великие дела. Так что, подумал он, пятисот человек достаточно, потому что это всё, что есть, чтобы сделать то, что необходимо, во имя свободы Америки.
— Джеймс? — обратился он к Флетчеру. — Пойдёмте.

Сорок добровольцев заняли места у тяговых канатов, прикреплённых к двум четырёхфунтовым пушкам, которые до сих пор почти не использовались. Они были слишком малы и эффективны лишь на близком расстоянии, но в этот день могли выиграть битву. Лейтенант Маррет, один из офицеров Ревира, командовал двумя орудиями, имевшими достаточный запас ядер, хотя прежде чем вернуться на «Генерал Патнэм», капитан Карнс настоял, чтобы две маленьких пушки также оснастили картечью. Он сам изготовил ракеты, собирая на берегу камни, которые моряки «Генерала Патнэма» зашили в грубые мешки из парусины. Мешки можно было утрамбовать поверх ядра, чтобы при стрельбе камни разлетались, как смертоносная картечь. Лейтенант Маррет нервно возразил, что камни разворотят стволы пушек, но замолчал под грозным взглядом Карнса.
— Чёрт побери, - сказал Карнс, — важно, что они разворотят британские кишки.

Когда солдаты спустились на берег, по склону клубился первый туман. Они шли разомкнутым строем, торопливо пересекая луга с рассыпанными по ним деревьями. Ядро из форта Георга пропахало землю, оставив шрам. Выстрелила вторая пушка, потом третья, но все ядра отрикошетили от земли, не нанеся никакого вреда. «Доброе предзнаменование», — подумал Уодсворт и сам удивился тому, что ищет предзнаменования.

На рассвете он молился. Уодсворту нравилось думать, что веры и молитвы самих по себе достаточно, и судьба его теперь находится в руках Бога, но он обнаружил, что ищет во всем знаки того, что эта атака будет успешной. Британские шлюпы, хотя их орудия были направлены к берегу, не стреляли, в чем, безусловно, чувствовалась рука провидения. Дым от горящих домов сносило в сторону форта Георга, и хотя разум Уодсворта подсказывал, что тому виной юго-западный ветер, ему хотелось верить, что это знак божьего желания ослепить и удушить врага. Он заметил, что у края кукурузного поля, где он приказал собраться людям, притаилось шестеро индейцев.

Они образовали круг, склонив тёмные головы близко друг к другу, и Уодсворт задался вопросом, какому Богу они молились. Он вспомнил человека по имени Элифалет Дженкинс, основавшего миссию в племени вампаноагов, чьё выпотрошенное ножами и побелевшее от морской воды тело выбросило на берег в Фэрхейвене. Почему ему вдруг пришла на ум эта старая история? Затем ему вспомнился рассказ Джеймса Флетчера про двух англичан, мужчину и мальчика, которых много лет назад кастрировали и заживо сожгли индейцы Маябигвадьюса. Ещё одно предзнаменование?

Две пушки прибыли благополучно. Они были прикреплены к повозкам с боеприпасами, на ближайшей из которых красовался лозунг «Свобода или смерть». «Легко сказать», — подумал Уодсворт, но теперь смерть казалась неотвратимой. Неминуемой и неотвратимой. Слова бились в его голове. Почему вражеские шлюпы не стреляют? Они спят? Снаряд из форта приземлился среди тлеющих развалин дома Джейкоба Дайса и взорвался с глухим, бессильным грохотом, извержением пепла и тлеющей древесины. Неминуемый, неотвратимый и бессильный.

По какой-то причине Уодсворт вспомнил текст, послуживший основой проповеди, которую преподобный Джонатан Мюррей читал в первое воскресенье после высадки экспедиции, «где червь их не умирает и огонь не угасает». Червь, как сказал Мюррей, был злом британской тирании, а огонь — праведным гневом людей, сражавшихся за свободу. «Но зачем мы сожгли эти дома, — думал Уодсворт, — и сколько людей из Маябигвадьюса, разозленных этим поджогом, стоят сейчас на валах форта? «Червь иссохнет, — пообещал Мюррей, — он будет сохнуть и шипеть в огне!» «Однако Писание, — подумал Уодсворт, — не обещало такого наказания, только что червь не умирает. Это предзнаменование?»

— Мы продолжаем, сэр? — спросил Флетчер.

— Да-да.

— Вы как будто замечтались, сэр, — улыбнулся Флетчер.

— Я размышлял, сколько гражданских лиц будет помогать гарнизону.

— О, некоторые будут, — пренебрежительно сказал Флетчер. — Старый Джейкоб — раз, но он не умеет метко стрелять. Доктор Калеф, конечно.

— Я знал Калефа в Бостоне, — сказал Уодсворт.

— Он неплохой человек. Немного напыщенный. Но он будет лечить, а не воевать.

— Начинаем, — сказал Уодсворт, и теперь это казалось нереальным. Корабли всё ещё не стреляли, и бомбардировка из форта прекратилась, потому что американцы находились в низине и были защищены от орудий на южной стене форта выступом земли, который проходил параллельно горному хребту. Их также скрывали дома, кукурузные поля и деревья. Во дворах цвели лилии. Женщина поспешно собрала сохшее после стирки бельё, потому что небо потемнело, обещая дождь. Морские пехотинцы шли слева колонной по два, готовые развернуться и противостоять любой вылазке гарнизона из форта, но Маклин никого не послал.

Цепной пес облаивал проходящих мимо солдат, пока женщина не крикнула ему замолчать. Уодсворт посмотрел налево, но увидел лишь, как в форте на шесте медленно колышется флаг. Генерал пересек недавно проложенную дорожку, которая вела от берега к воротам форта. Уодсворт думал, что на месте Маклина послал бы людей сражаться, но шотландец этого не сделал, и Моуэт не стрелял со своих шлюпов, хотя, должно быть, наблюдал за продвижением мятежников.
— Он не собирается зря тратить на нас снаряды, — предположил лейтенант Даунс, когда Уодсворт выразил удивление молчанием британских кораблей.

— Потому что мы не можем навредить ему?

— Потому что он зарядил свои пушки двойным зарядом, чтобы встретить наши корабли. Его волнуют только корабли, сэр.

— Он не может знать, что они планируют напасть на него, — отметил Уодсворт.

— Если видели, как мы укрепляем полубаки, — сказал Даунс, — они могут догадаться.

А если предположить, что корабли не придут? Сэлтонстолл очень неохотно согласился на атаку, вдруг он передумает? Люди Уодсворта находились теперь на одной линии с кораблями, то есть между Моуэтом и Маклином, и Уодсворт видел красную униформу Королевских морских пехотинцев на палубе корабля его величества «Север». Туман сгущался и выпали первые капли дождя.

Из дома выбежала белокурая девушка и обвила руками шею Джеймса Флетчера, и Уодсворт понял, что они прибыли на место. Он приказал направить две пушки в сторону гавани, их задача — открыть огонь, если с кораблей прибудут королевские морские пехотинцы. Остальные его люди попрятались во дворах и садах. Они находились в четверти мили от юго-восточного бастиона форта и были скрыты от него большим кукурузным полем. Они были на месте. Они были готовы. Если Маклин и видел их, то не обращал на это никакого внимания, поскольку ни одна из пушек форта не стреляла, а бортовые орудия шлюпов теперь находились далеко от повстанцев. «Мы поднимемся отсюда в гору, — думал Уодсворт. — Через кукурузное поле, через открытое пространство, через ров и на стену, и так до победы. Звучит легко, но полетят ядра и картечь. Будут крики и кровь, дым и залпы, смертельные судороги в агонии, человеческие крики, пронзающая кишки сталь, грязные от дерьма штаны, и дьявол засмеется, бросая свои кости.

— Они знают, что мы здесь, — Соломон Ловелл не говорил с тех пор, как они начали спуск, но теперь, глядя на развевающийся над фортом флаг, он заметно нервничал.

— Знают, — согласился Уодсворт. — Капитан Берк! — Уильям Берк, шкипер капера «Ракета», пришел с солдатами, и теперь его обязанностью было вернуться и сообщить коммодору Сэлтонстоллу, что штурмовые отряды на месте. Сэлтонстолл настоял, чтобы эти новости ему доставил моряк - его настойчивость позабавила Уодсворта, поскольку предполагала, что флотский офицер не доверяет армии. — Вы удовлетворены, что мы на месте, мистер Берк? — спросил Уодсворт.

— Я вполне удовлетворен, генерал.

— Тогда скажите коммодору, что мы нападем, как только он откроет огонь.

— Есть, сэр, — сказал Берк и направился на запад в сопровождении четырёх ополченцев. Под Дайс-Хэд его ждал баркас. Уодсворт подумал, что сообщение доставят через час. Дождь пошёл сильнее. Туман и дождь в пятницу тринадцатого, но, по крайней мере, Уодсворт был уверен: наконец-то корабли придут.

И форт с божьей помощью падёт.

— Конечно, мы ничего не делаем, — сказал Маклин.

— Ничего? — переспросил Джон Мур.

— Мы могли бы устроить поздний завтрак, я полагаю? Мне сказали, что есть суп из бычьих хвостов.

Мур посмотрел вниз с юго-восточного бастиона форта. По меньшей мере четыреста мтежников спрятались где-то недалеко от дома Флетчера.
— Мы можем отправить две роты, чтобы разгромить их, сэр, — предложил лейтенант.

— У них есть морская пехота, вы же видели.

— Тогда четыре роты, сэр.

— Именно этого они и хотят от нас, — сказал Маклин. Дождевая вода капала с его треуголки. — Они хотят, чтобы мы ослабили гарнизон.

— Потому что тогда они атакуют с возвышенности?

— Я так предполагаю. Люблю суп из бычьих хвостов, особенно немного приправленный хересом, — Маклин осторожно спустился по короткой лестнице с бастиона, помогая себе терновой палкой. — Вы поступите в распоряжение капитана Каффре, — сказал он Муру, — но помните о своём другом долге, если мятежники прорвутся.

— Уничтожить присяги, сэр?

— Именно так, но уверяю вас, они не прорвутся.

— Нет? — спросил Мур с улыбкой.

— Наши враги ошиблись, разделив свои войска, и, осмелюсь предположить, что никто из их личного состава не способен прорваться через нашу оборону, — Маклин покачал головой. — Мне нравится, когда враг выполняет мою работу. Они не солдаты, Джон, они не солдаты, но это не значит, что бой будет лёгким. У них есть дело, и они готовы умереть за него. Мы победим, но это будет трудно.

Бригадный генерал понимал, что кризис наступил, и просто радовался, что он не наступал так долго. В сообщении капитана Моуэта говорилось, что корабли мятежников наконец-то решили войти в гавань, и теперь Маклин знал, что атака на море будет сопровождаться атакой на суше. Он ожидал, что основная часть мятежников придёт с возвышенности, и поэтому разместил большинство своих людей на западной стороне форта, а три роты 82-го полка должны были защитить от людей, которые шли вдоль берега, стараясь скрыться в низине. Эти три роты усилили корабельной пушкой, уже заряженной картечью, которая могла превратить ров за низкой восточной стеной в траншею, залитую кровью.

И кровь будет. Маклин знал, что уже через час или два Маябигвадьюс наполнится шумом, пушечным дымом и яростным мушкетным огнём. Шлюпы Моуэта будут стойко обороняться, но их наверняка уничтожат или захватят. Это печально, и все же их потеря не будет означать поражения. Важно удержать форт, и Маклин был полон решимости сделать это, поэтому, хотя его офицеры стремились совершить вылазку и напасть на спрятавшихся бунтовщиков, он будет держать свои красные мундиры в стенах форта Георга и позволит мятежникам прийти умирать от его пушек и штыков.

Ведь для того он и построил форт Георга, чтобы убивать врагов короля, и вот, наконец, эти враги нанесли ему визит. Итак, он ждал.

Дождь усилился, из-за слабого ветра он лил почти вертикально. Туман двигался полосами, то сгущался, то рассеивался, временами целые участки реки очищались от тумана, и показывалась мрачная серая вода, помутневшая от дождя. Дождевая вода стекала с рей и такелажа, палубы военных кораблей потемнели от нее.

— Вы доверяете армии, мистер Берк? — спросил Сэлтонстолл.

— Они на позиции, коммодор, и готовы выступать. Да, сэр, я им доверяю.

— Полагаю, тогда мы должны исполнить их просьбу.

Пять кораблей повстанцев поплывут в порт Маябигвадьюс. «Генерал Патнэм» возглавит атаку, за ним вплотную последуют «Уоррен» и Нью-Гэмпширский корабль «Хемпден». «Прелестная Салли» и «Чёрный принц» пойдут следом за этими тремя ведущими судами.

Именно Сэлтонстолл выдвинул идею отправить «Генерала Патнэма» первым. Это был большой, крепкий корабль, который нёс множество девятифунтовых пушек, и приказ состоял в том, чтобы плыть прямо к линии Моуэта, а затем повернуть против ветра и встать на якорь напротив самого южного шлюпа, «Наутилуса». Встав на якорь, «Генерал Патнэм» ударит по «Наутилусу» своими бортовыми орудиями, а «Уоррен» с гораздо более крупными орудиями встанет напротив британского флагмана «Олбани». «Хемпден» с девятифунтовыми и шестифунтовыми пушками померится силами с «Севером», а два оставшихся корабля ударят бортовыми орудиями по форту.

— Он желает нам смерти, — прокомментировал Томас Рирдон, первый лейтенант корабля «Генерал Патнэм».

— Но отправить нас первыми - это разумно, — мрачно ответил капитан Дэниэл Уотерс.

— На смерть?

— «Уоррен» наш самый мощный окрабль. Нет смысла позволить изрешетить его еще до того, как он откроет огонь.

— И значит, нужно позволить изрешетить вместо него нас?

— Да, — сказал Уотерс, — потому что это наш долг. Руки на лебедку.

— Он спасает свою шкуру, вот и весь смысл.

— Хватит! На лебедку!

Лебёдки заскрипели, когда потянули якоря. Сначала выпустили брамсели, поливая воду на палубы, засыпанные песком, чтобы дать артиллеристам твёрдую опору на досках, которые станут скользкими от крови. Пушки зарядили двойным зарядом. На всех трех ведущих кораблях находились морские пехотинцы, мушкетам которых предстояло донимать вражеских артиллеристов.

Экипажи других кораблей приветствовали пять атакующих кораблей. Коммодор Сэлтонстолл одобрительно наблюдал, как подняли бом-кливер и дали задний ход, чтобы отвернуть «Уоррен» от ветра, потом как подняли кливер и фор-стеньги-стаксель и натянули шкоты. Брамсели поймали небольшой ветер, и лейтенант Фенвик приказал ослабить другие топсели. Матросы соскользнули с такелажа, побежали вдоль рей, пытаясь развязать тугие из-за дождя узлы и освободить большие паруса, из которых полилась потоком дождевая вода, скопившаяся в складках парусины.
— Натягивай сильней! — крикнул Фенвик.

И «Уоррен» двинулся. Он даже слегка кренился на переменчивый ветер. На бизань-гафеле на корме трепетал вымпел со змеёй, а звёзды и полосы развернулись на грот-марсе, гордые цвета ярко выделялись в сером дожде и тумане. Исраэль Траск, мальчик-флейтист, играл на полубаке фрегата. Он начал с «Марша мятежников» - эта веселая мелодия заставляла людей пускаться в пляс или драться. Артиллеристы завязали уши шарфами, чтобы заглушить грохот пушек, и большинство разделись до пояса, несмотря на холод. Они не хотели, чтобы в случае ранения мушкетная пуля или осколок вогнали в рану ткань - все знали, что от этого бывает гангрена.

Орудия были черными от дождя. Сэлтонстоллу нравился сияющий чистотой корабль, но он, тем не менее, позволил артиллеристам расписать стволы пушек мелом. На одной написали «Смерть королям», на другой - «Свобода навсегда», а на третьей "К черту Папу" - несколько загадочный и не относящийся к сегодняшнему дню лозунг, но он настолько соответствовал убеждениям коммодора, что тот разрешил его оставить.

— Румб на правый борт, — сказал Сэлтонстолл рулевому.

— Есть, сэр, румб на правый борт, — сказал рулевой, но не сделал никаких поправок. Он знал, что делает, и знал, что коммодор нервничает, а нервные офицеры склонны отдавать ненужные приказы.

Рулевой держал «Уоррен» позади «Генерала Патнэма», настолько близко, что утлегарь фрегата почти касался вымпела меньшего корабля. Вход в гавань остался теперь в четверти мили. С вершины Дайс-Хэд махали люди. Другие наблюдали с Кросс-Айленда, где развевался американский флаг. Пушки не стреляли. В центре гавани клубился туман, наполовину окутывая британские корабли. Форт ещё не показался. Ветер едва шептал, но его хватало, чтобы корабли набирали скорость, и море у форштевня «Уоррена» негромко плескалось. «Два узла, может два с половиной, — подумал Сэлтонстолл, — и одна морская миля до поворота штурвала, который направит бортовые орудия фрегата на «Олбани».

Полубак «Уоррена» выглядел безобразно из-за баррикад из бревен, которые возвели морские пехотинцы, чтобы обезопасить себя от огня противника. И этот обстрел начнется, как только фрегат пройдет Дайс-Хэд, но в основном он будет нацелен на «Генерала Патнэма», и половину морской мили «Генералу Патнэму» придется терпеть этот огонь, не имея возможности ответить. При двух узлах эти полмили можно пройти за пятнадцать минут. Каждая британская пушка за это время выстрелит шесть или семь раз.

По меньшей мере триста выстрелов ударят в носовую часть «Генерала Патнэма», которую капитан Уотерс укрепил тяжёлыми брёвнами. Сэлтонстолл знал, что некоторые презирали его за то, что «Генералу Патнэму» придется терпеть этот обстрел, но какой смысл жертвовать самым большим кораблём во флоте? «Уоррен» — король этого залива, единственный фрегат и единственный корабль с восемнадцатифунтовыми пушками, и глупо позволять врагу наносить по нему триста ударов, прежде чем он сможет развернуть свои устрашающие бортовые орудия.

И к чему хорошему приведёт эта атака? Сэлтонстолл почувствовал ярость, что его попросили об этом. Ловелл должен был захватить форт несколько дней назад! Континентальному флоту приходилось выполнять работу ополчения штата Массачусетс, и Ловелл, черт его побери, наверняка пожаловался своим хозяевам в Бостоне, которые уговорили военно-морской совет отправить Сэлтонстоллу выговор. Что они понимали? Их здесь не было! Задача состояла в том, чтобы захватить форт, а не потопить три шлюпа, которые, как только возьмут форт, обречены в любом случае. Хорошим морпехам и хорошим морякам придется умереть, потому что Ловелл оказался нервным идиотом.
— Его и городским надзирателем за свиньями нельзя избрать [33], — усмехнулся Сэлтонстолл.

— Что, сэр? — переспросил рулевой.

— Ничего, — отрезал коммодор.

— К отметке три! —крикнул моряк с бикгеда [34], забрасывая для определения глубины утяжелённый свинцом трос.

— У нас много воды, сэр, — ободряюще сказал рулевой. — Я помню с прошлого раза, когда мы сунули нос.

— Тихо, чёрт побери, — огрызнулся Сэлтонстолл.

— Есть тихо, сэр.

«Генерал Патнэм» был почти на одной линии с Дайс-Хэд. Ветер дрогнул, но корабли продолжали свой путь. Вероятно, на британских шлюпах артиллеристы уже пригнулись у своих орудий, проверяя точность прицела.

— Коммодор, сэр! — выкрикнул с гакаборта мичман Ферраби.

— Что такое?

— Сигнал с «Упорного», сэр. Неизвестный парус в поле зрения.

Сэлтонстолл обернулся. Там, далеко на юге, только что вынырнув из полосы тумана, наполовину скрывавшей Лонг-Айленд, виднелся его сторожевой корабль «Упорный» с яркими сигнальными флагами на нок-рее.
— Спросите, сколько парусов, — приказал он.

— Говорит, три корабля, сэр.

— Почему, чёрт возьми, ты не сказал об этом сразу, дурень проклятый? Что это за корабли?

— Он не знает, сэр.

— Тогда отправьте ему приказ, чтобы выяснил! — рявкнул Сэлтонстолл, затем снял рупор с крючка на нактоузе и поднёс ко рту. — Приближается корабль! — проревел он, затем повернулся к сигнальщику. — Мистер Ферраби, чертов вы дурень, подайте сигнал остальным атакующим кораблям, что они должны вернуться на якорную стоянку!

— Мы возвращаемся, сэр? — был вынужден спросить лейтенант Фенвик.

— Вы тоже не будьте чёртовым дураком. Конечно, мы возвращаемся! И ничего не предпримем, пока не узнаем, кто эти незнакомцы!

И так атака была приостановлена. Повстанческие корабли развернулись, их паруса развевались, как чудовищные мокрые крылья. Появились три незнакомых корабля, что означало прибытие подкрепления.

Но подкрепления для кого?

Из показаний лейтенанта Джорджа Литтла в Массачусетском следственном суде, приведённого к присяге 25 сентября 1779 года: «По приказу капитана Уильямса я и 50 человек находились на борту «Хэмпдена», чтобы повести его, как я полагал, в великую атаку на врага. Примерно в то же время лодки комодора использовались для того, чтобы привезти брёвна для строительства укреплений на своем полубаке.
Я часто слышал, как капитан Уильямс говорит, что с первого военного совета, комодор постоянно выступал против похода в гавань и атаки на корабли врагов».

Из донесения бригадного генерала Ловелла президенту Совета штата Массачусетский залив Джеремайе Пауэллу от 13 августа 1779 года: «Сего дня я получил ваше позволение от 6 августа, в котором вы упоминаете о своей нехватке информации о состоянии армии под моим командованием... Ситуация моей армии в настоящее время, не могу не сказать, очень критическая... Многие из моих офицеров и солдат недовольны службой, хотя есть некоторые, которые заслуживают самой большой похвалы за свое рвение и поведение солдата. Если у вас есть протоколы пяти военных советов, вы можете судить о моей ситуации, когда самый важный корабль во флоте и почти все частные корабли против осады».

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74522/417772

Переводчики: victoria_vn, zloyzebr, CenturionAquilla