Сожалеем, но текст оригинала доступен только зарегистрированным пользователям. |
На мой седьмой день рождения отец впервые бросил, что я сдохну, лежа лицом в выгребной яме. В то же самое время моя мать со всей возможной таинственностью и со словами, достойными выдающегося прорицателя, разложила свои карты и тактично выкрикнула, что моя судьба написана на воде, крови и на льду. Что до меня, то с того дня, когда поклялся, раскрошив в крупу каждого инегару (фигурки богов), я на протяжении двадцати лет надеялся, что нашептывание самых искренних, благочестивых молитв может доказать моим родителям, что они не правы. Не то, чтобы я боялся судьбы – судьба, в конце концов, – просто итог существования, но делал я это для того, чтобы увидеть, как поставлю в тупик этих двоих, породивших меня.
Но к моему огорчению, кому бы я ни адресовал свои молитвы: некоторые были обращены к великим богам, другие к тем дружелюбным бесам, вырезанным на арках и водосточных трубах дворцов, лачуг, уборных и чиновничьих домов, мои пылкие мольбы остались безответны. Сейчас я уже два дня истекал кровью, дождь быстро сменился мокрым снегом и, похоже, я все-таки достиг позорного конца…
- Я не ссорился с тобой, Вейлен, ты знаешь это, - это волосатое животное запихало мой сладко позвякивающий кожаный кошель в складки своего плаща и принялось снова перерывать мой рюкзак, - Я был хорошим товарищем все эти месяцы. Но ты нуждался в большей заботе, чем я мог предложить, и я сказал тебе, что меня нельзя натравить этой немонастырской братией. Если бы, как я думал, та лачуга для слуг располагалась в тридцати кволлае (мера длины), я бы утащил тебя туда.
- И если ты решил бросить меня здесь, что ж… не стоит тратить воровскую удачу на корм для личинок, - стуча зубами, с горечью произнес я онемевшими губами.
Капли холодного дождя стекали по воротнику моего джека (узкая военная туника) и скапливались возле колен в колее старой дороги. Мои локти тряслись оттого, что я пытался удерживать грудь над поверхностью мутной лужи. Эта проклятая козья тропа, похоже, не использовалась с тех пор, как по ней протащили камень и дерево для строительства призрачного аббатства, вгрызшегося в туманную, складчатую землю перед нами.
- Дьявол, я прикрывал твою спину на протяжении двенадцати месяцев. И ты не получил ни царапины с самого Арин Фея.
Один за другим Бореас вытаскивал оставшиеся тщательно упакованные свертки: драгоценный оникс, случайно взятый вместе с цепочкой, браслеты, дорогие броши, золотую чашу, два кинжала с рукоятями, инкрустированными рубинами – являющиеся превосходными наградами для наших темных делишек. Всего один из кинжалов можно было обменять на пристойную лошадь, меч, тонкий шерстяной плащ без дыр, и еще осталось бы на ужин с мясом и выпивкой в приятной компании. Ценой собственных плоти и крови мне пришлось доставать это барахло и, подавись демоны Магрога этой тварью, которую я по глупости звал другом, я так и не получил от этого никакой прибыли.
Он набил моим добром свой, как всегда, пухлый мешок.
- Ничто из этого не спасет тебя. Монахи ничего не возьмут, на что бы они не положили глаз. И ты не в том состоянии, чтобы с ними спорить… или со мной.
Отверстие размером с кулак от вонзившейся глубоко в бедро стрелы начало сочиться теплой кровью и снова открылось, наглядно доказывая его правоту по этому поводу. Я нуждался в помощи сильнее, чем в своем награбленном добре, а предавший меня человек мог сделать гораздо больше, чем монастырь. Это не принесло облегчения моему разуму, однако, я еще не был у ворот аббатства и сомневался, что кто-нибудь ночью прибудет по этой заброшенной дороге, да и трехлетняя мировая война и семидневное наводнение удерживали людей в домах.
Я должен был сильнее разозлиться на Бореаса. Но боги ведают, я бы сделал то же самое, если б он оказался в дерьме, вопящий, что сам огнеглазый Магрог не сумел бы заставить его сделать и шаг. И, конечно же, я не был готов отбирать свое имущество силой.
- Просто спусти меня к воротам, - прохрипел я и очередная волна озноба приблизила меня к концу, - Как минимум, моя доля должна послужить тебе оплатой. И оставь мне одну луну для пожертвования.
- Неа. У болтающейся вершины я тя чмокну на прощание. Ты не боись, лады. Кто-нить из этих проедет здесь и увидит тебя. Их бог Кариш велел им подавать милостыню всем, кому надо, так что те лучше быть без серебра в карманах.
Он встряхнул головой и пожал своими широченными плечами, как если бы сама загадка святой вселенной ввела его в замешательство в тот момент. Затем вытащил последний пакет из моего рюкзака – плоский квадратный сверток, размером в две ладони, завернутый во множество слоев промасленной бумаги – и с хлопком развернул его.
- Осторожнее. Дождь может повредить ее, - сказал я, пытаясь поднять одно колено повыше, чтобы суметь подтянуть ступню под себя.
Если бы я смог подняться на ноги и найти подходящую палку, на которую можно опереться, возможно, я сумел бы доплестись до ближайшего холма самостоятельно.
- Тарелка? – спросил он, тряся свертком, из которого не доносилось ни звука, - Достаточно тяжелая, но я не думаю, что это она. Я не помню ничего похожей формы.
В моем левом ботинке хлюпало, как раз под раздражающей гноящейся раной в бедре, простреливающей жарким огнем мою ногу.
- А! Это книга. Более ценная, чем тарелка. Для знающих людей она дороже, чем те кинжалы. И я могу направить тебя к нужным людям, если ты просто доставишь меня к святошам.
Бореас переместился назад, исчезнув из моего поля зрения.
- Книга! Ты издеваешься, да?
Он ткнул своими грязными пальцами угол свертка и затем ошарашено сверкнул на меня глазами.
- Ты ослиная задница! Всадить те ту стрелу промеж глаз, что ли, как следовало? Все ценное барахло мы побросали позади, а ты пер с собой гнилую книжонку?
Он швырнул сверток и опустевший рюкзак на землю и обрушил свой ботинок мне на спину. Трясущиеся локти подвернулись, и я рухнул в лужу. И хоть я извернулся достаточно, чтобы избежать главного удара, потревоженный обломок древка стрелы высунулся наружу. Подняв лицо из жижы, и выплюнув изо рта грязь, я взревел, как раненый вепрь.
Бореас присел позади, равнодушно копаясь в моей одежде. Он отбросил нарукавники и тряпку для протирания лука, заткнул мой нож себе за пояс, развернул последний запасенный мной кусок черствого хлеба и запихнул его себе в рот. Обшарив мою талию, он вытащил маленькую сумку размером с ладонь – клочок зеленой шерсти, который я сам шил и пропитывал маслом, пока тот не стал жестким.
- Что это?
Я попытался выхватить сумку, но он отдернул руку, сделав ее недосягаемой.
- Ради титек Матери Самель, Бореас, ты хоть что-нибудь собираешься мне оставить?
Он заржал и взглянул на ее содержимое. Затем изумленно вытаращился, как если бы у меня выросло три руки, и затряс своей косматой головой, пока с нее не полетели брызги.
- Семена ниват! Но ты ж не пытался использовать их…
- Конечно же нет, остряк. Как думаешь, шлялись бы мы голодными и ободранными весь год, если бы я был выродком-чародеем?
Скривив губы, он вытянул из маленькой сумки серебряную иглу и неровно отбитый осколок зеркала.
- С ночи лордов…
- Сумка была спрятана в шкатулке, - вклинился я, стараясь не дать его тупой голове время на обдумывание, - Уверен, та чиновничья шишка был чистокровкой. Куда богаче, чем принц. И, конечно же, приспешник Магрога практиковал это извращение.
Я мог справиться со своим языком не лучше, чем останавливал текущую из собственных плеч кровь.
Он сбросил эти предметы обратно в зеленую сумочку и запихал ее в свой карман.
- То есть ты собирался продать ниват в одиночку и лишить меня моей доли. Я думал, что знаю тебя, Вейлен. Думал, мы товарищи.
Дождь затопил влажную землю. Мои внутренности выдали предупреждение сродни вспышке молнии за холмами.
- Я думал, что мы сможем использовать семена, чтобы испечь праздничный хлеб, когда сменится время года. Предложить его Данае. Обменять на удачу. Ну же, ты не можешь забрать все.
- Ты говорил, что каждый сам кует свою удачу. Я кую свою.
Никакие мольбы не могли убедить его оставить хоть что-нибудь, что, как он думал, можно было продать. Ниват был очень дорогим, так как невероятно ускорял работу заклинаний, в которых использовался. Только знать, чистокровные маги, или безнадежные полоумные могли без раздумий отказаться от него.
Бореас выпрямился и пнул сверток с книгой и растерзанный рюкзак к моей голове.
- Монахи залечат твои раны, если смогут. Расплатись с ними своей драгоценной книгой.
Я подтянул рюкзак под себя, пока этот острословящий бычара не поменял своего решения.
- Ты трус и вор, Бореас! – завопил я, как только он поплелся прочь, - От тебя воняет, как от навозной кучи чистокровок!
Прошло мгновение, и он скрылся, усталые шаги и тяжелое дыхание, что сопутствовали мне в течение года, потонули в звуках потопа. Он не мог уйти далеко. Для этого было недостаточно света. Я даже не мог рассмотреть стройный силуэт аббатства за завесой дождя. Монахи, особенно, самые благочестивые, укладывались в постель раньше, чем начинал петь жаворонок. Раньше, чем шлюха задирала свою юбку. Раньше, чем сова распахивала глаза. Раньше…
Пьянящая затуманенность сознания угрожала исчезнуть, вытесняемая более реальными мыслями. Тряхнув головой, я вытянул предплечья, уперся локтями в грязь и прополз вперед один кват – расстояние, равное длине человеческой лодыжки. Не предрекающая ничего хорошего теплота расползлась от раны в спине. Ощущения в ноге были, как у расплавленного клинка, ожидающего удара кузнечным молотом.
Я опустил голову на скрещенные предплечья. Всего одно мгновение, чтобы восстановить дыхание…
Сколько бы я не врал себе и другим, я, конечно же, мог сплетать чары. По большей части разрушительные, реже это были иллюзии и детские шалости. И ничего, что помогло бы залечить рану. Ничего для того, чтобы позвать на помощь. Ничего полезного.
Хлещущий дождь разбрызгивал грязь на моем лице. Ледяная крупа жалила спину. Мороз пробирал до костей так, что я больше не мог даже дрожать. Я ненавидел холод.
- Магрог тебя побери, Бореас, - пробормотал я, - Чтоб у тебя чирей на заднице вскочил и член усох.
Неприлично застонав, я уложил левую ногу в дорожную колею и перевернулся на спину. Темный мир завертелся, как суп в котелке, стоило мне почувствовать сдержанное удовлетворение. Обреченный справедливыми предками на кровь, воду и лед, а еще безумие, по проведению ангелов Иеро, я умирал, упав лицом в сточную канаву.
Дождь нежно поливал мои щеки и землю, лужи, листья и огромную скалу, каждую поверхность, создающую легкое изменение звука, определяющую мир в глубине моих век. Запахи перегноя и плодородной земли наполняли мой нос… мои легкие… просачивались в каждую пору. Мое тело уродовало этот бескрайний пейзаж, как уродует его почти сгнившее поваленное дерево, оно разрушалось и всецело было наедине с этим холодом, тьмой и сыростью.
Мягкие, пружинящие шаги прошелестели мокрой листвой, усилили запахи травы, мха и морских водорослей: всего самого зеленого и мокрого в мире. Потом замерли. Лиса? Кролик? Ммм… нет…крупнее. Холодный дождь и теплая кровь смыли страх. Спустя мгновение, мне уже стало все равно, что это был за зверь. Легкая дрожь прошла через все мое существо. Ужасающе… восхитительно… раствориться в дожде…
Скрипящие дерево и железо послали зверя разнюхать. Мягкий желтый свет просочился сквозь мои веки – лампа шипела и мерцала под дождем.
- Ты услышал его от ворот убежища? С такого расстояния?
- Благодаря священному имени Иеро, брат Себастьян. Его вопль звучал, как семь мук ада в конце света. Когда я высунул голову за дверь и никого не увидел у ворот, совесть не позволила мне лечь спать, пока я не проверю.
- Никогда не произноси имя Истинного Бога всуе, мальчик. И на будущее: ты сперва должен получить разрешение отца Приора, чтобы покинуть стены. Даже тогда, когда ты на дежурстве.
Что-то теплое, пахнущее дымом и луком, легко опустилось на мою грудь. Я мог бы пошевелиться, если бы вытащил из-под себя руки. Даже поцеловать это.
Ощущение тяжести с груди исчезло.
- Он дышит. Я бы назвал невозможным, что ты найдешь его, но сейчас я начинаю верить, что ты сумел услышать этого парня. Определенно, он прошел через семь кругов ада. А теперь подай мне руку.
Руки схватили меня за левое плечо, из которого Бореас вытащил вторую стрелу и приличный кусок плоти. Я тут же думать забыл о том, чтобы присоединиться к разговору. Достаточно было дышать. И понимать что к чему. Просто слушать…
Двое что-то бормотали об Иеро, отце-настоятеле и святом Гиллере Мудром. Я почувствовал, как они переложили меня на деревянную платформу, воняющую, как свинья в грязи, а затем наклонили ее под таким углом, что все больные участки моего тела слиплись в один ужасный ком. Повозка тряско покатилась вперед, отчего я прикусил язык.
- Как думаешь, брат, он сбежал от разбойников? – коротко дыша от напряжения, вымученно спросил неугомонный молодой собеседник где-то впереди меня.
- Разбойники не оставят человеку ботинки, даже если они истончились от соли и стали, как пергамент. Нет, судя по тому, какая у него одежда под коркой крови, я бы назвал его солдатом, вернувшимся с войны. Он не выглядит так, будто не ел год, и высок, как дубовая перекладина.
- Солдат… - слово передало удивление, которое появляется, когда говорящий не в состоянии отличить пику от кочерги, а битву от подметания пола, - Как думаешь, он один из людей принца Байарда?
- Он мог служить кому-то из троих или этому таинственному Претенденту, или самому Императору Ореллии. Подобные вопросы не должны волновать тебя. Пусть брат-лекарь осмотрит парня, а отец-настоятель задаст ему пару вопросов и выяснит его цели и, кому он служит.
Кости ада… а кое-кто думал, что аббатство так далеко от дорог, что монахов не заботит, который из трех сыновей короля Йодварда подсиживает братьев на троне.
Повозка налетела на выбоину. Старший из монахов хрюкнул. А я погрузился в пучину бессмысленного страдания.
Никто не ошибется, если посчитает путешествие по спускающейся тропе холодным и неудобным. Один из парней, предполагаю, что не мудрый брат Себастиан, а тот, что младше, бормотал псалом о бегстве детей Иеро в залитые солнцем поля да исполнял его столь весело, что вполне мог причинить реальные страдания в дороге.
Наконец, толчок ознаменовал остановку. Над моей головой вместо вечно дождливого неба изогнулся каменный свод неопределенной высоты, и хотя на углу был вырезан круглощекий инегару, небольшая струйка дождевой воды просочилась на тележку-ложе. Желтый свет ламп плясал на бледных камнях.
- Сбегай за братом Робьером, мальчик, и скажи ему, чтобы принес носилки.
- Но я охраняю убежище, так что должен…
- Ты заставил меня пройти полпути до Элануса. Я останусь здесь и помолюсь за этого парня.
Эланус. Маленький торговый городок. К югу? Или к западу? Я должен узнать. Как далеко мы убежали? По дороге я был более чем в полубредовом состоянии.
Зазвонили колокола, из церковной башни раздались голоса и ночь прорвалась звуками песнопения, чистого и сильного, как река музыки, как огненный поцелуй, заставляющий мою кровь бежать быстрее.
- Брат, тебя зовут на молитву! - сказал мальчишка, - Ты должен идти!
- Ладно, ладно, мой слух не так плох, как ты думаешь.
Утренняя молитва в полночь. Извращенный обычай.
Ветер качнул фонарь так, что его свет ослепил меня. Я снова крепко зажмурился. Предрассветные сумерки, казалось, были острыми, как лезвие ножа. А я всегда думал, что мертвое дыхание Паромщика притупляет чувства.
Ужасная догадка пробрала до костей: а вдруг это сам Паромщик дышит в мои уши? Он даже пах морскими водорослями. Я никогда на самом деле не верил…
- Я пошлю брата-лекаря, - произнес брат Себастиан, - Когда он коротко опросит тебя, поспеши помолиться. Добрый бог прощает нерадивых послушников.
- Конечно, брат.
Звук шагов удалился. Теплая ладонь коснулась моей брови.
- Милостью Иеро ты, тот, который должен был быть обезглавлен или повешен, найдешь здесь защиту. Ты, кто страдает от ран или болезни, будешь исцелен добрыми руками. В дар святой земли ты, выжженный и обессиленный, найдешь здесь исцеление. И в дар от короля Йодварда и его преданных слуг обретешь поддержку для духа и плоти. Бог дарует тебе облегчение, путник.
Интересная молитва… дар святой земли… короля Йодварда… все в кучу: и каришский бог Иеро, и один из его святых. По большей части каришцы мирно уживаются со старшими богами, но я никогда раньше не слышал подобной объединяющей мольбы.
Я приподнял голову.
- Возможно, если ты поможешь мне покинуть этот край…
Неудобный наклон повозки заставил бледное, узкое лицо склониться надо мной. Свет лампы позволил увидеть сросшиеся брови, пушок над верхней губой, говоривший о скором взрослении, и радость и изумление, какие только могут исходить от человека, который поет веселые псалмы, пока с трудом перетаскивает тяжелую повозку для навоза в дождь с горы.
- Ты жив!
Я не был в этом уверен, ибо так близко слышал шаги Паромщика.
- Не мертв. Благодарю.
- Не нужно меня благодарить, сэр. Как видите, это мой долг, возложенный на меня настоятелем, определяющим жизнь аббатства, чья власть дана всевышним и Истинным Богом небес. Я спал над воротами святилища, готовый услышать колокол и отпереть их, чтобы впустить того, кто придет. Вы первый, с тех пор, как я получил это задание. Вы молили о спасении, не так ли?
Его рвение утомило меня.
- Да. Конечно.
- Таким образом, вы должны были нарушить закон бога или короля, или кого-то, верящего в это… - он склонил голову и сдвинул брови. Было очевидно, что его волнение от полученной мольбы, было сейчас сдержано размышлениями о спасении моей души. Мои преступления были, без сомнения, многочисленны и я представлял реальную опасность.
- Если ты поможешь мне сесть… - долгое нахождение в вонючей повозке сильно расстроило мой живот, но в нем не было ничего, чтобы меня вырвало.
Мальчишка был прилежен со своими гибкими руками и нежными ладонями, так же как и со словами. Тем временем русоволосый монах с синяками вокруг глаз, чем-то напоминающими отметины у барсука, спустил вязанку прутьев на мостовую. Я сел на край трехъярусной повозки, голова склонилась почти до колен, а губа кровоточила, потому что я прокусил ее.
- Джулиан, разгреби мусор. Позволь мне посмотреть, что тут. О-о… - мимолетное видение сломанного, потемневшего древка, торчащего из моего черного и распухшего бедра, определенно, было самым интересным, что этим парням довелось сегодня увидеть.
- Надеюсь, у вас острый нож, брат, - сказал я и мой голос дрогнул, - И умелые руки.
Затем он притронулся к древку, и мир ускользнул от меня.
Rahnee
14.12.13 в 14:08
|
|
