Готовый перевод Modernism and the New Spain Britain,Cosmopolitan Europe,and Literary History/ Gayle Rogers / Модернизм и Новая Испания: 6. Introduction_p.13-26

Введение: проблема Испании и культурная карта межвоенной Европы

Испания представляет собой гротескную деформацию европейской цивилизации. — Рамон дель Валье-Инклан, «Богемные огни» (1920)
В Испании разорвана завеса.
В Испании находится Европа.
И Англия — в Испании. — Рекс Уорнер, «Турист смотрит на Испанию» (1937)

Стремясь привлечь деятелей со всей Европы в проект обновления Испании XX века в соответствии с новейшим, однако и неоднозначным видением сообщества континентальных государств, — Хосе Ортега-и-Гассет взвалил на себя огромную историческую ношу. Исследуя в «Антропологии с прагматической точки зрения» (1798) типологию национальных черт характеров, Кант относит испанцев в одну группу к итальянцам, индийцам, китайцам, потому что это народ, «который в гневе вынашивает планы о мести или доводит любовь до безумия».

Он пишет, что «испанец, в жилах которого смешались европейская и арабская (мавританская) кровь» испытывает в высшей степени «благородную национальную гордость» и неблагоразумно предан своей «древней религии». Но «хуже всего в испанцах» то, что
они не желают учиться у иностранцев; не путешествуют, чтобы познакомиться с другими народами; в научных вопросах отстали на несколько столетий; противостоят любому новшеству; гордятся тем, что им не приходится работать; обладают романтическим темпераментом, как показывает коррида; жестоки, как доказывает аутодафе прошлых дней; и в его вкусах есть нечто отчасти не европейское.

Кант опирается на многовековые клише в отношении испанцев, подвергшихся вредному влиянию африканской заразы в Европе, которая отличались примитивностью, ленью, мстительностью, деградирующим католицизмом и упорствующие в своей ограниченности. По Канту, они никогда не смогут стать идеальными космополитами, поскольку у них нет «искреннего любопытства получше узнать внешний мир» и «еще меньше желания поселиться в нем (как граждане мира)». Для Канта, как и для Гегеля после него, Испания лежит на периферии европейского модернизма, в прошлом, за пределами духовного пробуждения.

Такое североевропейское представление об Испании и испанцах доминировало со времен Черной легенды об испанском варварстве в период Инквизиции и завоеваний Нового Света, которое возродилось с Испано-американской войной 1898 года, когда прежде могущественная Испанская империя по сути развалилась после длительного периода упадка. Всего лишь восемь лет спустя молодой мадридец Ортега отправился в Германию, чтобы изучать философию в аспирантуре, где преподавали неокантиацы Герман Коген и Пауль Наторп.

Для Ортеги, которому предстояло стать главным интеллектуалом Испании, этот опыт оказался началом противоречивого пути длиной в десятилетия — пути изменения его родины, неоднородно развитой, в страну новой испано-европейской современности. Он преобразует ее в то, что назовет «новой Испанией» и сделает соотечественников «гражданами мира» не через опровержение кантовских уничижительных утверждений или признание африканского наследия Испании, а провозгласив право выковать свободный от национальных предрассудков союз от юго-западной границы Европы.

Основывался этот всеобъемлющий проект, охватывающий различные сферы, начиная с публичной философии и социальной педагогики и заканчивая сотрудничеством с журналами и переводами книг, — на межнациональной общественной волне, посредством которой испанские модернисты сотрудничали с иностранными коллегами. К последним относились партнеры среди космополитически настроенных, ориентированных на реформы британских модернистов, включая Т. С. Элиотта, Джеймса Джойса, Вирджинию Вулф, Литтон Стрейчи и Стивена Спендера, работавших из соединенных между собой пространств с различных границ континента.

На протяжении нескольких взаимосвязанных литературных поколений два модернистских течения: одно находящееся в Испании, другое — в Британии, но в значимые моменты затрагивающие литературные ландшафты Ирландии, Северной и Южной Америки — объединились в идеалистической попытке, которую часто не принимают во внимание, критическим путем преобразовать находящуюся в кризисе Европу, начав с ее рьяно парадоксального и непостижимого уголка.

«Модернизм и Новая Испания» представляет собой важнейшую международную литературную историю истоков многогранной «испанской проблемы», (особенно) в том виде, в котором ее переосмыслил и сформулировал Ортега, — почему она меняет наше современное понимание модернизма невзирая на языки и границы.4 Используя этот термин, я хочу подвести итог нескольким дискуссиям в Испании и за ее пределами о том, должна ли страна считаться Европой, могла ли ей принадлежать или была ли вообще ее частью.

Амбициозная попытка Ортеги разрешить давние вопросы через европеизирующее модернистское движение лежала в основе взрыва творчества, известного как Edad de Plata [Серебряный век,1898-1939], особенно после Первой мировой войны. В тот период, который академические круги воспринимали как современное наследие Siglo de Oro [Золотого века, примерно с 1490-х до ранних 1600-х годов], когда Испания была на передовой европейской культуры, Ортега играл роль локомотива — «герцога этого Ренессанса», как выразился один из коллег.5 Он обеспечил значительную часть интеллектуальных и материальных ресурсов для переплетения отечественного и зарубежного модернизмов таким образом, который требовался для их сравнительного анализа.

В этой книге реконструируется и анализируется обширный архив размышлений о смыслах испано-европейской современности и ее обоснования, отраженных в многообразных обменах между такими фигурами, как Элиот, Джойс, Стрэйчи, Вулф и Спендер, а также Ортега и его коллеги, включая Антонио Маричалара, Викторию Окампо, Мануэля Альтолагирре и Федерико Гарсию Лорка. Этот архив включает работы в пяти жанрах: рассказ, биография, открытое письмо, поэзия и переводные тексты; а также взаимосвязанные журналы, газеты, философские эссе, манифесты и переписку, которые преобразовали все эти жанры.

Извлечение этого архива и его интерпретация требуют такого же глубокого подхода к этим трансформациям (будь то критическим, творческим или иным), как это делали модернистские фигуры того времени, воспринимая их как жизненно важные процессы в различных пространствах и медиа так, как до сих пор недостаточно исследовано современными учеными. Таким образом, объединяя англоязычные и испаноязычные документы и критику в каждом случае, я начинаю с детального анализа взаимоотношений между двумя периодическими изданиями, поддерживающими объединение Европы – английского Criterion (1922–1939) и испанского Revista de Occidente [«Обзор Запада», 1923–1936] (глава 1).

Во второй главе переплетается детальный анализ романа «Улисс» (1922) и анализ того, как его распространяли в Испании с 1920-х годов до настоящего времени. В главе 3 я сравниваю и связываю биографические исследования Стрейчи и Маричалара в быстро меняющихся политических контекстах постмонархической, демократической Испании; а затем развиваю эту тему в 4 главе, через историю текстов на примере «Трех гиней» (1938) , международного политического культурного движения в поддержку феминизма, которое Вирджиния Вулф развивала совместно с Викторией Окампо.

Наконец, используя подход билингвальной литературной истории, иллюстрируемый журналом Альтолагирре «1616: английская и испанская поэзия» (1934–1935), я утверждаю в главе 5, что и «Стихи для Испании» (1939), и политический контекст переводов Лорки, выполненных Стивеном Спендером, представляют собой высшую точку широкомасштабной англо-испанской защиты европейской культуры Испании, о которой говорил Ортега. Вместе эти исследования демонстрируют, что писатели на английском и испанском языках, преодолевая традиционные европейские разделения по языку, религии, этничности и национальной истории, зависели от политики, стереотипов, а самое главное — от своих коллег и критиков противоположной стороны, при вступлении во взаимодействия, которые превосходили любого отдельного автора, текст или движение.6

Эти сотрудничества поражают тем, как писатели проецировали свою совместную работу на «третье пространство» Европы. Как ясно показывают характеристики Канта, Испания была не в силах с легкостью интегрироваться в современный европейский континент. Более того, диалоги между писателями, обсуждаемые в книге «Модернизм и Новая Испания», расцветали в то время, когда идея единого политического и культурного пространства «Европы» могла показаться мертвой (или в лучшем случае, сомнительной) после Первой мировой войны, которая, как заметил Эзра Паунд, обнажила «испорченную цивилизацию».

Вместо этого писатели как один связывали свои модицифированные образы Европы с возрождением Испании — как существующим или воображаемым пространством — как микрокосмом и оживающей моделью возрождения разрушенного послевоенного континента. Они истолковывали и адаптировали работы друг друга не только как ключевые документы для пересмотра национальных культур, но и для восстановления неустроенного континента спустя эпоху враждующих националистических систем и империй. Такая Европа и ее литература будут пересмотрены не в привычном виде, а с учетом политических, расовых, географических, гендерных и других границ, многие из которых пересеклись в Испании.

На протяжении всего межвоенного периода отношения Испании с континентом рассматривались с позиции «изнутри» (Ортега, Маричалар, Лорка), позиции «подстраивающейся имперской метрополии» (Элиот), с позиции другой периферийной европейской нации, находящейся на стадии становления (Джойс), с позиции феминистки, у которой «нет страны» (Вулф), с американской периферии (Окампо, Уолдо Фрэнк), глазами свидетелей борьбы Испании с фашизмом (Спендер, Альтолагирре), позже и из Англии во время Второй мировой войны (Сирил Коннолли), а также из трансатлантической ссылки (Мария Самбрано).

Будь то представление Испании как символа нарушения единства континента Британской империей или как олицетворения глобальных поэтических свобод, поставленных под угрозу испанской гражданской войной, культурно-политические программы этих деятелей — провокационные, культурные — были неразрывно связаны с переосмыслением европейского универсализма через призму «новой Испании». Эта Испания представлялась как либерально-демократическое, постимперское, мультикультурное, секулярное, проевропейскиое пространство, находящееся в авангарде защиты прав женщин и прогрессивного искусства — многие питали надежды, что эту мечту должна была воплотить Испанская Вторая Республика (1931–1939).

В процессе перерождения Испании необходимо было пересмотреть, связать и вернуть к жизни через разнонаправленные литературные потоки местное, национальное и международное. Поскольку эти авторы не решали указанные вопросы и не выполняли свою работу в изоляции, я утверждаю, что рассматриваемые здесь испанские, британские и другие связанные с европеизацией модернистские движения можно понять лучше всего при взаимном рассмотрении.

Переосмысление континента через образ «новой Испании» предполагало установление связи между тем, что Ортега называл «троицей Англии, Франции [и] Германии», и удивительно разнородным «культурным пробуждением» в межвоенной Испании, которую описывал немецкий гуманист и компаративист Е. Р. Курциус.7 Причины, по которым Ортега и его окружение обращались к британским писателям, рассматривая Великобританию одновременно как оплот либеральной демократии и жестокую, грубую империю, в своем двойном стремлении европеизировать Испанию и испанизировать Европу, возможно, не сразу очевидны.

Эти две страны почти не поддерживали долгосрочных литературных связей, практически отсутствовали контакты между писателями того времени, и каждая из них переживала сильные, но разные по причинам антиевропейские движения. Однако совместив восприятие текстов и их создание, их писатели объединили свое влияние и репутацию в сфере культуры. История литературы склоняется к тому, чтобы выделять создание текстов, обычно на одном языке, но модернистские культурно-политические взгляды нашли отражение как в формальных приемах, так и в рецензиях на книги.

По мере того, как писатели обращались друг к другу за вдохновением, случайные импульсы стали ведущими темами, а паратексты — основными текстами. Иными словами, эти писатели перенесли универсалистские элементы и поэтику модернистских текстов — от «Улисса» и «Трех гиней» до «Стихотворений» Лорки, в произведения, выходящие за пределы национального, лингвистического или временного происхождения. Это произошло в диалоге, но неравномерно, например, в дисбалансе Лондона и Мадрида, что не может быть полностью раскрыто в рамках традиционно иерархических исследований влияния, тем, истоков или сходств.

Беглый взгляд на материальные формы этих зарождающихся модернистских образований фактически ставит под вопрос, где заканчивается одно движение и начинается другое: «1616» Альтолагирре, подобно нескольким другим текстам в этом исследовании, одновременно принадлежит и англо-, и испаноязычному литературному модернизму, как они обычно преподносятся.8 Эссе/перевод Маричалара «Джеймс Джойс в своем лабиринте» это произведение и о родстве Ирландии и Испании, которое в своих работах возрождает Джойс, и адаптация джойсовского ирландского европеизма под цветущий испано-европейский авангард.

Его текст, в свою очередь, еще больше проясняет союзы, которые Джойс в своем романе преподносит как эпическую транснациональную постимперскую историю. Аналогичным образом я утверждаю, что Элиот и Ортега пользовались рецензиями друг друга для того, чтобы легализовать свои маргинальные национальные проевропейские программы, а произведения и активизм Окампо расширяют, проясняют и усиливают значение космополитичного феминизма, который Вулф связывает с гражданской войной в Испании.

Формы сотрудничества и бессрочное «авторство», используемое в этих текстах, варьируются от традиционных (такое как взаимно выполненные переводы) до менее изученных форм, таких как восприятие работ Лорки в Англии, которые вызвали дебаты на тему «европейскости» Испании во время гражданской войны. Для того, чтобы разграничить эти переменчивые лингвистические, культурные, универсальные, текстовые и географические контуры британского, испанского и европейского модернизмов, я воссоздаю модели пространства и чувства принадлежности, истории литературы и интертекстуальный обмен и межкультурные сети, предложенные деятелями культуры, представленными в этой книге.

Космополитическая мысль, с ее проникновенными заявлениями о коллективизме и наднациональности, предлагала общий язык и убеждения, которые объединяли этих писателей. Таким образом писатели, рассмотренные в книге «Модернизм и Новая Испания», придавали своим работам особый колорит, который лучше всего передан в открытом «Письме к Вирджинии Вулф» Окампо: «Защищая ваши интересы, <…> Вирджиния, <…> я защищаю и свои, и пусть мои усилия объединятся с усилиями других, будь то женщины, известные или неизвестные, которые трудятся по всему миру».9

В поисках ли формирования «единого европейского фронта» космополитически настроенных писателей, или в попытках поколения Одена в Великобритании и поколения 27 года в Испании выразить солидарность по поводу антифашизма, писатели-модернисты переосмыслили космополитический дух Европы не путем обособления и дистанцированности, а через переосмысление национальной идентичности как вовлеченности, чтобы привнести в него чувство причастности к заграничным процессам и свою вовлеченность в них.10 В то время как культура в Европе становилась все более политизированной, писатели, рассмотренные в этой книге, верили, что литература, культура и международное сотрудничество были и средством критики, и пространством для нее, а также что они могут инициировать крупные исторические перемены так, как на это не под силу политическим партиям или государственным структурам. По мере того, как они продвигались вперед, появившийся в процессе англо-испанского взаимообмена (в отличие, к примеру, от взаимодействия с французкими и немецкии коллегами) общий космополитизм оказался между европоцентричным универсализмом, унаследованным от эпохи Просвещения, и постколониальными идеалами глобальной справедливости XX века.

Во многих случаях модернистские периодические издания, процветавшие в Великобритании и Испании, которые в значительной степени повлияли на эту книгу, служили основными средствами массовой информации, которые транслировали разнообразные потоки свежих взглядов и новой литературы. Они позволили писателям заполнить культурные лакуны, перенаправив свои реформистские сотрудничества по всей Европе, переходя через границы, и даже за ее пределами в таких местах, как Буэнос-Айрес или Нью-Йорк.11 Когда Элиот написал в 1930 году о судьбоносном партнерстве между своим журналом Criterion, журналом Ортеги Revista de Occidente и несколькими другими, которые пользовались услугами одних и тех же штатных авторов и работали по одинаковой схеме распространения изданий, то использовал многозначный термин «циркуляция». Он верил в то, что подобное сотрудничество возродило и «поддерживало интеллектуальную кровь Европы» с помощью оздоравливающей «циркуляции» в «высшем обществе» Европы, которое распалось после войны.12

Его метафора «циркуляции» континента охватывает журналистскую, биологическую и интеллектуальную сферы, подчеркивая мой подход к архиву, при котором тексты, идеи и эстетические практики широко распространялись, увеличивая свои «эволюционирующие радиусы литературного действия» в радикально разных контекстах.13 Журнальные обозрения (ревью), используемые в этом исследовании, — среди прочих, Criterion Элиота, Revista de Occidente Ортеги, Sur [Юг] Окампо, New Writing Спендера и Джона Лемана, 1616 Альтолагирре и Horizon Конолли, — составляли общественное пространство, в котором литературный эксперимент, переводы, хроники и многое другое фантастическим образом сливалось воедино. Утверждение Вулф о том, что «литература не является чьей-либо частной территорией; литература — это общее пространство. Она не разделена на нации; там нет войн», отражает их веру в транснационализм как неотъемлемое свойство текстов.14

В сфере периодической печати местные инициативы также приобретали как национальный, так и международный престиж, используя авторитетные имена, как Джойс или Рамон Гомес де ла Серна. Являясь привилегированным полем межкультурных контактов и меняющихся, постоянно обновляющихся средств массовой информации меняющейся Испании и Европы, эти обозрения объединили сферу печатных изданий в области экономики литературы, чтобы запечатлеть — в разговорах о таких понятиях, как «традиции» или в дебатах о Лиге Наций, — жаркие дискуссии о возможном современном преображении Испании.

Единства в голосах деятелей, которых я здесь рассматриваю, нет, и не все они связаны с «новой Испанией» Ортеги. Вместо этого ответы на планы и призывы к международному интернационализму опирались на разносторонний труд неорганизованного, обширного круга испанофильских европеистов, которые служили посредниками, включая Курциуса, Фрэнка, Валери Ларбо, Дж. Б. Тренда, Ф. С. Флинта и Рикардо Баеза. Эти деятели присоединились к коллегам в формировании «взглядов на Европу», которые националистическая риторика превратила в локальное мнение, какие бы идеализированные или мифические эти взгляды не были. Их энергия зародилась среди умеренно настроенного, недовольного меньшинства, и конфликты, которые я отслеживаю в каждой главе, были направлены против разнообразных проявлений антиевропейства: национализма, империализма, антилиберализма, патриархального капитализма и фашизма.

Я утверждаю, что незаконченный кантианский проект Ортеги вырос из критики того, что он описывал в своей первой публикации на английском языке как «наиболее ненормальную нацию Европы» — она превратилась в модернистское видение международного искусства и литературы.15 Такое видение формирует первоначальный контекст работ, которые рассматриваются в данной книге. Эти писатели по-новому задают полный спектр связанных между собой вопросов: как можно было воплотить и переосмыслить, оспорить коллегами и противниками, как внутри страны, так и извне, восприятие Ортегой Испании как «духовного мыса Европы… корабля континентальной души на широких просторах земного шара»?16 Как Европа и Великобритания могли бы измениться, приняв Испанию — внутреннего Другого, с которым континент определял себя — в этот неопределённый и нестабильный послевоенный момент? Каковы последствия восприятия Испании не как проблемы Европы, а как части решения для новой, пересмотренной единой Европы?

Если испанская культура не была «мертвой без возможности возрождения»,17— к такому консенсусу пришли британские исследователи,— то какую роль отвести ее новой литературе, искусствам и философии, в частности, связям с англоязычными коллегами — в формировании культуры будущей Европы и ее искусственно спроектированными нациями? И что станет с разработками и терминологией Ортеги за век, в который, как свидетельствуют эпиграфы выше, Испания прошла через бурные изменения и преобразовалась из забытого уголка этой части света в эпицентр дебатов о его душе во время гражданской войны в Испании?

Вокруг откликов на эти вопросы возник целый массив различных видов модернизма, носящих международный характер, и сформировалось такое межвоенное европейское настоящее, которое привлекло внимание к борьбе того времени за физические и метафизические границы Европы (исторические и настоящие), за противоречащие определения самого понятия современности и расы между севером и югом, вокруг неравномерного распределения сил между «продвинутыми» и «отсталыми» народами с их основными и миноритарными языками, и за каждый аспект культуры и литературы в промежутке между двумя катастрофически жестокими войнами. В этой книге утверждается, что необходимо критически пересмотреть эти виды модернизма для того, чтобы объяснить союзы между различными реформаторскими движениями, которые влияли друг на друга и, в конечном счете, ни к чему не привели, что послужило зловещим сигналом для всей Европы.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87247/575358

Переводчики: Lana_Yush