Готовый перевод Modernism and the New Spain Britain,Cosmopolitan Europe,and Literary History/ Gayle Rogers / Модернизм и Новая Испания: 10. Spengler and the Revista de Occidente’s Cosmopolitanism_p.37-39

Шпенглер и космополитизм Revista de Occidente

В то время, как Кант, писавший в эпоху зарождающихся национальных движений, был основным воображаемым немецким собеседником Ортеги, испанец обращался к идеям других немецких мыслителей, таких как Дильтей, Зиммель, Гегель и Хайдеггер. Одним из тех, кто частично вдохновил создание журнала Revista de Occidente, был Освальд Шпенглер. В «Закате Европы» (1918–1922) Шпенглер утверждает, что писатели и мыслители более не должны обращаться к

европейскому континенту… [или] выводить идеальную границу по физическому рубежу между «Европой» и «Азией». Само слово «Европа» должно быть вычеркнуто из истории… [Оно] пустой звук
Исторически не существует «европейского» типа, и говорить о греках как о «европейской древности» —полная иллюзия. «Восток» и «Запад» — это понятия, содержащие истинную историю.52

Провозглашение Шпенглером «смерти Европы» эхом отозвалось по всему континенту, набирая все больший резонанс после Первой мировой войны. Эта война усилила распространенные споры между испанскими нативистами (hispanizantes) и континенталистами (europeizantes), и Ортега, которого обвиняли в попытке навязать немецкое господство, заставили противопоставить свою спорную версию европеизма тому, что он считал наивной версией своих предшественников. Он был вынужден пересмотреть собственную веру в целительную силу европейской мысли и для Испании в том числе.

Обе — и Европа, и Испания — были друг другу необходимы, чтобы переосмыслить свою идентичность, а для этого надо было сформировать новые отношения. Более того, Ортега опасался, что Испанию могли воспринимать как символ смерти Европы и Запада. Однако, симпатизируя отчасти доводам Шпенглера, испанец все-таки считал его прогноз о гибели Запада преждевременным и, в конечном итоге, неубедительным. В своем новом периодическом издании Revista de Occidente он возвращал Западу отнятое Шпенглером право на жизнь, а также возможность интеграции новой Европы через синтез с Испанией, сохранив свои корни несмотря на то, что интересы журнала со временем начали выходить за пределы интеллектуальной сферы Ортеги и распространились по обеим Америкам, в России и на «Востоке».

Журнал Revista de Occidente, который занимает центральное место в первых трех главах этой книги и частично присутствует в последних двух, был самым разноплановым и многонациональным, имеющим широкую сеть сотрудничества, и последним крупным периодическим изданием Ортеги. Как охарактеризовала журнал Эвелин Лопес Кампильо, это результат работы всей его жизни в области культурной политики; также Revista был наиболее влиятельным испаноязычным периодическим изданием в межвоенную эпоху.53 Название журнала отражало его вызов Шпенглеру: в 1923 году Ортега помог Мануэлю Гарсия Моренте перевести «Закат Европы» Шпенглера на испанский язык как La decadencia de Occidente.

В своей статье «Propósitos» [«Планы», или «Цели»] в первом выпуске журнала Ортега предвидит, что в Испании Revista по сути пробудит «наиболее живое, наиболее естественное любопытство» среди активных, бдительных читателей. Несмотря на то, что во время войны Испания сохраняла нейтралитет, пишет он, теперь в стране уже ощущается «послевоенный климат» страха и безнадежности, даже в деревнях. Он верит, что новый журнал в сотрудничестве с европейскими коллегами «сотрет… старые модели существования», будет способствовать «массовому началу жизни» и «откроет основу нового социального устройства, на которой воссоздается западная жизнь [la vida occidental]». Учитывая окраинное расположение Испании, Revista de Occidente, говорит он, «предоставит читателям необходимую панораму европейской и американской жизни».

Соединив свою критику Канта и Шпенглера, Ортега наметил план возвращения европейского космополитизма, отобрав его у олигархов, которые использовали его для прикрытия своих наднациональных интересов, и тех, кто применял его как оскорбление в адрес народов без государства, таких как евреи. Дух нового послевоенного космополитизма позволит Revista, говоря в терминах, близких к чаяниям Criterion Элиота, «повернуться к испанским делам… но в то же время,… предоставлять страницы людям со всего Запада, исключительные слова которых затрагивают важнейшие вопросы, заставляющие сердца современников биться быстрее». Он выступал против логики, которая позволяла аристократам Великобритании и Испании, например, во время войны испытывать симпатию к своим немецким коллегам:

Перед войной существовали интернациональные слова и жесты — это был обманчивый, абстрактный космополитизм, который априори отменял национальные особенности. Это был космополитизм рабочих и банкиров, отеля «Ритц» и купейных вагонов. Однако сегодняшний космополитизм лучше, поскольку вместо того, чтобы требовать отказа от нашего характера и этнической судьбы, он их признает и ценит наше участие.54

Рассматривая проблему Лиги Наций, Ортега предлагает «дополняющее» видение международной гармонии и космополитической этики — критику национальных движений, подрывающих целостность Европы, и с ним были согласны многие коллеги по этим исследованиям.55 Принести европейские космополитичные взгляды в Испанию по мнению Ортеги, означало для испанцев видеть свою культуру и историю не только через творчество работ Сервантеса, Святого Иоанна Креста, Гонгоры, Гойя и Лорки, но также через произведения Пруста, Гете, Шекспира и Джойса. Мадрид будет частью новой панъевропейской сети периодических изданий и их сообществ, а по мере того, как Германия все больше приближалась к фашизму, Ортега меньше подчеркивал проевропейские настроения этой страны, а понимание европеизма в своем журнале — гораздо больше.

Не только испанцы подобно Ортеге и Маричалару, но также Э. Р. Курциус, английский музыковед Дж. Б.Тренд и некоторые другие деятели верили, что Испания должна перерасти свое второстепенное гражданство в Европейской республике ученых для того, чтобы стать привилегированным местом для переосмысления континента после Первой мировой войны. Для Тренда, который играет важную роль в первой главе, Испания «казалась страной не войны и разврата, а нового Века Разума».56 Издатель Самуэль Патнам, занимавшийся распространением испанских произведений в переводе, даже написал, что Первая мировая война «для [Испании] устранила воображаемые Пиренеи, и сделала ее частью Европы», создав таким образом идеальные условия для того, чтобы представить «послевоенный дух в европейской литературе», как это выразили авторы «нового поколения».57

Воссоздание истории подобных голосов и ви́дений открывает нам те средства, с помощью которых стереотипный туристический взгляд той эпохи менялся на сочувствующее чувство привязанности, и с помощью которых укоренившиеся «типы» превращали в примерные концепции восприятия мира в будущем.
Когда испанский модернизм ворвался на передовые страницы культурных и политических журналов, от фашистской Gaceta Literaria [«Литературная Газета»] до коммунистической Octubre («Октябрь»), этот проект оказался под угрозой с разных сторон. Ряд casticista [сторонников расовой чистоты], нативистов, националистов, клерикалов, фашистов — многие из которых возглавлялись фигурами, знакомыми Ортеге, будь то бывшие коллеги или противники, — набирали силу и активно объединялись друг с другом в течение 1920-х и 1930-х годов.

Те же самые активисты, в сущности, отрицали в начале 1900-х годов наступление в Испании космополитичного испано-американского модернизма. Для светски и проевропейски настроенных испанцев было практически неразрешимой идеологической задачей ужесточение позиции, согласно которой Испания должна воплощать «одну веру, одно крещение, одно стадо, одного пастыря, одну Церковь, один крестовый поход, легион святых» и национальное «единство» (от Марселино Менендес-и-Пелайо, апологета Инквизиции XIX века).58

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87247/575364

Переводчики: Lana_Yush