Сожалеем, но текст оригинала доступен только зарегистрированным пользователям. |
Колокола в башне умолкли. Брат Робьер поспешно запер крыло дома, отведенное под ежедневные встречи монахов, а брат Ансельм удалился в заросший травой сад, тихо закрыв за собой дверь лазарета, чтобы я не проснулся. Я глубоко и с удовольствием вздохнул.
На второй день попыток уснуть без боли от ран в Гилларианском лазарете, у меня было только три жалобы на жизнь. Во-первых, колокола. Они звонили каждый час дня и ночи, а еще устраивали какофонию всякий раз, когда братьев сзывали на службу, то есть пятьдесят раз на дню. Во-вторых, застенчивый мирской брат Ансельм истово верил, что одно окно в лазарете всегда должно оставаться открытым, чтобы позволить болезни покинуть комнату, отчего всякий раз, как открывали дверь, возникал сквозняк. И в-третьих, проблемой было убедить довольно милого брата Барсука, как я называл славного лекаря, что больной должен быть освобожден от чрезмерных молитв. Имитация сна стала для меня единственным спасением.
Я обернул одеяло вокруг голых плеч, наслаждаясь возвращающимся от очага теплом, и принялся размышлять, какое лакомство принесут добрые братья из кухонь аббатства, чтобы наполнить мой больной живот. Я всегда быстро выздоравливал, но им об этом знать необязательно. Жизнь была хороша.
- Уютно, не правда ли?
Мои глаза резко распахнулись, чтобы обнаружить прислужника аббата, сидящим на прикроватном табурете. Я не слышал ни шагов, ни дыхания.
- Брат Гилдас! Как ты…? – вернувшись к роли стремящегося приобщиться к новому и скучному долгу, приближающему момент всеобщего счастья, я прикусил язык и позволил себе смело вздохнуть, - Что ж, брат, мне так же уютно, как человеку, бьющемуся в лихорадке, с заражением крови и дырами в теле, везде, где не надо. Благодарю за вопрос.
Его темные брови приподнялись и он вытащил кусок сыра из-под моей подушки.
- Мы будем кормить тебя даже тогда, когда ты выздоровеешь, Вейлен. И тебе не нужно бояться, что я расскажу аббату о том, что твоя преданность в данный момент, возможно, больше связана с его кухней и возможностью спать в кровати, чем с церковью. У каждого здесь свои собственные причины для служения.
- Щедрый подарок хорошего бога – подходящий повод для благодарности, - проговорил я, защищаясь и надежнее скрывая в тайный уголок в своей голове то, как расслабился, - И, конечно, он ожидает, что мы сохраним его подарок на трудный день.
Возможно, из-за бритых голов эти люди казались такими сосредоточенными, их глаза выделялись на безволосых черепах, будто они могли свободно читать в душах людей. Не то чтобы моя душа была достаточно интересной – просто человек двадцати семи лет, который перебивается с одного заработка на другой, как может, отвоевывает частицу радости у мира, который, кажется, становится хуже день ото дня. Но, по крайней мере, этот парень был примерно моего возраста, чтобы иметь представление о том, что нужно человеку.
- Я достаточно хорошо расслышал призыв Иеро начать благочестивую жизнь. Но, по правде, брат Гилдас, я все еще грешник, который получает слишком много удовольствия от сна и вкусного обеда. Не имеет значения, как стремится моя душа к переменам, тело всегда готово вновь предаться пороку.
- И еще наш аббат, чье видение безгранично шире, рассудил, что ты достоин посвящения. Никогда не видел, чтобы он так опрометчиво поступал. Ты принесешь клятву еще до наступления Дня Святого Маркилуса, едва ли не через две недели, - его голова склонилась, будто изучала меня с разных ракурсов, глубоко посаженные глаза выражали решительность, - Отлично. Ни ты, ни я не можем знать правды, но бог не покинет ни одно доброе сердце. Мы должны верить, что он просветит тебя, как считает нужным. Брат Себастиан наставлял и инструктировал тебя, но отец-настоятель отослал его в Понтию проверить слухи о двух книгах, привезенных торговцами. А меня просили принести тебе это.
Он положил потертую книгу и пергаментный свиток на кровать напротив меня.
- Твой молитвенник, оставленный добрым братом Хорачем, не так давно перешедшим в мир иной. И краткое изложение Правил Святого Офира, которые ты должен запомнить до того, как дашь клятву. Брат Себастиан обсудит их с тобой, как только вернется.
- Книга мертвеца? – проговорил я, отползая от нее так далеко, как только позволял тяжелый валик, помогающий мне сидеть.
- Он не был болен, если тебя это беспокоит.
- Нет, нет…
Я долго сторонился солдатского правила, что если носить ботинки мертвеца или готовить в его котелке, то можно поплатиться собственной жизнью в этом же году. Книги, как оказалось, привлекают иные проблемы.
- Просто… освященная книга… для глаз моих, видевших столько дьявольских злодеяний, взирать на эти драгоценные страницы сродни кощунству. Пока я не исповедаюсь и не отработаю это днями… месяцами… искупления, сомневаюсь, что смогу взглянуть на святой труд, не сгорая при этом в вечном пламени. А это будет бесполезнейшей растратой драгоценной книги из всех возможных!
Брат Гилдас рассмеялся – это был радостный, резонирующий звук – и переложил книгу и свиток на прикроватный столик.
- Мы непременно должны подготовить тебя и упорно трудиться, чтобы успокоить твою обремененную совесть. Ты ведь не знаешь, что каждый, кто переступает наш порог, чтобы найти убежище, очищается от ранее совершенных преступлений? Ты теперь другой человек, Вейлен, нравится тебе это или нет, чистый, как новорожденный младенец. Только метки на душе, которые ты получишь здесь, будут определять твое будущее.
Каришский иерарх определил к исполнению много догматов, но этот – что безгрешный ребенок может быть отмечен злом, в то время, как опустившийся человек, который не стремится избавиться от того дурного, что есть в нем, может очиститься просто переступив порог – всегда поражал меня своей бессмысленностью.
Я глубоко вздохнул.
- О. Ладно, когда моя горячка позволит зрению проясниться, я изучу и книгу, и свиток.
- Если брат Себастиан не вернется до завтра, я сам приду проверить, как ты усвоил Правила, - проговорил он, поднимаясь с табурета, - И, разумеется, отец-настоятель желает знать подробности твоего рождения. Нас в Гиллариане не волнует высокого ты происхождения или низкого, чистокровный, дворянин или из народа. Но ни один должник, побочный сын или чистокровка, лишенный благоволения своей семьи, не получит разрешения вступить в орден.
- Конечно, - я был сбит с толку тем, что монах почувствовал направление моих мыслей, - Скажи мне, брат Гилдас, где моя собственная книга, книга карт?
После несчетного количества происшествий с этим раритетом, я был бы дураком, если бы потерял ее.
Он улыбался так, будто знает, и это несколько раздражало.
- Надежно закрыта в личной библиотеке аббата. Отец-настоятель не хотел бы, чтобы такое сокровище было забрызгано кровью или теплым молоком. Если ты решишь покинуть нас раньше, чем дашь клятву, мы, конечно, вернем ее тебе.
Он предложил мне глоток пряного больничного напитка, который брат Барсук оставил на табурете. Я с благодарностью принял его. Из-за неуклюжей позы, в которой я пил, достаточно жидкости пролилось на простынь, и брат Гилдас это заметил.
Я должен был достать книгу. Если этот Эланус достаточно крупный город, то в нем, возможно, есть толковый ростовщик. Еще несколько недель и я начну страдать от нехватки серебра. Неожиданно у больничного напитка вместо пивной сладости появился привкус рассола и горечи. От некоторых жизненных недоразумений нельзя ускользнуть так просто, как от Канцелярских следователей и ищеек моей семьи.
- Благодарю, брат. Да одарит тебя Иеро своим милосердием, - я слизнул оставшуюся на губах каплю и позволил своим векам закрыться, надеясь, что мягкоречивый Гилдас воздержится от обязательной молитвы, сопровождающей его уход. Как мошки вокруг сырой рыбы, молитвы роились вокруг любой деятельности монахов.
Но, когда мягкий шепот закрался в мои уши, он не имел ничего общего с религией.
- Сегодня на обед говяжий бульон.
Мой хохот свел на нет все мое притворство. Он улыбнулся и скрылся за дверью так же бесшумно, как и появился. Придется отслеживать каждый шаг в общении с братом Гилдасом.
Наученный горьким опытом, я прогнал все мысли о будущем. Возможно, эти добрые монахи излечат все мои раны – и телесные, и душевные.
Моя голова почти опустилась на подушку, когда загремела щеколда и сырой, холодный свист известил о новом посетителе. Жаркое тело нависло на расстоянии в ладонь от моего лица, как щенок, терпеливо ожидающий команды, чтобы броситься вылизывать. Тот, кто пришел, пах дождем и грязью, луком и невинностью… и мальчиком.
- Неужели это архангел Джулиан? – сказал я, не открывая глаз, - Тот, что обладает тонким слухом и золотым языком, тот, кто получит от меня все, что хочет, начиная с этого дня, в качестве благодарности за сохранение моей бесполезной жизни?
- Ага, это Джулиан, - мягко проговорил он, - Ты ведь не спишь? Я уйду, если спишь. Но я вел слежку за пределами святилища и исполнял долг на кухне часть дня, так что у меня будет больше времени, чтобы видеть тебя. Брат Робьер сказал, что ты изумительно быстро поправляешься и тебя можно навестить.
Я поднял потяжелевшие веки и ухмыльнулся.
- Не сплю. И рад веселой компании. Коль уж ты не можешь заставить меня оплатить долг немедленно из-за засохших ран или появляющихся синяков.
Кроме того, чем лучше я узнаю, что творится внутри и вне Гиллариана, тем быстрее решу, стоит ли оставаться здесь на осень.
- Я принес тебе кое-что, чтоб ты быстрее исцелился. Это вода из священного источника Святого Гиллара, - мальчик протянул стеклянную флягу цвета янтаря с таким почтением, будто в ней были слезы праведницы.
Я немного отодвинулся.
- Вода? Оу… Я не… так необычно... – я не хотел обидеть мальчика, но с подозрением относился к подобным напиткам со времен пророчества матери, когда мне было семь. Конечно, многие солдаты страдали от этого, - Так мило. Спасибо. Но нам лучше подождать брата Бар… Робьера. Уверен, что слышал, как он говорил, что мой живот еще слишком слаб даже для воды.
Он опустил флягу на табурет, затем поправил свою грубую коричневую тунику, плюхнулся на кафельный пол и наконец отодвинул свое лицо от моего. Хотя у него были влажные спутанные волосы, остриженные «под горшок», которые могли бы быть какого угодно цвета, мягкий пушок над верхней губой и на худом подбородке был рыже-золотым в свете ламп, а кожа румяной. Я распознал в нем коренного ардрианца. Большинство навронцев, особенно морианцы, жители речных долин к северу, несли на себе отпечаток либо черновласых аурелианских завоевателей прошлых веков – моих собственных предков – либо светловолосых ханскерцев, досаждавших нашему побережью.
- Я просто хотел… Может, в чем-то нужна моя помощь? Могу еще что-нибудь тебе принести? Помолиться? Что угодно, - голос искажал его грубоватые черты и молодил, отчего ему можно было дать скорее двенадцать, чем четырнадцать. Устойчивый запах не особо старательно вымытого тела уверял меня, что он вполне человек, а не замаскировавшийся ангел.
Я поставил локти на кровать и подпер голову кулаком.
- Ммм, я переполнен любопытством. Возможно, ты слышал, искупительное паломничество привело меня сюда, но я был настолько грешен и меня мучили угрызения совести, что даже не представлял, какой дороге следую и где окажусь в конце.
Битва началась в Ролинг Вуде на юго-западе Наврона – мерзком, обескураживающем, испорченном регионе лесистых оврагов, более похожим на богом проклятый Эванор, чем на Ардру, изобилующую плодородными полями и виноградниками. Мы были в безвыходном положении: непроходимые леса, плохая погода и жуткая нехватка человеческого жилья во время переходов – ничто не проливало свет на то, где мы окажемся дальше. Одиночества было вполне достаточно, чтобы начать верить, что харроверы добьются успеха в своем стремлении стереть все следы людей с этой земли. В действительности то, что наше бегство закончится возле святилища, а не у логова бандитов, было еще менее вероятно, чем найти дом, в котором варят бульон из овечьих костей, и этого было достаточно, чтобы начать поклоняться богине удачи.
Закрывая глаза, я возносил извинения божественной сестре небесного лорда Кемена за свои сомнения в эти презренные дни, обещая напиться в следующий раз, когда меня благословят чашей вина. Я считал целесообразным почтить всех богов и богинь, в то время как кто-то умнее меня улаживает разногласия между старыми богами Наврона и новоявленным каришским Иеро.
- Гилларин расположен в восемнадцати кволлае к северу от Каэдмонского моста и в трех кволлае к югу от Элануса, который сам располагается в ста семидесяти четырех кволлае юго-западнее Палинура. Мы находимся в девяноста трех кволлае к востоку от Ролинга, - мальчик вслух произнес эти цифры так, будто они являлись алхимической формулой.
Я не очень поверил этой информации. Мы с Бореасом пешком преодолели девяносто три кволлае за два дня, прежде чем остановились на привал, с полными желудками и божьей яростью, палящей наши пятки. Но мы никогда не забирались так далеко после месяцев скудного рациона, солдатских переходов и моей ногой, грозящей свести на нет весь путь.
По меньшей мере, это означало, что я задерживаю нас в Ардре. Когда-то на данный момент опустошенная войной и дьявольской погодой, моя родная провинция еще была красивейшей в Навроне. Мориан был плоским и отвратительным, его растянутые по берегу порты и торговые города кишели чумой, москитами, шерстяными мельницами и жадными торговыми гильдиями. И наша близость к Эванору, этой земле дьявольских гор, все еще вызывала во мне тошноту. Правитель Эванора, принц Озриэль, запретил чистокровным появляться на территории его страны. Меня учили, что в его приграничных районах могли вскипятить мозг чистокровных, пока он не начинал вытекать через уши.
Я скривился и потер свою лохматую голову.
Джулиан пожал тощими плечами и понизил голос:
- Я слышал, что битва под Ролингом прошла семь дней назад, армия принца Перрина была разбита принцем Байярдом и легионами харроверов. Джерард, другой послушник, который в святилище принял дежурство после меня, сказал, что видел спасшихся, хотя брат Портер говорил, будто бы слышал, что все до одного они взяты в плен или убиты.
Отвращение к потере вызвало у меня отделение желчи. Насколько бы я ни был заинтересован, они могли отдать трон харроверской жрице, Силе Диаглу, или этому ардранскому Претенденту, которого никто никогда не видел трезвым.
- Твой аббат ведь поддерживает принца Перрина, а готов ли он принять тех, кто остался от его людей?
- Аббат старается сохранить Гилларин как нейтральную территорию, - сказал мальчик. Его расширенные голубые глаза засияли, показывая его веру в то, что даже нелепые вещи, совершенные священником, правильны, - Король Йодвард выстроил аббатство годы назад. Как свидетельствуют истории, на освященной земле. Он даровал иерарху Ардры владения вокруг него, но только на то время, пока он будет выполнять ряд функций - охранять и защищать все знания и всех молящихся – даже тех, кто ничего не знает об Иеро или его священном писании. Он говорил, что сами ангелы, посланные жить среди людей, смогут найти это место и можно по необходимости обрести здесь свой путь.
Я не мог представить воюющих принцев чтящими столь благородную легенду. Но звучала она весьма мило. Это место было гораздо лучше многих из тех, где Бореас мог бы бросить меня.
- Это, может быть, и святая земля, - сказал я, - но, увы, никто никогда не спутает меня с ангелом. Твой мудрый аббат может это подтвердить, - Аббат, который оставил вопрос Гилдаса выдвинутым на первый план. Почему проницательный священник так быстро допустил в свой дом чужака? Неужели он столь богат, что может позволить взять к себе любого бродягу, что появится под его дверью? Серена Фортуна была очень мягкосердечна, но благоразумная осмотрительность удерживала меня.
Порыв ветра ударил рогами окон, зашумел пергаментами и растениями на рабочем столе Робьера, заставил раскачиваться подвешенные пучки трав. Весеннее предсказание, данное чистокровными прорицателями принца Перрина, гласило, что приближающаяся зима станет худшей из случившихся на памяти ныне живущих людей. Конечно, слепой провидец может угадать, что он в сущности и сделал, но в последние дни еще можно оголять кожу на ветру. И Луна Жнеца пока не светила.
Я опустился глубже в кровать. Чем больше я считал дом полным славных парней, проявляющих милосердие и хорошо готовящих пищу, тем больше, не смотря ни на что, это звучало, как подарок зимних небес, звуки молитвы и колоколов. Если б я полагал присоединение к каришскому братству легким выбором, я мог бы сделать это годы назад. И этот путь был бы более гладким.
- Итак, Джулиан, ясно, что ты не просто крепостной, кухонный мальчишка, только выполняющий здесь море тяжелой работы … а полноценный ученик. Адепт… готовящийся сам дать клятву, когда достигнешь нужного возраста. Возможно… ты ведь умный парень… конечно же, ты умеешь читать?
Он гордо выпрямился.
- На навронском и аурелианском, хотя на втором и не так хорошо. Я читаю так же, как и любой другой в аббатстве, но придумывать слова, чтобы написать новый текст и сопоставлять их с необходимым вариантом очень сложно. Не то чтобы рука, которой пишу, болела… Аббат Лувиар говорит, что я могу быть писцом у святых за небесными вратами. Он даже позволяет мне помогать в скрипториуме. Не писать, конечно, пока рано, но чистить перья и кисти, помогать смешивать чернила и даже править и делать отметки на страницах. Из-за того, что много книг нужно скопировать, да еще каждый месяц поступают новые, всякий должен помогать. И я стараюсь прочесть все книги. Обучение – это чудесно, - эмоции мальчика изменялись быстро, как свет на лесной поляне.
- Тогда хорошо. Ты сможешь выполнить одну мою просьбу.
- Какую угодно.
- Болезнь затуманила мои глаза, так что чтение вызывает головную боль и все письмена сливаются в одно. Еще я должен заучить этот свиток с Правилами до того, как брат Гилдас решит проверить меня, иначе я буду выброшен из Гилларина в десятидневный срок на погибель среди волков и грешников, угрожающих моей душе. Так вот, если бы ты помог мне…
Такое ощущение, что я попросил Джулиана отполировать мне нимб. Он осторожно развязал ленту, которой был спутан свиток и принялся излагать пятнадцать законов Правил Святого Офира. Среди ожидаемых ограничений были отказ от внебрачных связей, азартных игр, непомерных возлияний, стремления обогатиться, воздержание от практикования и использования магии и иных земных сил, необходимость молиться в святые Часы и абсолютное повиновение настоятелю, аббату и иерарху. Свиток содержал некоторые указания, устанавливающие для новичков необходимость освободиться от телесных позывов, и эти требования должны были быть заучены сразу по прочтению и просто вызубрены.
- Я не слишком быстро читаю, сэр?
- Нет, нет, - сказал я, проглотив проклятие, - Я просто фиксирую священные слова в своей голове.
По необходимости моя память могла быть чрезвычайно острой. Баланс сил в мире никогда меня не интересовал, я предпочитал чтение, а еще развивал навык пользоваться тем, что прочитали другие и какую выгоду при этом извлекли.
Когда он покончил со свитком, то взял псалтырь.
- Я могу прочитать тебе псалом, чтобы унять твою слабость.
- Честно говоря, моя голова отяжелела от слов, и уже не сможет оторваться от подушки. Моя слабость с этим справится как нельзя лучше.
Он пробежал пальцем по книге, замер на мгновение, затем уронил том на табурет и схватился за руку так, будто он обжег пальцы.
- Это книга Хорача.
Его тревога удивила меня. Каришцы не боятся неупокоенных призраков.
- Один из братьев сказал, что не стоит об этом беспокоиться. Ты же не думаешь, что его дух завладеет моим разумом, если я буду ею пользоваться?
- Просто… пока я не принесу воду из купели, я не могу помочь, но вижу… - он отвернулся.
- Видишь что? – я развернул его за подбородок к себе, - Давай, юноша. Скажи мне. Не стоит замыкать в себе историю, которая заставила твое лицо сравняться по цвету с молоком. Ты пробудил мое любопытство, которому нужно помочь, пока мне не стало еще хуже.
- Его убили, - произнес мальчик торжественным шепотом, - Не прошло еще и двенадцати дней, как я обнаружил его возле усыпальницы Святого Гиллара… в купели. Кто-то тонко изрезал его кожу и оставил возле воды, пока он не истек кровью до последней капли в венах. Брат Робьер сказал, что они прокололи ему гортань, чтобы он не смог кричать.
Будто паучьи лапки пробежались по моему хребту и я почувствовал редкое желание спрятать душу от влияния Магрога. Осторожно потрогал книгу – не могу сказать, что я ожидал этого.
- Кто это сделал? Не монах… Это точно!
- Конечно, нет! – негодующе фыркнул мальчик, - Отец-настоятель опросил каждого из нас под угрозой адского пламени. Он даже известил Понтию, и магистрат прислал своего чистокровного дознавателя. Спустя три дня, проверив нас, земли аббатства и, опросив всех крестьян в радиусе десяти кволлае, волшебник смог поведать только, что в монастыре был неверующий. В магистрате сказали, что убийца, должно быть, затаил сильную обиду на каришцев и ночью пробрался в аббатство, чтобы совершить свое злодеяние.
- Чтобы совершить подобное убийство, нужно нечто большее, чем просто затаенная обида. Возможно, у Хорача был враг? До принесения им клятвы, разумеется.
Джулиан решительно тряхнул головой.
- Брату Хорачу не было и шестнадцати, он недавно дал клятву, и жил здесь с пяти лет – таким же послушником, как Джерард и я. Джерард с тех пор толком не спит и не ходит в усыпальницу иначе как в компании, - мальчик гордо выпрямился и взял фляжку, которую принес мне, будто демонстрируя, что сам подобные страхи поборол.
Я сочувственно кивнул, но так чтобы не побеспокоить раны. Разводить дебаты о тех, кто живет в непосредственной близости, казалось дикостью. Мальчику было шестнадцать… Ужасно.
Чтобы понять, как совершить в этих помещениях наглое убийство, не вызвав последствий – вроде плесени или сыпи, которые цепляются к старым камням – я попросил мальчика рассказать мне больше об аббатстве и его жизни, и вскоре он разболтал о скрипториуме и библиотеке, овцах и ячмене, тридцати трех монахах и двадцати мирских братьях, занимающих здание аббатства, рассчитанное на население в пять раз больше.
Спустя какое-то время, брат Робьер прошумел в дверях лазарета вместе с угрюмым братом Кадеусом, которому понадобился отвар розовой коры для промывания его подернутых пленкой глаз. Кадеус, как оказалось, был привратником, дежурившим в дневные часы возле ворот, он раздавал милостыню и регулировал вход во внешний и внутренний дворы аббатства. Пока Кадеус рассказывал свежие новости, которые принес голодный каменотес – о харроверском восстании, оставившем половину города Монтесарда в руинах и о новой вспышке ящура на овцеводческих фермах близ Авенуса – пришел пегий брат Ансельм с чаном бараньего бульона. Они устроили меня на подушках так, что я сумел поесть самостоятельно.
- Этот мир на пути к адским временам, - проговорил я, когда Кадеус завершил свой рассказ. И сам принялся потчевать их историями, которые слышал прошлой зимой – об ардранцах, замерзавших в своих постелях, о реках, сковывавших льдом эванорские деревни буквально за день, о морианцах, вырубавших из рек замерзших рыб и съедавших их сырыми, так как было слишком холодно, чтобы развести огонь, - …и потом, весной, я выбирался полумертвый от голода из Кумбранской долины, надеясь найти хоть какие-нибудь насаждения, но только источающие зло облака висели в долине. Оказывается, фермеры обнаружили, что весь их урожай сгнил прямо в мешках, и за это лорд сжег их жен, объявив тех магроговыми шлюхами… прошу простить меня, добрые братья, за неподобающие выражения.
Пока Джулиан впитывал каждое слово, распахнув глаза так, будто мой рассказ был героической историей Гроссартиуса Ревенанта, брат Робьер непрерывно творил солнечный знак Иеро у лба и груди, как если бы сам Враг сидел у меня на плече. Брат Кадеус же кивал с таким видом, будто и не ожидал услышать ничего другого.
- Дороги полнятся скорбью. Иеро карает человеческий род, выбравший греховный путь.
- Конечно, но дороги скорби могут завести в интересные места, - проговорил я, сделав еще глоток острого напитка, - Когда последняя снежная буря накрыла Кумбру, один из пастухов впустил меня. Снег завалил его лачугу настолько, что только зачарованные ведьмой свечи давали нам свет. В течение семи дней нам нечем было питаться, кроме сыра и молока. И от нечего делать мы учили его козла ходить на задних ногах и играть с нами в мяч. А еще пастух научил меня двенадцати новым строфам «Жизнеописания Каэдмона».
Мои истории ничем не уступали тем, что я слышал от других. Восемь или десять лет назад самопровозглашенный прорицатель скитался вдоль и поперек по Наврону, выкрикивая, что поток холодных ненастных лет и беспощадных зим ознаменует приближение конца света. Магистрат тогда осудил вольнодумцев, которые преуспели лишь в том, что собрали народ, который проводил свои дни в попытках умилостивить богов. Я встречал людей, разгуливающих по королевству обнаженными. Я видел останки женщин, выброшенных с горящих кораблей в море. Крестьяне делали заговоры и амулеты для своих жен и детей, и целые деревни звенели, как тележки лудильщиков, они даже растирали по дверным косякам и по собственным лбам навоз мулов, чтобы предотвратить несчастье.
Тот человек мог рассказать о последствиях этих явлений, а я, как и любой другой, насмехался над подобной глупостью, но прошло уже два года с тех пор, как я последний раз пробовал вина из ардранского винограда, хоть война так и не докатилась до этих превосходных виноградников. Лоза вымерзла за три студеные зимы подряд и, люди говорят, что уже никогда не зазеленеет вновь. Возможно, как заявляют астрологи синдури (верховные жрецы старых богов), это перекосило небесную чашу.
Но один факт остается несомненным. Зерновые поля выжжены солдатами или страдают от болезней из-за промозглой сырости, растения неспособны выжить при такой переменчивой погоде, скот чахнет и умирает, а голод, без сомнения, ударит с новой силой еще до наступления нового года. И я слишком близко знаком с этими тремя голодными зимами, которые звучали контрапунктом с местным восхитительным супом, и они напомнили мне, что лучше уж вытерпеть несколько монастырских лишений.
У меня не было богатства или связей, чтобы подняться. Азартные игры не привлекали, но некоторыми деньгами обеспечивали. И с тех пор, как я предавался непомерным возлияниям и блуду, готов был сторговаться за бесценок, когда подворачивалась мягкая постель и удавалось набить живот. Магия же была другим источником.
Я отбросил эти соображения быстрее, чем фермерская жена сворачивает шею курице. И позволил мыслям о худших трудностях взять верх, моя жизнь скрутилась в тугой черный узел в форме семян нивата.
Как только ушел Кадеус, брат Барсук сложил руки под наплечником и заглянул в мою быстро пустеющую чашку.
- Когда доешь остатки ужина – этого осталось ждать недолго – настанет время для небольшой прогулки. Человек с твоим аппетитом, несомненно, должен быть сильнее.
- Но ведь только…
- … четыре дня прошло с тех пор, как я вытащил тот дьявольский кусок железа. Я знаю. Но ты провалялся в своих одеялах достаточно долго. Поврежденное сухожилие нужно разрабатывать, иначе оно затвердеет или высохнет. Ты еще скажешь мне спасибо.
Лекарь подхватил пустую чашку и бросил мне на колени короткую коричневую тунику. Он смотрел, как я натягиваю ее через голову и перевязанное плечо и покидаю свои любимые одеяла. Прикосновение воздуха ужасно холодило мои голые ноги. Реально, как только он помог мне подняться, мой непомерный рост сделал чересчур откровенную тунику совсем уж короткой, являя половину моего крестца и чресел на всеобщее обозрение в открытое братом Анселем окно.
- Вражина ты, Робьер, - пробурчал я, трясясь от холода.
Брат Робьер был, как минимум, на полголовы ниже меня и имел телосложение кузнеца. Но даже при этом он позвал брата Ансельма, чтобы пройтись взад и вперед по лазарету. Я опирался на его плечи, едва касаясь правой ногой земли, задыхаясь и постанывая, и сдержал стон лишь тогда, когда юный Джулиан приготовился оградить меня от такой жестокости лекаря.
- Ты чувствуешь рану, потому что ожидаешь этого, - вымолвил добрый брат, осматривая мои повязки, когда, наконец, позволил мне сесть, - Видишь? Нет ни свежей крови, ни гноя.
Насыпав соль на рану, он настоял, чтобы я осушил джулианову флягу с водой из монастырского источника, выдав богохульство, что святая купель заново освящена после смерти брата Хорача.
- Ты настоящий злодей, брат, - сказал я, дернувшись от боли, как только перевернулся и позволил им вновь поддержать мою ногу, - Пока что я не могу сказать тебе спасибо. Такая активность точно расшевелит отраву в моей крови. А этот напиток, испорченный мертвой кровью и подходящий только для собак и лошадей, лишь усугубит дело. Я точно помру от него.
- Ты не умрешь сегодня, Вейлен, - хихикнув, брат Барсук подоткнул мне одеяло ласковей, чем когда-либо это делала мать.
Здесь действительно было прекрасное и милое место.
Rahnee
14.12.13 в 14:13
|
|
