Готовый перевод Bernard Cornwell. The Fort / Бернард Корнуэлл. Форт: Главы 13-15

Глава тринадцатая

Королевский морской пехотинец у гакаборта корабля его королевского величества «Север» выстрелил из мушкета по небольшой группе американцев, собравшихся на берегу. Мушкетная пуля пролетела почти над их головами и застряла в еловом стволе. Никто из американцев, казалось, не заметил, все продолжали пристально смотреть на вход в гавань. Сержант крикнул морпеху поберечь свои боеприпасы.
— Они слишком далеко, тупой ты ублюдок.

— Да просто пожелал им доброго утра, сержант.

— Скоро они сами с тобой поздороваются.

Капитан Селби, командир корабля его величества «Север», наблюдал за приближающимися кораблями мятежников, полускрытыми пеленой тумана и дождя. Тем не менее он понял значение свёрнутых гротовых парусов противника. Мятежники хотели иметь ясный обзор, они были готовы к битве. Капитан прошёл по палубе шлюпа, разговаривая со своими артиллеристами.
— Ударьте по ним со всей силы, ребята. Пусть каждый выстрел станет результативным. Цельтесь в ватерлинию, потопите ублюдков, пока они не взяли нас на абордаж! Вот как можно победить их! — Селби сомневался, что три шлюпа могут потопить вражеский военный корабль, по крайней мере, до того, как мятежники откроют огонь. Удивительно, какой суровый натиск может выдержать корабль, прежде чем начнет тонуть, но вселять уверенность - долг капитана. Он видел пять вражеских кораблей, приближающихся ко входу в гавань, и все они были больше, чем его шлюп. Он полагал, что противник попытается взять "Север" на абордаж и захватить его, и поэтому подготовил абордажные пики, топоры и абордажные сабли, с помощью которых команда будет отражать атаку.

Селби остановился на носу «Севера» возле мощного кнехта, удерживающего один из семнадцатидюймовых тросов, соединяющих шлюп с «Олбани». Он видел капитана Моуэта на корме «Олбани», но устоял против искушения поболтать с ним. На борту шлюпа Моуэта заиграл скрипач, моряки запели и команда Селби подхватила песню.
«Мы ветер солёный вплетём в нашу песню,
Пусть ветер над морем разносит наш крик.
Скорей бы увидеть границы Ла-Манша,
От Силли до Уэссана – тридцать пять лиг!»[35]

Интересно, там действительно тридцать пять лиг? Капитан вспомнил тот раз, когда его помотало к северу от Уэссана, когда море было серым чудовищем, а атлантический штормовой ветер пел в такелаже. Тогда показалось, что побольше тридцати пяти. Селби наблюдал за противником и отвлекал себя, переводя в уме тридцать пять сухопутных лиг в морские мили. Цифры мелькали в голове, и он заставил себя сосредоточиться. Чуть меньше девяносто одной с четвертью мили, лёгкая прогулка от рассвета до заката для военного шлюпа с попутным ветром и чистым корпусом. Увидит ли он снова Уэссан? Или умрёт здесь, в этой туманной, дождливой, забытой богом бухте на мятежном побережье? Он всё так же смотрел на врагов. Впереди шёл прекрасный корабль с бортами из тёмного дерева, а за ним виднелся более крупный корпус и высокие мачты «Уоррена».

Мысль о больших пушках фрегата вызвала у Селби внезапное чувство пустоты в животе, и чтобы скрыть свою нервозность, он направил подзорную трубу на приближающиеся корабли. Он увидел морских пехотинцев в зелёных мундирах на боевых марсах фрегата и подумал о мушкетном огне, который обрушится на его палубу, но вдруг вражеские паруса необъяснимым образом затрепетали и начали разворачиваться и уходить из поля зрения. Не веря своим глазам, капитан опустил подзорную трубу.
— Боже правый, — сказал он.

Американский фрегат разворачивался. Он лишился руля? Селби смотрел на него в недоумении, а потом увидел, что все корабли мятежников последовали примеру фрегата. Они увалились на фордевинд, их паруса дрожали.
— Они ведь не собираются открывать огонь оттуда? — размышлял Селби вслух. Он наблюдал, почти ожидая увидеть, как корпус ведущего корабля внезапно исчезает в облаке порохового дыма, но этого не случилось. Корабль просто вяло поворачивал.

— Мерзавцы убегают! — крикнул Генри Моуэт с «Олбани». Пение на шлюпах разладилось и затихло, и люди уставились на своего врага, поворачивающего назад. — У них кишка тонка вступить в бой! — крикнул Моуэт.

— Господи боже, — произнёс пораженный Селби. Через подзорную трубу он разглядел название на корме возглавлявшего атаку, а теперь замыкающего отступление корабля. — «Генерал Патнэм», — прочитал он вслух. — А кто такой, чёрт побери, генерал Патнэм? — Но кем бы он ни был, названный в его честь корабль теперь убирался из гавани, как и фрегат повстанцев и три других корабля. Все они двигались против приливного течения, чтобы вернуться на якорную стоянку. — Будь я проклят, — сказал Селби, закрывая подзорную трубу.

Моряки ликовали на «Севере», на «Олбани» и на посыпанной песком палубе «Наутилуса». Их враг бежал без единого выстрела. Моуэт, обычно такой мрачный и целеустремленный, смеялся. А капитан Селби приказал немедленно выдать дополнительную порцию рома.

Потому что, похоже, он сможет снова увидеть Уэссан.

Американцами на берегу были генералы Ловелл и Уодсворт, лейтенант Даунс из континентальных морских пехотинцев и четыре майора, которые должны были повести группы ополченцев на гору. Только теперь казалось, что никакой атаки не будет, потому что корабли коммодора Сэлтонстолла поворачивали. Генерал Ловелл, раскрыв рот, наблюдал как корабли медленно разворачиваются прямо у входа в гавань.
— Нет, — запротестовал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Уодсворт ничего не ответил. Он просто неотрывно смотрел в свою подзорную трубу.

— Он развернулся! — сказал Ловелл с явным недоверием.

— Атакуйте сейчас, сэр, — призвал Даунс.

— Сейчас? — озадаченно спросил Ловелл.

— Британцы будут наблюдать за входом в гавань, — сказал Даунс.

— Нет. Нет, нет, нет, - Ловелл казался ужасно расстроенным.

— Атакуйте, прошу! — умолял Даунс. Он перевёл взгляд с Ловелла на Уодсворта. — Отомстите за капитана Уэлча, атакуйте!

— Нет, — Пелег Уодсворт поддержал решение Ловелла. Он закрыл подзорную трубу и мрачно уставился на вход в гавань. Он слышал, как радуются британские экипажи на борту шлюпов.

— Сэр, — начал Даунс.

— Для атаки нам нужен каждый человек, нужны те, кто будет атаковать вдоль хребта, и нам нужен пушечный огонь из гавани, — объяснил Уодсворт. Сигналом к началу наступления для полковника Митчелла и полковника Маккоба было появление американских кораблей, стреляющих по британцам, и, похоже, этот сигнал сейчас никто не даст. — Если мы нападём в одиночку, капитан, — продолжал Уодсворт, — то Маклин сможет сконцентрировать всю свою силу против нас.
Было время для героизма, время для отчаянного броска, которое наполнило бы яркой славой новую страницу американской истории, но не сейчас. Нападать сейчас — значит напрасно жертвовать людьми и подарить Маклину ещё одну победу.

— Мы должны вернуться, — сказал Ловелл.

— Мы должны вернуться, — повторил Уодсворт.

Дождь пошёл ещё сильнее.

* * *

Потребовалось более двух часов, чтобы вернуть людей и пару четырёхфунтовых пушек обратно на высоту к наступлению темноты. Дождь лил не переставая. Ловелл укрылся под тентом из парусины, заменившем ему прежнее убежище.
— Должно же быть какое-то объяснение! — сетовал он, но от флота до сих пор не было вестей. Сэлтонстолл шел в сторону противника, но в последний момент повернул назад. По слухам, в устье реки появились неизвестные корабли, но никто не подтвердил это сообщение. Ловелл ждал объяснения, но коммодор никого не прислал, и поэтому за ответом отправили майора Уильяма Тодда. Он взял ближайший баркас, и теперь они гребли на юг, где во влажной темноте мерцали фонари военных кораблей.
— Эй, на «Уоррене»! — позвал рулевой с баркаса, когда они подошли к фрегату. С борта корабля потянулись вниз руки, чтобы помочь майору Тодду забраться.

— Подождите меня, — приказал Тодд команде баркаса и последовал за лейтенантом Фенвиком по палубе мимо больших орудий, на стволах которых все ещё оставались меловые надписи, прямо до каюты коммодора. С куртки и шляпы Тодда капала вода, а ботинки хлюпали по клетчатому ковру.

— Майор Тодд, — поприветствовал Сэлтонстолл. Коммодор сидел у стола со стаканом вина. Четыре спермацетовых свечи в тонких серебряных подсвечниках освещали книгу, которую он читал.

— Генерал Ловелл шлет наилучшие пожелания, сэр, — начал Тодд с вежливой лжи, — и спрашивает, почему атака не состоялась?

Очевидно, Сэлтонстолл посчитал вопрос грубым, поскольку вызывающе вскинул голову.
— Я посылал сообщение, — сказал он, глядя через плечо Тодда на обшитую панелями дверь.

— Мне очень жаль, но мы ничего не получили, сэр.

Сэлтонстолл заложил страницу в книге полоской шелка, затем снова обратил своё внимание на дверь каюты.
— Заметили неизвестные корабли, — сказал он. — Вряд ли вы могли ожидать, что я вступлю в бой с врагом, имея в тылу незнакомые корабли.

— Корабли, сэр? — спросил Тодд, надеясь, что это подкрепление из Бостона. Он хотел бы увидеть полк натренированных солдат с развевающимися под бой барабанов флагами, полк, который мог бы штурмовать форт и стереть его с лица земли Массачусетса.

— Вражеские корабли, — безрадостно сказал Сэлтонстолл.

На миг установилась полная тишина. Дождь барабанил по палубе наверху, а тиканье хронометра в ящике было едва слышно.
— Вражеские корабли? — тихо повторил Тодд.

— Три фрегата в авангарде, — жёстко продолжил Сэлтонстолл, — и линейный корабль с ещё двумя фрегатами позади.
Он повернулся обратно к книге, убирая шёлковую закладку.

— Вы уверены? — спросил Тодд.

Сэлтонстолл бросил на него выражающий сожаление взгляд.
— Капитан Браун с «Упорного» способен распознавать цвета врагов, майор.

— И что?.. — начал Тодд, затем подумал, что бесполезно спрашивать коммодора, что теперь должно произойти.

— Мы отступаем, конечно, — Сэлтонстолл разгадал незаданный вопрос. — У нас нет выбора, майор. Враг бросил якорь на ночь, а утром? Утром мы должны пойти вверх по реке и найти удобное для обороны место.

— Да, сэр. — Тодд колебался. — Вы простите меня, сэр, я должен доложить генералу Ловеллу.

— Да, должны. Спокойной ночи, — сказал Сэлтонстолл, завершая разговор.

Тодда отвезли на берег. Он, спотыкаясь, поднялся по скользкой тропинке в темноте и дважды упал. Перепачканный и мокрый, он появился в импровизированной палатке Ловелла. По его лицу Ловелл обо всем догадался, но Тодд все равно рассказал новости. Дождь барабанил по брезенту и шипел в костре. Майор сообщил о недавно прибывшем британском флоте, вставшем на якорь к югу.
— Похоже, пришли новые силы, сэр, — сказал Тодд, — и коммодор считает, что мы должны отступить.

— Отступить, — мрачно повторил Ловелл.

— Утром, при достаточном ветре, враг придёт сюда, сэр.

— Флот?

— Пять фрегатов и линкор, сэр.

— Господи.

— Кажется, он покинул нас, сэр.

Ловелл выглядел так, словно его ударили, но вдруг выпрямился.
— Каждый человек, каждая пушка, каждый мушкет, каждая палатка, всё до последней крошки продовольствие, всё! На корабли сегодня вечером! Отправляйтесь к генералу Уодсворту и полковнику Ревиру. Скажите им, что мы не оставим врагу ничего. Распорядитесь эвакуировать пушки с Кросс-Айленда. Вы меня слышите? Мы не оставим врагу ничего! Ничего!

Армию нужно было спасти.

Шёл дождь, сильный и прямой, превращая грубую, петляющую вверх зигзагом по северному концу утёса дорожку в грязный жёлоб. Ночь была безветренной и безлунной, но у полковника Ревира возникла идея разжечь костры по краям дороги, и при их свете припасы перенесли на берег, где другие костры освещали баркасы, уткнувшиеся в гальку.

Орудия предстояло перетащить вниз на руках. Для каждой восемнадцатифунтовки требовалось пятьдесят человек. Одни тянули канаты, не давая огромным орудиям скатиться, другие крутили огромные колеса лафета, чтобы направить пушку к берегу. Там уже ждали лихтеры, которые должны были доставить артиллерию обратно на «Самуил». В сыром воздухе мерцали огни кораблей. Дождь хлестал. Палатки, мушкетные патроны, бочки с мукой, ящики со свечами, кирки, пики, оружие — всё перенесли на берег, где моряки нагрузили свои лодки и погребли к транспортникам.

Пелег Уодсворт наощупь продирался сквозь тёмные, мокрые деревья, чтобы убедиться, что всё забрали. Он нёс еле мерцающий фонарь. Один раз Уодсворт поскользнулся и тяжело упал в пустую траншею на краю леса. Он поднял фонарь, который, как ни странно, не потух, и посмотрел на восток, в темноту, окружавшую форт Георга. Из домов ниже форта лился слабый, рассеянный дождем свет, но оборонительные укрепления Маклина оставались невидимыми до тех пор, пока не выстрелила пушка и ее пламя не осветило весь хребет. Пушечное ядро ​​пронеслось сквозь деревья. Британцы стреляли из нескольких орудий каждую ночь, скорее надеясь нарушить сон мятежников, чем кого-то убить.

— Генерал? Генерал? — это был голос Джеймса Флетчера.

— Я здесь, Джеймс.

— Генерал Ловелл хочет знать, убрали ли пушки с Кросс-Айленда, сэр.

— Я сказал подполковнику Ревиру сделать это, — ответил Уодсворт. Почему Ловелл не спросил Ревира напрямую? Уодсворт прошёл по траншее и увидел, что она пустая. — Помогите мне выбраться, Джеймс, — сказал он, поднимая руку.

Они вернулись назад. Стол генерала Ловелла уносили, и солдаты разбирали навес, под которым Уодсворт спал так много ночей. Два ополченца складывали колья от тента и ветки в костёр, который ярко горел в клубах дыма. Костры не тушили, чтобы англичане не догадались, что повстанцы уходят.

К рассвету дождь ослабел. Каким-то образом, несмотря на темноту и погоду, повстанцам удалось унести всё подчистую, хотя Маккобб всполошился, когда понял, что двенадцатифунтовая пушка ополчения округа Линкольн всё ещё находится на Дайс-Хэд. Людей послали забрать её, и Уодсворт начал осторожно спускаться по скользкой от дождя дорожке.
— Мы ничего не оставили, — поприветствовал его майор Тодд на берегу. Уодсворт устало кивнул. Он знал, что это значительное достижение, но его удивил энтузиазм, проявленный ополченцами при спасении оружия и провианта экспедиции, энтузиазм, который не был очевиден, когда их попросили сражаться.
— Вы видели сундук с жалованьем? — с тревогой спросил Тодд.

— Разве он был не в генеральской палатке?

— Вероятно, он где-то вместе с палаткой, — сказал Тодд.

Дождь прекратился, и серый, влажный рассвет осветил восточное небо.
— Пора уходить, — произнёс Уодсворт. — Но куда? Он посмотрел на юг, но выход к морю залива Пенобскот был окутан туманом, скрывавшим вражеские корабли. Лихтер ждал, чтобы забрать забытую двенадцатифунтовку, а еще одна лодка на берегу должна была переправить Тодда и Уодсворта на «Салли». — Пора уходить, — повторил Уодсворт. Он ступил в лодку и оставил Маябигвадьюс британцам.

На рассвете пушки не стреляли. Облака рассеялись, небо стало прозрачным, воздух был тихим, и туман не закрывал хребет Маябигвадьюс. Однако батареи мятежников не стреляли, и не было слышно, как пикеты мятежников чистят свои мушкеты. Бригадный генерал Маклин разглядывал возвышенность в подзорную трубу. Каждые несколько секунд он поворачивал трубу на юг, но туман всё ещё покрывал низовья реки, и невозможно было определить, что за корабли там находились. Гарнизон видел появившиеся в сумерках неизвестные корабли, но никто не мог с уверенностью сказать, британцы это или американцы. Маклин оглянулся на лес.
— У них очень тихо, — сказал он.

— Может, смылись, — предположил подполковник Кэмпбелл, командир 74-го полка.

— А если те суда наши?

— Тогда наши враги подожмут хвосты, — сказал Кэмпбелл, — и спешно побегут к холмам.

— Боже мой, возможно, вы и правы. — Маклин опустил подзорную трубу. — Лейтенант Мур?

— Сэр?

— Передайте мое почтение капитану Каффре и попросите его оказать любезность и отвести его роту взглянуть на позиции врага.

— Есть, сэр, и ещё, сэр?

— И еще вы можете сопроводить его, лейтенант, — сказал Маклин.

Пятьдесят человек прошли через засеку и пошли на запад вдоль хребта, держась близко к северной стороне, где деревья потемнели от вчерашнего дождя. Слева от них на множестве пней от срубленных сосен виднелись следы от пушечных ядер, не долетевших до цели. Примерно на полпути между фортом и окопами мятежников Каффре повёл роту в лес. Теперь они шли осторожно, по-прежнему двигаясь на запад, но медленно, ожидая увидеть среди листвы пикеты мятежников. Мур жалел, что у него не зеленый мундир, как у вражеских морских пехотинцев. Один раз он остановился с колотящимся сердцем из-за внезапного шума справа от него, но это всего лишь белка карабкалась по стволу.
— Думаю, они ушли, — тихо сказал Каффре.

— Или, может, задумали хитрость, — предположил Мур.

— Хитрость?

— Заманивают нас в засаду?

— Мы это скоро выясним, — сказал Каффре и посмотрел вперёд. Этот лес был его игровой площадкой, где он донимал мятежников, но он редко спускался так далеко вниз. Он прислушался, но не услышал ничего неожиданного.
— Оставаться здесь не лучшее дело, не так ли? — сказал он. — Давайте двигаться дальше.

Они по-прежнему со скоростью улитки пробирались сквозь мокрый лес. Теперь Каффре забрал влево, чтобы видеть расчищенную землю, и понял, что они продвинулись далеко за переднюю линию окопов мятежников, и эти окопы были пустыми. Если бы это была засада, то она наверняка бы уже объявилась.
— Они ушли, — сказал Каффре, пытаясь убедить самого себя.

Теперь они шли быстрее, продвигаясь на десять-пятнадцать шагов за раз, а затем вышли на поляну, которая явно была лагерем мятежников. Срубленные брёвна окружали мокрую золу трёх костров, по краям поляны располагались грубые укрытия из веток и дёрна, а в лесу позади — выгребная яма. Они заглянули в укрытия, но ничего не нашли, затем последовали за Каффре по тропе, ведущей к реке. Мур увидел обрывок бумаги, застрявший в зарослях, и выловил его своей саблей. Сырая бумага распадалась в руках, но он разглядел, что кто-то написал карандашом имя девушки. Аделаида Ребека. Имя было написано круглым детским почерком несколько раз. Аделаида Ребека.

— Что-то интересное? — спросил Каффре.

— Просто с ошибками написанное любовное послание, — сказал Мур и выбросил бумагу.

Сбоку от тропы между двумя лагерями находился ряд могил, каждая из которых была отмечена деревянным крестом и завалена камнями, чтобы животные не вытащили тела. На крестах углем были написаны имена. Исаак Фулсом, Неемия Элдридж, Томас Сноу, Джон Рирдон. Семнадцать имён и семнадцать крестов. Кто-то написал слова «за свободу» после имени Томаса Сноу, но места не хватило, и буква «у» неловко теснилась в углу крестовины.

— Сэр! — позвал сержант Лоджи. — Сэр! — Каффре подбежал к сержанту. — Послушайте, сэр, — сказал Лоджи.

Какое-то мгновение Каффре слышал лишь как вода капает с листьев и как тихо плещутся на берегу под утесом, но затем он услышал голоса. Так, значит, мятежники не ушли? Голоса как будто доносились от подножия утёса, и Каффре повёл людей в ту сторону и обнаружил вырубленную в крутом склоне дорогу. Она была изрыта колёсами, потому что орудия подняли на высоту, а затем снова спустили, и одна пушка ещё оставалась на берегу. Каффре, дойдя до края обрыва, увидел на гальке лодку и людей, толкающих пушку.
— Мы заполучим эту пушку, ребята, так что давайте, вперед! — сказал он.

Дюжина повстанцев тащила двенадцатифунтовку на берег, но колеи на дороге размыло дождем, а пушка была тяжелая, и люди устали. Внезапно они услышали шум наверху и увидели среди деревьев яркие красные мундиры.
— Снимайте ствол! — приказал офицер повстанцев. Они собрались вокруг пушки, сняли тяжелый ствол с лафета и, пошатываясь, понесли его по гальке. Красные мундиры с криками бежали вперед.

Повстанцы чуть не затопили лихтер, когда свалили ствол на корму. Они поднялись на борт, и матросы налегли на вёсла, когда на берегу появились первые шотландцы. Один повстанец споткнулся, пытаясь оттолкнуть лодку от берега, потерял равновесие и упал в воду. Весла замелькали, унося лихтер прочь.

Когда упавший ринулся вброд вслед за лодкой, его товарищи протянули к нему руки, но шотландский голос приказал мятежнику вернуться на берег. Он попал в плен, но ствол пушки спасли. Лихтер уходил всё дальше от берега, когда на гальку выбежали остальные люди Каффре, и один из них, капрал, поднял мушкет.
— Нет! — резко крикнул Каффре. — Пусть уходят!
Это было не милосердие, а осторожность, поскольку на некоторых транспортных кораблях имелись маленькие пушки, а берег находился в пределах досягаемости. Выстрелить из мушкета значило спровоцировать ответ из заряженной картечью пушки. Мушкет опустился.

Мур остановился возле оставленного лафета пушки. Впереди него находился залив Пенобскот и мятежный флот. Ветра не было, поэтому флот по-прежнему стоял на якоре. Солнце уже поднялось высоко над горизонтом, и день был кристально ясным. Рассветный туман исчез, так что Мур теперь увидел далеко на юге второй, меньший флот, и в центре этого флота находился большой корабль с двумя орудийными палубами, намного превосходивший все, что было у мятежников, и Мур понял, что прибыл Королевский военно-морской флот.

И мятежники ушли из Маябигвадьюса.

* * *

Пелег Уодсворт умолял генерала Ловелла подготовиться к этой чрезвычайной ситуации. Он хотел провести людей в верховье реки и найти точку, где можно поставить орудийные батареи, а затем, если англичане действительно пришлют флот, повстанцы могли бы отступить за новые оборонительные сооружения и обстреливать преследующие корабли, но Ловелл отклонял все предложения.

Теперь же Ловелл хотел именно того, о чём так часто просил Уодсворт. Джеймса Флетчера вызвали на кормовую палубу «Салли» и спросили, что представляют из себя верховья реки. — Там около шести, семи миль залива, генерал, — сказал Флетчер Ловеллу, — после этого узкая река. Она тянется двадцать миль, а затем дальше не пройти.

— И река петляет все эти двадцать миль? — спросил Ловелл.

— Местами, да, — подтвердил Джеймс. — Есть прямые участки, а есть и повороты, узкие, как хвост сатаны.

— Берега холмистые?

— На всём пути, сэр.

— Тогда наша цель — найти излучину реки, которую мы сможем укрепить. Мятежный флот сможет укрыться вверх по течению, а все орудия, которые можно вынести на берег, нужно было вкопать на возвышенности и разбить преследующие британские корабли. Таким образом, можно спасти флот и сохранить армию. - Ловелл печально улыбнулся Уодсворту. — Не упрекайте меня, Уодсворт, я знаю, вы предвидели, что это может произойти.

— Надеюсь, этого не произойдёт, сэр.

— Но всё будет хорошо, — сказал Ловелл с гордой уверенностью. — Немного энергии и стараний спасут нас.

При отсутствии ветра корабли почти не продвинулись. И всё же Ловелл остался доволен ночной работой. С высот забрали всё что можно, кроме одного пушечного лафета, что было выдающимся достижением для полной хаоса дождливой ночи. Оно предзнаменовало выживание армии. — Мы сохранили все наши орудия, — сказал Ловелл, — всех людей и провизию!

— Почти все орудия, — поправил генерала майор Тодд.

— Почти? — возмущенно переспросил Ловелл.

— Не удалось спасти пушки с Кросс-Айленда.

— Не удалось! Но я же дал ясный приказ вывезти их оттуда!

— Подполковник Ревир говорит, что был слишком занят, сэр.

Ловелл уставился на майора.
— Занят?

— Подполковник Ревир также утверждает, сэр, — продолжал Тодд, получая некоторое удовольствие от описания промашек своего врага, — что ваши приказы его больше не касаются.

Ловелл в изумлении уставился на бригадного майора.
— Что-что?

— Он утверждает, что коль скоро осада снята, то он не обязан далее подчиняться вашим приказам.

— Не обязан подчиняться моим приказам? — недоверчиво переспросил Ловелл.

— Так он сказал, сэр, — холодно сообщил Тодд. — Так что я боюсь, что пушки потеряны, сэр, если только мы не найдем времени для их спасения с утра. Также с прискорбием сообщаю вам, сэр, что пропал сундук с жалованием.

— Найдётся, — отмахнулся Ловелл, размышляя над бесстыдной наглостью подолковника Ревира. Не обязан подчиняться приказам? Кем он себя возомнил?

— Нам нужен этот сундук, — настаивал Тодд.

— Найдётся, я уверен, — раздраженно повторил Ловелл. В темноте царил хаос, и было неизбежно, что некоторые вещи доставили не на тот транспортный корабль, но все это можно решить, как только найдётся безопасное место стоянки. — Но сначала мы должны вытащить пушки с Кросс-Айленда. Я ничего не оставлю англичанам. Вы меня слышите? Ничего!

Но спасать орудия не было времени. Первые порывы ветра только начали волновать залив, а британский флот уже поднимал якоря и ставил паруса. Флоту повстанцев пришлось выдвигаться. Один за другим подняли якоря, распустили паруса и корабли, которым помогло приливное течение, отступили на север. Ветер был слабым и переменчивым, недостаточным, чтобы расшевелить флот, поэтому некоторые корабли поменьше шли на веслах, а другие буксировали баркасы.

Пушки на Кросс-Айленде оставили, но всё остальное спасли. Все орудия и припасы перенесли по раскисшей тропе в дождливой темноте, затем на лодках отвезли к транспортным кораблям, и теперь эти корабли продвигались в безопасное место на север, туда, где река сужалась.

А позади них, между транспортными кораблями и флотилией сэра Джорджа Кольера, боевые корабли мятежников готовились к бою и медленно рассредотачивались по заливу. Если транспортники были овцами, то военные корабли Сэлтонстолла - пастушьими собаками.

И волки подошли уже близко.

Красные мундиры собрались на Дайс-Хэд, чтобы наблюдать разворачивающуюся драму. Слуга бригадного генерала Маклина предусмотрительно захватил с собой скамеечку, и Маклин поблагодарил его и сел, приготовясь наблюдать за грядущей битвой. «Место в первом ряду на редкое зрелище», — подумал Маклин. Семнадцать боевых кораблей мятежников ожидали шесть кораблей Королевского военно-морского флота. Три британских фрегата прокладывали путь, в то время как большой двухпалубный и оставшиеся два фрегата шли медленнее.
— Уверен, что это «Светлый», — сказал Маклин, глядя в подзорную трубу на ближайший фрегат. — Это наш старый друг капитан Баркли!
Справа от Маклина девятнадцать транспортников бунтовщиков двигались на север. С этого расстояния казалось, что их паруса бессильно висят, но с каждой минутой корабли удалялись всё дальше и дальше.

«Светлый» выстрелил из носовых пушек. Для наблюдателей на берегу это выглядело так, будто его бушприт внезапно заволокло клубами дыма. Мгновение спустя грохот орудий достиг утёса. Ядра упали в воду, не долетев до «Уоррена», находившегося в центре строя кораблей мятежников. Дым постепенно рассеивался, дрейфуя впереди британских кораблей.

— Посмотрите на это! — воскликнул подполковник Кэмпбелл. Он указывал на вход в гавань, где появились три шлюпа Моуэта, идущих против ветра. С тех пор как узнал, что повстанцы сняли осаду, Моуэт занимался возвращением корабельных орудий с береговых позиций. Его люди работали усердно и быстро, отчаянно желая поучаствовать в обещанном сражении, и теперь, вернув орудия левого борта, три шлюпа направлялись к флотилии сэра Джорджа.

Баркасы по очереди отвозили якоря далеко вперед от носовой части шлюпов и бросали их, затем шлюпы подтягивали на якорном канате, в то время как второй якорь везли ещё дальше. Так, якорь за якорем, шлюпы выходили из гавани. Помпы «Севера» грохотали и выбрасывали струи воды. Все три корабля получили повреждения в результате длительного обстрела, но их пушки были заряжены, а уставшие команды жаждали действий. «Светлый» выстрелил снова, и опять ядра не долетели до кораблей мятежников.

— Говорят, — заметил Маклин, — что стрельба из пушек вызывает ветер.

— Я думал, что всё наоборот, — сказал Кэмпбелл, — что стрельба гасит ветер?

— Ну, тут либо одно, либо другое, — радостно сказал Маклин, — или, может быть, ни то, ни другое? Но я помню, как один флотский уверял меня в этом. — Возможно, что стрельба корабля его величества «Светлый» и вызвала небольшой ветер, потому что британские корабли, казалось, набирали скорость, приближаясь к мятежному флоту. — Адская будет работёнка, — заметил Маклин. Мятежники значительно превосходили по орудийной мощи три передовых фрегата, однако большой «Осмотрительный» находился не так уж и далеко позади, и его массивных нижних орудий было достаточно, чтобы поднять на воздух любой их боевых кораблей бунтовщиков одним бортовым залпом. Даже «Уоррен» с его восемнадцатифунтовками не мог тягаться с тридцатидвухфунтовками двухпалубника. — Впрочем, — продолжил Маклин, — моряки чего только не болтают! У меня был шкипер в португальской кампании, который истово клялся, что мир плоский. Он утверждал, что видел радугу на его краю!

— Парень, который вёз нас в Галифакс, рассказывал байки о русалках, — вставил Кэмпбелл. — Он говорил, что они сбиваются в стада, как овцы, и что южные моря от горизонта до горизонта полны сисек и хвостов.

— Правда? — заинтересованно спросил майор Данлоп.

— Так он сказал! Сиськи и хвосты!

— Боже правый, — сказал Маклин, — мне непременно нужно сплавать на юг. — Он выпрямился, наблюдая за тремя шлюпами. — О, молодец, Моуэт! — воскликнул он. Три шлюпа с помощью якорей выбрались из гавани и теперь ставили паруса.

— И что это значит? — спросил майор Данлоп. Его вопрос был вызван цепочкой ярких сигнальных флагов, которые появились у бизань-мачты «Уоррена». Флаги ничего не значили для зрителей на утёсе, к которым теперь присоединилось большинство жителей Маябигвадьюса, с любопытством наблюдающих за событием, которое, несомненно, сделает их деревню знаменитой.

— Я полагаю, он ведет их в бой, — предположил Кэмпбелл.

— Наверное, так и есть, — согласился Маклин, хотя и не видел, что еще могут сделать мятежники, кроме того, что уже делают. Семнадцать кораблей коммодора Сэлтонстолла стояли в одном ряду, все их бортовые орудия были обращены к приближающимся кораблям, и это давало мятежникам огромное преимущество. Они могли стрелять и стрелять, будучи уверенными, что только носовые орудия на трёх ведущих фрегатах могут открыть ответный огонь. «Королевский флот, — подумал бригадир, — может понести тяжелые потери, прежде чем большой двухпалубный линкор справится с американской непокорностью". Вот только американцы не были непокорны.

— Что за чёрт? — спросил Маклин.

— Господи, помилуй, — не менее удивленно воскликнул Кэмпбелл.

Потому что смысл сигнала Сэлтонстолла внезапно стал ясен. Боя не будет, по крайней мере, по инициативе коммодора, потому что один за другим боевые корабли мятежников разворачивались. Они отдали паруса и шли навстречу слабому ветру. Направлялись на север. Убегали прочь. Убегали в безопасное место, туда, где сужается река.

Шесть кораблей и три шлюпа прогнали тридцать семь.

Они все удирали.

Три корабля мятежников решили прорваться в открытое море. Самым большим был «Хэмпден» с его двадцатью пушками, у «Охотника» было восемнадцать орудий, а у «Обороны» — только четырнадцать. Приказы коммодора требовали, чтобы каждый корабль сделал всё возможное, чтобы уклониться от врага, и вот три корабля двинулись на запад через залив, направляясь через менее используемый западный канал мимо Лонг-Айленда и далее вниз по течению к океану, который лежал в двадцати шести морских милях к югу. «Охотник» был новым кораблём и считался самым быстроходным на побережье, а Натан Браун, его капитан, был человеком хитрым, и знал, как выжать из корабля скорость до последней капли. Дул очень слабый ветер, не такой, как хотелось бы Брауну, тем не менее гладкий корпус «Охотника» двигался заметно быстрее "Хэмпдена", который, будучи крупнее, должен был быть более быстрым судном.

Сигнальные флаги развевались на нок рее корабля его величества «Осмотрительный». Некоторое время было трудно сказать, что предвещали эти флаги, потому что, казалось, ничего не изменилось в британском флоте. Затем Браун увидел, как два самых последних британских фрегата медленно поворачивают на запад.
— Ублюдки хотят гонки, — сказал он.

Это была неравная гонка. Может, два меньших корабля повстанцев и были быстрыми и ловкими, но их недостаток заключался в том, что они шли ближе к ветру, и два фрегата легко закрыли брешь, через которую нужно было пройти. Два выстрела пушек корабля его величества «Галатея» стали достаточным предупреждением. Из-за большого расстояния ядра пролетели мимо носовой части «Обороны», но смысл этих двух промахов был очевиден. Попытайтесь пройти через брешь, и ваши маленькие корабли получат мощный обстрел с бортов двух фрегатов, а чтобы проскользнуть мимо этих фрегатов, повстанцам нужно пройти через канал, где поджидали другие фрегаты.

Им придётся плыть на расстоянии пистолетного выстрела, и Джон Эдмундс, капитан «Обороны», представил, как падают две его мачты, палубы заливает кровь, а корпус корабля дрожит от тяжёлых ударов. У него были лишь четырехфунтовые пушки, а что могли сделать четырёхфунтовки против всех бортовых орудий фрегата? С тем же успехом можно бросаться во врага хлебными крошками.
— Но будь я проклят, если ублюдки захватят мой корабль, — проговорил он.

Он знал, что его попытка провести «Оборону» мимо фрегатов потерпела неудачу, и поэтому повёл ее на всех парусах прямо к западному берегу Пенобскота.
— Джошуа! — позвал он первого помощника. — Мы сожжем корабль! Вскрой пороховые бочки.

«Оборона» двинулась к берегу. Её мачты наклонились вперёд, когда носовая часть заскрежетала по гальке. Эдмундс думал, что мачты обязательно упадут, но бакштаг выдержал, и паруса затрепыхались и захлопали на реях. Эдмундс снял флаг с кормы и сложил его. Команда рассыпала по палубе порох и разливала масло.
— Высаживайтесь на берег, парни, — крикнул Эдмундс, пошёл вперёд мимо бесполезных орудий и остановился в носовой части. Ему хотелось плакать. «Оборона» была прекрасным кораблём. Её дом — открытый океан, где она должна была оправдать своё воинственное название, гоняясь за жирными британскими торговцами, и сделать своих владельцев богатыми, но вместо этого она оказалась в окружении, и пришло время попрощаться с ней.

Капитан ударил кремнем по стали и высыпал горящий лён на пороховую дорожку. Затем он перелез через планшир и спустился на берег. Его глаза были влажными, когда он повернулся посмотреть, как горит его корабль. Это длилось долго. Сначала было больше дыма, чем огня, но затем пламя вспыхнуло на просмоленном такелаже, загорелись паруса, мачты и реи охватил огонь. «Оборона» выглядела как корабль самого дьявола. Объятая пламенем бригантина, непокорный боевой корабль держал путь прямиком в ад.
— Эх, чёртовы ублюдки, — произнёс убитый горем Эдмундс, — сучье отребье!

«Охотник» нашёл убежище в узкой бухте. Капитан Натан Браун осторожно посадил его на мель в тесном пространстве и приказал отдать якорь и убрать паруса. И как только корабль оказался в безопасности, он велел команде найти убежище на берегу. Возможно, «Охотник» и был быстрым кораблем, но даже он не смог бы преодолеть бортовые залпы двух вражеских фрегатов, а его четырехфунтовые пушки не шли ни в какое сравнение с британскими орудиями, и всё же Натан Браун не смог заставить себя сжечь корабль. Это было похоже на убийство собственной жены. «Охотник» был быстрым и ловким, будто зачарованным, кораблем, в его обшивке словно заключалось какое-то волшебство, и Натан Браун надеялся, что англичане не заметят его. Он молился, чтобы преследователи продолжали идти на север, и как только корабли Королевского флота пройдут мимо, он сможет вытащить «Охотника» из узкой бухты и отплыть обратно в Бостон. Но эта надежда умерла, когда он увидел, как от британских фрегатов отходят два баркаса, забитых людьми до отказа.

Браун приказал своим людям высадиться на берег на случай, если англичане попытаются уничтожить «Охотник» пушечным огнём, но враг как будто намеревался захватить, а не уничтожить его. Переполненные баркасы приближались. Не меньше половины команды «Охотника» из ста тридцати человек были вооружены мушкетами, и они начали стрелять. Вода вокруг гребцов вспенилась, и по крайней мере один английский моряк был убит. Вёсла на мгновение замешкались, но затем баркасы исчезли за кормой «Охотника».

Через мгновение вражеские моряки оказались на борту корабля и закрепили на его корме буксирные канаты. Предательский прилив снял корабль с мели, и чужой флаг, ненавистный флаг, развевался на бизань-гафеле "Охотника", когда его буксировали обратно к реке. Теперь он стал кораблем его величества. Чуть южнее, скрытый от экипажа Брауна за лесистым уступом, взорвался пороховой склад «Обороны», подняв тёмное облако дыма. Град из горящих шпангоутов с шипением посыпался в бухту и вызвал небольшие пожары на берегу.

«Хэмпден» был самым большим из трёх пытавшихся достичь моря кораблей. Его капитан, Титус Солтер, увидев судьбу «Охотника» и «Обороны», повернул назад и попытался достичь безопасного места в сужении реки. «Хэмпден» был пожертвован штатом Нью-Хэмпшир. Он был хорошо оснащен, укомплектован и дорого экипирован, но всё же не был быстроходным, и в конце дня ​​корабль его величества «Светлый» подошел к нему на расстояние выстрела и открыл огонь. Титус Солтер развернул "Хэмпден" так, чтобы его левый борт из десяти орудий был обращен к противнику, и дал ответный залп. Шесть девятифунтовых пушек и четыре шестифунтовых стреляли в гораздо более крупный «Светлый», отвечавший огнем из двенадцати- и восемнадцатифунтовок.

Вслед за "Светлым" подошел корабль его величества «Вирджиния» и присоединился к обстрелу. Орудия гремели над заливом, густой дым окутывал нижнюю оснастку. Пламя вырывалось из пушечных стволов. Люди потели и тащили, прочищали, набивали и выкатывали пушки, а артиллеристы подносили пальник к запалу, и огромные орудия отскакивали назад, а ядра безжалостно врезались в корпус «Хэмпдена». Острые осколки разбитой обшивки вонзались в людские тела. По стыкам палубных досок текла кровь.

Цепной книппель просвистел в дыму, разрывая ванты, крепления и тросы. Паруса дергались и рвались, когда книппель рассекал парусину. Фок-мачта не устояла первой и упала на нос «Хэмпдена», замотав носовую пушку в порванные паруса, но американский флаг по-прежнему развевался, и британцы неустанно обстреливали корабль. Фрегаты подошли ближе к своей беспомощной добыче. Их самые большие орудия били по корпусу корабля мятежников, и дым от восемнадцатифунтовок окутал «Хэмпден».

Огонь повстанцев становился всё медленнее и медленнее, поскольку были убитые и раненые. По палубе разметало чью-то раздробленную грудную клетку. В шпигате торчала оторванная рука. Юнга старался не кричать, когда матрос затягивал жгут вокруг его окровавленного, разорванного бедра. Остальная часть его ноги лежала в десяти футах, превращенная в месиво двенадцатифунтовым ядром.

Ещё одно восемнадцатифунтовое ядро попало в девятифунтовую пушку, и на далеком утёсе Маябигвадьюса услышали шум, похожий на большой колокол. Ствол выбило с каретки, и он раздавил канониру обе ноги. Ещё одно ядро ударило по фальшборту и попало в грот-мачту. Она покачнулась, а затем упала на корму. Раздался треск и скрип, леера и ванты разлетелись, люди кричали, и всё же беспощадные выстрелы продолжались.

Через пятнадцать минут после того, как «Светлый» начал бой, Титус Солтер закончил его. Он спустил свой флаг, пушки замолчали, дым поплыл над залитой солнцем водой, и призовая команда перешла со «Светлого» на борт «Хэмпдена».

Остальная часть мятежного флота по-прежнему плыла на север.

Туда, где сужается река.

Повстанцы не занимали никаких построек в Маябигвадьюсе, и доктор Элифалет Даунер, главный врач экспедиции, жаловался, что тяжелораненые размещены во временных убежищах, построенных из веток и парусины, и поэтому повстанцы устроили госпиталь в полуразрушенных зданиях форта Паунолл на мысе Васаумкиг, который располагался в пяти милях вверх по течению на противоположном берегу от Маябигвадьюса. Теперь, когда над заливом гремели орудия, Пелег Уодсворт взял сорок человек, чтобы эвакуировать пациентов на шлюп «Воробей», находившийся недалеко от берега. Раненые, в большинстве своем с перевязанными культями, либо шли сами, либо их несли на носилках, сделанных из весел и плащей. Доктор Даунер стоял рядом с Уодсвортом и смотрел, как дальние фрегаты бьют по «Хэмпдену».
— И что теперь? — мрачно спросил он.

— Мы пойдём вверх по реке, — ответил Уодсворт.

— В глушь?

— Ведите «Воробья» как можно дальше на север, — сказал Уодсворт, — и найдите подходящий дом для госпиталя.

— Нужно было все подготовить две недели назад, — сердито буркнул Даунер.

— Не спорю, — согласился Уодсворт. Он пытался убедить Ловелла начать подготовку, но генерал расценивал любые приготовления к отступлению как пораженчество. — Однако, этого не случилось, — твёрдо продолжил он, — поэтому теперь мы должны сделать всё от нас зависящее, — он повернулся и указал на маленькое пастбище. — Этих коров нужно забить или отогнать.

— Я позабочусь об этом, — заверил Даунер. Коровы были нужны, чтобы давать пациентам свежее молоко, но Уодсворт не хотел оставлять врагу ничего полезного. — Итак, я стану пастухом и мясником, — с горечью сказал Даунер, — затем найду дом в верховьях реки и буду дожидаться, пока англичане найдут меня?

— Я собираюсь построить укрепление, — терпеливо объяснил Уодсворт, — и тем самым удержать врага в низовьях реки.

— Если вы преуспеете так же, как и во всём остальном за последние три недели, — мстительно заметил Даунер, — нам всем уже можно застрелиться.

— Просто выполняйте приказы, доктор, — раздражённо оборвал его Уодсворт. Он прикорнул на пару часов, пока «Салли» дрейфовала на север, но все равно чувствовал усталость. — Прошу прощения, — извинился он.

— Увидимся в верховьях реки, — сказал Даунер, его тон выражал сожаление по поводу сказанного раньше. — Идите и выполняйте свою работу, генерал.

Транспортные суда находились в северной части залива. Большинство из них стояли на якоре во время отлива, а теперь воспользовались вечерним приливом и слабым ветром, чтобы доползти к месту, где сужается река. Джеймс Флетчер объяснил, что вход в сужение отмечен препятствием, порогами Одома, прямо посередине реки. По обе стороны от скал оставался проход для судов, но сами пороги были смертельно опасны для кораблей.
— Они просто оторвут днище корабля, — сказал Джеймс Уодсворту. — Британцы не осмелятся пройти в темноте. Никто не осмелится пройти пороги Одома в темноте.

Уодсворт воспользовался баркасом с «Салли», и они с Флетчером отправились к северу от мыса Васаумкиг. Гребцы хранили молчание, как и орудия вражеских фрегатов, и это означало, что «Хэмпден» взят. Уодсворт повернулся, чтобы осмотреться. Этим летним вечером он находился посреди самого большого флота, который когда-либо собирали повстанцы, огромного флота с красиво освещенными заходящим солнцем парусами, и все эти корабли бежали от гораздо меньшего флота. Корабли повстанцев подходили к порогам. Британские фрегаты время от времени стреляли из носовых пушек, но ядра с плеском падали в воду, не долетая до замыкающих строй кораблей повстанцев. «Волки пасут овец, — с горечью думал Уодсворт, — и «Уоррен», выше и красивее всех окружающих кораблей, бежит вместе со всеми, когда, несомненно, его долг вернуться, принять бой и стать легендой».

— Вот «Самуил», сэр, — указал Джеймс Флетчер на бриг, который почти достиг узкого входа.

— Подведи меня ближе к «Самуилу», — приказал Уодсворт боцману.

Бриг буксировал баржу Ревира и плоскодонный лихтер. Когда баркас подошел ближе к "Самуилу", Уодсворт встал и сложил ладони рупором.
— Подполковник Ревир на борту?

— Я здесь, — отозвался голос.

— Продолжай грести, — сказал Уодсворт боцману, затем снова сложил руки. — Погрузите пушки на лихтер, подполковник!

— Что-что?

Уодсворт повторил разборчивее:
— Погрузите пушки на лихтер! Я найду, где их разместить! — Ревир что-то крикнул в ответ, но Уодсворт не уловил слов. — Вы слышали меня, подполковник? — крикнул он.

— Я слышал вас!

— Погрузите пушки на лихтер! Нам нужно будет вынести орудия на берег, когда мы найдём место для обороны!

Снова ответ Ревира был невнятным, но баркас уже миновал "Самуил", и Уодсворт был уверен, что Ревир понял его приказ. Он сидел и смотрел, как вода бурлит над порогами там, где крутые и лесистые берега реки резко сужались. Прилив спадал, и слабый ветер почти потерял свою силу в холмах. Шхуна и корабль благополучно стояли на якоре вверх по течению от порогов, в то время как позади них другие корабли всё ещё буксировались усталыми людьми в баркасах.

— Сейчас мы, — сказал Уодсворт в равной степени самому себе и людям в лодке, — ищем место, которое сможем защитить. — Ему сказали, что река петляет, и он круто поменял мнение о том, где установить орудия на берегу вверх по течению. Он начнёт с одной из пушек Ревира, потому что она ознаменует новую позицию повстанцев. А когда корабли пройдут вверх по течению, они смогут дать пушки, людей и боеприпасы, и к утру в распоряжении Уодсворта будет грозная артиллерийская батарея, направленная вниз по течению. Приближающиеся британцы будут вынуждены идти прямо на нее.

Слишком узкая река не позволит им развернуться и использовать бортовые орудия, поэтому им придется или идти под яростным огнём или, что гораздо более вероятно, встать на якорь и отказаться от предложенного боя. Флот повстанцев сможет укрыться за новой крепостью, а армия — разбить лагерь на берегу и восстановить дисциплину. Через лес можно будет проложить дорогу на запад, чтобы привезти новых людей, новые боеприпасы и новые орудия, и возобновить штурм Маябигвадьюса.

В детстве Уодсворт любил историю Роберта Брюса, великого шотландского героя, который был побежден своими английскими врагами и сбежал в пещеру, где наблюдал, как паук пытается плести паутину. Паук неоднократно терпел неудачу, но пытался снова, пока, наконец, не достиг успеха, и настойчивость этого паука вдохновила Брюса и так он добился великой победы. Так что теперь повстанцы должны стать этим пауком и попробовать ещё раз, и еще, пока, наконец, британцы не уйдут из Массачусетса.

Но сейчас, когда команда ровно гребла вверх по течению, Уодсворту казалось, что река вообще не петляет. Остров Орфан разделял реку на два рукава, пороги Одома располагались в судоходном западном ответвлении. После острова Орфан изгибы реки казались плавными. Прилив помогал гребцам. Они продвинулись уже далеко вперёд, поднимаясь этим мягким летним вечером по тихой реке, окаймлённой высокими тёмными деревьями.
— Где же эти крутые повороты? — нервно спросил Уодсворт Джеймса Флетчера.

— Впереди, — ответил Флетчер. Еще один взмах весел, и перед Уодсвортом внезапно открылось идеальное место. Река резко уходила на восток, изгибаясь почти под прямым углом, и склон над изгибом был достаточно крут, чтобы сдержать любую атаку, но не настолько, чтобы на нём нельзя было разместить пушки.

— Как называется это место? — спросил Уодсворт.

Флетчер пожал плечами.
— Изгиб реки?

— У него появится название, которое войдет в учебники истории, — решительно заявил Уодсворт. — Паучий изгиб.

— Паучий?

— Старая история, — ответил Уодсворт, но не стал вдаваться в подробности. Он нашёл место для своих позиций, и теперь должен собрать войска, оружие и решимость. — Возвращайтесь назад, — сказал он команде.

Потому что Пелег Уодсворт будет сопротивляться.

Военные корабли двигались быстрее, чем транспортники, и постепенно обогнали медленные суда и прошли мимо порогов Одома в сужение реки. Все военные и почти половина транспортных кораблей преодолели это узкое место, но десяток более медленных кораблей всё ещё стоял в бухте, где прилив ослабевал, ветер затухал, и приближался враг. Каждый моряк знал, что на верхушке мачты ветер сильнее, чем внизу, а мачты британских кораблей были выше, чем мачты транспортников, и брамсели на фрегатах выжимали все, что можно, из слабого ветерка в этот тихий вечер. Солнце уже опустилось низко, и корпуса фрегатов были в тени, но их высокие паруса отражали яркое солнце. Фрегаты пробирались на север, всё ближе к транспортникам, забитым людьми, оружием и припасами, а позади них возвышался король реки — «Осмотрительный» — с массивной пушкой.

Недалеко от порогов Одома на западном берегу располагалась бухта. Её называли Лесопильной в честь лесопилки, когда-то стоявшей на месте, где в бухту впадал ручей, хотя от нее остался лишь скелет стропил, да каменная труба, заросшая плющом. Десяток почти заштилевших транспортников, преследуемых фрегатами, повернул к бухте.

Их буксировали, но течение реки теперь одолело последний прилив, и они не могли прорваться через узкие каналы по обе стороны порогов. Поэтому они переправились поперёк течения к мелководью Лесопильной бухты и воспользовались последним ветром, чтобы повернуть к берегу. Люди прыгали через планшир. Они, с мушкетами и рюкзаками, выбирались на берег, собрались возле руин лесопилки и горестно наблюдали, как горят их корабли.

Один за другим транспортники объяло пламя. Каждый корабль был ценным. Судостроители Массачусетса славились своим мастерством, считалось, что корабль, построенный в Новой Англии, может опередить любое судно из Старого света, и британцы с радостью бы захватили эти корабли.

Их бы доставили в Канаду или даже в Британию и продали на аукционе, а вырученные деньги распределили среди захвативших их моряков. Военные корабли могло купить Адмиралтейство, как купили захваченный фрегат «Хэнкок», так что «Хэмпден» мог завершить свои дни, как корабль его величества «Хэмпден», а корабль его величества «Охотник» стал бы использовать заданную в Новой Англии скорость и отлитые в Новой Англии пушки, чтобы преследовать контрабандистов в Ла-Манше.

Но сейчас американские транспортные шкиперы откажут своим врагам в подобной победе. Они не уступят свои корабли британскому призовому суду. Вместо этого они сожгли транспортники, и берега Лесопильной бухты замерцали в свете пламени. Два горящих корпуса дрейфовали к центру реки. Их паруса, такелаж и мачты пылали. Упала грот-мачта, и яркой параболой вспыхнул огонь, искры взметнулись в вечернем воздухе, когда тросы, реи и рангоуты дождём посыпались в реку.

И огонь сделал то, что не смогли сделать «Уоррен» и другие военные корабли. Он остановил англичан. Ни один капитан не повел бы свой корабль мимо горящего корпуса. Паруса, оснастка и деревянные корпуса были огнеопасны, и раздутая ветром искра могла превратить один из гордых кораблей его величества в обгоревшую развалину, и британский флот бросил якорь, когда наконец стих вечерний ветер.

Вверх по течению, за порогами Одома, остальной флот повстанцев пробирался на север, пока течение и затухающий свет не заставили встать на якорь. В Лесопильной бухте сотни людей, не имея ни приказов, ни офицеров, понимающих, что следует делать, начали двигаться на запад. Они направились через глушь к своим далеким домам.

В это время в форте Георга бригадный генерал Фрэнсис Маклин поднимал бокал и улыбался гостям, собравшимся за его столом.
— За Королевский флот, господа, — сказал он, и его офицеры встали, поднимая бокалы с вином и поддерживая тост бригадного генерала. — За Королевский флот!

Из письма генерала Артемаса Уорда, командира Массачусетского ополчения, полковнику Джозефу Уорду, от 8 сентября 1779 года: «Командир флота проклят, окончательно и бесповоротно... Подполковник Пол Ревир сейчас находится под арестом за неподчинение приказам и за непрофессиональное поведение, граничащее с трусостью».

Из дневника бригадного генерала Соломона Ловелла от 14 августа 1779 года: «Британские корабли приближались, солдаты были вынуждены высадиться на берег и поджечь свои суда. Попытка дать описание этого ужасного дня не в моих силах, это подходящий предмет для чьей-нибудь виртуозной руки описать его в его истинных красках, видеть четыре корабля, преследующие семнадцать парусных вооруженных судов, девять из которых были крепкими кораблями, транспорт в огне, взрываются солдаты, провизия всех видов, всевозможные припасы разбросаны по берегу (по крайней мере, в небольших количествах), и столько путаницы, сколько можно вообразить».

Выдержка из письма бригадного генерала Фрэнсиса Маклина лорду Джорджу Жермену, государственному секретарю его величества по делам американских колоний, август 1779 года: «Мне остается только попытаться отдать должное бодрости и духу, с которыми весь личный состав нашего маленького гарнизона пережил чрезмерную усталость, необходимую для того, чтобы удержать наш пост. Работа велась под огнем противника с воодушевлением, которое сделало бы честь даже самым старым солдатам; с того времени, как враг открыл свои окопы, человеческий дух укреплялся с каждым днём, так что наша последняя и главная трудность заключалась в сдерживании их».

Глава четырнадцатая

Пелег Уодсворт спал, точнее, лежал без сна на берегу реки и, должно быть, дремал, потому что дважды резко просыпался от ярких снов. В одном он был загнан в угол Минотавром с головой Соломона Ловелла, увенчанной парой окровавленных рогов. В конце концов Уодсворт сел спиной к дереву и, закутав плечи одеялом, стал смотреть, как тёмная река медленно и тихо несет свои воды к морю. Слева в направлении моря на небе виднелось зарево, и он понял, что в Лесопильной бухте до сих пор горят корабли. Похожее на яростный рассвет свечение наполнило Уодсворта безмерной усталостью, он закрыл глаза и молил Бога дать ему сил сделать то, что необходимо.

Им предстояло спасти флот и армию и бросить вызов врагу, и потому он разбудил Джеймса Флетчера и других своих спутников задолго до рассвета. Этими спутниками были теперь Джонни «Перья» и семеро его индейцев, владевшие двумя берестяными пирогами. Пироги скользили по воде намного легче, чем тяжёлые баркасы, и индеец с радостью позволил Уодсворту использовать их.
— Нужно идти вниз по реке, — сказал Уодсворт Джонни.

Снова начался прилив, и корабли использовали его, чтобы уйти вверх по реке. Топсели были подняты, хотя корабли не подгонялись ветром. Они либо плыли вверх на приливном течении, либо буксировались баркасами. Пирога миновала шесть судов, и Уодсворт кричал каждой команде, что им следует пройти мимо того места, где река резко поворачивает на восток, и встать на якорь.
— Там мы сможем организовать оборону, — кричал он, и иногда капитан бодро отвечал, но в основном угрюмые команды молча выслушивали его приказы.

Уодсворт обнаружил, что «Уоррен» сел на мель там, где река ненадолго расширялась, напоминая озеро. Три других военных корабля стояли на якоре поблизости. Очевидно, фрегат ждал, когда приливная волна снимет его с илистого дна.

— Хотите подняться на борт? — спросил Джонни «Перья».

— Нет.

У Уодсворта не было желания спорить с коммодором Сэлтонстоллом, он подозревал, что это бесполезно. Сэлтонстолл и так знал, в чем заключается его долг, и Уодсворт полагал, что напоминание об этом долге вызовет лишь насмешку. Если флот и армия и будут спасены, то другими людьми, и Уодсворт искал средства для этого спасения.

Он нашёл их в четверти мили вниз по течению от «Уоррена», где перевозивший артиллерию экспедиции бриг «Самуил» тянули на север два баркаса. Пирога подошла к борту брига, Уодсворт вскарабкался наверх и перелез через фальшборт «Самуила».
- Подполковник Ревир здесь?

— Он ушёл на своей барже, сэр, — ответил матрос.

— Надеюсь, это хорошая новость, — сказал Уодсворт и направился к месту, где капитан Джеймс Браун стоял у штурвала. — Подполковник Ревир погрузил пушку на лихтер? — спросил он Брауна.

— Нет, — коротко ответил Браун, кивая в сторону центральной палубы, где колесом к колесу стояли пушки.

— Так где же он?

— Чёрт побери, если бы я знал. Он забрал свой багаж и скрылся.

— Забрал багаж? — переспросил Уодсворт.

— Всё до последней коробки и котомки.

— А его люди?

— Некоторые здесь, некоторые с ним ушли.

— О, господи боже, — Уодсворт на мгновение застыл в нерешительности. «Самуил» шел вверх по течению. Река здесь была настолько узкой, что ветки деревьев иногда касались нижних рей брига. Уодсворт надеялся, что одна пушка Ревира, размещенная на Паучьем изгибе, станет вехой для остальной части флота и первой из многих пушек, которые смогут держать британских преследователей подальше.
— Вы продолжите идти вверх по течению? — спросил он Брауна.

Капитан «Самуила» безрадостно рассмеялся.
— А что ещё вы предлагаете мне делать, генерал?

— В десяти милях вверх по течению река резко поворачивает вправо. Мне нужны там пушки.

— Нам повезёт, если пройдём хотя бы две мили до отлива, — сказал Браун, — или до того, как нас догонят проклятые англичане.

— Так где же подполковник Ревир? — ещё раз спросил Уодсворт, но в ответ получил лишь пожатие плечами. Он не встретил белую баржу, пока спускался по реке. Это означало, что подполковник и его артиллеристы прошли еще ниже, и это давало Уодсворту слабую надежду. Может, Ревир решил укрепить место на берегу Пенобскота? Возможно, он искал место для размещения батареи, которая сможет стрелять по британским кораблям?
— Он давал вам инструкции насчёт пушки? — спросил Уодсворт.

— Он попросил свой завтрак.

— Я спрашиваю про пушку! Что он собирался делать с пушкой?

Браун медленно повернул голову, сплюнул табачный сок за борт, а затем посмотрел на Уодсворта.
— Он не сказал.

Уодсворт вернулся обратно к своей пироге. Ему требовался Ревир! Ему требовалась артиллерия. Ему была нужна батарея из восемнадцатифунтовых пушек, самых больших в армии повстанцев, и нужны боеприпасы с «Уоррена», а ещё он хотел увидеть, как ядра пробивают борта британских фрегатов. Он подумал, не вернуться ли к «Уоррену», где тоже были пушки, в которых он так нуждался, но решил сначала узнать, что же задумал подполковник Ревир.
— Туда, пожалуйста, — сказал он Джонни «Перья», указывая вниз по течению. После этого он отправится на «Уоррен» и потребует, чтобы Сэлтонстолл передал артиллерии все восемнадцатифунтовые ядра, которые им необходимы.

Солнце уже взошло, свет был ясный и чистый, река сверкала, а небо пятнал лишь дым от кораблей, всё ещё горящих к югу от порогов Одома. В четверти мили за «Самуилом» стояла на якоре целая группа кораблей, как транспортников, так и военных, сбившихся в кучу там, где река огибает северную оконечность острова Орфан. На восточном берегу, чуть выше по течению от острова, находилось небольшое поселение размером примерно с половину Маябигвадьюса.
— Что это за место? — крикнул Уодсворт Джеймсу Флетчеру, сидевшему во второй пироге.

— Плантация Бака, — крикнул в ответ Джеймс.

Уодсворт жестом указал индейцам прекратить грести. Здесь река изгибалась, и Уодсворт задумался, почему он не выбрал это место для защиты. Правда, поворот был не таким крутым, как выше по течению, но в утреннем свете изгиб реки выглядел достаточно резким, и на западном берегу, напротив плантации Бака, высился утёс, который огибала река Пенобскот.

Уодсворту требовалось место на западном берегу, чтобы припасы могли доставлять из Бостона без переправы через реку, и утёс показался достаточно подходящим. У подножия уже ждали люди, и на ближайших кораблях было много оружия. Здесь было всё необходимое для Уодсворта, и он указал на узкий берег.
— Высадите меня там, пожалуйста, — сказал он и снова окликнул Джеймса Флетчера. — А вы вернитесь вверх по течению и найдите «Самуил». Попросите капитана Брауна спуститься вниз по течению. Скажите, что мне здесь нужны пушки.

— Есть, сэр.

— Затем отправляйтесь на «Уоррен». Скажите коммодору, что я устанавливаю здесь батарею, — он указал на западный утёс, — и скажите, я жду, что его корабль присоединится к нам. Скажите, что нам нужны восемнадцатифунтовые боеприпасы!

— Ему это не понравится.

— Скажите это ему в любом случае! — отозвался Уодсворт. Пирога заскребла по гальке, и Уодсворт спрыгнул на берег. — Подождите меня, пожалуйста, — попросил он индейцев, а сам отправился к людям, удрученно сидевшим у линии прилива.
— Офицеры! — прокричал он. — Сержанты! Ко мне! Офицеры! Сержанты! Ко мне!

Пелег Уодсворт сумеет создать порядок из хаоса. Он по-прежнему сражался.

Лейтенант Фенвик с тяжелым сердцем выполнял приказ коммодора Сэлтонстолла. Главный склад «Уоррена» наполовину опустел, а пороховые заряды спускали в трюм и поднимали на главную палубу. В темноте трюма на балластных камнях у подножия грот-мачты выросла куча пороховых картузов, другая под баком и третья под каютой Сэлтонстолла. На палубе возле каждой мачты сложили множество мешков. Из каждой кучи тянулись белые дорожки огнепроводного шнура, сплетаясь в клубок на носовой палубе.
— Для нас недопустимо позволить врагу захватить корабль, — сказал Сэлтонстолл Фенвику.

— Конечно нет, сэр.

— Я не позволю британским флагам реять на своем корабле.

— Конечно, нет, сэр, — повторил Фенвик, — но мы могли бы подняться вверх по реке, сэр, — нервно добавил он.

— Мы на мели, — саркастически ответил Сэлтонстолл.

— Прилив прибывает, сэр, — возразил Фенвик. Он подождал, но Сэлтонстолл молчал. — И есть французские корабли, сэр.

— Французские корабли, лейтенант? — саркастически переспросил Сэлтонстолл.

— Может прибыть французская флотилия, сэр.

— Вам известны передвижения французского флота, лейтенант?

— Нет, сэр, — жалобно сказал Фенвик.

— Тогда будьте добры, повинуйтесь моим приказам и приготовьте корабль к сожжению.

— Есть, сэр.

Сэлтонстолл подошел к гакаборту. Рассвет был прозрачным, а воздух неподвижным. Медленный прилив журчал у ватерлинии «Уоррена». Коммодор смотрел вниз по течению, туда, где у утёса собрались корабли. Два шлюпа использовали прилив, чтобы подняться вверх по реке, но большинство, похоже, решило остаться у утёса, где баркасы и лихтеры перевозили припасы на западный берег. Британских кораблей не было видно, по-видимому, они еще находились ниже порогов Одома, где вертикально поднимался дым, застилая небо. Сэлтонстолл знал, что как только этот столб дыма развеет ветер, вражеские шлюпы и фрегаты начнут двигаться вверх по течению.

«Это полный провал», — сердито подумал он. От начала до конца, чертов провал, и по мнению коммодора, единственных успехов достиг Континентальный морской флот. Морские пехотинцы захватили Кросс-Айленд, морские пехотинцы возглавили атаку на Дайс-Хэд, и после этого Ловелл задрожал, как кролик, и потребовал, чтобы Сэлтонстолл вёл все боевые действия.
— И что, если бы мы захватили шлюпы? — сердито буркнул коммодор.

— Сэр? — отозвался матрос где-то рядом.

— Я говорю не с тобой, лопни твои глаза.

— Есть, сэр.

Захватил бы Ловелл форт, если бы захватили шлюпы? Сэлтонстолл знал ответ на этот вопрос. Ловелл нашёл бы другую причину, чтобы избежать сражения. Он бы ныл, жаловался и медлил. Он бы потребовал батарею хоть на самой Луне. Он бы рыл больше траншей. Это стало бы катастрофой.

«Уоррен» задрожал, когда его подняла приливная волна. Он сдвинулся на пару дюймов, опять опустился и снова задрожал. Через мгновение он повернётся кормой вверх по течению и натянет якорный канат. Лейтенант Фенвик с надеждой посмотрел на коммодора, но Сэлтонстолл его проигнорировал. Фенвик был прекрасным офицером, но слабо представлял, что поставлено на карту. «Уоррен» — отличный, хорошо вооружённый фрегат, и британцы точно захотят поднять свой чёртов флаг на его мачте и зачислить в свой флот. Но Сэлтонстолл скорее окажется на самом нижнем кругу ада, чем позволит этому случиться.

Именно поэтому Сэлтонстолл вчера отказался от битвы. Конечно же, он мог пожертвовать «Уорреном» и большей частью боевых кораблей повстанцев, чтобы дать транспортным кораблям чуть больше времени для того, чтобы те успели сбежать от врага, но вследствие такой жертвы «Уоррен» был бы взят на абордаж и стал бы кораблём его величества. Поэтому предложение Фенвика плыть вверх по реке было как нельзя кстати, но у «Уоррена» самая большая осадка среди всех кораблей флота, поэтому уйти далеко по реке он не мог. И если бы британцы заметили севший на мель фрегат, они бы сделали все, чтобы его захватить.

— Приближается лодка, сэр! — крикнул боцман.

Сэлтонстолл хмыкнул. Он пошёл и встал у штурвала, пока баркас тащился вперёд против приливного течения. Коммодор наблюдал, как «Голубь», транспортный шлюп, буксируют вверх по течению, и отметил про себя, как течение реки борется с приливом, что заставляет гребцов попотеть. Затем баркас стукнулся о борт фрегата, и на палубу поднялся человек, сразу же поспешивший к коммодору. — Лейтенант Литл, сэр, — представился он, — первый лейтенант «Азарта».

— Я знаю, кто вы, лейтенант, — холодно ответил Сэлтонстолл. По его мнению Литл был порывистым и безбашенным офицером из так называемого Массачусетского флота, который коммодор считал игрушечным. — Где «Азарт»? — спросил Сэлтонстолл.

— Выше по течению, сэр. Я помогал «Ракете», сэр. — «Ракета», добротный шестнадцатипушечный капер, сел на мель за утёсом и ждал прилива. — Капитан Берк шлёт свое почтение, сэр, — доложил Литл.

— Вы можете вернуть его ему, лейтенант.

Литл осмотрел палубу. Он видел пороховые картузы, фитили и горючие материалы, разложенные вокруг мачт. Затем он снова посмотрел на безупречно одетого коммодора: сияющие высокие чёрные сапоги, белые бриджи, синий мундир и вычищенная треуголка с золотым галуном.
— Капитан Берк ждёт приказов, сэр, — коротко произнёс Литл.

— Капитану Берку приказано не отдавать свой корабль врагу, — сказал Сэлтонстолл.

Литл вздрогнул и повернулся так неожиданно, что рука Сэлтонстолла непроизвольно дёрнулась к рукояти сабли, но лейтенант лишь указал на место, где река огибала утёс.
— Вам следует быть там, сэр!

— Вы собираетесь отдавать мне приказы, лейтенант? — ледяным тоном спросил Сэлтонстолл.

— Вы даже ни разу не выстрелили из пушки! — возразил Литл.

— Лейтенант Литл, — начал Фенвик.

— Лейтенант Литл возвращается на свой корабль, — прервал Фенвика Сэлтонстолл, — хорошего дня, лейтенант.

— Чёрт возьми! — прокричал Литл, и моряки побросали свои дела, чтобы послушать, что происходит. — Поставьте свой корабль на повороте! — прорычал он, до сих пор указывая на излучину реки.
— Бросьте якорь с носа и кормы. Закрепите корабль так, чтобы он стоял бортом в сторону устья реки и стреляйте в ублюдков!

— Лейтенант, — начал Сэлтонстолл.

— Ради бога, боритесь! — Литтл, офицер военно-морского флота штата Массачусетс, теперь кричал в лицо коммодору, брызгая слюной. — Переместите все свои большие восемнадцатифунтовки на один борт! Давай врежем ублюдкам! — Лицо Литтла было всего в двух дюймах от Сэлтонстолла, когда он проревел последние четыре слова. Ни Сэлтонстолл, ни Фенвик ничего не сказали. Фенвик слабо потянул Литтла за руку, а на лице Сэлтонстолла промелькнуло отвращение, как будто на вычищенной пемзой палубе внезапно появилось дерьмо. — О, ради бога, — произнёс Литл, изо всех сил пытаясь сдержать свой гнев, — река ниже изгиба узкая, сэр! Корабль не сможет там повернуться! Британцы будут вынуждены идти одной шеренгой, носом к нашим пушкам, и они не смогут ответить на наши выстрелы. Они не смогут ответить! Они не смогут провести свои большие корабли сюда, им придётся послать фрегаты, и если мы разместим там пушки, мы сможем перебить ублюдков!

— Благодарю за совет, — презрительно ответил Сэлтонстолл.

— Ах ты трусливый ублюдок! — выкрикнул Литл.

— Лейтенант! — схватил Фенвик Литла за руку. — Вы не понимаете с кем разговариваете!

Литл оттолкнул руку лейтенанта.
— Я знаю, с кем разговариваю, — ухмыльнулся он, — и знаю, где нахожусь, а также чертовски ясно представляю себе, в какой стороне находится противник! Нельзя просто сжечь этот корабль и даже не попытаться сражаться! Дайте его мне! Я, черт возьми, прекрасно поведу его в бой!

— Доброго дня, лейтенант, — холодно сказал Сэлтонстолл. Фенвик подозвал двух человек из команды, которые теперь стояли угрожающе близко к разъярённому Литтлу. Джеймс Флетчер, очевидно, поднялся на борт пока шёл спор. — Выметайся с моего корабля! — прорычал Сэлтонстолл Флетчеру, а затем развернулся к Литтлу.
— Я здесь командую! И на этом корабле ты подчиняешься моим приказам! И мой приказ тебе — покинуть корабль, пока я не заковал тебя в кандалы.

— Сойди на берег, — побуждал коммодора Литтл, — сойди на берег, трусливый ублюдок, и сразимся там. Один на один, и победитель заберёт корабль.

— Уберите его, — приказал Сэлтонстолл.

Литтла оттащили. Он развернулся, плюнул в Сэлтонстолла, а затем его столкнули в ожидавший баркас.

«Уоррен» дёрнулся и сошёл с песчаной отмели. Дыхание ветра коснулось щеки коммодора Сэлтонстолла и подняло флаг со змеёй на корме фрегата. Дым в ясном небе дрогнул и начал дрейфовать на северо-запад.

Это означало, что британцы скоро будут здесь.

Люди на берегу у подножия утеса высадились с транспортников, которые стояли на якоре или сели на мель. В отсутствие командиров они с мрачным видом сидели на гальке.
— Что вам приказали? — спросил Уодсворт у одного сержанта.

— Ничего, сэр.

— Мы идём домой! — сердито крикнул какой-то человек.

— Каким образом? — поинтересовался Уодсворт.

Мужчина поднял рюкзак, сшитый из парусины.
— Как получится, так и пойдём. Пешком, я полагаю. Это далеко?

— Две сотни миль. Вы не пойдёте домой, по крайней мере пока, — Уодсворт повернулся к сержанту. — Постройте своих людей, нам ещё есть с кем сражаться.

Уодсворт шёл по берегу и кричал офицерам и сержантам, чтобы те собирали своих людей. Если британцев удастся остановить на этой излучине, то появится хороший шанс реорганизовать армию выше по реке. Можно было бы срубить деревья и поставить лагерь, разместить пушки, которые предотвратят любую попытку штурма со стороны красных мундиров. Этим солнечным утром нужна была лишь надёжная оборона. Уодсворт прошёл вдоль берега дальше вниз по течению и заметил, что река сужается в долине, которая тянется почти прямо на юг до порогов Одома примерно в четырёх милях отсюда.

Сама река была шириной примерно в три сотни шагов, что являлось обманчивой иллюзией, так как фарватер был намного уже, и британским кораблям приходилось бы ползти в цепочке, а нос головного корабля смотрел бы прямо на утёс. Четырех пушек было бы достаточно! Уодсворт приказал капитанам ополчения расчистить уступ на склоне утёса, а когда они пожаловались на отсутствие топоров и лопат, он рявкнул им найти лодку и обыскать транспортные суда.
— Просто выполняйте свою работу! Вы хотите вернуться домой и рассказать своим детям, что сбежали от британцев? Кто-нибудь из вас видел подполковника Ревира?

— Он ушёл вниз по реке, сэр, — угрюмо ответил капитан ополчения.

— Вниз по реке?

Капитан указал на длинную узкую долину, где самый последний американский корабль, шхуна, пытался добраться до остальной части флота, все еще стоявшего возле утёса. Его большой парус на бизани был направлен влево, чтобы поймать слабый ветер, который, наконец, нагнал рябь на поверхности реки. Четверо из команды шхуны орудовали огромными веслами, пытаясь ускорить ее проход, но весла опускались и поднимались до обидного медленно. Затем Уодсворт понял, почему они используют длинные взмахи. За шхуной шел гораздо больший корабль, корабль с большим количеством парусов и более высокими мачтами, корабль, который внезапно дал залп из своих носовых орудий и заполнил долину дымом и эхом двух пушечных выстрелов. Они не были нацелены на шхуну, скорее по обе стороны от корпуса, как сигнал, что она должна спустить флаг и позволить преследующим британцам взять ее в качестве приза.

Уодсворт побежал по берегу. На носу шхуны стояли люди и отчаянно махали руками. У них не было ни баркаса, ни любой другой лодки, и они умоляли о спасении, и там, менее чем в пятидесяти шагах, находилась белая баржа Ревира с командой гребцов. Они гребли вверх по течению впереди шхуны. Это означало, что Ревир спустился вниз по течению, возможно, надеясь пройти мимо британских кораблей, но, обнаружив тщетность такой надежды, был вынужден вернуться на север. Уодсворт увидел на корме баржи самого подполковника Ревира и, остановившись у кромки воды, сложил ладони рупором и крикнул:
— Подполковник Ревир!

Ревир помахал, показывая, что услышал крик.

Уодсворт указал на шхуну, в которой теперь распознал «Нэнси».
— Нужно спасать команду «Нэнси»! Возьмите свою баржу и заберите их!

Ревир повернулся и посмотрел на «Нэнси», затем снова повернулся к Уодсворту.
— Вы не имеете права теперь отдавать мне приказы, генерал! — крикнул Ревир, затем что-то сказал своей команде, которая продолжила грести вверх по течению, подальше от обреченной «Нэнси».

Уодсворту показалось, что он ослышался.
— Подполковник Ревир! — повторил он медленно и отчётливо, чтобы не было недопонимания. — Возьмите свою баржу и заберите команду с «Нэнси».
Экипаж шхуны был невелик, и на носу баржи с избытком хватило бы места на всех.

— Я был под вашим командованием, пока длилась осада, — крикнул в ответ Ревир, — но она закончилась, а с ней закончилась ваша власть.

На секунду Уодсворт не поверил своим ушам. Он молча смотрел на коренастого подполковника, затем его охватил гнев и негодование.
— Бога ради, вы что, они же американцы! Идите и спасите их!

— У меня здесь багаж, — крикнул в ответ Ревир и показал на кучу коробок, покрытых парусиной. — Я не хочу рисковать своим багажом! Хорошего вам дня, Уодсворт.

— Вы... — начал Уодсворт, но слишком разозлился и не закончил фразу. Он развернулся и пошел по берегу наравне с баржей. — Я вам приказываю! — крикнул он Ревиру. — Люди на берегу смотрели и слушали. — Спасите команду!

Британский фрегат снова дал залп из носовых орудий, и ядра пронеслилсь мимо корпуса "Нэнси", подняв фонтаны речной воды.
— Видите? — крикнул Ревир, когда эхо выстрелов смолкло. — Я не могу рисковать своим багажом!

— Я обещаю вам арест, подполковник! — бешено кричал Уодсворт. — Я вас арестую, если не выполните приказ!

— Вы не можете сейчас отдавать мне приказы! — почти весело сказал Ревир. — С этим покончено. Доброго дня, генерал!

— Я хочу, чтобы ваши пушки были на утесе!

Ревир небрежно отмахнулся.
— Продолжайте грести, — сказал он своим людям.

— Я вас арестую! — взревел Уодсворт.

Но баржа продолжала двигаться, и багаж подполковника Пола Ревира был в безопасности.

***

Британские фрегаты возглавлял корабль его величества «Галатея». Его носовую часть венчала резная фигура Галатеи, такая же белая, как мрамор, из которого была высечена ее мифическая статуя. В том мифе статуя ожила, а сейчас она плыла вверх по реке обнаженной (если не считать шелкового лоскута на бедрах) с вызывающе поднятой головой, смотревшей прямо вперед поразительно синими глазами.

Фрегат шел только на топселях и брамселях, верхние паруса ловили слабый южный ветер. Впереди него был хаос, и «Галатея» усугубила этот хаос. Шхуну «Нэнси» бросили, но британская призовая команда захватила судно и использовала якоря шхуны, чтобы подтащить ее к восточному берегу реки и освободить путь «Галатее» и следовавшему за ней кораблю его величества «Камилла».

Нимфа и ее синие глаза исчезли в дыму, как только выстрелили два длинноствольных девятифунтовых носовых орудия фрегата. Ядра пронеслись через водную гладь к скоплению кораблей повстанцев. Королевские морские пехотинцы в красных мундирах на баке «Галатеи» подождали, пока рассеется пушечный дым, а затем начали стрелять из мушкетов по людям, находившимся далеко на западном берегу реки. Они стреляли с очень большого расстояния, и ни одна из пуль не попала в цель, но берег быстро опустел, так как люди искали укрытия среди деревьев.

А дыма стало больше, гораздо больше. И причиной явились не британские пушки, а пожары на кораблях повстанцев. Капитаны кораблей ударяли кремнем о сталь и зажигали фитили, или же бросали огонь в розжиг из горючих материалов, расположенных под палубами и вокруг мачт. Баркасы потянулись к берегу, когда со сходных трапов повалил дым.

«Галатея» и «Камилла» бросили кормовые якоря и свернули свои топсели. Ни один корабль не рискнул бы плыть в преисподню. Огонь обожал дерево, смолу и парусину, и каждый моряк боялся огня гораздо больше, чем моря, поэтому два фрегата, слегка поднимаясь на приливной волне, дрейфовали по реке, а их команды наблюдали, как враг уничтожает сам себя.

Горделивые корабли горели. Холёные каперы и тяжёлые транспортные суда горели. Дым сгустился в плотную грозовую тучу, бурлившую в летнем небе, и среди дыма прыгали и расстилались дикие языки пламени. Когда голодный огонь находил новую древесину, он время от времени взрывался, свет поблескивал на водной глади, и новое пламя вспыхивало в снастях. Такелаж горел; каждый корабль, бриг, шлюп и шхуна отсвечивал огнём, пока не прогорала мачта, а затем пылающая решетка очень медленно опрокидывалась, искры взмывали вверх, рангоуты и тросы описывали дугу вниз, а река шипела и превращалась в пар, когда обрушивались мачты.

Шестнадцатипушечный капер «Ракета» сел на мель сразу за утёсом. В спешке эвакуации он забрал остатки боеприпасов с покинутых повстанцами батарей. Огонь пробрался в его наполненный порохом трюм, и «Ракета» взлетела на воздух.

Сила взрыва встряхнула дым на других кораблях, древесина и горящие паруса взлетели высоко в воздух, где, подобно сигнальным ракетам, оставили множество дымовых следов, изгибающихся высоко над рекой. Шум ощущался физически, грохот был слышен в форте Георга, а затем взорвались другие арсеналы, как будто следуя примеру «Ракеты», корпуса вздыбились, пар смешался с клубящимся дымом, крысы пищали в грязных трюмах, когда всепожирающий огонь ревел подобно разбушевавшейся печи. Люди на берегу оплакивали погибшие корабли, и жар от огня обжигал лица моряков, пораженно наблюдавших с носовой палубы «Галатеи».

Пылающие реи, чьи фалы прогорели, падали на огненные палубы, и еще больше корпусов разлеталось вдребезги, когда загорался новый порох и разрывал деревянные корабли на части. Якорные канаты лопнули, и горящие корабли стали дрейфовать по течению, сталкиваясь друг с другом. Пожары на них разгорались все сильнее, густые клубы дыма столбом уходили в небо. Некоторые корабли оставили пушки заряженными, и эти пушки стреляли теперь в горящий флот. Стволы орудий падали на горящие палубы. Огонь ревел, пушки грохотали, а река шипела, когда остовы кораблей тонули в грязно-пепельной воде, где дрейфовали обугленные обломки.

За утёсом так и стоял на якоре, хотя уже давно снялся с мели, брошенный «Уоррен». Он был больше «Галатеи» или «Камиллы» и нёс тридцать две пушки в сравнении с их двадцатью на каждом, хотя у него не было обнажённой нимфы, защищающей носовую часть. Его построили в Провиденсе, штат Род-Айленд, и назвали в честь Джозефа Уоррена, бостонского доктора, который спровоцировал восстание, послав всадников предупредить Лексингтон и Конкорд о наступлении британцев.

Уоррен был патриотом и вдохновителем. Он был назначен генералом ополчения восставших, но сообщение о его назначении не успело до него дойти, поэтому он сражался в качестве рядового при Банкер-Хилле и там же погиб. Фрегат, названный в его честь, с момента спуска на воду уже успел захватить десять богатых британских торговцев. Восемнадцатифунтовые пушки этой смертоносной, тяжеловооруженной машины превосходили любые орудия на маленьких британских фрегатах.

Но сейчас, когда последние люди из его команды гребли к берегу, «Уоррен» горел. Дадли Сэлтонстолл не оглядывался назад, и как только они достигли берега, сразу же кинулся в лес, чтобы деревья скрыли горящий фрегат, пожирающее его оснастку пламя и летящий от горящих парусов пепел.

По всей реке горели корабли. Ни одного не осталось.

Пелег Уодсворт молча наблюдал за происходящим. Орудия, которые должны были сдерживать британцев, были потоплены на дне реки, а люди, которые должны были сплотиться и сражаться, оказались рассеяны и некому было ими командовать. Паника началась ещё до того, как Уодсворт смог вдохновить на сопротивление, и теперь великий флот горел, а армия была разбита.

— И что теперь? — спросил Джеймс Флетчер. Дым затянул небо сплошной пеленой.

— Помните сюжет про Седра́ха, Миса́ха и Авденаго́? — спросил Уодсворт, — из Библии?

Джеймс не ожидал такого вопроса и на мгновение задумался, но затем кивнул.
— Мама рассказывала нам эту историю, сэр, — сказал он. — Она про людей, которых бросили в огонь?

— Да, и весь царский двор наблюдал за ними и увидел, что раскалённая печь не нанесла им никакого вреда, — сказал Уодсворт, вспоминая проповедь, которую он слушал в Бостонской церкви Христа в день перед отплытием флота.
— Писание говорит нам, что огонь не имел силы перед этими людьми. — Он сделал паузу, наблюдая, как горит фрегат. — Не имел силы, — снова сказал он, подумал о своей дорогой жене и ребёнке, который должен был скоро родиться, и улыбнулся Джеймсу. — А теперь пойдём, — сказал он, — у нас ещё много работы впереди.

Остатки пороха в арсенале «Уоррена» взорвались. Фок-мачта взлетела вверх, извергая дым, искры и огонь. Корпус полыхнул ярким пламенем изо всех щелей и разлетелся на куски, яркая вспышка озарила реку красным и фрегат исчез. Всё кончилось.

Из приказа Совета, Бостон, от 6 сентября 1779 года: «Поэтому приказано, чтобы подполковник Пол Ревир был отправлен в отставку и тем самым ему приказано немедленно передать командование Касл-Айлендом и другими крепостями в бостонской гавани капитану Пересу Кушингу, а также удалиться из вышеупомянутого замка и крепостей и переехать в свой жилой дом в Бостоне и пребывать там до тех пор, пока не будет должным образом расследовано дело, о котором идёт речь...»

Из петиции Ричарда Сайкса в палату представителей Массачусетса, 28 сентября 1779 года: «Ваш проситель... сержант морской пехоты, находился на борту корабля «Генерал Патнэм», когда была совершена атака на один из редутов... просителя заключили в тюрьму и доставили из Пенобскота в Нью-Йорк на «Осмотрительном»... Военный лишился почти всей своей одежды... Проситель молит Вашу честь позволить ему заплатить за потерянную одежду... а именно: 2 льняные рубашки, 3 пары чулок, 1 штаны из оленьей кожи, 1 пара парусиновых бриджей, 1 шляпа, 1 рюкзак, 1 носовой платок, 1 пара обуви».

Историческая справка

Экспедиция на Пенобскот в июле и августе 1779 года является реальным событием, и я попытался в рамках художественного повествования описать то, что произошло. Оккупация Маябигвадьюса была направлена на создание британской провинции под наименованием Новая Ирландия, которая служила бы военно-морской базой и убежищем для лоялистов, спасающихся от преследований повстанцев. Правительство Массачусетса решило «захватить, убить или уничтожить» оккупантов и отправило экспедицию, которая часто описывается как самая серьезная военно-морская катастрофа в истории США до Перл-Харбора. Флот, плывший к реке Пенобскот, был самым большим из собранных повстанцами во время войны за независимость. Списки кораблей в разных источниках различаются в деталях, и я предполагаю, что два или три транспортных корабля, должно быть, ушли еще до прибытия сэра Джорджа Кольера, но основная часть флота осталась, что привело к ужасающей катастрофе для Континентального флота и для Массачусетса.

Четырнадцатипушечный бриг «Паллада» отправили патрулировать устье реки Пенобскот и поэтому он отсутствовал при прибытии кораблей подкрепления сэра Джорджа Кольера, и лишь он один пережил сокрушительное поражение. Два американских корабля «Охотник» и «Хэмпден» были захвачены в плен (некоторые источники добавляют шхуну «Нэнси» и девять других транспортных судов), а остальные корабли сожжены. Доктор Джон Калеф, занимавший официальную должность клерка в Совете Пенобскот (назначенный британцами), перечислил тридцать семь кораблей повстанцев как захваченные или сожженные и, в целом, это кажется соответствующим действительности.

Вина за поражение была почти в полной мере возложена на плечи коммодора Дадли Сэлтонстолла. Сэлтонстолл не проявил героизма на Пенобскоте и, похоже, был человеком несуразным и необщительным, но он, конечно, не несет всей полноты ответственности за провал экспедиции. Сэлтонстолла отдали под трибунал (хотя никаких записей о процессе не сохранилось, так что, возможно, он так и не состоялся) и уволили из Континентального флота. Кроме него за свое поведение в Маябигвадьюсе был отдан под трибунал только подполковник Пол Ревир.

Это удивительное совпадение, что два человека, присутствовавшие в Маябигвадьюсе летом 1779 года, стали героями знаменитых поэм. Генри Лонгфелло прославил Пола Ревира, и именно присутствие Ревира в Маябигвадьюсе вызывает такой большой интерес к экспедиции. Мало кого так почитают как героя войны за независимость США. В Бостоне есть прекрасная конная статуя, посвященная Ревиру и, по крайней мере, в Новой Англии его считают местным главным патриотом и героем войны за независимость, но своей необыкновенной славой он обязан не своим поступкам в Маябигвадьюсе и даже не своей полуночной скачке, а стихотворению Генри Лонгфелло, опубликованному в журнале «The Atlantic Monthly» в 1861 году:

«Запомните, дети, — слышал весь мир,
Как в полночь глухую скакал Поль Ревир...»

Перевод М. А. Зенкевича

И с тех пор американцы постоянно слышат о полуночной скачке, в основном не замечая, что стихотворение играет на грани фола с истинными фактами и приписывает Ревиру героизм других людей. Это было умышленно: Лонгфелло, писавший в начале Гражданской войны в США, стремился создать патриотическую легенду, а не рассказать правдивую историю. Ревир действительно мчался в Конкорд и Лексингтон предупредить, что британские регулярные войска вышли из Бостона, но не завершил миссию. Многие другие скакали той ночью, но о них позабыли, в то время как исключительно благодаря Генри Лонгфелло, в воображении последующего поколения лишь бессмертный патриот и бунтарь Пол Ревир скачет во весь опор.

До публикации стихотворения Ревира помнили как местного народного героя, один из многих активных патриотов, но в 1861 году он вошел в легенду. Он действительно был страстным патриотом и яростно противостоял британцам задолго до начала войны, но один единственный раз, когда Ревир сражался с британцами, был в Маябигвадьюсе и там, по словам генерала Артемаса Уорда, он проявил «несолдатское поведение, склонное к трусости». Генерал цитировал капитана морской пехоты Томаса Карнса, который пристально наблюдал за Ревиром во время экспедиции, и Карнс, как и большинство других участников экспедиции, считал поведение Ревира позорным. Нынешняя репутация Ревира озадачила бы и во многих случаях вызвала бы отвращение у его современников.

В Маябигвадьюсе был и второй человек, о котором написано знаменитое стихотворение. Этот человек умер в Ла-Корунье в Испании, и ирландский поэт Чарльз Вулф начал свой рассказ так:

«Не бил барабан перед смутным полком,
Когда мы вождя хоронили,
И труп не с ружейным прощальным огнем
Мы в недра земли опустили...»

Перевод И. И. Козлова

Конечно, это стихотворение «На погребение английского генерала сэра Джона Мура». Лейтенант Джон Мур преобразовал британскую армию, он является человеком, создавшим знаменитую лёгкую дивизию — оружие, которое с таким разрушительным эффектом Веллингтон использовал против французов в наполеоновских войнах.

Генерал-лейтенант сэр Джон Мур погиб в 1809 году, победив маршала Сульта при Ла-Корунье, но первое сражение лейтенанта Джона Мура произошло на туманном побережье Массачусетса. Мур оставил краткий отчет о своей службе в Маябигвадьюсе, но я многое о нем выдумал. Его исключительная способность заряжать и стрелять из мушкета пять раз в минуту задокументирована, и он командовал ближайшим к Дайс-хэд дозором в утро успешного американского штурма. Лейтенант Мур, единственный среди офицеров дозоров пытался остановить атаку и потерял четверть своих людей. Я сомневаюсь, что Мур убил капитана Уэлча (хотя Мур был вооружен мушкетом и, должно быть, находился очень близко к Уэлчу, когда тот погиб), но несомненно, Муру не повезло столкнуться с американскими морскими пехотинцами, которые были, безусловно, самыми эффективными войсками на стороне повстанцев.

Те первые морские пехотинцы носили зеленые мундиры, и заманчиво, хотя и бездоказательно, думать, что эта форма повлияла на принятие зеленых мундиров для 60-го и 95-го стрелковых полков, которые обучал Мур, так славно служивших Британии в длительных войнах против Франции. Смерть Уэлча на возвышенностях была одним из несчастий, постигших экспедицию. Джон Уэлч был необыкновенным человеком, совершившим побег из тюрьмы в Англии и вернувшимся назад через Атлантику, чтобы присоединиться к восстанию.

Пелег Уодсворт в своем пространном выступлении перед официальной комиссией по расследованию выдвинул три причины катастрофы: «Запоздалое появление перед врагом, малочисленность сухопутных сил и косность командующего флотом». Исторически остановились на третьей причине, и коммодору Дадли Сэлтонстоллу пришлось взять всю вину на себя.

Он был уволен из Континентального флота, и даже было высказано бездоказательное предположение, что он был предателем на британском жалованье. Он не был предателем, и кажется странным выделять его поведение в качестве основной причины провала экспедиции. В 2002 году издательство Военно-морского института (Аннаполис, штат Мэриленд) опубликовало прекрасную книгу Джорджа Э. Букера «Экспедиция на Пенобскот». Джордж Букер служил морским офицером, и его книга — это пылкая защита другого морского офицера.

Главным обвинением против коммодора служил его отказ отправить свои корабли в бухту Маябигвадьюс, и следовательно, уничтожить три шлюпа капитана Моуэта, а использование Сэлтонстоллом в описании гавани слов «эта чертова дыра» часто цитируется как причина его отказа. Джордж Букер идет на все, чтобы показать трудности, с которыми столкнулся Сэлтонстолл. Британские военно-морские силы, возможно, и были ничтожны по сравнению с военно-морскими силами повстанцев, но они удерживали исключительно сильную позицию, и любая атака за Дайс-Хэд привела бы американские корабли в котел пушечного огня, из которого почти невозможно выбраться без маловероятной помощи восточного ветра (который, к тому же, помешал бы им войти).

Джордж Букер убедителен, если не считать, что Нельсон столкнулся с весьма схожей ситуацией в заливе Абукир (в противостоянии врагу более сильному, чем он сам), но вошел в залив и победил, а Джон Пол Джонс (служивший под командованием Сэлтонстолла и не уважавший его), несомненно направился бы в гавань потопить шлюпы Моуэта. Несправедливо осуждать человека за то, что он не Нельсон и не Джон Пол Джонс, но несмотря на аргументы Джорджа Букера все-таки трудно поверить, что любой командующий флотом, учитывая огромное превосходство его флота над противником, отказался бы вступить в бой с этим врагом. Тридцать два военно-морских офицера, подписавшие коллективную петицию, призывающую Сэлтонстолла к нападению, конечно же не верили, что обстоятельства настолько ужасны и ни о какой атаке не может быть и речи. Корабли Сэлтонстолла могли пострадать, но они бы победили. Тогда три британских шлюпа захватили бы или потопили, и что потом?

На этот вопрос так и не нашлось ответа, и это было не в интересах Массачусетса. Книга Джорджа Букера озаглавлена «Коммодор Сэлтонстолл и Массачусетский заговор 1779 года», и ее главный аргумент состоит в том, что правительство штата Массачусетс сговорилось возложить всю вину на Сэлтонстолла, и в этом стремлении они блестяще преуспели. Экспедиция была инициативой Массачусетса, предпринятой без консультаций с Континентальным конгрессом, и почти полностью финансировалась штатом.

Массачусетс застраховал все частные суда, оплатил экипажи, снабжал ополчение, предоставил оружие, обмундирование и боеприпасы и потерял всё до последнего пенни. Британские деньги по-прежнему использовались в Массачусетсе в 1779 году, и официальное расследование показало, что потеря составила 1 588 668 фунтов (и десять пенсов!), а реальная сумма, вероятно, была намного ближе к двум миллионам фунтов. Определение эквивалентности исторических денежных сумм современным значениям является трудной задачей, но по самым скромным оценкам эта потеря в долларах США 2010 года составляет приблизительно 300 миллионов долларов. Эта огромная сумма фактически разорила штат. Однако Массачусетсу повезло.

Фрегат «Уоррен» находился в порту Бостона, когда пришло известие о британском вторжении, и имело смысл использовать этот мощный военный корабль и два других корабля Континентального флота в Бостоне. Соответственно, разрешение на их мобилизацию было запрошено и получено от Совета Континентального флота. Это означало, что небольшая часть поверженных сил была федеральной, и если бы вину можно было возложить на эту федеральную составляющую, то другие штаты могли бы возместить Массачусетсу потери. Это, в свою очередь, требовало изобразить Сэлтонстолла главным злодеем пьесы.

Массачусетс утверждал, что именно поведение Сэлтонстолла подкосило всю экспедицию, и, подкрепленный лживыми свидетельствами (особенно Соломона Ловелла), этот аргумент возобладал. Прошло много лет, прежде чем в 1793 году федеральное правительство Соединенных Штатов Америки в значительной мере возместило Массачусетсу финансовые потери. Таким образом, возложение всей вины на Сэлтонстолла было политически мотивированным и очень успешным, поскольку в конечном итоге американский налогоплательщик заплатил за ошибки Массачусетса.

Так почему Сэлтонстолл не атаковал? Он не оставил никаких записей, и если военный трибунал всё-таки имел место, то записи утерялись, и поэтому у нас нет его показаний. Безусловно, его останавливала не трусость, потому что он доказал своё мужество в других боевых действиях, а предположение, что ему платили британцы, не имеет под собой никаких оснований. Моё собственное убеждение состоит в том, что Сэлтонстолл не хотел жертвовать своими людьми и, вполне возможно, одним из немногих фрегатов, оставшихся в распоряжении Континентального флота, в операции, которая, возможно, увенчалась бы успехом, но не достигла бы цели экспедиции. Да, он мог бы захватить три шлюпа, но были бы с этим сравнимы достижения Ловелла на суше? Я подозреваю, что Сэлтонстолл считал, что ополчения Массачусетса было недостаточно, чему у него имелось множество подтверждений, и что уничтожение шлюпов не имело отношения к цели экспедиции, которая заключалась в захвате форта Георга.

Если бы шлюпы захватили или потопили, то форт уцелел бы, хотя остался бы в менее выгодном положении, тогда как захват форта безвозвратно обрекал шлюпы на гибель. Сэлтонстолл это понимал. Это не оправдывает коммодора. Он был неуживчивым, вспыльчивым человеком, непреклонным в отношениях с Ловеллом, и он не смог остановить или даже попытаться замедлить британское преследование во время отступления вверх по реке, но он не был человеком, погубившим экспедицию. А погубил её Ловелл.

Соломона Ловелла простили за провал экспедиции, однако именно Ловелл не атаковал форт Георга, который в день высадки его войск был едва защищён. Кажется истинным, что Маклин был готов скорее полностью сдаться, чем ввязаться в ужасную рукопашную схватку за свои недостроенные бастионы (в тот момент Маклин ещё верил, основываясь, вероятно, на количестве транспортных судов повстанцев, что его превосходили численностью, по крайней мере, четыре к одному).

Но Ловелл медлил. И не предпринимал решительных действий. Он отказался от весьма разумного предложения Пелега Уодсворта о том, что повстанцы должны подготовить укрепление в верховьях реки, куда они смогли бы отойти, если британцы отправят подкрепление. Он ни разу даже не пытался штурмовать форт, а вместо этого созывал бесконечные военные советы (которые принимали решения голосованием) и настаивал во все более и более раздражительных тонах, чтобы Сэлтонстолл атаковал шлюпы до того, как повстанцы выступят против форта. Очевидно, что ополченцы Массачусетса были никудышными солдатами, но это тоже зона ответственности Ловелла. Они нуждались в дисциплине, поддержке и руководстве.

Ничего из этого они не получили, и потому бесцельно стояли лагерем на возвышенности, пока не пришёл приказ отступать. Это правда, что как только стены форта Георга возвели достаточно высоко, шансы Ловелла захватить крепость приблизились почти к нулю, потому что ему не хватало людей, а артиллерия не могла пробить бастионы, но, безусловно, он имел все надежды на успех штурма в первую неделю осады. Я убеждён, что Дадли Сэлтонстолл прекрасно понимал, что уничтожение им шлюпов не приведёт к захвату форта, и поэтому любое нападение на британские корабли просто обернётся ненужными потерями в море. В конце концов, его уговорили войти в бухту в пятницу 13 августа, но он отказался от атаки из-за прибытия подкрепления — флота сэра Джорджа Кольера.

Прерванная атака по суше и морю вполне могла бы ликвидировать шлюпы Моуэта, но силы Ловелла наверняка были бы уничтожены защитниками форта. Но этого было недостаточно и слишком поздно, а в итоге — полный крах, вызванный скверным руководством и отсутствием решительности.

Британцами, с другой стороны, отлично управляли два профессионала, доверявшие друг другу и тесно сотрудничавшие. Тактика Маклина, заключавшаяся в простом укреплении форта Георга и постоянном раздражении осаждающих лёгкой ротой Каффре, сработала отлично. Моуэт при необходимости предоставлял оружие и людей. Британцам, в конце концов, нужно было только продержаться до прибытия подкрепления, и им повезло, что сэр Джордж Кольер (действительно написавший мюзикл, поставленный в театре Друри-Лейн) разбил полк Генри Джексона регулярной Континентальной армии у реки Пенобскот.

Бригадный генерал Фрэнсис Маклин прослыл очень хорошим солдатом и, даже по оценкам его врагов, очень хорошим человеком и верно служил своему королю в Маябигвадьюсе. Как только всё это закончилось, Маклин старался изо всех сил убедиться, что раненые повстанцы, оказавшиеся далеко вверх по реке, обеспечены медикаментами и кораблём, чтобы доставить их обратно в Бостон. Есть отзывы повстанцев о встречах с Маклином, и во всех них он предстает как гуманный, щедрый и порядочный человек. Два полка, которыми он руководил в Маябигвадьюсе, были столь же неопытны, как и ополчение, с которым они столкнулись, однако его юные шотландцы получили руководство, вдохновение и пример.

Пелег Уодсворт не встречался с Фрэнсисом Маклином во время осады, поэтому их разговор полностью вымышлен, хотя причина этого, ранение и плен лейтенанта Денниса, была вполне реальной. В действительности узнать о печальной судьбе Денниса к форту под флагам перемирия подошли капитан Том Томас, владелец капера «Месть», и секретарь Ловелла Джон Марстон, но я хотел, чтобы Маклин и Уодсворт встретились, и потому изменил факты.

Я менял их как можно меньше. Насколько я знаю, Пелегу Уодсворту не поручали расследовать обвинение Ревира в казнокрадстве: обвинение, растворившееся в гораздо большем беспорядке Пенобскота. Я расширил некоторые события осады. Бригадный генерал Маклин провёл несколько дней, исследуя бухту Пенобскот, прежде чем выбрать Маябигвадьюс местом для своего форта, разведку я проигнорировал. Было две попытки заманить британцев в засаду на батарею Полумесяца, обе катастрофичные, но для целей повествования одной оказалось достаточно, и у меня нет никаких доказательств того, что Джон Мур был вовлечён в какое-либо действие. Окончательное уничтожение флота повстанцев длилось три дня, которые я сократил до двух.

Общие потери, понесенные в Пенобскоте, установить очень сложно. В учетном журнале Ловелл подсчитал, что повстанцы потеряли только четырнадцать убитыми и двадцать ранеными при высадке на высокий отвесный берег, а Пелег Уодсворт, в своем письменном воспоминании об этом же событии, оценил число убитых и раненых повстанцев в сотню. Данные ополчения бесполезны. Люди Ловелла усиливались местными добровольцами (хотя Ловелл отмечал общее нежелание ополченцев долины Пенобскот брать в руки оружие против британцев), так что накануне прибытия сэра Джорджа Кольера повстанческая армия насчитывала 923 человека, пригодных для службы, по сравнению с 873 тремя неделями ранее, и это несмотря на боевые потери и прискорбно высокий уровень дезертирства. По самым достоверным данным, потери британцев составили двадцать пять человек убитыми, от тридцати до сорока тяжело ранеными и двадцать шесть человек взятыми в плен.

Потери повстанцев гораздо труднее оценить, но один из современных источников утверждает, что менее 150 убитых и раненых, хотя другой, добавив людей, не переживших долгий путь домой через густую лесистую местность, насчитывает 474 человека общих потерь. Мой собственный вывод состоит в том, что потери повстанцев примерно вдвое больше британских. Может быть, это и заниженная оценка, но, безусловно, хотя экспедиция на Пенобскот и обернулась катастрофой для повстанцев, к счастью, она не стала кровавой баней.

Гневная конфронтация лейтенанта Джорджа Литла с Сэлтонстоллом в конце экспедиции подтверждается свидетельствами современников, как и встреча Пелега Уодсворта с Полом Ревиром во время отступления. Ревира попросили спасти экипаж шхуны, но он отказал на том личном основании, что не хотел рисковать захватом своего багажа британцами, и на более общем основании, что после окончания осады больше не обязан подчиняться приказам своих старших офицеров. Некоторые источники утверждают, что он выгрузил багаж на берег и отправил баржу обратно. Это вполне может быть правдой, экипаж был спасен, хотя сама шхуна, вероятно, стала третьим британским трофеем, но впоследствии Ревир просто покинул реку без приказов, и бросив большинство своих людей, вернулся в Бостон.

По возвращению домой, его отстранили от командования артиллерийским полком, поместили под домашний арест и, в конечном итоге, под трибунал. Пелег Уодсворт угрожал Ревиру арестом, и именно грубая наглость Ревира в день, когда Уодсворт приказал ему спасти экипаж шхуны, причинила Ревиру больше всего неприятностей, но другие серьезные обвинения были выдвинуты бригадным майором Уильямом Тоддом и капитаном морской пехоты Томасом Карнсом. Эти обвинения были изучены Комитетом по расследованию, учрежденным Генеральным советом штата Массачусетс, созванным для выяснения причин поражения экспедиции.

Тодд и Ревир, как предполагается в романе, имели длительную историю вражды, которая, безусловно, добавляла красок обвинениям Тодда. Бригадный майор Тодд утверждал, что Ревир часто отсутствовал на американских позициях, обвинение подтверждается другими свидетелями и общим приказом Ловелла от 30 июля 1779 года (цитируется в верхней части девятой главы), а также он приводил различные примеры неповиновения Ревира приказам, особенно во время отступления. Томас Карнс повторил некоторые из этих претензий.

Я не знаю причин, по которым Карнс, в отличие от Тодда, должен был бы испытывать личную неприязнь к Ревиру, хотя, возможно, немаловажно, что Карнс был офицером артиллерии Гридли, а Ричард Гридли, основатель и командир полка, поссорился с Ревиром из-за масонских дел. Карнс жаловался, что, когда американцы высадились, Ревир должен был вести своих артиллеристов в качестве резервного пехотного корпуса, но вместо этого вернулся на «Самуил» позавтракать.

Однако, основные обвинения Карнса касались пригодности Ревира как артиллериста, предмета, в котором Карнс был весьма сведущ. Ревир, по словам Карнса, отсутствовал, не контролируя строительство батарей, и не давал своим стрелкам никаких инструкций или надлежащего надзора. В ходе перекрестного допроса Карнс как опытный артиллерист заявил — это поразительно, что Ревир «сделал такой дурной выстрел и больше ничего не понимал в артиллерии».

Именно письменные показания Карнса обвинили Ревира в поведении, которое «склонно к трусости». Уодсворт свидетельствовал, что Ревир часто отсутствовал на позициях повстанцев, и описал отказ Ревира подчиняться приказам во время последующего отступления. Уодсворт также отметил, что когда Ревиру предоставлялась возможность голосовать за или против продолжения осады, он всякий раз был против. Это не является свидетельством трусости, но протоколы этих совещаний показывают, что Ревир яростнее всех настаивал на снятии осады.

Следственная комиссия опубликовала свои выводы в октябре 1779 года. Она пришла к выводу, что коммодор Сэлтонстолл несет всю вину за провал экспедиции и оправдала генералов Ловелла и Уодсворта и, кроме того, несмотря на все доказательства, не вынесла никакого суждения о поведении Пола Ревира. Джордж Букер убедительно утверждает, что комитет не хотел ослаблять свое абсурдное обвинение о единоличной ответственности Дадли Сэлтонстолла за катастрофу Континентального флота.

Ревир был неудовлетворен. Его не осудили, но и не оправдали, а в Бостоне ходили слухи о его «несолдатском» поведении. Он потребовал, чтобы его отдали под трибунал. Ревир, как мне кажется, был сложным человеком. Один из наиболее симпатизирующих ему биографов признает, что именно «личностные черты» Ревира снизили его шансы получить офицерский чин в Континентальной армии.

Он был склочен, крайне щепетилен в отношении собственной репутации и склонен затевать ссоры с любым, кто его критиковал. Он поссорился с Джоном Хэнкоком, который, осматривая Касл-Айленд во время пребывания Ревира в Пенобскоте, осмелился придраться к его обороне. Однако Генеральный совет не назначил Ревиру трибунал, а вместо этого вновь созвал Комитет по расследованию с поручением изучить поведение Ревира, и важнейшей уликой стал «дневник», который Ревир якобы вел в Маябигвадьюсе и который, что неудивительно, изображает его образцом военного усердия. У меня нет доказательств того, что этот «дневник» сфабриковали для расследования, но это вполне вероятно.

Ревир также привел множество свидетелей, чтобы опровергнуть выдвинутые против него обвинения, и его энергичная защита была в значительной степени успешной, потому что, когда комитет представил доклад в ноябре 1779 года, он снял с Ревира обвинение в трусости, хотя и слегка осудил его за то, что он покинул Пенобскот без приказов и за «оспаривание приказа бригадного генерала Уодсворта относительно судна». Единственная защита Ревира от последнего обвинения заключалась в том, что он неправильно понял приказы Уодсворта.

Однако, несмотря на снятые подозрения в трусости, Ревир все еще оставался недовольным и снова подал прошение о военном трибунале. Этот суд состоялся в 1782 году, и Ревир, в конце концов, получил то, что хотел — оправдание. Подозреваю, что люди устали от всего этого, и в феврале 1782 года, через четыре месяца после триумфа повстанцев в Йорктауне, никто не хотел воскрешать печальные воспоминания об экспедиции на Пенобскот, и, хотя военный трибунал слабо упрекнул Ревира в его отказе спасти команду шхуны, его оправдали «с такой же честью, как и других офицеров», что в данных обстоятельствах было очень вялой похвалой.

Спор о поведении Ревира в Маябигвадьюсе упорно продолжался в виде обмена письмами в Бостонской прессе, но к 1861 году о нем давно забыли, когда Ревир был внезапно поднят до героического статуса, которым пользуется до сих пор. Другие правонарушения, такие как задержка Ревиром отплытия флота, его мелочный отказ позволить кому-либо еще использовать баржу «Касл-Айленд» и его неспособность вывезти пушки с острова Кросс-Айленд, подтверждаются различными источниками.

Дадли Сэлтонстолл был уволен из военно-морского флота, но смог вложить деньги в каперское судно «Минерва», с которым в 1781 году завоевал одну из самых богатых наград всей войны за независимость. После войны Сэлтонстолл владел торговыми судами, некоторые из которых использовались для работорговли, и умер в возрасте пятидесяти восьми лет в 1796 году. Пол Ревир также добился успеха после войны, открыв литейный завод и став известным промышленником Бостона. Он умер в 1818 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Политическая карьера Соломона Ловелла не пострадала от краха на Пенобскоте. Он оставался выборщиком в Веймуте, штат Массачусетс, представителем в Генеральном совете и помогал разрабатывать новую конституцию штата. Он умер в возрасте шестидесяти девяти лет в 1801 году.

Один мемуарист написал, что Соломона Ловелла «ценили и почитали... уважали и доверяли в советах штата... его имя передавалось из поколения в поколение». Более справедливая оценка, несомненно, дана молодым морским пехотинцем в Маябигвадьюсе, который написал: «Мистер Ловелл сделал бы больше добра и имел бы гораздо более респектабельный вид на месте дьякона деревенской церкви, чем во главе американской армии».

Капитан Генри Моуэт остался в Королевском флоте, последним под его командованием был фрегат, на котором он и умер, вероятно от сердечного приступа, у берегов Виргинии в 1798 году. Похоронен на кладбище Святого Иоанна в Хэмптоне, штат Виргиния. Бригадный генерал Фрэнсис Маклин вернулся в Галифакс, Новая Шотландия, где умер в возрасте шестидесяти трех лет, всего через два года после успешной обороны форта Георга. Джон Мур далеко превзошел по славе своего прежнего командира и теперь его почитают как одного из величайших и гуманнейших генералов, когда-либо служивших в британской армии. Он умер в возрасте сорока восьми лет при Ла-Корунье, сражаясь, так же как при Маябигвадьюсе, во главе отряда.

В 1780 году, спустя год после экспедиции, Пелег Уодсворт был отправлен обратно в Восточный Массачусетс командующим местного ополчения Пенобскота. Британский гарнизон форта Георга, узнав о его присутствии, отправил отряд, который, после короткого боя, ранив Уодсворта, захватил его в плен. Уодсворт был заключен в тюрьму в форте Георга, где его жене, которой разрешили навещать своего мужа, сообщили о плане перевода Уодсворта в британскую тюрьму. Уодсворт и второй заключенный, майор Бертон, разработали и успешно осуществили дерзкий побег, и сегодня залив к северу от Кастина (как теперь называется Маябигвадьюс) и к западу от перешейка называется бухта Уодсворт, в честь места, где два беглеца нашли лодку.

Пелег Уодсворт остался в Восточном Массачусетсе. После войны он открыл скобяную лавку и построил дом в Портленде, который до сих пор сохранился (как и дом Пола Ревира в Бостоне), и служил в Сенате Массачусетса и в качестве представителя провинции Мэн в Конгрессе США. Он стал фермером в Хайраме и лидером движения по отделению и образованию штата Мэн; эти амбиции реализовались в 1820 году. Он и его жена Элизабет имели десять детей, а умер он в 1829 году в возрасте восьмидесяти одного года. Джордж Вашингтон относился к Пелегу Уодсворту с величайшим почтением, и одной из драгоценностей семьи Уодсвортов была прядь волос, подаренная первым президентом. Пелег Уодсворт стал, на мой взгляд, настоящим героем и великим человеком.

Британцы остались в Маябигвадьюсе и стали последним британским военным гарнизоном, эвакуированным из Соединенных Штатов. Многие из лоялистов переехали в Новую Шотландию, когда британцы ушли, некоторые забрали с собой свои дома, хотя, что интересно, ряд британских солдат, включая сержанта Королевской артиллерии Лоуренса, поселились в Маябигвадьюсе после войны и, по всем отзывам, были тепло приняты.

Большую часть затонувших пушек флота повстанцев подняли и передали на британскую службу, что объясняет, почему памятные стволы с гербом штата Массачусетс встречаются даже в Австралии. Затем, в войне 1812 года, британцы вернулись и захватили Маябигвадьюс, и снова разместили гарнизон в форте, где оставались до конца войны. Именно во время этой второй оккупации стены форта укрепили каменной кладкой, а британский канал, теперь представляющий собой болотистую канаву, вырыли в качестве оборонительного сооружения поперек перешейка. Форт Георга существует до сих пор, теперь это национальный памятник. Он стоит на хребте над морской академией штата Мэн в Кастине, и это мирное, красивое место. Крепостные валы по большей части заросли травой, и легенда Кастина гласит, что в тихие ночи в старом форте можно услышать, как дух барабанщика бьет в барабан.

Одна версия утверждает, что призрак — это британский мальчик, которого случайно заперли в артиллерийском погребе, когда гарнизон эвакуировали в 1784 году, другие говорят, что это американский парень, убитый в боях 1779 года. Самое раннее упоминание я смог найти в воспоминаниях Уильяма Хатчингса, где он утверждает, что мальчик, барабанщик повстанцев, был убит на батарее Полумесяца. Есть тропинка, которая извивается то вверх, то вниз по утёсу у Дайс-Хэд, давая посетителю возможность любоваться достижениями американцев, которые 28 июля 1779 года высадились и с боем заняли эту позицию.

Большой валун на берегу называют скалой Траска в честь мальчика-флейтиста, игравшего там во время высадки десанта. Кастин процветал в 19-м веке, главным образом из-за торговли древесиной, а теперь это живописный и спокойный портовый город, помнящий о своей увлекательной истории. Во время одного из визитов мне сказали, что Пол Ревир украл сундук с жалованьем, обвинение, которое не подтверждается никакими прямыми доказательствами, но указывает на презрение, испытываемое некоторыми людьми в этой части Новой Англии к человеку, почитаемому в других местах.

Цитаты в начале каждой главы воспроизводятся, насколько это возможно, с оригинальным произношением и написанием. Я взял большинство этих цитат из документальной истории штата Мэн, тома XVI и XVII, опубликованной Историческим обществом штата Мэн в 1910 и 1913 годах соответственно.

Обе те коллекции современных документов имели огромную ценность, как и книга К. Б. Кевитта «Генерал Соломон Ловелл и Экспедиция на Пенобскот», опубликованная в 1976 году, содержащая отчет об экспедиции наряду с подборкой оригинальных источников. Я также использовал журнал экспедиции Соломона Ловелла, опубликованный Вэймутским историческим обществом в 1881 году, и книгу Джона Кейфорда «Экспедиция на Пенобскот», изданную в частном порядке в 1976 году. Я уже упоминал бесценную книгу Джорджа Букера «Экспедиция на Пенобскот», в которой убедительно утверждается, что расследование катастрофы было частью успешного заговора в Массачусетсе с целью переложить вину и финансовую ответственность на федеральное правительство.

Без сомнения, самое живое и читаемое описание всей экспедиции можно найти в книге Чарльза Браселена Флуда «Вставай и сражайся снова», опубликованной «Dodd Mead and Company» в 1976 году, в которой рассказывается о четырёх случаях неудач повстанцев на пути к независимости. Увлекательная книга Дэвида Хакетта Фишера «Скачка Пола Ревира» (Oxford University Press, 1994) не касается экспедиции 1779 года, но является превосходным путеводителем по событиям, приведшим к революции и влиятельной роли Пола Ревира в тот период. Читатели, интересующиеся происхождением и реакцией на стихотворение Лонгфелло (которое Фишер описывает как «грубо, систематически и намеренно неточное») сочтут его эссе «Историография» (напечатанное в конце книги) бесценным. Лучшая биография Ревира — «Настоящий республиканец: жизнь Пола Ревира», написанная Джейн Трибер и опубликованная в Массачусетском университете, Амхерст, 1998.

В книге «Знаменитая жизнь полковника Пола Ревира» Элбриджа Госса, опубликованной в 1891 году, нет биографических деталей, но есть подробное описание экспедиции на Пенобскот. Новая биография сэра Джона Мура крайне необходима, но я нашел полезный источник в двухтомной биографии его брата «Жизнь генерал-лейтенанта сэра Джона Мура, К.Б.» Джеймса Керрика Мура, опубликованной Джоном Мюрреем в Лондоне в 1834 году. Я обнаружил много сведений о Маябигвадьюсе 18-го века у Джорджа Уилера в великолепной «Истории о Кастине, Пенобскоте и Бруквилле», опубликованной в 1875 году, и в «Бюллетенях музея Уилсона», выпущенных научным обществом Кастина.

Музей Уилсона на Перкинс-стрит в Кастине стоит посетить, так же как и сам Кастин. Я должен поблагодарить Розмари Бегли и других граждан Кастина, которые нашли время ознакомить меня с городом и его историей; Гарри Гейтса из моего родного города Чатем, штат Массачусетс, за нарисованную карту Маябигвадьюса; Шеннон Элдридж, пролиставшую огромное количество журналов, писем и дневников для установления бесценной хронологии событий; Патрика Мерсера, члена парламента (и талантливого исторического романиста), за многочисленные советы по военному уставу конца 18-го века; и больше всего мою жену Джуди, выдержавшую мою одержимость Пенобскотом с присущей ей тактичностью.

И последнее замечание, которое кажется мне высшей иронией экспедиции на Пенобскот: Пелег Уодсворт, пообещавший арестовать Пола Ревира и, несомненно, разгневанный поведением Ревира в Маябигвадьюсе, был дедом по материнской линии Генри Уодсворта Лонгфелло — человека, собственноручно сделавшего Ревира знаменитым. Мимолётно появившаяся в начале этой книги дочь Уодсворта, Зильфа, была матерью поэта. Пелег Уодсворт был бы потрясён, но, как ему было наверняка известно лучше многих, история — непостоянная муза, и слава — её неблагодарное дитя.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74522/417773

Переводчики: victoria_vn, NickRamon, CenturionAquilla, zloyzebr

Oigene