victoria_vn: переводы
The sailor of Austria / Австрийский моряк
→I stepped back from the periscope as a cheer rang through the boat—only to be set upon by Nurse Odelga (or the Gräfin d’Ermenonville as she now was), who burst into the control room from the fore-ends, where she had insisted on helping the torpedomen. Her eyes were blazing with anger.
0 Я отодвинулся от перископа под гул одобрительных голосов, но немедленно подвергся нападкам медсестры Одельга (или графини д'Эрменонвиль, как она себя теперь называла), которая ворвалась на центральный пост из носовой части, где она пыталась помочь команде торпедного отсека. Ее глаза сверкали от гнева.
→The range was long—about a thousand metres—but I waited for the deflection angle, then fired: only one torpedo, because the firing mechanism on the upper tube jammed until it was too late. We waited a minute or so, and felt a sudden shock through the water as a column of white spray leapt up beneath the cruiser’s stern, rising almost as high as her masthead. I knew that it was probably too far aft to sink her, but none the less the effect on the morale of our enemies was quite marvellous. Within five minutes the whole bombardment force had broken off the action and fled, the damaged cruiser zig-zagging along behind them like a snake with a broken back. We had done our duty for Old Austria, even as she lay on her deathbed.
0 Расстояние было большим — около тысячи метров, но я дождался подходящего угла и выпустил торпеду, только одну, потому что ударно-спусковой механизм верхнего аппарата заклинило, а потом было уже слишком поздно. Примерно через минуту мы ощутили толчок. Столб белой пены взметнулся за кормой крейсера. Вероятно, слишком далеко за кормой, чтобы потопить его, но тем не менее это оказало замечательный эффект на моральный дух врага. Через пять минут обстрел прекратился, и корабли скрылись, поврежденный крейсер зигзагами догонял остальных, как змея с переломом позвоночника. Мы отдали свой долг старой Австрии, даже когда она лежала на смертном одре.
→We closed to two thousand metres undetected. Certainly our land troops in San Giovanni were being given a day to remember as the guns of the battleships rained shells upon them. But we gave the Allies something to remember as well: a last souvenir of the k.u.k. Kriegsmarine. The destroyer screen was heavy: far too heavy for me to think of getting through it. But then a British Birmingham-class light cruiser at the tail of the line did a very rash thing: swung round the end of the destroyer line and raced along outside it, probably trying to get upwind of the smoke that was now obscuring the target.
0 Мы незаметно приблизились на две тысячи метров. Сухопутные войска в Сан-Джованни наверняка запомнят тот день, когда орудия линкоров градом осыпали их снарядами. Но мы тоже устроили противнику кое-что запоминающееся: последний сувенир от австро-венгерских Кригсмарине. Обойти эсминец было трудно, слишком трудно. Но тут легкий британский крейсер класса "Бирмингем" в хвосте эскадры сделал стремительный маневр: обогнул эсминца с кормы и стыл стремительно удаляться, вероятно, пытаясь встать с наветренной стороны от дыма, закрывающего цель.
→It was a peaceful enough time out there on the Mediterranean, in the dying weeks of the World War. In truth though, there was little enough for us to be serene about. We raised the wireless mast every night and listened in to the news broadcasts from Nauen and Pola and Malta; even after making due correction for the distortions of propaganda, one thing began to emerge beyond any possibility of mistake: we had lost the war. Every night came news of further battles in France—first, west of the “impregnable” Hindenburg Line; then to the east of it. The pregnant words “United States troops” occurred now with increasing frequency. Bulgaria was reported to be suing for an armistice and British bulletins said that the Turks were on the point of doing the same. Everywhere in the German communiqués that eloquent phrase began to crop up: “Planned and orderly tactical withdrawal to prepared positions.”
0 Последние недели мировой войны для Средиземноморья оказались довольно мирными. Хотя этого было недостаточно, чтобы потерять бдительность. Каждую ночь мы поднимали антенну и слушали выпуски новостей из Науэна, Полы и с Мальты; даже после внесения необходимых поправок на пропагандистскую ложь, стало ясно: мы проиграли войну. Каждый вечер поступали новости о сражениях во Франции — сначала к западу от "неприступной" линии Гинденбурга; потом на востоке от нее. Словосочетание "войска Соединенных Штатов" произносили теперь все чаще. Как сообщали, Болгария объявила о перемирии, и в британских выпусках новостей говорили, что турки собираются последовать ее примеру. В немецких же новостях начала появляться красноречивая фраза: "Запланированный и организованный тактический вывод войск на подготовленные позиции".
→I can only say that I wish Nurse Kathi Odelga could have given my crew some privacy in return, but she had other ideas. She was a firm-minded young woman of about twenty from Wiener Neustadt: short, but quite pretty once we had hosed the dust off her. She was tired out for her first couple of days on board, but she regained her strength remarkably quickly, and soon set about trying to reorganise U26 on the lines of a base medical unit, nagging the crew to make up their bunks with hospital corners and so forth. We all spent most of our time on deck: the temperatures below were awful as usual. Before many days were out I began to notice that Fregattenleutnant d’Ermenonville was spending a growing proportion of his off-watch time with Fräulein Odelga, instructing her in basic navigation, the rudiments of the sextant and other such skills likely to be useful on a hospital ward. I resolved to keep matters under observation.
0 Скажу только одно: мне хотелось бы, чтобы сестра милосердия Кэти Одельга взамен предоставила бы и команде немного личного пространства, но у нее была другая точка зрения на этот счет. Она была из Винер-Нойштадта, около двадцати лет, невысокая, но, как выяснилось, довольно привлекательная, как только с нее смыли пыль, и с твердым характером. В первые пару дней на борту она таяла на глазах, но очень быстро пришла в себя и попыталась реорганизовать U26 по образцу медицинского подразделения: ворчала на команду, чтобы составили койки, как в госпитале, и т.д. Все проводили большую часть времени на палубе: температура внизу была, как обычно, кошмарной. Но через несколько дней я начал замечать, что фрегаттенлейтенант д'Эрменонвиль проводит все больше свободного времени с фройляйн Одельгой, обучая ее основам навигации, основам работы с секстантом и другим подобным навыкам, который, вероятно, могли пригодиться в больничной палате. Я решил за этим присматривать.
→In fact it was all rather like a sort of pauper’s yachting party for most of the time, cruising along in the autumn sunshine as we repaired our tattered clothing and cooked our sparse meals. I have a photograph here of myself on deck with Lehár, Dr Veith and the professor and his wife: “30 September 1918, south of Crete.” Frau Wörthmuller was in a poor state when we got her aboard. She had nearly died from typhus in the prison at Nablus, and the walk from Megiddo had quite exhausted her. But rest, sea air and a change of clothes—even sailor’s overalls—did wonders for her. We rigged up a canvas screen to partition off part of the fore-ends for her and Nurse Odelga.
0 Вообще-то это больше напоминало плавание на яхте для нищих, большую часть времени мы штопали изодранную одежду и готовили скудную пищу под лучами осеннего солнца. У меня есть фотография, где я на палубе с Легаром, доктором Вейтом и профессором и его женой, с подписью: "30 сентября 1918 г., к югу от Крита".
Фрау Вёртмюллер была в плохом состоянии, когда мы взяли ее на борт. Она чуть не умерла от тифа в тюрьме Наблуса, и пеший переход из Мегиддо ее вымотал. Но отдых, морской воздух и новая одежда, пусть даже это матросский комбинезон, сотворили с ней чудо. Мы установили брезентовую ширму, чтобы отгородить носовую часть для нее и медсестры Одельги.
Фрау Вёртмюллер была в плохом состоянии, когда мы взяли ее на борт. Она чуть не умерла от тифа в тюрьме Наблуса, и пеший переход из Мегиддо ее вымотал. Но отдых, морской воздух и новая одежда, пусть даже это матросский комбинезон, сотворили с ней чудо. Мы установили брезентовую ширму, чтобы отгородить носовую часть для нее и медсестры Одельги.
→The next ten days contained little that was worthy of note, as U26 rumbled her way back towards Durazzo at a steady six knots, propelled by two worn-out diesels and a reconstituted British Admiral. Convoying might keep ships out of the way of U-Boats, but at least it had the advantage now of keeping U-Boats out of the way of other ships; provided that, like us, they desired nothing more than to make their way home as unobtrusively as possible. We saw only one other vessel: a small schooner sighted in the distance south of Cephalonia.
0 В следующие десять дней не произошло ничего достойного упоминания, U26 держала обратный путь в Дураццо на устойчивых шести узлах, с помощью двух старых дизелей и переделанного британского адмирала. Конвои пытались избегать подводных лодок, но теперь в этом заключалось и преимущество: подводная лодка могла держаться подальше от конвоев; как мы, так и они хотели лишь как можно незаметнее добраться до дома. Мы увидели только одно судно: маленькую шхуну к югу от Кефалонии.
→We were not morbid by nature, but we were all conscious that when our own hour came there might be no time for ceremonial. D’Ermenonville and I shaved and put on our best whites. All the off-watch hands turned out and stood with bared, lowered heads as I read out the Office of Burial over the blanket-wrapped corpse lying on the stretcher. I got to “Anima ejus, et animae omnium fidelium defunctorum per misericordiam Dei requiescat in pace …” The sailors raised their rifles and three volleys cracked into the empty blue sky. Then Névesely gave a tug at the slip-knot about the dead man’s chest. The bundle slid out from under the red-white-red ensign and plumped into the sea, weighed down by an iron ballast weight. It bobbed astern for a few moments as the air seeped out, then it was gone.
0 Мы не были впечатлительными по своей природе, но каждый осознавал, что, когда придет его час, возможно, не будет времени для церемоний. Мы с Д'Эрменонвилем побрились и надели парадную белую форму. Все свободные от вахты моряки построились и стояли с непокрытыми головами, пока я произносил последние слова над обернутым в одеяло телом, лежащим на носилках. Я перешел к заупокойной молитве "Anima ejus, et animae omnium fidelium defunctorum per misericordiam Dei requiescat in pace… [ ]". Матросы подняли винтовки и дали три залпа в бездонное голубое небо. Затем Невеселый дернул за узел-петлю на груди мертвеца. Тело с привязанным железным грузом выскользнуло из-под красно-бело-красного знамени и полетело в море. Несколько секунд оно покачивалось за кормой, пока выходил воздух, а потом исчезло.
→There was one last duty to perform the next morning. Lederer had been shot through the back on the quayside at Haifa—a gaping, ragged wound from (I suppose) a ricochet. There had been little that we could do for him, and he died about 8 a.m. The funeral was, in its way, what the people of Vienna used to call “ein schöne Leiche”: as grand a ceremony as our limited means would allow. Elektroquartiermeister Otto Lederer, aged twenty-four, from Kaschau in Slovakia, had shipped with us from the beginning and shared all our discomforts and dangers for three and a half years, so we were determined that not even Radetzky himself should have had a finer send-off.
0 На следующее утро пришлось выполнить последний долг. На пристани в Хайфе Ледереру прострелили спину - рваную рану, по всей видимости, прибила срикошетившая пуля. Мы ничем не могли ему помочь, и он умер примерно в восемь часов утра. Похороны были по-своему, как говорили в Вене, "ein schöne Leiche" - достойными: роскошная церемония, насколько позволили наши ограниченные возможности. Электроквартирмайстер Отто Ледерер, двадцати четырех лет, из Кашау в Словакии, плавал с нами с самого начала и делил вcе неудобства и опасности три с половиной года, поэтому мы были убеждены, что даже сам Радецкий не удостоился бы более торжественных проводов.
→This seemed to put our enemies off their aim: the warps were cast off and U26 began to move away from the quayside as the men leapt down on to the deck, dragging Elektroquartiermeister Lederer with them. He had been hit, but it was too dark to see how badly. Before long we were safely submerged in fifteen metres of water and edging out past the end of the harbour mole. I was not altogether happy about navigating my way out of Haifa submerged. I had a chart of the minefields drawn up for me by a German naval officer aboard the Uckermarck, but I had reason to suspect that the Turks had not been at all methodical about keeping the swept channels clear. But in the event we made it, after an hour or so cruising at two knots and straining our ears for the tell-tale scrape of a mine cable. We were able to surface before midnight and then proceed under diesels, leaving the battle for Haifa behind us as a confusion of bumps and flashes over the horizon.
0 Это отвлекло врагов: швартовы были отброшены, и U26 начала удаляться от пристани. Оставшиеся на причале прыгнули на палубу, поддерживая электроквартирмайстера Ледерера. Его ранило, но в темноте трудно было понять, насколько серьезно. Вскоре мы безопасно погрузились на пятнадцать метров и прошли мимо портового мола. Меня совсем не порадовало, что пришлось выходить из Хайфы в погруженном состоянии. У меня сохранилась карта минных полей, составленная германским офицером на борту "Уккермарка", но я подозревал, что турки вообще не протраливали фарватер. Но в конечном счете примерно через час мы справились с этим, продвигаясь на скорости в два узла и прислушиваясь к предательскому скрипу минного кабеля. Еще до полуночи мы всплыли и продолжили движение на дизелях. Сражение за Хайфу в виде беспорядочных взрывов и вспышек над горизонтом осталось позади.
→Suddenly there was a blaze of light from the end of the quayside, then a hail of shots rattling off the conning-tower plating and ricocheting from the stones. An armoured car had appeared between two warehouses about three hundred metres distant and had us in the beam of its headlamps. The men fumbled desperately with the mooring lines as machine-gun bullets whined around us. D’Ermenonville and Tauchführer Névesely sprang down from the conning tower towards the gun and motioned frantically to the warp-handling party to lie flat. Névesely loaded a shell into the breech as my Second Officer trained the gun round. It roared, and when the smoke cleared we saw that although he had missed the armoured car, he had demolished a corner of one of the buildings so that it blocked the roadway.
0 В конце пристали мелькнула вспышка света, град выстрелов пробарабанил по обшивке боевой рубки и срикошетил от камней. Метрах в трехстах между складами появился бронированный автомобиль и осветил нас фарами. Команда отчаянно возилась со швартовыми тросами, а вокруг свистели пулеметные очереди. Д'Эрменонвиль и таухфюрер Невеселый спрыгнули с боевой рубки к орудию и стали яростно его опускать. Невеселый загрузил снаряд в казенник, а мой помощник навел орудие. Оно загрохотало, а когда дым рассеялся, мы увидели, что хотя и не попали в бронированный автомобиль, но обрушили угол здания, и обломки заблокировали дорогу.
→This was the Serb, Croat and Slovene State. Austrian money was no longer accepted, and we refugees from the ruins of the old Monarchy were not welcome. Transparent as ghosts, we were merely tiresome vagabonds to be disposed of as quickly as possible, sometimes by the most direct of means. It was early morning near Kostajnica, on the borders of Croatia, as Meszáros, d’Ermenonville and I trudged wearily with our baggage up another incline, this time ahead of the asthmatic locomotive. Yet another corpse lay ahead of us, slumped across the rails. Tired as we were, we still had some residual scruples about letting the train run over the dead man, so we bent down to drag him off the track. He was a large man in an officer’s greatcoat. A staff-pattern shako lay beside the line, and the hilt of a trench dagger protruded from a dark patch on his back.
0 Это было государство сербов, хорватов и словенцев. Австрийские деньги больше не принимались, и никто не радовался беженцам из-под руин старой монархии. Худые как призраки, мы походили на обычных надоедливых бродяг, от которых нужно избавиться как можно скорее, иногда в самом прямом смысле. Ранним утром вблизи Костайницы, на границе Хорватии, Месарош, д'Эрменонвиль и я устало тащились с багажом по очередному склону, на этот раз впереди задыхающегося паровоза. Перед нами на рельсы замертво упал еще человек. Несмотря на усталость, мы все же не хотели, чтобы мертвеца переехал поезд, и наклонились, чтобы его оттащить. Это был крупный мужчина в офицерской шинели. Возле путей валялась фуражка, а в центре темного пятна на спине трупа торчала рукоятка солдатского ножа.
→The journey from Sarajevo was not much easier than that from Zelenika. As was usual in those days, the train was not only grossly overloaded but also worn out and drawn by a decrepit locomotive burning lignite. The result was that any sort of gradient, of which there were plenty in that mountainous land, involved getting out to walk alongside the track, or even to push the engine uphill. Winter was coming on now in those bleak limestone mountains of Bosnia. Sleet and chill winds cut through our threadbare clothing as our seaboots struggled for grip on the mud and ballast beside the tracks. We finished what little rations we had brought with us from U26, then tried to barter for food with the peasantry along the line. Things had changed now though.
0 Путешествие из Сараево было не намного легче, чем из Зеленики. Как обычно в те, дни поезд был не только чрезвычайно перегружен, но также и изношен, его тянул старый паровоз с лигнитом в топке. В результате при каждом подъеме, которых в гористой местности было немало, приходилось вылезать и идти вдоль состава или даже толкать паровоз в гору. На холодные известковые горы Боснии надвигалась зима. Дождь со снегом и холодные ветры насквозь пронизывали изношенную одежду, в морских ботинках мы месили грязь, пытаясь сохранить равновесие, ковыляя вдоль вагонов. Скудные пайки с U26 закончились, мы пытались менять вещи на еду у крестьян вдоль путей. Хотя положение теперь изменилось.
→But it was not like that at all. Old Austria was a dynasty, not a country; the Empire had really been nothing but the dynasty’s estate; and the woebegone little stump of a country that was now forced to call itself “Austria” was merely the German-speaking parts of that estate, plus its capital city—rather as if London and the Home Counties had been amputated from the rest of England, named “Britain,” and ordered to make their way in the world as an independent state. Somehow, even then, Austrian nationality hardly seemed an attractive prospect. It was with uncomfortable speculations such as these that I occupied the hours to Sarajevo, then the two weary days from Sarajevo to the junction at Sissek in Croatia.
0 Но все было совсем не так. Старая Австрия была династией, не страной; империя — лишь большое поместье этой династии; и усеченная часть страны, которая теперь называлась Австрией, была просто той частью поместья, где говорили по-немецки, плюс его столица — как будто Лондон и домашние графства отрезали от остальной части Англии, названной "Великобританией", и приказали вести себя как независимое государство. Так или иначе, даже тогда стать подданным Австрии едва ли выглядело привлекательной перспективой. Эти непростые размышления занимали меня несколько часов, пока мы ехали до Сараево, а потом два утомительных дня от Сараево до пересадки в Сиссеке в Хорватии.
→The Germans were also on their way to a very dubious tomorrow, in a defeated and starving homeland racked by revolution. But at least they had an identifiable country to return to. If Austria-Hungary had now fallen to pieces, where were our new homelands? I was a Czech by birth, but I had served for nearly fifteen years in the Habsburg officer corps, where one left one’s nationality behind at the door, so to speak. Was I now automatically a citizen of this Czecho-Slovak Republic that was reported to have been set up in Prague, or was I an Austrian until such time as I elected to be something else? People nowadays speak of “Austria losing her Empire” in 1918 as if it were the same thing as Britain or France losing theirs a generation later.
0 Немцы тоже держали путь к очень сомнительному завтра на побежденную и голодающую родину, замученную революцией. Но по крайней мере их страна существовала, им было куда возвращаться. Если Австро-Венгрия развалилась на части, где теперь наши новые отечества? Я по происхождению чех, но прослужил почти пятнадцать лет в Габсбургском офицерском корпусе, где все оставили национальность за порогом, если можно так сказать. Теперь я автоматически стал гражданином той чехословацкой республики, которую, как сообщали, создали в Праге, или буду австрийцем до тех пор, пока не приму решение? Теперь об "Австрии, потерявшей империю в 1918 году" говорят так, будто это то же самое, что Великобритания или Франция, потерявшие империи поколение спустя.
→They were mostly k.u.k. Armee troops from the Albanian Front, many of them ill with influenza and malaria. They had coagulated into national groups, like milk gone sour, and occupied different parts of the wagon as they eyed one another suspiciously. The wagon ahead of ours was occupied by German U-Boat sailors from one of the last boats to arrive back at Cattaro. They were still dressed in their leather overalls and were heavily armed, with a Bergmann sub-machine gun among other weapons. They had little to do with us, apart from promising to shoot anyone who tried to board their wagon.
0 В основном они были из австро-венгерских войск с албанского фронта, многие больны гриппом и малярией. Они собирались в группы по национальному признаку, как закисшее молоко, занимали разные уголки вагона и с подозрением следили друг за другом. Вагон перед нашим населяли матросы с одной из последних германских подводных лодок, вернувшихся в Катарро. Они были по-прежнему в кожаных комбинезонах и помимо прочего вооружены автоматами Бергмана. У них было мало общего с нами, кроме обещания пристрелить любого, кто попытается залезть в их вагон.
→It was not easy, that journey from a lost past to a highly uncertain future. For those seven of us who remained from the crew of U26 our aims were, firstly, to get ourselves away from possible Allied captivity and, secondly, to disentangle ourselves as neatly and honourably as we could from the ruins of the Habsburg armed forces. This may sound odd—why not simply go straight home? you will say—but remember that, so far as we knew, the war was still in progress, the Emperor still in the Hofburg and our oaths of loyalty still in force. The note on the door at Gjenovic, after all, seemed to have discharged only South Slav sailors from the Austrian service. And anyway, we were no conscript rabble running away from the war: we were the remainder of the most successful of Austro-Hungarian U-Boat crews, and the last one to strike its colours. No, we had to get to Pola to obtain our formal discharge, or failing that, to Vienna itself.
0 Путешествие из потерянного прошлого в очень неопределенное будущее было нелегким. Для семерых оставшихся от команды U26 цель состояла в том, чтобы, во-первых, не попасть в плен, а, во-вторых, с честью и аккуратно выбраться из-под руин Габсбургских вооруженных сил. Это может показаться странным. "Почему бы просто не отправиться домой?" — спросите вы. Но ведь мы знали, что война до сих пор продолжается, император до сих пор в Хофбурге, и наша присяга все еще в силе. Соглашение в Дженовиче освободило от обязательств служить Австрии только матросов-славян. И мы не набранные как попало новобранцы-дезертиры, мы — это то, что осталось от одного из самых успешных австро-венгерских экипажей подводных лодок, и последние защитники флага империи. Нет, нам предстояло добраться до Полы, чтобы получить официальное увольнение со службы, а если не получится там, то придется добираться до самой Вены.
→They were all on their way home now, returning to the half-dozen new and (for the moment) very hypothetical fatherlands that were emerging from the ruins of the Dual Monarchy. I think that it would have brought a lump to the throat of the bitterest of our enemies, to see the state to which the Imperial, Royal and Catholic Army had been reduced: an amorphous throng of weary, defeated, hungry and often sick men in ragged uniforms, struggling and jostling to hang on to the doors and sit on the roofs of battered cattle-trucks. The multinational army of the Habsburgs had simply fallen to pieces, like the state which it had once defended. It was nearly nightfall now, and there seemed little prospect of getting aboard a train, even hanging on to the outside.
0 Все направлялись теперь домой, в полудюжины (в настоящий момент) весьма гипотетических отечеств, возникших на руинах двуединой монархии. Наверное, что к горлу самого пылкого врага подступил бы комок, когда он увидел состояние, то которого пала императорская и королевская армия: аморфная толпа усталых, побежденных, голодных и часто больных людей в рваной форме, они дрались и толкались, чтобы повиснуть в дверях или забраться на крыши потрепанных скотовозок. Многонациональная армия Габсбургов просто развалилась на части, как государство, которое она когда-то защищала. Уже почти смеркалось, шанс сесть на поезд, даже свисая снаружи, был весьма низким.
→We were just beginning to reconcile ourselves to a night camping out in the rain when we heard voices calling and saw someone waving from the door of a moving cattle-truck. It was Toni Straussler and the crew of U19. They dragged us and our belongings inside as we ran alongside the train. They had come up from Pola: walked up the railway line out of the town as the Italians arrived. One of their number had been shot dead by a sentry as they scrambled past a road-block near Dignano. Then they had managed to get aboard a train to Divacca.
0 Мы уже свыклись с мыслью о ночевке под открытым небом и под дождем, как вдруг нас окликнули, и мы и увидели человека, на ходу машущего из двери скотовозки. Это был Тони Штраусслер и команда U19. Мы побежали вдоль поезда, и они затащили нас и наши вещи внутр. Они приехали из Полы: ушли из города пешком по железнодорожной ветке перед появлением итальянцев. Одного застрелил часовой, когда они пробирались мимо контрольно-пропускного пункта около Диньяно. Потом им удалось сесть на поезд, идущий в Дивакку.
→The next four days passed like episodes in a fever: nothing quite real and every scene melting into the next. First was the station at Divacca, which we reached after yet another weary fifteen-kilometre trudge: like Freudenau on a race day in about 1913, except that the runners here were monstrously overloaded trains, and the crowds made up of a solid mass of field-grey humanity, still caked with the mud of the trenches. In fact the station and its environs were so thronged with soldiers that the trains could barely get to the platform through the mass of bodies. The flood of men back from the Italian Front was now in full spate: hundreds of thousands of those who had managed to evade capture a few days before as the Padua armistice came into effect.
0 Следующие четыре дня прошли как в лихорадке: всё как в тумане и каждая сцена перетекала в следующую. Сначала мы остановились в Дивакке, до которой добрались после утомительных пятнадцати километров, как на ипподроме Фройденау во время бегов в 1913 году, за исключением того, что вместо лошадей выступали поезда, набитые беженцами и сплошной серо-зелёной людской массы, еще покрытой коркой грязи из окопов. Станция и ее окрестности так кишела солдатами, что поезда едва могли протиснуться к платформе сквозь толпу. Возвращающиеся с итальянского фронта люди текли широким потоком, сотни и тысячи тех, кому удалось не попасть в плен за несколько дней до того, как перемирие в Падуе вступило в силу.
Резюме
- Пол:
- женщина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
- с 4 февраля 2013 г. (5004 дня) по приглашению izolenta
- Деятельность:
-
120361 версия перевода
с общим рейтингом 5227
19153 комментария
Карма: 51 (оценок: 51)